В Гавельберге, как и в Бранденбурге, значение городской церкви как форума для коллективного самовыражения городской общины усиливается тем, что оба города являются кафедральными. Таким образом, существует неявная дихотомия между городской церковью в средневековом ядре города, в общине которой доминируют гильдии и городские чиновники, и кафедральным собором, глава которого традиционно набирался из представителей имперской аристократии. Это очень четко выражено в географии Хавельберга, где собор, внушительное сооружение, напоминающее укрепленный замок, смотрит с высоты северного берега реки на маленький островок Старого города с его магазинами, лавками и узкими улочками. В течение всего XIX века социальный характер двух общин был соответственно полярным: Сент-Лоуренс оставался церковью горожан (а также солдат, служивших в местном гарнизоне), в то время как дворяне покровительствовали более возвышенному в социальном и географическом отношении собору.

14. Кафедральный собор Хавельберга

Церковные мемориалы Гавельберга и Бранденбурга напоминают нам о мире, который часто упускается из виду в общих рассказах об истории прусских земель. Это мир городов - социальной среды, в которой доминировали мастера-ремесленники и патрицианские семейные связи, чья идентичность проистекала из укоренившегося чувства автономии и привилегий, как политических, так и культурных, по отношению к окружающей сельской местности. Если города традиционно занимают маргинальное место в истории Бранденбурга-Пруссии, то отчасти это объясняется тем, что городской сектор никогда не был особенно сильным в этой части немецкой Европы - из тридцати немецких городов с населением 10 000 человек и более в 1700 году только два (Берлин и Кенигсберг) находились в Бранденбурге-Пруссии. Как бы то ни было, широко распространено мнение, что города и, что еще важнее, дух самоуправления, гражданской ответственности и политической автономии, который они взращивали, были одними из жертв абсолютизма Гогенцоллернов. Действительно, один историк писал о намеренном "уничтожении" бранденбургской буржуазии централизованным монархическим государством.1 Следствием этого стала политическая культура, в которой было сильно послушание, но слабое гражданское мужество и гражданская добродетель. И здесь мы снова ощущаем мощное негативное притяжение "особого пути".

Безусловно, есть что-то в пользу идеи о том, что XVII и XVIII века были эпохой упадка городов, особенно если под этим мы подразумеваем упадок городской политической автономии. Кенигсберг, пожалуй, самый драматичный пример города, безуспешно пытающегося сохранить свою традиционную политическую и экономическую независимость перед лицом агрессивной монархической власти. В 1640 году, когда на престол взошел Великий курфюрст, Кенигсберг все еще оставался богатым балтийским торговым городом с корпоративным представительством в диете, которое ставило его в один ряд с провинциальным дворянством. К 1688 году политическая автономия Кенигсберга, его влияние в диете и большая часть его процветания были разрушены. Здесь борьба между городскими властями и берлинской администрацией была особенно ожесточенной. Кенигсберг, конечно, был особым случаем, но события в других городах прусских земель развивались примерно так же.

Во многих городах понижение или отмена политических привилегий совпали с введением нового акциза - налога на товары и услуги, который поэтапно вводился в 1660-х годах. Поскольку акциз взимался непосредственно с товаров и услуг (то есть в местах продажи), он избавил от необходимости вести фискальные переговоры с представителями городского сословия. Таким образом, города исчезли как корпоративное присутствие как в провинциальных советах, так и в "постоянных комитетах", состоящих из старших провинциальных делегатов, которые все чаще управляли переговорами между сословиями и короной. Этот процесс постепенного лишения прав был усилен введением, сначала в Берлине в 1667 году, а затем и во всех городах, назначенных королем налоговых комиссаров, которые вскоре начали расширять сферу своих полномочий.2 Темпы централизации снизились во время правления Фридриха III/I, но вновь возросли при его преемнике Фридрихе Вильгельме I, чье Постановление Совета (Rathäusliches Reglement) от 1714 года передало полномочия по составлению городского бюджета королевским чиновникам и ограничило полномочия городских магистратов. Дальнейшие законы были изданы во время правления Фридриха II, который передал все оставшиеся полномочия по охране порядка от магистратов королевским чиновникам и ввел систему государственных разрешений на все продажи городского имущества .3 В западных провинциях коммунальная независимость городов также была в значительной степени упразднена во время правления Фридриха Вильгельма I и Фридриха II. Уникальные конституции и привилегии таких городов, как Соест в вестфальском графстве Марк или Эмден в Восточной Фрисландии, были ликвидированы.4

Для большинства городов конец XVII и начало XVIII века стали периодом экономической стагнации или упадка. На большей части территории Бранденбурга и Восточной Померании низкое качество почв и слабость региональной торговли привели к тому, что города изначально были плохо обеспечены. Последствия введения акциза для городов трудно оценить. Первоначально некоторые города были заинтересованы в введении нового налога, поскольку видели в нем способ перераспределить фискальную нагрузку в свою пользу (ранее города платили более высокую ставку налога на контрибуцию, чем сельская местность); в некоторых случаях городские налогоплательщики даже оказывали давление на муниципальные власти, умоляя правительство ввести налог. Существуют отрывочные свидетельства того, что акциз оказывал стимулирующее воздействие на городскую экономику. Например, в Берлине в первые годы действия акциза наблюдался бум строительства, который начал компенсировать ужасающий ущерб, нанесенный во время войны, что стало следствием того, что акциз перераспределил налоговое бремя в городах от земли и имущества к коммерческой деятельности всех видов.

Самым страшным недостатком акциза было то, что его платили только города; сельские районы по-прежнему платили старый взнос. Все было не так, как планировалось. Великий курфюрст изначально собирался взимать акциз и с города, и с деревни, но давление со стороны провинциальной знати убедило его ограничить акциз городами. Это означало, что городские производители теперь сталкивались с конкуренцией со стороны сельских производителей, чьи товары не облагались пошлиной, если они не продавались в акцизных городах. Многие владельцы дворянских поместий пользовались таким положением дел, доставляя товары прямо на крупные региональные рынки, где они могли уступать городским конкурентам в своем регионе. В районах, зависящих от торговли, проблема усугублялась тем, что акциз подрывал региональную конкурентоспособность производителей и торговцев, пытавшихся переправить товары через границу. Подобные жалобы часто звучали, например, в Клеве, где считали, что акциз снизил объем и прибыльность торговли на реке Рейн, и в Гельдерне, где акциз, по их мнению, подавлял торговую активность на Маасе.5

Влияние растущей прусской армии, и в частности гарнизонов, на города Бранденбурга-Пруссии было неоднозначным. С одной стороны, солдаты, их жены и дети, размещенные в гарнизонных городах, были одновременно и потребителями, и дополнительной рабочей силой. Поскольку военная служба не была постоянной работой, солдаты в гарнизонах дополняли свое скудное военное жалованье, работая на горожан. В таких гарнизонных городах, как Пренцлау в Укермарке к северу от Берлина или Везель в рейнском герцогстве Клеве, многие солдаты в свободное от службы время предпочитали работать в мастерских и на мануфактурах хозяев, в домах которых они были расквартированы. Таким образом они могли заработать в несколько раз больше своего основного военного жалованья. Если они были женаты, их жены могли найти работу на городской текстильной мануфактуре. Таким образом, присутствие солдат способствовало укреплению текстильного производства, которое отчасти зависело от дешевой негильдийной рабочей силы. Военная служба также могла способствовать стабилизации городских социальных структур, обеспечивая наиболее уязвимым слоям населения небольшой, но сносный доход.6 Поскольку более состоятельные бюргеры, предпочитавшие не размещать солдата, могли заплатить более бедным домовладельцам, чтобы те взяли его вместо них, система размещения имела небольшой перераспределительный эффект.

Но была и обратная сторона. Хотя очень гибкая система распределения мест в гарнизонных городах работала на удивление хорошо, нередко возникали напряженные отношения между владельцами домов и военнослужащими. Присутствие в городе значительного числа мужчин, на которых распространялась власть военных судов, порождало споры о юрисдикции. Военные командиры иногда поддавались соблазну пренебречь муниципальными властями, реквизируя припасы из гражданских источников или заставляя местных бюргеров служить в гвардии. Низкооплачиваемая рабочая сила, предоставляемая солдатами вне службы, подрывала позиции ремесленников в мастерских, где не было войск, и сеяла напряженность в рядах городских объединенных профессий.7 В худые времена, когда дополнительную работу было трудно найти, иждивенцев солдат гарнизона можно было увидеть попрошайничающими на улицах.8 Солдаты, обладая привилегированными знаниями об окружающих город укреплениях, также занимались контрабандой товаров через акцизные границы.9 Более того, один из исследователей предположил, что "милитаризация гражданского общества привела к произвольному и малорегулируемому господству армии в гарнизонных городах, что способствовало созданию атмосферы пассивности среди бюргерского населения и магистратов".10

Не стоит заходить слишком далеко в этом споре. Солдаты, безусловно, были привычным зрелищем на улицах гарнизонных городов и важнейшим компонентом социальной сцены на всех уровнях - от таверны до патрицианского салона. Но мало свидетельств того, что это было связано с проникновением в городское гражданское общество милитаристских ценностей или моделей поведения. Система воинской повинности, установленная в Пруссии, допускала широкий спектр исключений, освобождавших молодых людей из мещанских сословий от юридической обязанности служить. К ним относились не только сыновья отцов из высшего слоя среднего класса, которые должны были получить академическую степень или сделать карьеру в торговле или управлении экономикой, но и сыновья мастеров-ремесленников различных привилегированных профессий, которые обучались ремеслу своего отца. По оценкам, во всех землях Гогенцоллернов такими исключениями воспользовались около 1,7 миллиона мужчин.11

Бранденбургско-прусская армия мирного времени XVIII века в любом случае не была институтом, способным трансформировать мировоззрение и чувства своих рекрутов путем систематической социализации и индоктринации. Военное дело в городах XVIII века было пористым и слабо организованным. Базовая подготовка длилась менее года (ее продолжительность определялась местными условиями и сильно варьировалась в зависимости от места службы), и даже на этом этапе солдаты не подвергались "децивилизации" через изоляцию от окружающего их общества. Напротив: если они были женаты, то жили в казармах вместе с женами и другими иждивенцами - армия еще не была исключительно мужским делом, каким она станет позже. (Более того, браки поощрялись для иностранных рекрутов как способ более прочно привязать их к прусской службе.12) Если же они не были женаты, то должны были искать жилье у мещан. Что касается тех солдат, которые пожелали остаться на службе после завершения базового обучения, то, как мы видели, военные обязанности отнимали у них так мало времени, что они могли подрабатывать различными видами случайного труда. Некоторые солдаты получали дополнительные карманные деньги, неся караульную службу вместо других, которые не работали за зарплату. Очевидно, что между военнослужащими и населением городов сложился симбиоз,13 Точно так же, как большое количество студентов-квартирантов вносило заметный вклад в социальную структуру и местную экономику университетских городов. Но солдаты не больше "милитаризировали" свои гарнизонные города, чем студенты "академизировали" свои. Конечно, между городскими советами и военными властями возникали споры (как и между мещанами и студентами), но они в основном демонстрировали готовность "гражданских" властей протестовать, когда они видели, что местные командиры переступают границы своих полномочий.

15. Жена солдата, просящая милостыню. Гравюра Даниэля Ходовецкого, 1764 год.

Нет достаточных оснований полагать, что проникновение в города рудиментарного государственного чиновничества подавляло дух местной инициативы. Королевские чиновники, назначенные на административные должности в крупных городах, не выступали в роли властных проводников центральной политики, направленной на лишение городской элиты прав и возможностей. Напротив, многие из них "уходили в себя", общались или даже вступали в браки с городской элитой и вставали на сторону городских властей в спорах с местными военачальниками или другими центральными органами власти. Сохранение коррупции и кумовства во многих городских органах власти - верный признак того, что местные патронажные сети были живы и действовали, - говорит о том, что олигархии, контролировавшие дела городов, не были вытеснены проникновением государства. Олигархи, со своей стороны, усердно выращивали вновь прибывших государственных чиновников и во многих случаях преуспели в их подчинении местным интересам.14

Более того, динамичные и инновационные элементы в городской буржуазии появились задолго до 1800 года. В последней трети XVIII века изменения в структуре городского производства и торговли привели к появлению новой элиты, состоящей в основном из купцов, предпринимателей и промышленников (а не гильдий, которые доминировали на традиционной сцене).15 Представители этой элиты принимали самое активное участие в местном городском управлении - на добровольной или почетной основе. Они входили в муниципальные органы управления (Magistratskollegien), в советы гильдий и корпораций, в административные советы школ, церквей и местных благотворительных организаций.

Особенно ярко эта тенденция проявлялась в малых и средних городах, поскольку здесь местная администрация полностью зависела от помощи добровольных знатных лиц. Например, в Остервике (провинция Хальберштадт) в городском сенате заседал фабрикант шерсти Кристиан Х. Бёттхер, а в Пренцлау (Укермарк) купец Иоганн Гранце был также помощником судьи в городском суде. Мэры городов Бург и Ашерслебен были местными предпринимателями.16 Можно перечислить сотни подобных случаев по всей Пруссии. Иными словами, управление прусскими городами не находилось исключительно в руках наемных государственных служащих, а зависело от огромных резервов местного волюнтаризма среди наиболее предприимчивых и новаторских элементов буржуазии. В городах прусских земель - да и во всей Западной Европе - "угасали" привилегии и местная автономия традиционной корпоративной системы, поддерживаемой древними обычаями и кодексами чести квалифицированных ремесленников. На смену им пришла новая и динамичная элита, чьи амбиции выражались в предпринимательской экспансии и принятии на себя неформального лидерства в городских делах.

Добровольные общества, основанные в некоторых средних городах в последней трети XVIII века, являются еще одним свидетельством растущей культурной и гражданской активности бюргерских классов. Например, в Хальберштадте с 1778 года активно действовало Литературное общество, которое служило местом встреч образованных бюргеров города и чья значительная печатная продукция отражала смесь региональной гордости и прусского патриотизма. В Вестфальском Соэсте местный судья основал Общество патриотических друзей и энтузиастов региональной истории, целью которого, как сообщалось в региональном журнале Das Westphälische Magazin, было составление первой всеобъемлющей и архивно-исследовательской истории города. В университетском городе Франкфурт-на-Одере немецкое общество, основанное в 1740-х годах, занималось развитием языка и литературы; позже к нему присоединились Ученое общество и масонская ложа.17 В этих городах, а также во многих небольших провинциальных городках образование становилось важнейшим признаком нового социального статуса. В частности, примерно с середины века образованная буржуазия (состоящая из юристов, школьных учителей, пасторов, судей, врачей и других) начала отделяться от традиционной ремесленной элиты, формируя свои собственные социальные сети внутри городов и между ними.18

Зачастую именно ведущие мещане отдельных городов добивались улучшения местного школьного образования - области, в которой государство, несмотря на все свои неоднократные указы, во многих местах терпело полное фиаско. Начиная с 1770-х годов, волна новых или улучшенных школ свидетельствует о растущем спросе даже в самых скромных городах на лучшее и более широкое образование.19 В Нойруппине, идиллически расположенном на берегу длинного узкого озера к северо-западу от Берлина, группа просвещенных пасторов, городских чиновников и школьных учителей в 1770-х годах создала ассоциацию, клятвенной целью которой было проведение крупной образовательной реформы в городе и улучшение его экономического положения.20 Благодаря их усилиям, а также пожертвованиям городского магистрата и ведущих мещан, учитель из Нойруппина Филипп Юлиус Либеркюн смог разработать инновационную антиавторитарную педагогическую программу, которая стала образцом для реформаторов образования по всей Германии. "Учитель стремится к тому, - писал Либеркюн в общих чертах о своей философии образования, - чтобы все природные способности и силы его учеников развивались свободно и имели силу, потому что это - основной закон рационального образования".21 Эта формулировка дышала духом не только просвещения, но и буржуазной гражданской гордости.

ПОМЕЩИЧЬЕ ДВОРЯНСТВО

Владение и управление землей было определяющим коллективным опытом бранденбургско-прусского дворянства. Доля земли в дворянских руках значительно варьировалась от территории к территории, но по европейским меркам она была высокой. Средние показатели для Бранденбурга и Померании (по данным на 1800 год) составляли около 60 и 62 % соответственно, в то время как аналогичный показатель для Восточной Пруссии (где корона была доминирующим землевладельцем) равнялся 40 %. Для сравнения, французское дворянство владело лишь 20 процентами обрабатываемых земель во Франции, а дворянство Европейской России - 14 процентами. С другой стороны, Бранденбург-Пруссия выглядит менее аномально, если сравнить ее с Англией конца XVIII века, где дворяне контролировали около 55 процентов земли.22

Представители земельной знати восточно-эльбских регионов Германии были и остаются известны под общим названием "юнкеры". Происходящий от "jung Herr", этот термин первоначально означал "молодой господин" и относился к тем немецким дворянам - часто вторым и младшим сыновьям - которые помогали завоевывать или заселять и защищать земли, отнятые у славян во время волн немецкой экспансии на восток и заселения в средние века. В обмен на военные заслуги они получали землю и вечные налоговые льготы. Существовало значительное неравенство в богатстве. В Восточной Пруссии было небольшое меньшинство настоящих магнатских семей, происходивших от командиров-наемников, которые сражались на службе Тевтонского ордена во время Тринадцатилетней войны с Польшей (1453-66 гг.). В Бранденбурге, где большинство дворянских семей происходило от поселенцев-землевладельцев, среднее поместье юнкеров было довольно скромным по европейским меркам.

Поскольку в интересах колониальных государей Средневековья было поселить как можно больше дворян-воинов в районах, уязвимых для репрессий со стороны славян, дворянские земельные наделы часто были небольшими и располагались близко друг к другу, так что одна деревня могла быть разделена между несколькими семьями. Статистически преобладающей группой, составлявшей около половины дворянства, были знатные семьи, чьи владения охватывали от одного до нескольких поместий и деревень.23 Но даже внутри этой группы существовали большие различия. Например, такие семьи, как Квитцовы (позднее Клейсты), чье поместье в Ставенове в Пригнице занимало 2400 акров пахотных земель, отделяла пропасть от общей массы юнкерских семей в округе, которым приходилось довольствоваться менее чем 500. В такой обстановке было вполне естественно, что менее знатные семьи уступали лидерство в местной и провинциальной политике небольшому кругу богатых и часто состоящих в браке элитных семей. Именно из этого "парадного круга" землевладельческих семей обычно выбирались ключевые посредники в переговорах с короной.

Локализованные политические структуры территорий Гогенцоллернов XVII века препятствовали формированию общей политической идентичности, сосредоточенной в Берлине. Юнкерам - особенно в Бранденбурге - было практически закрыт доступ к высшим государственным должностям в последние десятилетия правления великого курфюрста, и в XVIII веке они лишь медленно проникали в эту область. Их политические амбиции были сосредоточены прежде всего на должностях, подконтрольных имениям на уровне округов и провинций, и их кругозор, таким образом, был довольно узким, что усиливалось тем фактом, что многие из менее обеспеченных семей не могли позволить себе обучать своих детей вне дома. Региональная специфика различных территорий Гогенцоллернов отражалась в моделях родства и межродственных браков. В Померании и Восточной Пруссии были сильны родственные связи со Швецией и Польшей, в то время как дома в Бранденбурге часто вступали в браки с семьями из соседних Саксонии и Магдебурга.

Монархи XVIII века Гогенцоллерны, в свою очередь, никогда не говорили о "прусском" дворянстве, но всегда о множестве провинциальных элит, обладающих отдельными личностями. В своей Инструкции 1722 года Фридрих Вильгельм I заявил о померанских дворянах, что они "верны, как золото"; хотя они могут немного поспорить, но никогда не выступят против приказов государя. То же самое можно сказать и о Ноймарке, Укермарке и Миттельмарке. В отличие от них, дворяне Альтмарка были "плохими, непослушными людьми" и "дерзкими в отношениях с государем". Почти так же плохи были дворяне Магдебурга и Хальберштадта, которых, по его мнению, следует держать подальше от официальных должностей в их собственных или соседних провинциях. Что касается дворян западных провинций, Клеве, графства Марк и Лингена, то они были "глупы и своевольны".24

Почти полвека спустя, в своем "Политическом завещании" 1768 года, Фридрих Великий в схожих выражениях отзывался о территориальном дворянстве своей монархии, заявляя, что восточные пруссаки были энергичны и утонченны, но все еще слишком привязаны к своим сепаратистским традициям и поэтому сомнительно преданы государству, а померанцы были упрямы, но благородны и были отличными офицерами. Что касается верхнесилезцев, чья родина была лишь недавно завоевана и присоединена к землям Гогенцоллернов, то они были ленивы и необразованны и сохраняли привязанность к своим бывшим хозяевам Габсбургам.25

Лишь очень постепенно сформировалась более однородная прусская элита. Не последнюю роль в этом процессе сыграли межродственные браки. Если до конца XVII века практически все бранденбургские семьи заключали браки внутри своей провинциальной элиты, то к 1750-1760-м годам ситуация изменилась: появились признаки все более тесной родственной структуры. Почти половина браков, заключенных ведущими семьями Бранденбурга, Померании и Восточной Пруссии, заключалась с представителями других гогенцоллернских родов. Важнейшим институциональным фактором гомогенизации была прусская армия. Быстрое расширение офицерского корпуса в XVIII веке заставило администрацию активно набирать кадры среди провинциальной элиты. В начале XVIII века в Берлине, Кольберге и Магдебурге были созданы новые академии, финансируемые государством; вскоре после своего воцарения Фридрих Вильгельм I объединил их в центральную школу кадетского корпуса в Берлине.

Несмотря на то, что на дворянские семьи, безусловно, оказывалось давление с целью заставить их сыновей пройти военную подготовку, многие ухватились за шанс, предоставленный кадетской системой. Она была особенно привлекательна для тех многочисленных семей, которые не могли позволить себе обучать своих сыновей в частных академиях, посещаемых денежной знатью. Повышение в звании до капитана и выше давало возможность получать более высокий доход, чем могли обеспечить многие мелкие землевладельцы.26 Характерным примером нового поколения кадровых офицеров был Эрнст фон Барсевиш, сын мелкого помещика в Альтмарке, который в 1750 году был отправлен в Берлинскую школу кадетского корпуса, поскольку его отец не мог позволить себе отправить его в университет, чтобы подготовить к государственной службе. В своих мемуарах Барсевиш вспоминал, что кадетов (а их было 350, когда он учился в школе) обучали письму, французскому языку, логике, истории и географии, инженерному делу, танцам, фехтованию и "военному шашечному искусству" (militärische Zeichenkunst).27

Общий опыт военного обучения и, что еще важнее, активной военной службы, несомненно, способствовал формированию сильного чувства единства духа, хотя это достигалось ужасающей ценой. Некоторые семьи, в частности, стали специализированными поставщиками мальчиков для жертвоприношения на поле боя - например, Ведели, померанская семья, потеряли семьдесят два (!) своих молодых человека во время войн 1740-63 годов. В тех же сражениях погибли пятьдесят три мужчины Клейстов. Из двадцати трех мужчин семьи Беллинг из Бранденбурга двадцать были убиты во время Семилетней войны.

Связь между дворянским статусом и офицерским званием усилилась во время правления Фридриха Великого благодаря практике препятствования продвижению по службе недворян. Хотя король был вынужден принимать простолюдинов на высшие военные должности во время Семилетней войны, когда благородные кандидаты были в дефиците, многие из них впоследствии были вычищены или маргинализированы. К 1806 году, когда офицерский корпус насчитывал 7 000 человек, только 695 были недворянского происхождения, и большинство из них были сосредоточены в менее престижных артиллерийских и технических подразделениях службы.28

Однако эта все более тесная связь интересов с короной не могла уберечь дворянство от последствий социальных и экономических перемен. Во второй половине XVIII века помещичье дворянство вступило в период кризиса. Войны и экономические потрясения 1740-х и 1750-60-х годов, усугубленные государственным манипулированием рынком зерна через систему магазейнов и демографической перегрузкой из-за естественного увеличения числа помещичьих семей, привели к тому, что землевладельческий класс стал испытывать все большее напряжение. Резко возросла задолженность юнкерских поместий, что во многих случаях привело к банкротству или принудительной продаже, часто простолюдинам с наличными деньгами. Все более частый переход поместий из рук в руки ставил под сомнение целостность традиционной сельской социальной структуры.29

Король не относился к этому вопросу легкомысленно. Фридрих II был более социально консервативен, чем его отец. Дворяне были единственной корпоративной группой (по мнению Фридриха), способной служить офицерами в армии. Отсюда следовало, что стабильность и преемственность дворянской собственности имели решающее значение для жизнеспособности фридериковского военного государства. Если Фридрих Вильгельм I сознательно стремился ослабить социальное превосходство дворянства, то Фредерик проводил политику сохранения. Важнейшей задачей было предотвратить переход дворянских земель в недворянское владение. Были предоставлены щедрые налоговые льготы, специальные денежные подарки семьям, оказавшимся в затруднительном финансовом положении, и усилия - в основном тщетные - по предотвращению чрезмерного закладывания помещиками своих имений.30 Когда эти меры не помогли, инстинктивной реакцией Фредерика стало ужесточение государственного контроля над продажей земли, но это оказалось контрпродуктивным. Контроль за передачей собственности предполагал агрессивное ограничение свободы распоряжения имуществом. Таким образом, администрации пришлось примирять противоречивые приоритеты. Она хотела восстановить и сохранить достоинство и экономическую стабильность дворянской касты и в то же время стремилась достичь этого, ограничивая основные свободы класса землевладельцев.

Поиск менее интервенционистского и противоречивого метода поддержки дворянских интересов в конечном итоге привел к созданию сельскохозяйственных кредитных союзов (Landschaften), финансируемых государством и предназначенных исключительно для юнкерских семей. Эти учреждения выдавали ипотечные кредиты по субсидированным процентным ставкам больным или задолжавшим семьям землевладельцев. Отдельные кредитные союзы были созданы для каждой провинции (Курмарк и Ноймарк в 1777 году, Магдебург и Хальберштадт в 1780 году, Померания в 1781 году). Интересно, что идея использования подобных учреждений для консолидации дворянских землевладений, по-видимому, принадлежит простолюдину, богатому берлинскому купцу Бюрингу, который изложил свои идеи королю во время аудиенции 23 февраля 1767 года, хотя в ряде провинций уже давно существовали традиции финансовой самопомощи дворянских корпораций.

Поначалу кредитные союзы были очень успешны, если судить по быстрому росту стоимости их аккредитивов, которые вскоре стали важным средством финансовых спекуляций. Кредиты кредитных союзов, безусловно, помогли некоторым больным поместьям повысить производительность труда. Но требование закона о том, что кредиты должны быть связаны с "полезными улучшениями в поместье", часто трактовалось очень вольно, так что субсидированный государством кредит использовался на цели, которые мало способствовали консолидации дворянского землевладения. Кредитных союзов в любом случае было недостаточно для решения назревающей проблемы задолженности во всем сельском секторе, поскольку землевладельцы, у которых заканчивался дешевый кредит в ландшафтах, просто обращались к другим кредиторам. К 1807 году, когда в совокупности кредитные союзы держали 54 миллиона талеров ипотечных долгов, еще 307 миллионов талеров помещичьих долгов держали буржуазные кредиторы.31

Как следует из этих событий, отношения между юнкерами и суверенным домом теперь повернулись по кругу. В XVI веке именно юнкеры поддерживали курфюрстов на плаву; к последней трети XVIII века полярности их взаимозависимости изменились на противоположные. Некоторые историки говорят о "компромиссе власти" (Herrschaftskompromiss) между короной и юнкерами, результатом которого стало укрепление господства государства и традиционных элит за счет других сил в обществе. Проблема с этой метафорой заключается, во-первых, в том, что она подразумевает, что в какой-то момент обе "стороны" договорились о некоем стабильном разделении власти. Но на самом деле все было наоборот. Отношения между короной (и ее министрами) и различными провинциальными дворянами были постоянными трениями, конфронтациями и переговорами. Вторая проблема тезиса о "компромиссе власти" заключается в том, что он преувеличивает стабилизирующий потенциал сотрудничества между государством и традиционными элитами. Правда заключается в том, что, несмотря на все усилия, корона и ее министры оказались совершенно неспособны остановить процессы социальных и экономических перемен, которые меняли облик сельского общества в прусских землях.

ПОМЕЩИКИ И КРЕСТЬЯНЕ

Обработка земли была уделом большинства жителей немецкой Европы в XVIII веке. Обрабатываемые земли составляли около трети всей поверхности земли, и примерно четыре пятых населения зависели от сельского хозяйства.32 Таким образом, властные отношения, регулирующие владение и эксплуатацию земли, имели огромное значение не только для производства питания и богатства, но и для политической культуры государства и общества в целом. Коллективная власть дворянства над сельским обществом Бранденбурга-Пруссии лишь отчасти коренилась в его контрольной доле земельных богатств. Существовал также важнейший правовой и политический аспект. Начиная с середины XV века юнкерам удалось не только реструктурировать свои земельные владения таким образом, чтобы лучшие пахотные земли перешли к лордам, но и дополнить свое экономическое преимущество политическими полномочиями, позволявшими им осуществлять прямую власть над крестьянами в своих поместьях. Например, они получили право запрещать крестьянам покидать свои фермы без предварительного разрешения или возвращать (при необходимости силой) крестьян, которые сбежали и поселились в городе или в другом поместье. Они также требовали и постепенно добились права навязывать своим крестьянским "подданным" трудовые повинности.

До сих пор не совсем ясно, почему произошли эти изменения, тем более что они противоречили тенденциям современной Западной Европы, где наблюдалась тенденция к юридическому освобождению ранее подвластных крестьян и замене обязательных трудовых повинностей денежной рентой. Возможно, из-за того, что земли к востоку от реки Эльбы были зоной сравнительно недавнего заселения немцами, традиционные права крестьянства были относительно слабы. Сокращение населения и повсеместное запустение обрабатываемых земель во время длительной аграрной депрессии позднего Средневековья, безусловно, ставило знатных помещиков перед необходимостью максимизировать доходы и сокращать денежные расходы. Сокращение городской экономики подорвало один из потенциальных источников сопротивления, поскольку именно города наиболее энергично оспаривали право лендлордов на возвращение крестьян-беглецов. Другим важным фактором была слабость государственной власти. Будучи глубоко обязанными провинциальному дворянству и сильно зависимыми от него, курфюрсты Бранденбурга XV-XVI веков не имели ни сил, ни желания сопротивляться укреплению дворянской юридической и политической власти на местах.

Каковы бы ни были причины, результатом стало возникновение новой формы помещичьего хозяйства. Это не была система "крепостного права", поскольку сами крестьяне не являлись собственностью своих хозяев. Но она предполагала определенное подчинение личной власти господина. Дворянское поместье превратилось в единое правовое и политическое пространство. Помещик был не только работодателем своих крестьян и владельцем их земли, но и осуществлял над ними юрисдикцию через манориальный суд, который имел право выносить наказания - от небольших штрафов за мелкие проступки до телесных наказаний, включая порку и тюремное заключение.

Историков давно интересовали авторитарные черты прусской аграрной системы. Эмигрировавший немецкий ученый Ганс Розенберг описал режим миниатюрных автократий, в которых

Господство на местах было полным, ведь со временем юнкер стал не только требовательным помещиком, наследственным крепостным, энергичным предпринимателем, усердным управляющим имением и непрофессиональным торговцем, но и покровителем местной церкви, начальником полиции, прокурором и судьей. [...] Многие из этих знатоков местной тирании имели опыт хлестать по спине, бить по лицу и ломать кости "непочтительным" и "непослушным" крепостным крестьянам".33

Для основной массы прусских подданных следствием этой аристократической тирании стали "крайняя нищета" и "беспомощная апатия"; крестьяне, в частности, страдали от "правовой и социальной деградации, политического ослабления, моральной калеки и уничтожения [их] шансов на самоопределение". Но они, по словам другого исследования, были "слишком подавлены, чтобы восстать".34 Это мнение находит широкий отклик в литературе об особом пути Германии, где предполагается, что аграрная система, в которой доминировали юнкера, привив привычку к покорности и послушанию, оказала пагубное и долговременное влияние на прусскую - и, как следствие, немецкую - политическую культуру. Историографическая черная легенда о юнкерской тирании оказалась на редкость живучей, отчасти потому, что она созвучна более широкой культурной традиции антиюнкерских настроений.35

В последние годы вырисовывается совсем другая картина. Не все крестьяне в восточно-эльбских землях были подданными лордов. Значительная часть из них была свободными крестьянами-арендаторами или неподданными. В частности, в Восточной Пруссии свободные крестьяне - потомки свободных поселенцев-колонистов - к концу XVIII века управляли 13 000 из 61 000 крестьянских хозяйств в провинции. Во многих районах поселение иммигрантов на коронных и дворянских землях привело к появлению новых концентраций неподвластных крестьян.36 Даже традиционные лорды в центре Бранденбурга включали в себя значительный контингент лиц, получавших заработную плату за свой труд или работавших в качестве специализированных субподрядчиков, управлявших определенными ресурсами, например молочными стадами, на предпринимательской основе. Иными словами, юнкерские поместья не были лениво управляемыми зерновыми монокультурами, в которых труд был бесплатным, а стимулы для инноваций отсутствовали. Это были сложные предприятия, которые требовали значительных операционных расходов и больших инвестиций. Различного рода наемный труд играл решающую роль в поддержании манориальной экономики как на уровне самого лорда, так и в рядах более обеспеченных подданных-селян, которые сами часто использовали труд для максимизации производительности своих собственных владений.

Разумеется, существовал обширный режим обязательных трудовых повинностей. В Бранденбурге XVIII века трудовые повинности обычно ограничивались двумя-четырьмя днями в неделю; в Ноймарке они были более тяжелыми, где крестьяне несли трудовые повинности четыре дня в неделю зимой и шесть - летом и осенью.37 В отдельных лордствах также существовали различия. Например, в поместье Ставенов в Пригнице жители деревни Карштадт должны были "приходить в поместье в шесть утра по понедельникам, средам и пятницам с упряжкой лошадей или, если лошади не нужны, с другим человеком пешком, и оставаться до тех пор, пока им не скажут, что они могут прийти с полей с пастухом". Напротив, мелкие землевладельцы маленькой рыбацкой деревни Месеков в том же поместье должны были "служить рукой столько раз, сколько им скажут".38

Однако эти тяготы в определенной степени уравновешивались сильными наследственными правами собственности, которыми обладали многие подвластные крестьяне. В свете этих прав представляется возможным описать трудовые повинности не просто как феодальные повинности, а как ренту. Хотя большинство полноправных крестьян с удовольствием заменили бы свои ненавистные трудовые повинности на денежную ренту, не похоже, что эти повинности были настолько обременительны, чтобы помешать им разумно зарабатывать на жизнь на своих участках, или помешать поселенцам-фермерам из других частей Германии принять статус подданных в обмен на наследственные земельные титулы. Исследование поместья Ставенов в Пригнице позволяет предположить, что средний крестьянин из бранденбургской деревни не был обречен на "крайнюю нищету", а, возможно, жил лучше, чем его сверстники из Южной и Западной Европы. В любом случае, сеньориальные трудовые повинности не были высечены в камне; их можно было, а иногда и нужно было, пересматривать. Так произошло, например, в годы, последовавшие за разрушительной Тридцатилетней войной, в результате которой огромное количество ферм опустело. Столкнувшись с отчаянной нехваткой рабочей силы, помещики во многих поместьях уступили требованиям крестьян о сокращении их услуг. Более того, многие помещики вступили в сговор, чтобы снизить арендную плату за труд, перебивая своих соседей у приезжих поселенцев, желающих обосноваться на фермах.39

Кроме того, государственные власти вмешивались, чтобы защитить крестьян от произвола помещиков. Законы и указы, изданные сменявшими друг друга после 1648 года государями, постепенно подчинили вотчинные суды юнкерских флигелей нормам территориального права. Если в XVI и начале XVII веков обращение к юристам при рассмотрении вотчинных дел было редкостью, то после Тридцатилетней войны помещики стали нанимать юристов для управления судами. В 1717 году Фридрих Вильгельм I под угрозой сурового наказания приказал, чтобы каждый суд приобрел экземпляр недавно опубликованного Уголовного кодекса (Criminal-Ordnung) и действовал в соответствии с его предписаниями при рассмотрении всех уголовных дел. Родовые суды также должны были ежеквартально предоставлять полный отчет о проведенных процессах. Эта тенденция сохранилась и при Фридрихе II.

Начиная с 1747-8 гг. все вотчинные суды были обязаны привлекать в качестве судей дипломированных юристов, прошедших университетскую подготовку. Таким образом, правотворчество было деприватизировано и возвращено в сферу государственной власти. Результатом стала постепенная стандартизация процедур и практики в различных вотчинных юрисдикциях.40 Эти тенденции были подкреплены деятельностью Берлинского камерного суда, высшего трибунала и апелляционного суда Бранденбурга. Роль Камерного суда в разрешении конфликтов между сельскими жителями и помещиками по всему Бранденбургу на протяжении длительного периода еще предстоит всесторонне проанализировать. Но среди отдельных дел, которым было уделено пристальное внимание, есть немало тех, которые демонстрируют готовность суда поддержать жалобы сельских жителей или остановить руку слишком ретивых юнкеров.41 Более того, доступ к этому суду стал проще во время правления Фридриха II, когда реформы, инициированные министром юстиции Самуэлем фон Коччеи, обеспечили более быстрое и дешевое апелляционное правосудие.

История споров между помещиками и подданными свидетельствует о впечатляющей способности к согласованным действиям, а также о сильном чувстве, как среди помещиков, так и среди безземельных аграрных работников, их обычных прав и достоинства. Мы видим это в спорах по поводу трудовых услуг, которые стали все более распространенными к концу XVII века, когда население начало восстанавливаться после Тридцатилетней войны и баланс переговорных сил между сельскими подданными и землевладельцами стал склоняться в пользу последних. Перед лицом требований о повышении трудовой ренты крестьяне демонстрировали слоновую память о привычных границах своих трудовых обязательств и твердую решимость не допустить навязывания новых и "незаконных" услуг.

Например, в 1656 году стало известно, что крестьяне в Пригнице отказываются платить налоги и выполнять трудовые повинности. Главари передавали из деревни в деревню записки с угрозами, что каждый, кто откажется присоединиться к протесту, будет оштрафован на три талера.42 В 1683 году, когда в поместье в округе Лёкниц в Укермарке к северо-востоку от Берлина разгорелся спор о трудовых повинностях, двенадцать крестьянских коммун объединились в трудовую забастовку против господина и даже составили совместную петицию курфюрсту, в которой высокопарно жаловались на "большие незаконные процедуры" управляющего ("grosser unverandtwordtlicher Proceduren").43 В письме, направленном в ответ на эти жалобы, администратор сообщал властям, что крестьяне его светлости отказывались выполнять свои обязанности, уходили из демесне, когда им вздумается, зимой приезжали только в 10.30 и приводили на ферму светлости только усталых животных и самые маленькие повозки. Когда управляющие лорда требовали от них приступить к работе, крестьяне избивали их или угрожали убить, накидывая косы им на шею. Поскольку спор так и не был разрешен, в последующие годы продолжались совместные выступления крестьян, поддержанные, судя по всему, местным пастором. Попытки властей разделить сопротивление, предложив каждой коммуне свою сделку, не увенчались успехом. Несмотря на появление войск и применение телесных наказаний к некоторым главарям, "движение" сопротивления продолжалось более десяти лет, поскольку крестьяне препятствовали попыткам лорда извлечь больше выгоды из подданных деревни. Здесь не было и следа от выхолощенного крепостного, чья воля была упразднена привычкой к покорности и послушанию. Когда во время уборки урожая 1697 года управляющий того же поместья стал подгонять кнутом одного из рабочих, другой рабочий, находившийся неподалеку, пригрозил ему косой, сказав: "Хозяин, сдержись, это не принесет пользы и не сделает тебя другом, мы не позволяем себя бить".44

Это была не единичная акция. В 1700 году в Пригнице, к северо-западу от Берлина, среди крестьян вспыхнуло региональное движение протеста, вызванное требованиями повышения трудовой ренты. Крестьяне продемонстрировали впечатляющую способность к самоорганизации. В жалобном письме местному дворянству отмечалось, что "простое крестьянство" "объединилось самым позорным образом", чтобы освободиться от податей и повинностей, и "исправно собирало деньги из дома в дом во всех деревнях [Пригница]". К огорчению благородных подписантов, правительство, вместо того чтобы просто арестовать и наказать зачинщиков, передало прошения крестьян на рассмотрение в Берлинский камерный суд. Тем временем не менее 130 деревень составили петиции с перечислением своих претензий. В этих документах речь шла о попытках юнкерского помещика восстановить устаревшие и незаконные трудовые повинности, такие как подвоз продуктов в Берлин, не компенсируя это другими обязательствами; также были жалобы на скрытое повышение зерновой ренты за счет введения более крупных мер зерна и жестокое обращение с некоторыми крестьянами, которых заковали в кандалы в недавно построенной помещичьей тюрьме.45

Что поражает в этом и других подобных протестах (примерно в это же время происходили крупные конфликты в Миттельмарке и некоторых частях Уккермарка46), так это способность к согласованным действиям и уверенность в высшей справедливости, которую демонстрируют многие крестьянские протесты. События такого рода упорядочивались скрытой коллективной памятью о методах протеста - участники "знали", как действовать, без подсказок. Немногочисленные подробные исследования подобных волнений также показывают, что крестьянам было легко заручиться помощью и руководством людей, не принадлежащих к их узкому социальному окружению. В ходе протестов в округе Лёкниц местный пастор помог сформулировать претензии сельчан на языке, который был бы понятен высшим властям - лорду и апелляционному суду. Во время восстания в Пригнице местный управляющий имением, образованный человек, пошел на значительный личный риск, помогая составлять прошения и писать письма для повстанцев.47

Даже в тех случаях, когда протесты крестьян не достигали своей цели и новые трудовые повинности взыскивались против их воли, существовали способы обойти помещика исподтишка. Самым простым было просто саботировать систему, выполняя трудовые повинности на минимальном уровне компетентности и старания. В письме от января 1670 года местный администратор Фридрих Отто фон дер Грёбен жаловался курфюрсту на низкое качество зимних работ, выполняемых крестьянами Бабица в Цехлинском округе: местные жители часто отправляли на работы своих детей, либо приходили на работу в десять-одиннадцать утра и уходили в два, так что за целую неделю (три дня) работы едва ли можно было отработать один полный день.48 В 1728 году майор фон Клейст, чья семья купила поместье Ставенов в 1717 году, жаловался своим крестьянам, что "в выполнении помещичьих услуг наблюдается много нарушений, поскольку некоторые люди приводят такие плохие упряжки лошадей, что не могут закончить работу, а другие работают так недобросовестно и непослушно, что ничего не успевают сделать". Соответствующее объявление было зачитано подданным перед манориальным судом, но некоторые из них не явились на зачитывание, и это не возымело должного эффекта.49 Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что эта проблема была широко распространена в восточно-эльбских землях. В тех поместьях, где арендные соглашения не воспринимались как законные, открытые протесты были лишь отдельными пиками сопротивления в более широком ландшафте несоблюдения законов.50

Воздействие такого сопротивления на помещиков как экономическую элиту трудно оценить с точностью. Однако очевидно, что готовность крестьян протестовать против одностороннего повышения трудовой ренты и подрывать долгосрочную эффективность их деятельности путем неисполнительности или саботажа ставила помещиков в затруднительное положение. Когда в 1752 году один из фон Арнимов унаследовал часть поместья в Бёкенберге в Уккермарке, он обнаружил, что поля полны колючек и "доведены до самого плачевного состояния крестьянскими трудовыми повинностями". Вместо этого фон Арним решил построить дома на собственные средства и заселить землю семьями наемных рабочих, работавших непосредственно на него.51 Это был один из ярких примеров того, как непокорность крестьян снижала стоимость трудовых услуг, поощряла использование наемного труда и ускоряла переход к системе, полностью основанной на оплате труда, которая постепенно разрушала "феодальную" структуру восточно-эльбских поместий.

ГЕНДЕР, ВЛАСТЬ И СОСЛОВНОЕ ОБЩЕСТВО

Очень очевидной и пока малозаметной чертой образа "прусского юнкера" является его ярко выраженный мужской характер. Одной из точек кристаллизации корпоративной дворянской идеологии, возникшей в прусских землях в конце XVIII - начале XIX веков, стала концепция "целостного хозяйства" (ganzes Haus) под властью благодетельного патера или хаусватера, чья власть и управление распространялись не только на членов его семьи, но и на крестьян, полудержателей, домашних слуг и прочих обитателей поместья. В XVII и XVIII веках процветающий жанр нехудожественных произведений был посвящен представлению об идеальном поместье, упорядоченном и самодостаточном, скрепленном узами взаимной зависимости и обязательств и управляемом главой патриархальной семьи.52

Отдаленные отголоски этого идеального типа можно обнаружить в замечательной элегии Теодора Фонтане на старое дворянство "Штехлин", где гуманные добродетели идеализированной социальной элиты, время которой уходит, воплощены в ворчливом, но любящем деревенском сквайре Дубславе фон Штехлине. Архетип отца семейства все еще узнаваем в престарелом Штехлине, но более широкие принадлежности домашнего хозяйства, мужские и женские, отошли на второй план; глава дома вырван из своего окружения, чтобы представлять трудности и субъективность своего класса в целом (Фонтан делает это возможным, заставляя жену Штехлина умереть молодой до начала действия романа). В этом смысле Фонтан маскулинизирует мир поместья так, что он кажется чуждым даже патриархальному миру, на который ссылалась Hausvaterliteratur предыдущего века. Ностальгические воспоминания Фонтане о касте юнкеров были настолько сильны, что стали своего рода виртуальной памятью для литературных слоев Пруссии конца XIX - начала XX века. Именно на мир Фонтане ссылался историк Вейт Валентин, описывая прусских юнкеров как "тихих флегматичных людей, высокомерных и любезных, великолепных и невозможных, которые отвергали все, что отличалось от их рода, были слишком возвышенны, чтобы хвастаться, называли свою загородную резиденцию "домом", а парк - "садом""53.53

Тенденция воспринимать юнкера как ярко выраженный мужской тип была усилена ассоциацией с военной службой, которая наложила неизгладимый отпечаток на визуальные образы юнкерского сословия, до сих пор формирующие наше представление о том, кем они были. Карикатуры, появившиеся в сатирических журналах 1890-х и 1900-х годов, были посвящены прежде всего офицерам в форме. На страницах мюнхенского журнала Simplicissimus "юнкер" - это тщеславный, безрассудный молодой человек, застегнутый на все пуговицы в гротескно тесной военной форме и стремящийся растратить унаследованное богатство за игровыми столами, или безжалостный бабник и невежда, который думает, что "Чарльз Диккенс" - это кличка скаковой лошади, и принимает "матрикуляцию" за еврейский праздник. Физический тип, увековеченный Эрихом фон Штрогеймом в фильме Жана Ренуара "Великая иллюзия" 1937 года, до сих пор вполне узнаваем как один из канонических современных европейских типов: стройное узкоплечее тело, подстриженные волосы, строгие усы, позированное, невыразительное выражение лица и сверкающий монокль (который для театрального эффекта можно периодически опускать).54

16. Юнкер. Карикатура Э. Фельтнера из сатирического журнала "Симплициссимус".

Суть этого краткого отступления не в том, чтобы осудить подобные конструкции как ложные (ведь они, безусловно, отражали важные аспекты того, что означал "класс юнкеров" для их буржуазных поклонников и противников, и, более того, были в определенной степени усвоены самими юнкерами). Дело, скорее, в том, что одним из их последствий стало исчезновение из поля зрения женщин, которые обеспечивали функционирование поместий в классическую эпоху коммерческого манориализма, не только поддерживая общительность и коммуникативные сети, делавшие жизнь в прусских провинциях сносной, но и внося свой вклад в управление финансами и персоналом. Если мы вернемся к имению Клейстов в Ставенове, то обнаружим, что в течение двух десятилетий между 1738 и 1758 годами всем имением управляла Мария Елизавета фон Клейст, вдова полковника Андреаса Иоахима, который умер в 1738 году. Фрау фон Клейст энергично взыскивала непогашенные долги как через собственный помещичий суд, так и через иски, поданные в Палатный суд в Берлине; она контролировала работу родового правосудия в поместье, ссудила соседу значительную сумму под 5 % годовых, принимала небольшие сберегательные вклады от различных местных жителей (включая аптекаря, рыбака, своего извозчика, трактирщика), вкладывала деньги в военные облигации и процентный вклад в местный кредитный институт корпоративного дворянства, и вообще контролировала и управляла семейным поместьем как бизнесом.55

Еще один яркий случай - Хелена Шарлотта фон Лествиц, которая в 1788 году унаследовала владение Альт-Фридланд в семидесяти километрах к востоку от Берлина на краю поймы Одера. Получив поместье, она приняла фамилию "фон Фридланд", предположительно для того, чтобы усилить свою идентификацию с местностью и ее жителями. В начале 1790-х годов разгорелся спор за право пользования озером, известным как Китцер-Зее, которое находилось между ее поместьем и соседним городом Альт-Квилиц. Жители деревни Альт-Квилиц требовали права косить камыш и траву на берегах озера поздней осенью, когда кормов становилось мало и требовались зимние запасы для скота. Они также требовали права красить коноплю и лен на небольших песчаных пляжах, которые усеивали берег озера со стороны Альт-Килитца. Эти притязания энергично оспаривались фрау фон Фридланд, которая утверждала, что права на камышовую стрижку на всем озере принадлежат ее светлости. Она даже провела опрос своих подданных с целью установить устную историю прав на пользование Кицер-Зее.

В январе 1793 года, после того как неоднократные жалобы в господство Альт-Квилиц не принесли удовлетворения, фрау фон Фридланд подала иск в Берлинский камерный суд. Она также уполномочила своих подданных и управляющих вооружиться дубинками, арестовать квилитцеров, режущих камыш, и конфисковать их незаконно добытый камыш. Ее подданные принялись за дело с рвением и явным удовольствием. Когда берлинский камерный суд наконец закончил свои заседания, результатом стал компромисс, направленный на сохранение лица обеих сторон и распределение между ними прав на пользование озером. Но это не устроило фрау фон Фридланд, которая сразу же подала апелляцию на приговор. Теперь она перенесла бремя своих аргументов со скандальной вырубки камыша своими соседями на пагубное воздействие их конопляного крашения на популяцию рыбы в озере. Для предотвращения конопляного промысла по берегам были выставлены караулы, но их тут же арестовали и увезли с собой численно превосходящие силы горожан Квилитца. В одной из последующих вылазок охотнику (егерю) фридландского поместья удалось прогнать банду красильщиков конопли, угрожая им своим ружьем; в последовавшей за этим суматохе квилитцам удалось захватить и унести с собой пунт фридландского рыбака по фамилии Шмах. В течение двух лет, пока длилось рассмотрение апелляции, фрау фон Фридланд продолжала руководить своими подданными в борьбе за контроль над озером и его ресурсами.

Рассматривая это дело, поражаешься не только удивительной солидарности между подданными и господами и использованию экологических аргументов, но и заметной роли энергичной и ссорящейся фрау фон Фридланд, которая явно была чем-то вроде местного титана. Она также была "улучшающим домовладельцем", что становилось модным в Бранденбурге конца XVIII века. Она стала пионером безвозмездной аренды скота из собственного питомника своим подданным (для поддержания их в навозе), она ввела новые растения и восстановила истощенные леса - ее живописные леса из дубов, лип и буков и сегодня являются одной из самых привлекательных черт этой местности. Она также улучшила школьное образование в поместье и обучила сельских жителей занимать должности администраторов и молочных фермеров.56

Насколько часто такие матриархи появляются в летописях землевладельческих классов и как менялись условия для такой сельской женской активности с течением времени, установить сложно. Но в источниках о конфликте в Китцер-Зее нет ничего, что позволило бы предположить, что современники воспринимали фрау фон Фридланд как странную аномалию. Более того, в литературе можно найти и другие случаи, когда женщины рьяно участвуют в управлении своими поместьями в качестве хозяек и повелительниц.57 Эти примеры, по крайней мере, свидетельствуют о том, что образ "юнкерин", проповедуемый в предписывающей литературе о нравах XVIII века, - это вязание, штопка, уход за огородом и "всякая женская работа".58 не распространялось на все семьи, и нормативная сила таких желаемых образов могла быть меньше, чем мы предполагаем. Безусловно, многое указывает на то, что роли мужчин и женщин были менее поляризованы в благородных сельских семьях Древнего режима, чем в буржуазных семьях XIX и XX веков. Способность женщин-собственниц XVIII века действовать в качестве автономных агентов подкреплялась сильными правами женщин на собственность по закону, которые в течение последующего столетия были ослаблены.59

В определенной степени эти наблюдения о дворянском доме можно распространить и на социальную среду крестьян, сельских жителей и слуг, подданных и свободных, живших в юнкерских поместьях. И здесь, несмотря на глубокое структурное неравенство между полами, женщины находились в более выгодном положении, чем можно было предположить: они совместно вели хозяйство (включая, во многих случаях, контроль и управление деньгами и накопление сбережений). Женщины, принесшие в брак значительное приданое, могли стать совладелицами имущества домохозяйства. Женщины также выступали в роли полунезависимых деревенских предпринимателей, особенно в роли хозяйки таверны; нередко кузнецы или другие мелкие деревенские знатные особы арендовали таверны у господ и управляли ими под руководством своих жен, которые таким образом приобретали определенный статус и социальную значимость в деревне. Женщины часто выполняли сельскохозяйственные работы, особенно в условиях нехватки мужской рабочей силы - половое разделение труда в сельских общинах было менее жестким, чем в городах, где гильдии, в которых доминировали мужчины, затрудняли женщинам прорыв в промышленность.60 Брак с семьей мужа не разрывал связей женщины с ее собственными родственными связями, поэтому жены, вступавшие в споры с мужьями, часто могли рассчитывать на поддержку членов своего рода. Важность таких связей символизировалась в сохранении крестьянками отцовской (а не супружеской) фамилии.61

Как фактор, определяющий властные отношения, гендер взаимодействовал со многими другими социальными градациями, структурировавшими сельское общество. Если приданная жена полноправного крестьянина имела относительно сильные возможности для защиты своих средств к существованию от других претендентов на доход от ее хозяйства даже после смерти или выхода мужа на пенсию, то менее обеспеченная женщина, вышедшая замуж за уже вышедшего на пенсию крестьянина, находилась в гораздо более уязвимом положении, поскольку не имела возможности гарантировать, что хозяйство мужа будет продолжать финансировать ее содержание после его смерти. Вопрос о пенсионном обеспечении женщины после смерти мужа был настолько деликатным, что иногда он становился предметом особых оговорок в документах на владение фермой, которые подписывались при вступлении женщины в новый брак. В других случаях вопросы пенсионного обеспечения решались в момент выхода на пенсию, когда старшее поколение передавало управление хозяйством своим наследникам. При наличии доброй воли овдовевшие пожилые женщины могли рассчитывать на определенные местные представления об уровне обеспечения; если же доброй воли не хватало, им приходилось добиваться соблюдения своих прав через манориальный суд.62

Изучение споров, возникавших по поводу незаконнорожденных детей, также пролило свет на то, как действовали и определялись гендерные роли в сельском обществе. В некоторых частях Пруссии, например в Альтмарке, был удивительно высокий уровень незаконнорожденных. Так, в приходе Штапен, принадлежавшем семье Шуленбург, на девяносто один брак, заключенный в этом приходе в период 1708-1800 годов, пришлось двадцать восемь незаконнорожденных детей.63 В таких случаях судебные органы были в основном заинтересованы в установлении отцовства и определении права матери требовать от мужчины алиментов. Судебные записи свидетельствуют о расхождении представлений о мужской и женской сексуальности: в то время как женщины считались пассивными и оборонительными в сексуальных отношениях, мужчины рассматривались как движимые недвусмысленным желанием вступить в половой акт. Это означало, что бремя расследования незаконнорожденных детей обычно возлагалось на установление того, почему женщина подчинилась желанию мужчины вступить в половую связь. Если удавалось доказать, что он завоевал ее обещанием жениться, ее претензии на алименты могли быть усилены. Если же, наоборот, удастся доказать, что она имела репутацию распутной женщины, это может ослабить ее позиции. Сексуальная история мужчины, о котором идет речь, напротив, считалась несущественной. Таким образом, подобные расследования склонялись в пользу мужчин. И все же судебные разбирательства были менее дискриминационными, чем можно было предположить. Значительные усилия прилагались к тому, чтобы как можно надежнее установить точные обстоятельства оплодотворения, и хотя отцов лишь в редких случаях принуждали к браку, если их можно было точно установить, их обычно заставляли участвовать в расходах на воспитание детей.64

В любом случае, пол был лишь одной из нескольких переменных, которые могли повлиять на результаты судебного разбирательства. Женщины из крестьянских семей с высоким статусом находились в гораздо более выгодном положении, чем женщины из бедных семей. У них было больше шансов получить поддержку деревенской элиты, что могло сыграть решающую роль при вынесении приговора. Кроме того, мужчины, которым предъявлялось обвинение, с большей вероятностью согласились бы на них жениться.65 Более бедные женщины находились в менее выгодном положении в обоих этих отношениях, но даже для них существовали способы выжить в качестве незамужней матери. Женщины в таком положении могли сводить концы с концами, занимаясь домашним трудом, например прядением и шитьем в других крестьянских хозяйствах. Иногда им удавалось выйти замуж позже - клеймо , связанное с незаконным рождением, в значительной степени рассеивалось (даже без брака), если удавалось найти отца и признать его обязанности. Есть даже свидетельства того, что бедные женщины, воспитывающие детей самостоятельно, при условии сохранения здоровья, имели больше возможностей для получения дохода, чем замужние женщины того же социального статуса, привязанные к определенному дому.66

Один из самых интересных моментов, который можно обнаружить в ходе подобных судебных разбирательств, - это самоконтроль деревенского общества в восточно-эльбских поместьях. Крестьяне и другие сельские жители не были беспомощными, трусливыми подданными, подвергавшимися произвольным ударам чужеземного сеньориального правосудия. Манориальный суд в течение большей части времени был исполнителем собственных социальных и моральных норм деревни. Это особенно очевидно в тех случаях, когда семейные споры грозили оставить стариков или других хрупких людей без достаточных средств к существованию; здесь функция манориального суда часто заключалась в том, чтобы обеспечить соблюдение моральных норм деревни в пользу ее наиболее уязвимых членов.67 Во многих случаях, связанных с сексуальными проступками, разбирательство начиналось с предварительного расследования, проводимого самой деревней. Именно деревня сообщала суду, что есть дело, по которому необходимо дать ответ. Деревня также следила за выплатой алиментов, которые следовали за успешными исками об отцовстве. Таким образом, манориальный суд функционировал в частичном симбиозе с самоуправляющимися структурами деревни.68

ТРУДОЛЮБИВАЯ ПРУССИЯ

Могущество Пруссии, - отмечал Фридрих II в "Политическом завещании" 1752 года, - основано не на каком-либо внутреннем богатстве, а исключительно на усилиях промышленности" (gewerblichen Fleiss).69 Начиная с правления Великого курфюрста, развитие отечественной промышленности было одной из центральных задач администрации Гогенцоллернов. Сменявшие друг друга курфюрсты и короли стремились достичь этой цели путем поощрения иммиграции для увеличения численности местной рабочей силы, а также путем содействия созданию и расширению местных предприятий. Некоторые существующие отрасли промышленности были защищены запретом на импорт и тарифами. В некоторых случаях, когда продукция считалась стратегически важной или сулила очень большие доходы, правительство само устанавливало монополию, назначая управляющих, инвестируя средства, контролируя качество и собирая доход. В соответствии с принципами меркантилизма старались, чтобы сырье не покидало территорию страны и не перерабатывалось в других местах. Одним из первых решений Фридриха как короля стало создание нового административного органа - Пятого департамента Генеральной директории, в задачу которого входил контроль над "торговлей и производством". В инструкции директору-основателю король объявил, что задачами департамента являются улучшение существующих фабрик, внедрение новых отраслей промышленности и привлечение как можно большего числа иностранцев для работы на промышленных предприятиях.

Прусские колонизационные агентства открылись в Гамбурге, Франкфурте-на-Майне, Регенсбурге, Амстердаме и Женеве. Прядильщиков шерсти набирали из соседней Саксонии, чтобы обеспечить шерстяных фабрикантов прусских земель столь необходимой рабочей силой. Квалифицированные рабочие приезжали из Лиона и Женевы, чтобы работать на прусских шелковых фабриках, хотя многие из них позже вернулись на родину. Иммигранты из немецких территорий империи основывали фабрики по производству ножей и ножниц. Иммигранты из Франции (в том числе католики в дополнение к протестантам предыдущего поколения) помогли создать прусские шляпные и кожевенные фабрики.

Экономическая политика Фридриха принимала форму разовых вмешательств в определенные отрасли, которые он считал особенно важными для государства. Особое внимание было уделено прусской шелковой промышленности, отчасти потому, что шелк был продуктом, сырье для которого теоретически могло быть произведено в прусских землях (при условии, что был найден способ защитить молодые плантации тутового дерева от зимних морозов), отчасти потому, что покупка предметов роскоши из иностранного шелка рассматривалась как большая статья дохода государства, а отчасти потому, что шелк был престижным товаром, ассоциирующимся с элегантностью и развитым уровнем цивилизации и технических знаний.70

Для стимулирования производства использовалось характерное сочетание стимулов и контроля. Гарнизонным городам было приказано высаживать тутовые деревья в своих стенах. Королевский указ от 1742 года гласил, что любому, кто предложит создать тутовую плантацию, должны быть предоставлены необходимые земли. Тем, кто содержал плантации в 1000 деревьев и более за счет собственных средств, полагалась государственная субсидия на оплату труда садовника до тех пор, пока дело не начнет приносить прибыль. После того как деревья станут достаточно взрослыми, садоводы получат право на бесплатные дотации от правительства на яйца итальянского шелкопряда. Кроме того, правительство обязуется покупать у владельцев плантаций шелк, произведенный на них. Зарождающийся шелковый сектор был подстрахован специальными экспортными субсидиями, тарифной защитой и налоговыми льготами. С 1756 года ввоз иностранного шелка был полностью запрещен для прусских территорий к востоку от реки Эльбы. По оценкам, всего в производство шелка было вложено около 1,6 миллиона талеров государственных денег, большая часть которых была распределена специальным правительственным департаментом, занимавшимся исключительно шелковым производством. Такое целеустремленное стимулирование благоприятной отрасли, несомненно, привело к увеличению общего объема производства, но даже среди современников возникли споры о том, действительно ли такой жесткий интервенционистский подход был лучшим способом стимулирования роста производительности в обрабатывающей промышленности.71

В случае с шелковой промышленностью государство выступало в роли главного инвестора и ведущего предпринимателя. Та же картина наблюдается и в ряде других отраслей, которые считались стратегически важными или фискальными. Например, существовала королевская верфь в Штеттине, а также государственные монополии на табак, древесину, кофе и соль, которыми управляли предприниматели под контролем государственных чиновников. Существовал также ряд частно-государственных партнерств, например, с берлинской фирмой Splitgerber and Daum, специализировавшейся на военной промышленности, включая закупку и перепродажу иностранных боеприпасов, которая работала как частное предприятие, но была защищена государством от конкуренции и обеспечивалась регулярным потоком государственных заказов. Знаменитым примером предпринимательства, стимулируемого государством, стала консолидация железорудной промышленности Верхней Силезии. В 1753 году Малапане Хютте в Силезии стал первым немецким металлургическим заводом, на котором была установлена современная доменная печь. Правительство также способствовало развитию силезской льняной промышленности, привлекая новых рабочих и техников с помощью специальных схем расселения, предлагавших различные льготы (например, бесплатные ткацкие станки для вновь прибывших ткачей-иммигрантов).72 Все эти предприятия были защищены режимом защитных тарифов и запретов на импорт.

Вмешательство на таком глубоком уровне вовлекало государство и самого государя в трудоемкое микроуправление конкретными отраслевыми проблемами. Мы можем видеть это на примере того, как правительство в конце правления Фридриха занималось соляной промышленностью в Галле, Штассфурте и Гросс Зальце. Солеварни этих городов потеряли свои традиционные рынки сбыта в курфюршестве Саксония и неоднократно обращались к королю за помощью. В 1783 году Фридрих поручил одному из своих министров, Фридриху Антону фон Хайницу, выяснить, "можно ли из соляного карьера получить какой-нибудь другой продукт, например, селитру или что-то еще, чтобы эти люди могли в какой-то степени помочь себе и затем продавать этот продукт".73 Хайницу пришла в голову идея производить блоки минеральной соли и продавать их администрации доменов в Силезии в качестве солончаков для выпаса скота. Он убедил местную корпорацию соледобытчиков (Pfännerschaft) из Гросс Зальце провести необходимые эксперименты и выделил им королевскую субсидию в размере 2 000 талеров на покрытие расходов. Первый эксперимент провалился, поскольку печи, в которых должна была добываться минеральная соль, оказались ненадлежащего качества и разрушились во время обжига. Для строительства более качественных печей потребовалась значительно большая субсидия из средств, выделенных на усмотрение министра. Кроме того, летом 1786 года Хайниц обратился к Карлу Георгу Генриху графу фон Хойму, министру Силезии и особому фавориту короля, с просьбой закупить 8 000 центнеров его продукции. В первый раз Хойм согласился, но в следующем году отказался возобновить заказ, поскольку соль с новых заводов в Гросс Зальце была низкого качества и слишком дорогой. Здесь мы видим готовность к импровизации и инновациям в сочетании с контрпродуктивным предпочтением правительственных (в отличие от рыночных) решений.74

Как показал его жесткий интервенционистский и контролирующий подход, Фридрих II был не в ладах с теми современными течениями экономической мысли (особенно французской и британской), которые начали осмысливать экономику как функционирующую по своим собственным автономным законам и считали индивидуальное предпринимательство и дерегулирование производства ключом к росту. В обществе нарастали разногласия - особенно после Семилетней войны, - когда предприниматели начали испытывать недовольство правительственными экономическими ограничениями. В 1760-х годах независимые купцы и промышленники в бранденбургско-прусских городах протестовали против ограничительной и дискриминационной практики правительства. Они нашли поддержку в рядах бюрократии самого короля. В сентябре 1766 года Эрхард Урсинус, тайный секретарь финансов Пятого департамента, представил меморандум, в котором критиковал политику правительства и, в частности, обращал внимание на чрезмерное, по его мнению, субсидирование бархатной и шелковой промышленности, которые производили материалы низкого качества по гораздо более высоким ценам, чем импортируемые иностранные аналоги. Сеть государственных монополий, утверждал Урсинус, создавала условия, враждебные процветанию торговли.75 Урсинус не был вознагражден за свою откровенность. После разоблачения того, что он принимал взятки от влиятельных представителей деловых кругов, его заключили в крепость Шпандау на один год.

17. Фридрих Великий посещает фабрику. Гравюра Адольфа Менцеля, 1856 год.

Более влиятельной в историографическом плане была критика Оноре-Габриэля Рикетти, графа Мирабо, автора широко обсуждавшегося восьмитомного трактата о сельскохозяйственной, экономической и военной организации прусской монархии. Будучи страстным приверженцем физиократической экономики свободной торговли, Мирабо не находил ничего похвального в сложной системе экономического контроля, использовавшейся прусской администрацией для поддержания внутренней производительности. Он заявлял, что существует множество "верных и полезных способов" стимулирования роста промышленности, но они не включают в себя монополии, ограничения на импорт и государственные субсидии, которые были нормой в Королевстве Пруссия.76 Вместо того чтобы позволить мануфактурам "утвердиться по собственному желанию" на основе капитала, естественно накопленного в сельском хозяйстве и торговле, утверждал Мирабо, король растратил свои ресурсы на непродуманные инвестиционные схемы:

Недавно король Пруссии выделил шесть тысяч экю на создание часовой фабрики во Фридрихсвальде. Столь незначительный проект был недостоин этого дара. Легко предвидеть, что если эту фабрику постоянно не подпитывать дополнительными пособиями, она не сможет продержаться. Из всех бесполезных аксессуаров нет более бесполезного, чем плохие часы".77

Наследие почти полувекового правления Фредериков, заключил Мирабо, представляло собой мрачный пейзаж экономического застоя, когда производство хронически превышало спрос, а дух предпринимательства подавлялся регулированием и монополией.78

Это была чрезмерно негативная оценка, преследовавшая в конечном итоге полемические цели (настоящей мишенью Мирабо был старый французский режим, который он помог свергнуть в июне 1789 года). В защиту фридерицианского эксперимента можно отметить, что ряд государственных проектов, начатых в эту эпоху, заложили основу для долгосрочного роста. Например, силезская железная промышленность продолжала процветать и после смерти Фридриха под руководством графа фон Редена, специального промышленного комиссара Силезии. В период с 1780 по 1800 год численность рабочей силы и объем производства увеличились на 500 процентов. К середине XIX века Силезия обладала одной из самых эффективных металлургических отраслей в континентальной Европе. Это был пример успешного долгосрочного роста и развития, стимулируемого государством.79 То же самое можно сказать и о финансируемой государством шерстяной промышленности, созданной в районе Люккенвальде в Миттельмарке к югу от Берлина. Возможно, государство и не создало в первую очередь благоприятный климат для свободной конкуренции и предпринимательства, но оно успешно заменило отсутствие местной предпринимательской элиты. Ни один купец, каким бы богатым или предприимчивым он ни был, не ухватился бы за идею поселить ремесленников в таком районе, как Люккенвальде, где еще не было никакой промышленности. Плодотворная деятельность предпринимателей могла начаться только позднее, когда поселение, вместе с необходимой концентрацией местных ресурсов и опыта, уже было создано при поддержке государства. Иными словами, государственное развитие и предпринимательство не исключали друг друга - они могли быть последовательными стадиями процесса роста. Как сказал один из социальных и экономических историков XIX века Густав Шмоллер, режим протекционизма и государственного стимулирования роста "должен был пасть, чтобы посеянные им семена смогли расцвести под солнцем промышленного либерализма XIX века "80.80

В любом случае, Бранденбург-Пруссия середины XVIII века не была экономической пустошью, в которой государство было единственным новатором и единственным предпринимателем. Не стоит преувеличивать значение королевской администрации как управляющего крупными мануфактурами.81 В жилом комплексе Берлин-Потсдам, доминирующем центре экономического роста в центральных провинциях Пруссии, только одна из пятидесяти фабрик (Fabriquen) принадлежала государству или государственной корпорации. Конечно, среди них были и крупнейшие концерны, такие как Lagerhaus, основанный Фридрихом Вильгельмом I для снабжения армии, а также фарфоровые, золотые и серебряные мануфактуры. Однако многие из этих предприятий не контролировались государством напрямую, а сдавались в аренду богатым бизнесменам. Роль государства была менее заметна в западных провинциях, где существовали крупные независимые центры металлургии (в графстве Марк), шелкового производства (в Крефельде и окрестностях) и текстиля (в окрестностях Билефельда). В этих районах доминирующей силой в экономической жизни была уверенная в себе меркантильная и мануфактурная буржуазия, чье богатство складывалось не из государственных заказов, а из региональной торговли, особенно с Нидерландами. В этом смысле западные территории стали "наглядным уроком пределов влияния государства на экономическое развитие".82

Даже в центральных провинциях прусского конгломерата рост государственного сектора резко опережал развитие частного предпринимательства. Особенно после Семилетней войны быстрый рост частных предприятий среднего размера (с числом рабочих от пятидесяти до девяноста девяти человек) свидетельствовал о снижении значимости государственного производства. Особенно поразительным был рост хлопчатобумажного сектора, который, в отличие от шерстяного и шелкового, практически не получал государственной помощи. Хотя Берлин-Потсдам и Магдебург были единственными двумя производственными центрами надрегионального значения, сравнимыми с Гамбургом, Лейпцигом или Франкфуртом-на-Майне, в средних провинциях королевства существовало множество менее значительных центров производства. Даже в совсем небольших городах, где основным источником дохода было сельское хозяйство, могли быть значительные локальные концентрации ремесленной производственной деятельности. Например, Штендаль в Альтмарке к западу от Берлина мог похвастаться не менее чем 109 мастерами-ремесленниками в текстильной отрасли. Во многих таких местах во второй половине XVIII века произошли значительные структурные изменения, когда отдельные мастерские постепенно интегрировались в разрозненные мануфактуры. Даже небольшие ремесленные города могли стать важными "островками прогресса", способными заложить основы последующего промышленного развития.83

За ускоренным ростом вне государственного сектора наблюдала разнообразная предпринимательская элита, чьи отношения с государственными экономическими ведомствами были более сложными, чем позволяет меркантилистская модель. В течение десятилетий после 1763 года происходила быстрая консолидация новой экономической элиты, состоящей из промышленников, банкиров, оптовиков и субподрядчиков. Хотя они оставались тесно связанными со старыми городскими олигархиями, их экономическая деятельность постепенно разрушала структуры традиционного корпоративного социального порядка. Это были не безвольные "подданные", чьим главным стремлением было урвать несколько крошек со стола государственных предприятий, а независимые предприниматели с сильным чувством своих индивидуальных и коллективных интересов. Они часто пытались повлиять на поведение правительства, иногда путем открытого протеста (как, например, во время депрессии 1760-х годов, когда был организован коллективный протест против правительственных торговых ограничений), но чаще через личные контакты. Это могло происходить на разных уровнях - от петиций самому монарху, писем высокопоставленным чиновникам центрального или провинциального аппарата до контактов с государственными агентами на местах, такими как налоговые комиссары и фабричные инспекторы (Gewerksassessoren). В ходе расследования предполагаемой коррупции тайного советника Урсинуса из Пятого департамента были обнаружены многочисленные свидетельства частных и официальных контактов с наиболее уважаемыми берлинскими купцами и промышленниками - Вегели, Ланге, Шмитцем, Шютце, ван Астеном, Эфраимом, Шиклером. Такие контакты между бизнесменами и чиновниками были обычным делом. Свидетельства о них мы находим, например, в переписке тайного советника финансов Иоганна Рудольфа Фэша, директора Пятого департамента после отъезда Маршалла. Во Франкфурте-на-Одере местные чиновники и бизнесмены даже регулярно проводили конференции, на которых обсуждали меры правительства по стимулированию торговли. Например, в 1779 году группа хлопковых предпринимателей - де Титр, Оэмигке, Эрмелер, Зибург, Вульф, Ютербок и Симон - отправилась в Пятый департамент, чтобы выразить жесткий протест против последних мер правительства.84

Государство, со своей стороны, было более открыто для влияния из этой сферы, чем можно было предположить по известному презрению Фридриха к купцам. Среди ближайших советников короля было не менее дюжины известных предпринимателей и промышленников. Например, к текстильному предпринимателю Иоганну Эрнсту Гоцковскому и магдебургскому купцу Кристофу Госслеру иногда обращались за официальными докладами по вопросам государственной политики, как и к влиятельным крефельдским производителям шелка Иоганну и Фридриху фон дер Лейенам, которые в 1755 году за свои услуги королю были удостоены титула "королевского коммерческого советника" (ko niglicher Kommerzienrat).

Если сам монарх и чиновники центральной бюрократии были открыты для влияния со стороны деловых кругов, то это в еще большей степени относилось к местным представителям государства в городах. Многие налоговые комиссары рассматривали себя не столько как исполнителей государственной воли на местах, сколько как проводников информации и влияния с периферии в центр. Их легко было поставить на службу местным предпринимателям - например, в 1768 году налоговый комиссар Каниц из Кальбе на реке Заале требует снять ограничения на торговлю с Саксонией, чтобы местные производители шерсти могли продавать свои товары на Лейпцигской ярмарке. Откровенность (даже грубость) отчетов, поданных некоторыми провинциальными чиновниками, говорит о том, что они рассматривали свой вклад, основанный на знании местных условий, как важнейший корректор заблуждений центральной бюрократии.85

7. Борьба за мастерство

16 декабря 1740 года Фридрих II Прусский вывел армию в 27 000 человек из Бранденбурга через слабозащищенную границу габсбургской Силезии. Несмотря на ветреную погоду, пруссаки пронеслись по провинции, встретив лишь легкое сопротивление австрийских войск. К концу января, спустя всего шесть недель, практически вся Силезия, включая столицу Бреслау, была в руках Фридриха. Вторжение стало важнейшей политической акцией в жизни Фридриха. Это было решение, принятое королем единолично, вопреки советам его самых высокопоставленных дипломатических и военных советников.1 Приобретение Силезии навсегда изменило политический баланс в Священной Римской империи и ввергло Пруссию в новый опасный мир политики великих держав. Фридрих прекрасно понимал, какой шок произведет его нападение на международное мнение, но вряд ли он мог предвидеть европейские преобразования, которые развернутся после этой легкой зимней кампании.

ФРЕДЕРИК УНИКАЛЬНЫЙ

Стоит задуматься о человеке, который единолично развязал Силезские войны и оставался хранителем территорий Гогенцоллернов на протяжении сорока шести лет - почти столько же, сколько и его прославленный предшественник Великий курфюрст. Личность этого одаренного и энергичного монарха приводила в восторг современников и с тех пор восхищает историков. Однако понять, кем был король, не так-то просто, поскольку Фридрих был чрезвычайно многословен (его посмертно опубликованные произведения насчитывают тридцать томов), но редко раскрывал себя. Его письма и речи отражали характерное для XVIII века уважение к esprit - стиль был афористичным, легким и экономным, а тон всегда отстраненным: энциклопедическим, забавным, ироничным или даже насмешливым. Но за вымученными гэгами сатирических стихов и холодной, рассудочной прозой исторических мемуаров и политических записок сам человек остается неуловимым.

В превосходстве его интеллекта сомневаться не приходится. Всю свою жизнь Фредерик поглощал книги: Фенелон, Декарт, Мольер, Байль, Буало, Боссюэ, Корнель, Расин, Вольтер, Локк, Вольф, Лейбниц, Цицерон, Цезарь, Лукиан, Гораций, Грессе, Жан-Батист Руссо, Монтескье, Тацит, Ливий, Плутарх, Саллюст, Лукреций, Корнелий Непот и сотни других. Он постоянно читал новые книги, но также регулярно перечитывал наиболее важные для него тексты. Немецкая литература была для него культурным слепым пятном. В одном из самых смешных излияний литературной желчи XVIII века Фредерик, ворчливый шестидесятивосьмилетний старик, осуждал немецкий язык как "полуварварский" идиом, на котором "физически невозможно", даже для гениального автора, достичь превосходного эстетического эффекта. Немецкие писатели, писал король, "получают удовольствие от рассеянного стиля, они нагромождают скобки на скобки, и часто вы не находите до конца страницы глагол, от которого зависит смысл всего предложения".2

Фредерик так остро ощущал потребность в обществе и стимулировании книгами, что во время кампаний у него была передвижная "полевая библиотека". Писать (всегда по-французски) также было важно не только как средство донести свои мысли до других, но и как психологическое убежище. Он всегда стремился сочетать смелость и стойкость человека действия с критической отстраненностью философа. Его соединение двух видов, заключенное в юношеском самоназвании "roi philosophe", означало, что ни одна из его ролей не имела над ним абсолютного права: он был философом среди королей и королем среди философов. Его письма с поля боя в самые низкие моменты его военной судьбы свидетельствуют о фатализме истинного стоика и невосприимчивости к заботам. Эссе на практические и теоретические темы, напротив, дышат уверенностью и авторитетом человека, обладающего реальной властью.

Фредерик также был искусным музыкантом. Его предпочтение флейты было вполне закономерно, ведь этот инструмент, как никакой другой, ассоциировался с культурным престижем Франции. Поперечные флейты, на которых играл Фредерик, были недавним изобретением французских инструментальщиков, которые превратили старую цилиндрическую шестиголосную флейту в тонкий и хроматически многогранный инструмент с коническим отверстием эпохи барокко. Самые известные исполнители начала XVIII века были французами. Французские композиторы - Филидор, де ла Барр, Дорнель, Монтеклер - также доминировали в репертуаре флейты. Таким образом, этот инструмент нес в себе сильную ноту того культурного превосходства, которое Фридрих и многие его немецкие современники ассоциировали с Францией. Король серьезно относился к игре на флейте. Его наставник, виртуозный флейтист и композитор Кванц, получал жалованье в 2 000 талеров в год, что ставило его в один ряд с самыми высокопоставленными государственными служащими королевства - для сравнения, Карл Филипп Эммануил Бах, композитор бесконечно большего исторического значения, работавший у Фридриха клавишником, получал лишь малую часть этой суммы.3 Фредерик непрерывно практиковался и играл на флейте, проявляя перфекционизм, граничащий с одержимостью. Даже во время кампаний его мелодичное пение можно было услышать вечером в прусских лагерях. Он также был одаренным композитором, хотя его произведения были скорее компетентными и изящными, чем блестящими.

18. Иоганн Готлиб Глюме, Фридрих Великий перед Семилетней войной

Связь между политическими сочинениями Фридриха и его практической деятельностью в качестве правителя была на удивление простой. В центре его мышления было сохранение и расширение государственной власти. Несмотря на довольно вводящее в заблуждение название, знаменитое раннее эссе Фредерика "Анти-Макиавель" довольно четко излагает его позицию относительно допустимости упреждающего удара и "войны интересов", в которой права оспариваются, дело принца справедливо, и он обязан прибегнуть к силе, чтобы защитить интересы своего народа.4 Более четкого плана для захвата Силезии в 1740 году и саксонского вторжения 1756 года вряд ли можно было ожидать. Он был еще более откровенен в двух "Политических заветах" (1752 и 1768), написанных им для личного назидания своего преемника. Во Втором завещании с удивительным спокойствием говорилось о том, как "полезно" было бы для Пруссии поглотить Саксонию и Польскую Пруссию (территорию, отделяющую Восточную Пруссию от Бранденбурга и Восточной Померании), тем самым "округлив" свои границы и сделав восточную оконечность королевства более защищенной. Здесь не было никаких упоминаний об освобождении единоверцев или защите древнего права, только несдержанные фантазии о расширении государства.5 Именно здесь Фридрих ближе всего подошел к "внешнеполитическому нигилизму", в котором его обвинил один историк.6

Фридрих был также грозным и весьма оригинальным историком. В целом "История Бранденбургского дома" (завершена в феврале 1748 года), "История моих собственных времен" (в черновом варианте завершена в 1746 году), "История Семилетней войны" (завершена в 1764 году) и его мемуары о событиях десятилетия между Губертусбургским миром и первым разделом Польши (завершены в 1775 году) представляют собой первое комплексное историческое осмысление эволюции прусских земель, несмотря на склонность к поверхностным суждениям.7 Исторические записки и мемуары Фридриха настолько привлекательны и убедительны, что с тех пор они формируют представления о его правлении - и о правлении его предшественников. В "Фридрихе II" острое осознание исторических перемен, которое чувствуется в политических завещаниях Великого курфюрста и Фридриха Вильгельма I, поднимается до уровня самосознания. Возможно, это произошло потому, что отсутствие божественного провидения во вселенной Фридриха не позволило ему вписать себя и свою работу во вневременной порядок истины и пророчества. Если его отец Фридрих Вильгельм I завершил свое "Политическое завещание" от февраля 1722 года благочестивым пожеланием, чтобы его сын и его преемники процветали до "конца света" с "помощью Божьей через Иисуса Христа", то вступительный отрывок "Завещания" Фридриха от 1752 года сталкивается с условным и мимолетным характером всех исторических достижений: "Я знаю, что момент смерти разрушает людей и их проекты и что все в космосе подчинено законам перемен".88

На протяжении всей своей жизни Фредерик демонстрировал поразительное пренебрежение общепринятыми представлениями своей эпохи. Он был решительно нерелигиозен: в "Политическом завещании" 1768 года он назвал христианство "старой метафизической выдумкой, напичканной чудесами, противоречиями и нелепостями, которая была порождена в воспаленном воображении восточных людей и затем распространилась в нашей Европе, где некоторые фанатики исповедовали ее, некоторые интриганы притворялись, что убеждены ею, а некоторые имбецилы действительно верили в нее".9 Он также был необычайно спокоен в вопросах сексуальной морали. В мемуарах Вольтера упоминается случай с человеком, который был приговорен к смерти за сексуальный контакт с обезьяной. Приговор был отменен лично Фредериком на том основании, что "в его землях человек обладает свободой как совести, так и полового члена".10 Независимо от того, правдива эта история или нет (а Вольтеру не всегда можно доверять в таких вопросах), она передает подлинное ощущение либертинизма, царившего в окружении Фредерика. Жюль Оффрей де ла Меттри был одно время звездой двора Фридриха и автором материалистического трактата "Человек как машина", в котором он излагал мнение, что человек - это всего лишь пищеварительный тракт со сфинктером на обоих концах. Во время своего пребывания в Берлине Меттри нашел время для написания двух эссе на скабрезные темы: Искусство оргазма (l'Art de jouir) и Маленький человек с большим членом (Le Petit Homme è grande queue). Бакулар д'Арно, еще один французский гость Фредерика, был автором исследования "Искусство трахаться" (l'Art de foutre); сам Фредерик, как полагают, написал стихотворение (ныне, к сожалению, утраченное), посвященное наслаждению оргазмом.

Был ли Фридрих гомосексуалистом? В одной из современных секретных записок, опубликованной под псевдонимом в Лондоне, утверждалось, что прусский король возглавлял двор катамитов, наслаждаясь сексом с придворными, конюхами и прохожими мальчиками через регулярные промежутки времени в течение дня. Неблагодарный Вольтер, который сам однажды признался в любви к Фридриху в откровенно эротических выражениях, позже утверждал в своих мемуарах, что король имел привычку после рычага наслаждаться четвертьчасовыми "школярскими забавами" с выбранным лакеем или "молодым кадетом", хотя он стервозно добавил, что "не все шло гладко", поскольку Фридрих так и не оправился от жестокого обращения отца и "не мог играть главную роль".11 Немецкие мемуаристы ответили послушными контраргументами, подчеркивающими активную гетеросексуальность молодого Фредерика. Трудно сказать, какая из этих точек зрения ближе к истине. Вольтер писал после разрыва с королем, ориентируясь на развратные вкусы парижской читающей публики. Рассказы о ранних "любовницах" взяты с сайта из мира придворных слухов, сплетен и слухов. Фредерик, несомненно, признался Грумбкову, одному из самых влиятельных министров при дворе своего отца, что испытывает слишком слабое влечение к женскому полу, чтобы представить себе брак.12 Реконструировать сексуальную историю короля невозможно - да и не нужно: он вполне мог воздерживаться от сексуальных контактов с кем-либо любого пола после своего восшествия на престол, а возможно, и раньше.13 Но если он и не делал этого, то уж точно говорил об этом; разговоры придворных вокруг него были пересыпаны гомоэротическими шуточками. Сатирическая поэма Фредерика "Палладион" (Le Palladion, 1749), которую с большим удовольствием читали на королевских пирушках, содержала размышления об удовольствиях "секса слева" и рисовала пикантную сцену, в которой Даргет, один из потсдамских фаворитов, подвергается содомии группой развратных иезуитов.14

Это была исключительно мужская жизнь в раздевалке, и одной из непреходящих особенностей узкого социального окружения Фредерика был его резкий мужской тон. В этом смысле двор Фридриха был развитием Табачного колледжа, который он с таким отвращением рассматривал во время правления своего отца. Маскулинизация, преобразившая придворную жизнь после 1713 года, не была отменена, более того, в некоторых отношениях она была усилена. Только в годы правления Рейнсберга, когда Фридрих еще был кронпринцем, женщины стали частью общественной жизни его двора. Очевидно, что в этом созвездии не было места для полноценного гетеросексуального брака. Был ли союз между Фредериком и его женой, Елизаветой Брауншвейг-Бевернской, когда-либо заключен, неизвестно. Несомненно лишь то, что с момента восшествия на престол Фредерик разорвал социальные отношения с женой, переведя ее в сумеречную зону, в которой она сохраняла формальные права и атрибуты супруги, занимала скромную резиденцию (при весьма ограниченном бюджете), но не поощрялась к контактам с королем.

Это было необычное решение: Фредерик не воспользовался ни одним из более очевидных современных вариантов - он не развелся с ней, не изгнал ее из страны и не заменил ей любовниц. Вместо этого он приговорил ее к своего рода условной анимации, в которой она была не более чем "репрезентативным автоматом".15 С 1745 года она была персоной нон грата в Сан-Суси; в элегантное летнее убежище короля приглашались другие женщины (в основном на воскресный обед), но не его жена. За двадцать два года с 1741 по 1762 год Фредерик лишь дважды присутствовал на праздновании ее дня рождения. Хотя она продолжала председательствовать при том, что осталось от берлинского двора, горизонты ее жизни постепенно сузились до периметра ее загородной резиденции в Шёнхаузене. В письме, написанном в 1747 году, когда ей был тридцать один год, она говорила о "спокойном ожидании смерти, когда Богу будет угодно забрать меня из этого мира, в котором мне больше нечего делать [...]".16 Переписка Фредерика с ней велась по большей части в тоне ледяной формальности, и были случаи, когда он относился к ней с поразительным отсутствием чувств. Наиболее известным из них является незабываемое приветствие "Мадам стала толще", которым он приветствовал свою жену после долгих лет разлуки по возвращении с войны в 1763 году.17

Станет ли все это причиной поиска "настоящего Фредерика" - вопрос спорный. Личность Фредерика формировалась на основе неприятия подлинности как самостоятельной добродетели. На предписание своего жестокого отца: "Будь честным парнем, просто будь честным", подросток Фредерик отвечал лукавой, напускной вежливостью, принимая позу язвительного, развязного, морально агностического аутсайдера. В письме 1734 года своему бывшему воспитателю, гугеноту Дюану де Жандуну, он сравнивает себя с зеркалом, которое, будучи вынужденным отражать окружающую обстановку, "не осмеливается быть таким, каким его создала природа".18 Тенденция к исчезновению себя как субъекта, как личности проходит красной нитью через все его произведения. Ее можно обнаружить в пораженческом стоицизме его военной переписки, в сарказме и пастише, с которыми он держал на расстоянии даже близких соратников, и в его склонности, размышляя о принципиальных политических вопросах, сливать личность короля с абстрактной структурой государства. Даже жажда работы, которая у Фредерика была огромной и бесконечной, может быть истолкована как бегство от интроверсии, которую приносит безделье. Защитный экран, который Фредерик воздвиг против жестокого режима, навязанного его отцом, так и не был разрушен. Фредерик так и остался самозваным мизантропом, сетующим на низость человечества и отчаявшимся в счастье в этой жизни. Тем временем он с поразительной энергией продолжал укреплять свой культурный капитал. Он бесконечно упражнялся и играл на флейте, пока у него не выпали зубы, оставив амбушюр в руинах. Он читал и перечитывал римскую классику (на французском языке) и оттачивал свое мастерство французского прозаика, поглощая новейшие философские труды и набирая новых собеседников, чтобы занять места, освободившиеся после смерти друзей или предательства жен.

ТРИ СИЛЕЗСКИЕ ВОЙНЫ

Почему Фридрих вторгся в Силезию и почему он сделал это в 1740 году? Банальным ответом на этот вопрос будет: потому что он мог. Международная обстановка была весьма благоприятной. В России смерть царицы Анны в октябре 1740 года парализовала политическую исполнительную власть, поскольку придворные группировки боролись за регентство малолетнего наследника Ивана VI. Великобритания, хотя и была другом Австрии, с 1739 года находилась в состоянии войны с Испанией и поэтому вряд ли могла вмешаться. Фредерик также рассчитал (правильно), что французы в целом поддержат его. У него были средства, чтобы осуществить задуманное. Его отец оставил ему армию численностью около 80 000 человек, тщательно обученную, хорошо обеспеченную и оснащенную, но не испытанную в боях. Фридрих также унаследовал значительный военный сундук в 8 миллионов талеров золотом, упакованный в гессенские мешки и сложенный в подвалах королевского дворца в Берлине. В отличие от него, монархия Габсбургов, потерпевшая ряд катастрофических неудач в войне за польское наследство (1733-8) и турецкой войне (1737-9), была близка к истощению.

Новый монарх Габсбургов, Мария Тереза, была женщиной. Это было проблематично, поскольку законы, регулирующие наследование в доме Габсбургов, не предусматривали наследования по женской линии. Предвидя эту трудность, император Карл VI, отец трех дочерей, потратил много сил и средств на то, чтобы добиться внутреннего и международного одобрения "Прагматической санкции" - технического устройства, которое позволило бы династии отступить от правил. К моменту его смерти большинство ключевых государств (включая Пруссию) выразили свое согласие с "Прагматической санкцией". Однако было сомнительно, что эти обязательства будут действительно соблюдены. Две немецкие династии, в частности, Саксонская и Баварская, женили своих старших сыновей на племянницах императора в 1719 и 1722 годах соответственно; впоследствии они утверждали, что эти договоры давали им право, в отсутствие наследника мужского пола Габсбургов, на часть наследственных земель монархии. В начале 1720-х годов саксонцы и баварцы подписали различные договоры, в которых обещали совместно добиваться удовлетворения этих сомнительных претензий. Баварский курфюрст даже пошел на то, чтобы подделать австро-баварский брачный договор XVI века, по которому большая часть австрийских наследственных земель якобы передавалась Баварии в отсутствие прямой мужской линии престолонаследия. Таким образом, еще до 1740 года были явные признаки того, что после смерти императора начнутся проблемы.

Пруссия была в числе тех немецких государств, которые ратифицировали Прагматическую санкцию, отчасти для того, чтобы ускорить переговоры о переселении зальцбургских протестантов на восточные границы Прусского королевства в 1731-2 годах. Однако отношения между Пруссией и Австрийским домом уже давно ухудшались. Габсбурги давно сожалели о том, что поддержали приобретение Пруссией королевской короны в 1701 году, и примерно с 1705 года, когда на престол взошел император Иосиф I, проводили политику сдерживания, направленную на предотвращение дальнейшего усиления династии Гогенцоллернов в Германии. Во время Войны за испанское наследство Пруссия и Австрия в целом воевали на одной стороне, но доклады британских посланников в Берлине свидетельствуют о частых трениях и недовольствах по самым разным вопросам - от признания титулов до размещения войск коалиции и задержек с выплатой субсидий.19 Хотя Фридрих Вильгельм I (присоединившийся к империи в 1713 году) был в некотором роде имперским патриотом, не желавшим оспаривать главенство императора, периодически возникали трения по поводу прав протестантов внутри империи, а в Берлине гневались на готовность императора выслушивать жалобы эстатов земель Гогенцоллернов перед Имперским Аулическим советом в Вене, как будто король в Пруссии был всего лишь мелким имперским чиновником, "принцем Ципфель-Цербстским", как выразился сам Фридрих Вильгельм.

Переломным моментом для Фридриха Вильгельма I стал отказ императора в 1738 году поддержать все еще остававшиеся претензии Бранденбурга на рейнское герцогство Берг. Внешняя политика Фридриха Вильгельма была сосредоточена почти исключительно на обеспечении титула Берга, и император пообещал, в качестве quid pro quo за одобрение Берлином Прагматической санкции, поддержать Бранденбург против других претендентов в этом регионе. Однако в 1738 году Австрия нарушила это обязательство и поддержала соперника. Это стало горьким ударом для Фридриха Вильгельма, который, как говорят, указал на своего сына, сказав: "Вот человек, который отомстит за меня!".20 Общая ярость по поводу австрийского "предательства" во многом способствовала устранению разногласий между отцом и сыном в последние годы правления, а секретный договор от апреля 1739 года, по которому Франция признала "владение" Бранденбургом герцогством Берг, предвещал ориентацию на Австрию и Францию, которая станет характерной чертой раннего правления его сына. В своем "последнем обращении" к сыну, произнесенном 28 мая 1740 года, когда старый король умирал, Фридрих Вильгельм предупредил кронпринца, что Австрийскому дому не следует доверять и он всегда будет стремиться уменьшить положение Бранденбурга-Пруссии: "Вена никогда не отступит от этой неизменной максимы".21

Почему именно Силезия? На различные части провинции существовали территориальные претензии Гогенцоллернов, основанные на ранее присвоенном Габсбургами гогенцоллернском фьефе Ягерндорф (1621) и силезских пястов Лигниц, Бриг и Вохлау (1675), на которые Гогенцоллерны претендовали по праву престолонаследия. Сам Фридрих не придавал значения этим изъеденным молью титулам, и историки в целом следовали за ним, считая юридические записки, составленные в поддержку силезских претензий, просто фиговым листком для акта голой агрессии. Стоит ли их вообще отвергать - вопрос спорный, учитывая слоновую память династии Гогенцоллернов - да и вообще европейских династий раннего средневековья - о невыполненных претензиях на наследство.22 Но более веской причиной выбора Силезии было то, что это была единственная провинция Габсбургов, имевшая общую границу с Бранденбургом. Кроме того, она была очень слабо защищена - в 1740 году в ней находилось всего 8 000 австрийских солдат. Это была длинная территория в форме большого пальца, простиравшаяся на северо-запад от границ габсбургской Богемии до южного края Ноймарка. По всей ее длине протекала река Одер, чей поток поднимается в горах Верхней Силезии и течет на северо-запад, рассекая Бранденбург и впадая в море у Штеттина в Померании. Силезия приносила Вене больше доходов в виде налогов, чем любая другая из наследственных австрийских земель. Это был один из самых густонаселенных индустриальных районов ранней современной немецкой Европы, со значительным текстильным сектором, специализирующимся на производстве льна, и его аннексия привнесла бы в прусские земли элемент интенсивности производства, которого им до сих пор не хватало.

Однако мало свидетельств того, что экономические факторы играли важную роль в расчетах Фредерика - привычка оценивать стоимость территорий с точки зрения их производственного потенциала еще не устоялась. Более важными были стратегические соображения. Главным из них, вероятно, было опасение, что саксонцы, у которых также были претензии к австрийцам, сами попытаются захватить провинцию или ее часть, если король Пруссии не предпримет первых действий. Как и Британия с Ганновером, Саксония и Польша в это время находились в личной унии, курфюрст Саксонии Фридрих Август II дублировал короля Польши Августа III. Таким образом, земли саксонской династии лежали по обе стороны от Силезии, и казалось весьма вероятным, что саксонцы попытаются каким-то образом сократить разрыв. Так и случилось, после смерти Карла VI саксонцы предложили Марии Терезии свою поддержку в обмен на уступку земельного коридора через Силезию между Саксонией и Польшей. Если бы этот проект был реализован, саксонская монархия контролировала бы обширную территорию, полностью охватывающую Бранденбург на юге и востоке. Она вполне могла бы навсегда затмить Пруссию, что привело бы к долгосрочным последствиям, которые трудно себе представить.

Поведение Фридриха во время нападения на Силезию говорит о спонтанности, граничащей с безрассудством. Он действовал с головокружительной быстротой. Судя по всему, он принял решение о вторжении в течение нескольких дней - возможно, в течение одного дня - после получения известия о неожиданной смерти Карла VI.23 Его современные высказывания передают тон юношеского мачизма и жажды славы. "Отправляйтесь на встречу со славой!", - призывал он офицеров Берлинского полка, собиравшихся отправиться в Силезию. Ссылки на "встречу со славой" и желание "увидеть свое имя в газетах" часто повторяются в переписке.24 К этому следует добавить личную неприязнь, которую Фридрих питал к дому Габсбургов с момента их участия в кризисе, вызванном его попыткой бегства летом 1730 года. Фредерик самым непосредственным образом ощутил значение подчиненного положения Бранденбурга-Пруссии в империи, и хотя он переносил свои невзгоды с внешней невозмутимостью, тлеющая обида на свою участь дала о себе знать в его отказе примириться с браком, заключенным с согласия Австрии, с Елизаветой Брауншвейг-Бевернской. Акцент на эмоциональной мотивации может противоречить более поздним историческим хроникам Фридриха, в которых он представляет себя гиперрациональным исполнителем бескровного государственного решения, но он полностью соответствует его более фундаментальным убеждениям о движущих силах исторических перемен: "Человеческие страсти руководят человеческими делами, - писал он в "Истории Бранденбургского дома", - и причины, которые изначально были детскими, в конечном итоге могут привести к большим потрясениям".25

Какими бы ни были мотивы, стоявшие за этим вторжением в Силезию, оно обрекало Фридриха на долгую и тяжелую борьбу за вновь завоеванную провинцию. Австрийцы контратаковали весной 1741 года, но импульс их кампании был сломлен 10 апреля победой Пруссии при Молльвице к юго-востоку от Бреслау, что послужило сигналом к началу всеобщей войны за раздел, известной как Война за австрийское наследство. К концу мая Франция и Испания обязались по Нимфенбургскому договору поддержать кандидатуру баварского курфюрста Карла Альберта на императорский престол и его сомнительные притязания на большую часть наследственных земель Габсбургов (Франция и Испания должны были получить Бельгию и Ломбардию за свои муки). В Нимфенбургскую лигу в итоге вошли не только Франция, Испания и Бавария, но и Саксония, Савойя-Пьемонт и Пруссия. Если бы планы этой коалиции были реализованы, Марии Терезии в итоге достались бы только Венгрия и Внутренняя Австрия. Как гиены, государства Западной Европы собрались для убийства, настороженно наблюдая за остальными.

Хотя возникновение Нимфенбургской коалиции отвечало интересам Фридриха в 1741 году, его приверженность ей была половинчатой. Он не хотел видеть Австрию расчлененной и уж точно не желал, чтобы Саксония или Бавария возвеличивались за счет Австрии. После весенней кампании его деньги быстро заканчивались, и он не собирался ввязываться в дальнейшие авантюры коалиции, цели которой он не разделял. Летом 1742 года Фридрих отказался от своих партнеров по коалиции и подписал сепаратный мир с Австрией. По условиям Бреславского договора и дополнительного соглашения, подписанного в Берлине, Бранденбург-Пруссия согласилась воздержаться от дальнейших кампаний в обмен на формально признанное владение Силезией.

В течение последующих двадцати четырех месяцев Фридрих оставался в стороне от борьбы, наблюдая за ее ходом и внося различные военные усовершенствования. В августе 1744 года, когда баланс вновь склонился в пользу Австрии и возобновление контрнаступления на Силезию стало вероятным, он снова вступил в бой, одержав еще две впечатляющие победы при Хоэнфридеберге (июнь 1745 года) и Сооре (сентябрь 1745 года). В декабре 1745 года, после очередной победы Пруссии при Кессельсдорфе, Фридрих снова оставил союзников Нимфенбурга в беде и подписал сепаратный мир с Австрией. По условиям Дрезденского мира он согласился вновь выйти из войны в обмен на повторное подтверждение владения Силезией. Выиграв две Силезские войны (1740-42 и 1744-5), Пруссия оставалась невоюющей стороной на протяжении всей войны за австрийское наследство. Мир в Экс-ла-Шапель, подписанный в октябре 1748 года, официально завершил войну и подтвердил прусское владение Силезией с международной гарантией, подписанной Великобританией и Францией.

Фридрих совершил необыкновенный переворот. Впервые малое немецкое княжество успешно оспаривало главенство Габсбургов в империи и ставило себя на равных с Веной. В этом решающую роль сыграла армия, созданная отцом Фридриха. Прусские победы в первых двух Силезских войнах были обусловлены прежде всего дисциплиной и ударной силой пехоты Фридриха Вильгельма. Например, в битве при Мольвице (10 апреля 1741 года) в Южной Силезии пруссаки сначала потеряли контроль над полем боя после атаки австрийской кавалерии на прусскую правофланговую кавалерию. Паника и замешательство среди прусских всадников были настолько велики, что опытный командир генерал Курт Кристоф фон Шверин убедил Фридриха бежать с поля боя - этот случай часто пересказывался и приукрашивался его врагами. А тем временем пехота, выстроившись между двумя прусскими флангами, не зная, что король покинул поле боя, двигалась вперед в идеальном порядке, "как движущиеся стены", по словам австрийского наблюдателя, используя слаженные оружейные учения для концентрации огневой мощи против австрийских пехотных линий и сметая все на своем пути. К вечеру стало ясно, что пруссаки, несмотря на большие потери, контролируют поле боя.

Вряд ли это был триумф решительного руководства, но он продемонстрировал мощь оружия, созданного Фридрихом Вильгельмом I. Битва при Хотузице на богемско-моравской границе (17 мая 1742 г.) продемонстрировала некоторые аналогичные черты: в этом случае прусская кавалерия была разбита австрийской конницей в самом начале боя; именно пехота, развернутая с жесткостью и гибкостью на неровной местности, прорвала австрийские линии плотным анфиладным огнем. Довольно неумелая диспозиция Фридриха накануне битвы пока не давала и намека на стратегический талант, которым он прославился впоследствии. При Хоэнфридеберге, возможно, самом решающем из сражений Второй Силезской войны, Фридрих более уверенно контролировал события и продемонстрировал впечатляющую способность адаптировать свои планы к меняющимся условиям на поле боя. И здесь решающие удары наносила пехота, продвигаясь тремя шеренгами вглубь австрийской и саксонской линий, плечом к плечу, с примкнутыми штыками, с нормативной скоростью девяносто шагов в минуту, замедляясь до семидесяти по мере сближения с противником - неумолимая, неостановимая.26

Фредерик открыл военные действия в декабре 1740 года спонтанным и неспровоцированным нападением, и историки позднего двадцатого века, рассматривающие эти события через призму двух мировых войн, иногда рассматривали вторжение Фредерика как беспрецедентный акт преступной агрессии.27 Однако в контексте современной политики власти в подобном нападении на чужую территорию не было ничего исключительного - достаточно вспомнить долгую историю французской агрессии в Бельгии и западных землях Германии, или захват острова Гибралтар англо-голландскими рейдерскими силами в 1704 году во время Войны за испанское наследство, или, ближе к дому, смелые планы раздела Саксонии и Баварии. Одной из впечатляющих особенностей военного планирования Фридриха была его способность сосредоточиться на конкретной, ограниченной цели (в данном случае на приобретении Силезии) и не поддаваться соблазну союзников или удачи, чтобы играть на более высокие ставки. Это помогает объяснить, почему Пруссия провела меньше лет в войне во время правления Фридриха, чем любая другая крупная европейская держава.28

Что поражало современников в силезской авантюре Фридриха, так это сочетание ее скорости и успеха с очевидным несоответствием между двумя противниками - Пруссией, третьеразрядным игроком в европейской системе, и Австрией, ведущей династией Священной Римской империи и признанным членом клуба великих держав. Достижения Пруссии казались тем более поразительными, что они так резко контрастировали с современным состоянием Баварии и Саксонии. Баварцы потерпели целую череду поражений, в ходе которых курфюрст Карл Альберт был вынужден искать убежище за пределами своей страны. У саксонцев дела обстояли не лучше: обнаружив, что сотрудничество с Нимфенбургской лигой ничего не дает, они в 1743 году перешли на сторону австрийцев, чтобы выступить против Пруссии на проигравшей стороне при Хоэнфридеберге. Этот невыразительный результат резко оттеняет успех Пруссии. В 1740 году Пруссия была лишь одним - и, конечно, не самым богатым - из группы немецких территориальных государств, обладавших потенциалом превзойти свой статус в рамках Священной Римской империи. Но к 1748 году Пруссия вырвалась вперед, обогнав своих ближайших немецких соперников.

Однако далеко не всегда было ясно, что Фридриху удастся удержать свою добычу. Взятие Силезии создало новую и потенциально очень опасную ситуацию. Австрийцы категорически отказывались примириться с потерей богатейшей провинции монархии, а отказался подписать мир в Экс-ла-Шапель в 1748 году, поскольку он официально закреплял прусское владение украденной провинцией. Создание антипрусской коалиции, способной вырвать Силезию из рук Фридриха и вернуть Пруссию в число малозначимых германских территорий, стало лейтмотивом политики Габсбургов. На Россию уже можно было рассчитывать: встревоженная неожиданными военными успехами Пруссии, царица Елизавета Петровна и ее главный министр, канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, стали рассматривать Бранденбург-Пруссию как соперника за влияние на восточной Балтике и потенциальный блок для российской экспансии на запад. В 1746 году русские подписали союз с Веной, один из секретных пунктов которого предусматривал раздел монархии Гогенцоллернов.29

Привязанность Габсбургов к Силезии была настолько сильна, что привела к кардинальной переориентации австрийской внешней политики. Весной 1749 года Мария Терезия созвала заседание Тайной конференции (Geheime Konferenz), целью которого было разобраться в последствиях силезской катастрофы. На заседании присутствовал блестящий молодой министр, 37-летний граф Венцель Антон фон Кауниц. Кауниц выступал за кардинальное переосмысление политики. Традиционным династическим союзником Австрии была Великобритания, а ее традиционным врагом - Франция. Но отстраненный взгляд на историю британского альянса, утверждал Кауниц, показывает, что он принес мало реальной пользы Габсбургской монархии. Всего за год до этого британцы сыграли позорную роль в переговорах в Экс-ла-Шапелле, заставив австрийцев признать свой проигрыш необратимым и поспешив гарантировать прусское владение Силезией. Корень проблемы, по мнению Кауница, заключался в том, что геополитические интересы такой морской державы, как Великобритания, и такой континентальной державы, как Австрия, объективно слишком расходятся, чтобы поддерживать союз. Поэтому интересы монархии требовали, чтобы Вена отказалась от своего ненадежного британского союзника и вместо этого обратилась за дружбой к Франции.

Это была радикальная позиция в австрийских условиях не только потому, что она предполагала трансформацию традиционной структуры альянсов, но и потому, что она основывалась на новом типе рассуждений, опирающихся не на династический авторитет и традиции, а на "естественные интересы" государства, определяемые его геополитическим положением и насущными потребностями безопасности на его территории.30 Кауниц был единственным участником дебатов на Тайной конференции 1749 года, который занял такую позицию; остальные, все старше его, уклонились от его крайних выводов. Однако Мария Терезия решила принять именно точку зрения Кауница, и он был отправлен для работы над французским союзом в качестве посла при версальском дворе. В 1753 году он был назначен государственным канцлером, ответственным за внешнюю политику Габсбургской монархии. Силезский шок, таким образом, вырвал внешнюю политику Габсбургов из паутины предположений, в которую она была традиционно вплетена.

Последовавшая за этим Семилетняя война (1756-63) произошла потому, что австрийские и русские расчеты оказались вплетены в эскалацию глобального конфликта между Великобританией и Францией. В 1755 году произошли стычки между британскими и французскими войсками на отдаленных водных равнинах долины реки Огайо. В то время как Лондон и Париж вновь вступили в открытую войну, король Великобритании Георг II стремился предотвратить нападение Пруссии, союзницы Франции, на Ганновер, родину короля в Германии. Подобно тому, как французы использовали шведов для угрозы Бранденбургам в Померании в начале 1670-х годов, теперь британцы предложили финансировать развертывание русских войск и флота вдоль границ Восточной Пруссии. Детали были изложены в Санкт-Петербургской конвенции, которая была согласована (но еще не ратифицирована) в сентябре 1755 года.

Фридрих II был глубоко встревожен этой угрозой на его восточной границе - он хорошо знал о русских замыслах в отношении Восточной Пруссии и всегда был склонен переоценивать силу России. Отчаянно пытаясь ослабить давление на восточную границу, он заключил с Великобританией любопытное бессрочное соглашение - Вестминстерскую конвенцию от 16 января 1756 года. Англичане согласились отозвать свое предложение о субсидиях русским, и два государства решили предпринять совместные оборонительные действия в Германии в случае, если Франция нападет на Ганновер. Это был поспешный и непродуманный шаг со стороны Фредерика. Он не потрудился посоветоваться со своими французскими союзниками, хотя должен был догадаться, что этот непредвиденный договор с традиционным врагом Франции приведет в ярость версальский двор и толкнет французов в объятия Габсбургов. Панический рефлекс Фридриха в январе 1756 года показал слабость системы принятия решений, которая зависела исключительно от настроения и восприятия одного человека.

Положение Пруссии теперь расшатывалось с гибельной быстротой. Известие о Вестминстерском конвенте вызвало ярость при французском дворе, и Людовик XV ответил согласием на предложение Австрии заключить оборонительный союз (Первый Версальский договор, 1 мая 1756 года), по которому каждая из двух сторон обязывалась предоставить 24 000 солдат другой стороне в случае нападения. Отзыв британского предложения о субсидиях также разгневал Елизавету Петровну, которая в апреле 1756 года согласилась присоединиться к антипрусской коалиции. В течение следующих нескольких месяцев именно русские были движущей силой войны; в то время как Мария Терезия старалась ограничить свои приготовления относительно незаметными мерами, русские не предпринимали никаких усилий, чтобы скрыть свое военное строительство. Теперь Фридрих оказался окружен коалицией из трех могущественных врагов, чье совместное наступление, как он полагал, начнется весной 1757 года. Когда король потребовал от Марии Терезии категорических заверений в том, что она не объединяется против него и не намерена начинать наступление, ее ответы были зловеще двусмысленными. Теперь Фридрих решил нанести удар первым, а не ждать, пока его враги сами проявят инициативу. 29 августа 1756 года прусские войска вторглись в курфюршество Саксония.

Это была еще одна совершенно неожиданная и шокирующая инициатива Пруссии, и король единолично принял на нее решение. В определенной степени вторжение было основано на неверном понимании саксонской политики. Фридрих ошибочно полагал, что Саксония присоединилась к коалиции против него, и приказал своим офицерам искать документальное подтверждение в государственных бумагах Саксонии (тщетно). Но его действия служили и более широким стратегическим целям. В "Анти-Макиавеле", опубликованном вскоре после восшествия на престол, Фридрих выделил три типа этически допустимых войн: оборонительная война, война за справедливые права и "война предосторожности", когда принц узнает, что его враги готовят военные действия, и решает нанести упреждающий удар, чтобы не упустить преимущества открытия военных действий на своих условиях.31 Вторжение в Саксонию явно относилось к третьей категории. Оно позволило Фридриху начать войну до того, как его противники собрали всю мощь своих сил. Оно обеспечило ему контроль над стратегически важной территорией, которая в противном случае почти наверняка была бы использована в качестве передовой базы - всего в восьмидесяти километрах от Берлина - для вражеских наступательных операций. Саксония также представляла собой значительную экономическую ценность; во время войны ее безжалостно выкачивали, обеспечивая более трети всех военных расходов Пруссии, хотя трудно установить, насколько весомым был вопрос финансов и ресурсов в расчетах Фридриха.

Вторжение в Саксонию могло быть оправдано с чисто стратегической точки зрения, но его политические последствия были просто катастрофическими. Антипрусская коалиция приобрела импульс самодовольного возмущения. Россия уже навязала альянсу наступательную конструкцию , а французы - нет. Они вполне могли бы сохранить нейтралитет, если бы Фридрих не спешил и не стал жертвой неспровоцированного нападения австрийцев или русских. Вместо этого Франция и Австрия заключили Второй Версальский договор (1 мая 1757 года), имевший откровенно наступательный характер, по которому Франция обещала поставлять 129 000 солдат и 12 миллионов ливров ежегодно до тех пор, пока не будет восстановлена Силезия (в награду Франция должна была получить контроль над австрийской Бельгией). Русские присоединились к наступательному союзу, предоставив еще 80 000 войск (они планировали присоединить к России польскую Курляндию и компенсировать контролируемую Россией Польшу Восточной Пруссией); территории Священной Римской империи выставили имперскую армию в 40 000 человек; даже шведы присоединились, надеясь отвоевать часть или всю Померанию.

Иными словами, это была не просто война за решение судьбы Силезии. Это была война за раздел, война за будущее Пруссии. Если бы союзники достигли своей цели, Королевство Пруссия прекратило бы свое существование. Лишившись Силезии, Померании и Восточной Пруссии, а также менее значительных территорий, на которые претендовали различные члены имперского контингента, объединенное государство Гогенцоллернов вернулось бы к своему первозданному состоянию - не имеющего выхода к морю северогерманского курфюршества. Это в точности соответствовало бы планам ключевых австрийских политиков, целью которых было, по меткому выражению Кауница, "сведение Брандебургского дома к его первобытному состоянию маленького и второстепенного государства".32

То, что Фредерик смог одержать верх над таким мощным перевесом сил, казалось современникам чудом, и до сих пор кажется удивительным нам. Как это можно объяснить? Очевидно, что пруссаки обладали определенными географическими преимуществами. Контроль Фридриха над Саксонией давал ему компактную территориальную базу (не считая Восточной Пруссии и Вестфальских княжеств, конечно), с которой можно было начинать операции. На южных окраинах Силезии его прикрывали Судетские горы в Северной Богемии. Его западный фланг прикрывала финансируемая британцами Наблюдательная армия в Ганновере; этого было достаточно, чтобы некоторое время сдерживать французов в этом секторе. В течение четырех лет 1758-61 годов Пруссия получала от британского правительства ежегодную субсидию в размере 670 000 фунтов стерлингов (примерно 3 350 000 талеров) - сумма, достаточная для покрытия примерно пятой части прусских военных расходов. Фредерик (который рано решил не защищать ни Восточную Пруссию, ни Вестфальские территории) также пользовался преимуществом внутренних оборонительных линий, в то время как его враги действовали (за исключением Австрии) на большом расстоянии от дома. Разбросанные по периферии основного театра военных действий, союзники испытывали трудности с эффективной координацией своих действий.

Кроме того, как и практически во всех случаях коалиционной войны, существовала проблема мотивации и доверия: Одержимость Марии Терезии уничтожением прусского "монстра" не разделялась большинством других партнеров, у которых были более ограниченные цели. Франция была озабочена в первую очередь атлантическим конфликтом, и интерес французов к борьбе с Пруссией быстро угас после сокрушительной победы Пруссии при Россбахе (5 ноября 1757 года). По пересмотренному Третьему Версальскому договору, подписанному в марте 1759 года, французы сократили свои военные и финансовые обязательства перед коалицией. Что касается шведов и различных германских территорий, представленных в имперской армии, то они были заняты легкой добычей и не были склонны продолжать изнурительную войну на истощение. Самым сильным звеном коалиции был австро-русский союз, но и здесь возникли проблемы. Ни одна из сторон не хотела, чтобы другая получала непропорционально большие выгоды от конфликта, и, по крайней мере, в одном решающем случае это недоверие вылилось в нежелание австрийцев направлять силы на закрепление русской победы.

Однако не следует думать, что конечный успех Пруссии был предрешен. Третья Силезская война затянулась на семь лет именно потому, что этот вопрос оказалось так трудно решить военным путем. Не было непрерывной череды прусских побед. Это была ожесточенная борьба, в которой успех для Пруссии означал выживание, чтобы сражаться дальше. Многие из прусских побед были невелики, дорогостоящи по потерям и недостаточно решительны, чтобы окончательно изменить соотношение сил в конфликте в пользу Пруссии. Например, в битве при Лобосице (1 октября 1756 года) пруссакам удалось добиться тактического контроля над полем боя ценой больших потерь в людях, но оставить основную часть австрийской армии не сломленной. То же самое можно сказать и о сражении при Лигнице (15 августа 1760 года) против австрийцев в Силезии; здесь Фридрих точно оценил позиции противника и быстро переместился, чтобы нанести удар по одной из двух разделенных австрийских армий и вывести ее из строя до того, как другая сможет эффективно ответить. Эта инициатива была успешной, но австрийские войска в этом районе остались практически нетронутыми.

Было несколько сражений, в которых блестяще проявились ум и оригинальность Фридриха как полевого командира. Самой впечатляющей победой стала битва при Россбахе (5 ноября 1757 года) против французов. Здесь 20 000 пруссаков оказались в меньшинстве два к одному по сравнению с объединенными франко-имперскими силами. Когда франко-имперцы обошли прусские позиции, надеясь обойти их слева, Фридрих с впечатляющей быстротой провел передислокацию, направив кавалерию, чтобы смести конные полки на фронте союзного наступления, и перестроив свою пехоту в смертоносный строй "ножницы", из которого они могли подвергнуть французские и имперские колонны сильному обстрелу и атаковать. Потери Пруссии составили 500 человек против 10 000 у противника.

Одной из центральных черт боевого искусства Фредерика было предпочтение косых, а не фронтальных порядков атаки. Вместо того чтобы наступать параллельным фронтальным строем, Фредерик старался, по возможности, изгибать свои атакующие линии так, чтобы один конец, часто усиленный кавалерией, вклинивался в позицию противника раньше другого. Идея заключалась в том, чтобы отбросить противника вдоль его собственных линий, а не атаковать его в лоб. Такой способ маневра требовал от пехоты особой сноровки и выдержки, особенно в условиях неровной местности. В ряде сражений прусские атаки с фланга с использованием сложного развертывания пехоты дали разрушительный эффект. Например, под Прагой (6 мая 1757 года), где численность прусских и австрийских войск была примерно равна, Фридриху удалось обвести пруссаков на правом фланге австрийцев. Когда последние спешно передислоцировались, чтобы встретить его наступление, местные прусские командиры распознали и использовали брешь в "шарнире" между старой и новой позициями и пробили через нее прорыв, непоправимо раздробив австрийские силы. Классическим примером косого походного порядка в действии стало сражение при Лейтене (5 декабря 1757 года), где пруссаки превосходили австрийцев числом почти два к одному; здесь прусская атака создала впечатление фронтального подхода, в то время как основная масса прусской пехоты пронеслась на юг, чтобы смять австрийское левое крыло. В этом необычном эпизоде "движущиеся стены" прусской пехоты были фланкированы скоординированным артиллерийским огнем, когда прусские орудия переходили с огневой позиции на огневую позицию вдоль линии атаки.

Однако та же самая тактика могла потерпеть неудачу, если она заставала противника подготовленным, не была подкреплена достаточным количеством войск или основывалась на неверном понимании ситуации на поле боя. Например, при Колине (18 июня 1757 года) Фридрих, как обычно, попытался обойти австрийский правый фланг и накатить на противника с фланга, но обнаружил, что австрийцы, предвидя это, растянули свои линии поперек его маршрута подхода, вынудив его к катастрофической фронтальной атаке в гору против хорошо защищенных и численно превосходящих позиций - здесь австрийцы выиграли поле боя, потеряв 8 000 человек против 14 000 у Пруссии.33

19. Сражение при Кунерсдорфе, 12 августа 1759 года. Современная гравюра.

В сражении при Цорндорфе (25 августа 1758 года) против русских Фридрих совершенно неправильно определил дислокацию русских войск и, развернувшись с севера, чтобы смять русское левое крыло, обнаружил, что противник фактически столкнулся с ним лоб в лоб; бой был жестоким, а потери очень высокими - 13 000 прусских и 18 000 русских раненых. До сих пор неясно, считать ли Цорндорф прусской победой, поражением или просто жестоким тупиком. Следующее крупное столкновение Фридриха с русскими имело схожие черты. Сражение при Кунерсдорфе (12 августа 1759 года) открылось многообещающе точным огнем прусской артиллерии и пехоты по русскому правому флангу, но вскоре превратилось в катастрофу, поскольку русские развернулись, чтобы создать прочный местный фронт против прусского наступления, а прусская пехота оказалась зажатой в узкой впадине, где она оказалась под огнем русских орудий. И здесь Фридрих снова продемонстрировал недостаточное понимание того, как разворачивалось сражение; неровности местности затрудняли кавалерийскую разведку, и, похоже, он не принял во внимание низкое качество своей разведки. Цена была ужасающей: 19 000 прусских раненых, из которых 6000 погибли на поле боя.

Итак, Фридрих не был непогрешим как полководец. Из шестнадцати сражений, которые он провел во время Семилетней войны, он выиграл только восемь (даже если отдать ему должное и засчитать Цорндорф как победу).34 Тем не менее очевидно, что в большинстве случаев он имел преимущество перед своими противниками. Его изоляция также была своего рода преимуществом - у него не было союзников, с которыми можно было бы посоветоваться. По сравнению с Россией, Францией и Австрией, процесс принятия военных решений в Пруссии был фантастически прост, поскольку главнокомандующий на местах был одновременно и государем, и (фактически) министром иностранных дел. Не было необходимости в таких сложных обсуждениях, которые замедляли рефлексы монархии Габсбургов. Это преимущество подкреплялось личной неутомимостью, талантом и смелостью короля, а также его готовностью признавать ошибки (в том числе и свои). Если рассматривать ход Третьей Силезской войны в целом, то удивительно, как часто Фридриху удавалось переводить противников в тактическую оборону, как часто именно он определял условия, на которых будет происходить сражение. Отчасти это объяснялось общепризнанным превосходством прусской строевой подготовки, которая позволяла стенам синих мундиров произвольно поворачиваться, словно на невидимых шарнирах, и передислоцироваться со скоростью вдвое большей, чем в большинстве европейских армий того времени.35 К этим преимуществам Фредерик присовокупил способность сохранять хладнокровие в кризисные моменты. Нигде это не было так очевидно, как после катастрофы при Хохкирхе (1758), где король, обливаясь кровью своей лошади, попавшей под него от мушкетного снаряда, приказал и проконтролировал спокойный и эффективный отход под огнем с места убийства на безопасную оборонительную позицию и тем самым не позволил австрийцам довести до конца свое преимущество.

Способность Фридриха постоянно оправляться от поражений и наносить новые болезненные удары по своим врагам была недостаточна для победы в войне, но ее хватало, чтобы удерживать Пруссию на плаву до тех пор, пока союзная коалиция не развалилась. Как только стало ясно, что царица Елизавета неизлечимо больна, дни России в коалиции были сочтены. Смерть Елизаветы в 1762 году привела к престолонаследию великого князя Петра, ярого поклонника Фридриха, который не терял времени на переговоры о союзе с ним. Петр продержался недолго - он был отстранен от трона своей женой, Екатериной II, и вскоре после этого убит одним из ее любовников. Екатерина отозвала предложение о союзе, но возобновления австро-русского договора не последовало. Шведы, у которых было мало надежд на достижение своих целей в Померании без поддержки великой державы , вскоре отступили. После череды сокрушительных поражений в Индии и Канаде французы тоже потеряли интерес к дальнейшему ведению войны, цели которой теперь казались странным образом неактуальными. Мир, подписанный с Британией по Парижскому договору (10 февраля 1763 года), оставил австрийцев без средств к существованию. Их казна была истощена. По Губертусбургскому миру (15 февраля 1763 года), после семи лет ожесточенной борьбы и огромных жертв деньгами и жизнями, Мария Терезия подтвердила status quo ante bellum. Взамен Фридрих пообещал, что на следующих императорских выборах он будет голосовать за ее сына, будущего Иосифа II.

20. Портрет Фридриха Великого работы Иоганна Генриха Кристофа Франке (копия)

Размышляя о европейских войнах середины XVIII века, мы склонны представлять их в виде диаграмм с прямоугольниками и стрелками или компактных рядов ярко раскрашенных солдат на зеленой байке игрового стола. Сосредоточившись на "движущихся стенах", "косых маршевых приказах" и "накатывании" на фланги противника, легко упустить из виду ужас и смятение, царившие на большинстве полей сражений, как только начинались серьезные бои. Для войск, расположенных на открытом фронте или фланге, попасть под обстрел означало сохранить строй и дисциплину, в то время как снаряды - от мушкетных шаров до канистр с дробью и пушечных ядер - косили плотные ряды стоящих людей. Возможности проявить индивидуальную смелость и отвагу были ограничены - нужно было скорее преодолеть непреодолимый инстинкт бегства и укрытия. Офицеры стояли в особо уязвимых местах, и от них требовалось абсолютное спокойствие перед своими людьми и друг перед другом. Это был вопрос не только личной бравады, но и коллективной этики зарождающейся военно-дворянской касты.

Эрнст фон Барсевиш, сын скромного юнкерского землевладельца из Альтмарка, получил образование в Берлинской кадетской школе, а затем служил прусским офицером во многих сражениях Семилетней войны. Его мемуары, основанные на дневниковых записях, сделанных во время кампании, отражают смесь самурайского фатализма и школьного товарищества, которые иногда можно было наблюдать среди офицеров в бою. В битве при Хохкирхе Барсевиш оказался рядом с королем на участке прусского крыла, который подвергся атаке австрийцев. На него обрушился густой град мушкетных пуль, большинство из которых были направлены в грудь и лицо стоящих людей. Совсем рядом с королем майор фон Хаугвиц был ранен в руку, а вскоре после этого еще один шар угодил в шею королевской лошади. Неподалеку от места, где стоял Барсевиш, фельдмаршал фон Кейт (фаворит короля) был сорван с лошади снарядом и погиб на месте. Следующим пал принц Вильгельм Брауншвейгский, бригадир полка Барсевиша, пробитый насквозь мушкетной пулей и замертво упавший на землю. Его испуганная лошадь, безупречно белый жеребец, почти полчаса скакала без седока взад и вперед между линиями. Чтобы справиться с нервами, Барсевиш и окружавшие его молодые дворяне затеяли легкомысленный балаган:

В самом начале боя я имел честь наблюдать, как мушкетный шар пробил козырек моей шляпы спереди, чуть выше головы; вскоре после этого второй шар пробил большой вздернутый обод на левой стороне шляпы, так что она упала с моей головы. Я обратился к фон Герцбергам, стоявшим неподалеку от меня: "Господа, должен ли я снова надеть эту шляпу на голову, если она так нужна императорам?" "Да, надеть, - сказали они, - шляпа делает вам честь". Старший фон Герцберг взял в руки табакерку и сказал: "Господа, возьмите щепотку храбрости! Я подошел к нему, взял щепотку и сказал: "Да, храбрость - это то, что нам нужно". Фон Унрух последовал за мной, а брат фон Герцберга, самый младший, взял последнюю щепотку. Как раз в тот момент, когда старший фон Герцберг взял из коробки свою щепотку нюхательного табака и подносил ее к носу, в него полетел мушкетный снаряд и попал прямо в лоб. Я стоял рядом с ним, посмотрел на него - он вскрикнул "Господи Иисусе", повернулся и замертво упал на землю.36

Именно благодаря этому коллективному самопожертвованию молодых людей - обратите внимание на присутствие трех братьев фон Герцберг на одном участке прусской линии! - юнкерское дворянство заняло свое особое место в составе Фредериканского государства.

Подавляющее большинство рассказов о сражениях от первого лица принадлежит офицерам, в основном дворянского происхождения, но это не должно затмевать феноменальную жертвенность более скромных людей на поле боя. На каждого офицера, погибшего в битве при Лобосице, приходилось более восьмидесяти рядовых солдат. В письме к своей семье кавалерист Николаус Бинн из Эркслебена под Остербургом в Альтмарке сообщил о двенадцати погибших среди людей из его родного округа, включая Андреаса Гарлипа и Николауса Гарлипа, которые, должно быть, были братьями или кузенами, и обнадеживающе добавил: "все, кто не назван умершими, находятся в добром здравии".37 6 октября, через пять дней после сражения, Франц Райсс, солдат Хюльзенского полка, описал свое прибытие на поле боя. Как только он и его товарищи выстроились в линию, пишет он, они попали под сильный австрийский пушечный огонь:

Итак, сражение началось в шесть часов утра и продолжалось среди грома и стрельбы до четырех часов пополудни, и все это время я стоял в такой опасности, что не могу не благодарить Бога за то, что он сохранил мое здоровье. При первых же пушечных выстрелах нашему Крумпхольцу пушечное ядро пробило голову, и половину ее разнесло, он стоял рядом со мной, а мозги и череп Крумпхольца брызнули мне в лицо, и пушку снесло с плеча, но я, слава Богу, остался невредим. Теперь, дорогая жена, я не могу описать, что произошло, потому что стрельба с обеих сторон была так велика, что никто не мог расслышать ни слова из того, что говорили, и мы видели и слышали не тысячу пуль, а многие тысячи. Но когда мы перешли к полудню, враг обратился в бегство, и Бог даровал нам победу. И когда мы вышли на поле, мы увидели, что люди лежат, и не один, а три или четыре, лежат друг на друге, некоторые мертвые, без головы, другие без обеих ног, или без рук, короче говоря, это было удивительное зрелище. Теперь, дорогое дитя, только подумай, что мы должны были чувствовать, мы, которых покорно вели на бойню, не имея ни малейшего представления о том, что нас ждет.38

После окончания боя поле боя превращалось в хаос. Остаться раненым на поле боя могло стать жалкой участью. В ночи, последовавшие за сражениями при Цорндорфе и Кунерсдорфе, поле боя оглашалось криками прусских раненых, которых добивали казачьи легкие отряды русской армии. Даже избежав преднамеренной жестокости, раненые солдаты нуждались в решимости и удаче, чтобы выжить. Прусская армия имела относительно большую и хорошо организованную по тогдашним меркам службу хирургической помощи, но в беспорядке после боя (особенно проигранного) шансы вовремя найти дорогу к надлежащей помощи могли быть очень малы. Качество лечения варьировалось от хирурга к хирургу, а средства для обработки инфицированных ран были весьма примитивными.

После Лейтена, где мушкетный шар пробил его шею и застрял между лопатками, Эрнсту фон Барсевишу посчастливилось столкнуться с пленным австрийским солдатом, который оказался бельгийцем, окончившим хирургическую школу при Лионском университете. К сожалению, у бельгийца больше не было его прекрасных хирургических инструментов для работы - прусский похититель забрал их в качестве добычи. Однако, используя "очень плохой и тупой нож" сапожника, он смог выбить шар из спины Барсевиша с помощью "десяти или двенадцати разрезов". Меньше повезло товарищу Барсевиша барону Гансу Эдлеру фон Путтлицу, чья нога была разбита выстрелом из канистры и воспалилась, пока он лежал на холоде без присмотра две ночи и один день. Пленный хирург сказал ему, что ампутация ноги ниже колена - его единственная надежда, но Путлитц был слишком растерян или напуган, чтобы согласиться. Инфекция постепенно распространилась, и через несколько дней он умер. Незадолго до смерти он сказал Барсевишу, что был единственным ребенком своих родителей, и умолял проследить за тем, чтобы им сообщили место его погребения. "Эта смерть меня очень тронула, - писал Барсевиш, - потому что это был молодой человек лет семнадцати, и из своей раны он наблюдал, как приближается его смерть, медленно, час за часом".39

Семилетняя война, в отличие от Тридцатилетней войны предыдущего столетия, была "кабинетной" войной, которую вели относительно дисциплинированные войска, оснащенные и снабжаемые своими правительствами через относительно сложные логистические организации. Поэтому она не была отмечена той всепроникающей анархией и насилием, которые травмировали население немецких территорий в 1630-1640-х годах. Однако это не означало, что гражданское население оккупированных территорий или театров боевых действий не подвергалось произвольным поборам, репрессиям и даже зверствам. Например, после вторжения в Померанию шведы потребовали от соседнего Укермарка в северном Бранденбурге контрибуцию на общую сумму 200 000 талеров, что вдвое превышало ежегодную сумму контрибуции, собираемой королем с этой провинции.40 Вестфальские провинции Гогенцоллернов большую часть войны находились под французской и австрийской оккупацией; здесь военные власти установили сложную систему контрибуций и поборов, часто подкрепляемых похищением местных знатных особ в качестве заложников.41 Французские солдаты, потерпевшие поражение при Россбахе, совершали многочисленные бесчинства, проходя через Тюрингию и Гессен. "Если бы я захотел рассказать обо всех этих беспорядках, то никогда бы не дошел до конца", - сообщал один французский генерал. На протяжении сорока лиг земля кишела нашими солдатами: они грабили, убивали, насиловали, разграбляли и совершали все возможные ужасы...42

Особую проблему представляли "легкие войска", использовавшиеся в большинстве армий того времени. Эти подразделения набирались на добровольной основе, действовали полуавтономно от регулярной армии, не получали стандартной материально-технической поддержки и должны были обеспечивать себя исключительно за счет поборов и добычи. Самыми известными примерами таких войск были русские казаки и экзотически одетые австрийские "пандурены", но и французы не отказывались от услуг подобных подразделений. Во время первой фазы русской оккупации Восточной Пруссии около 12 000 легких войск, состоявших из казаков и калмуков, бесчинствовали в стране огнем и мечом: по словам одного современника, они "убивали или калечили безоружных и беззащитных людей, вешали их на деревьях, отрезали им носы или уши; других рубили на куски самым жестоким и отвратительным образом...43 В 1761 году Вольный корпус Фишера, легкое подразделение на французской службе, ворвался в Восточную Фризию - небольшую территорию на северо-западе Германии, отошедшую к Пруссии в 1744 году, - и в течение недели терроризировал мирное население, устраивая изнасилования, убийства и другие зверства. Крестьяне, опираясь на местные традиции коллективного протеста и сопротивления, ответили восстанием, которое напомнило некоторым современникам Крестьянскую войну 1525 года. Восстановить мир в этом районе удалось только с помощью французских регулярных войск, расквартированных неподалеку.44

Конфликты такого уровня интенсивности были исключением, а не правилом, но во всех провинциях, которых коснулась война, значительно возросла смертность, в основном из-за так называемых "лагерных эпидемий", распространявшихся из переполненных войсковых госпиталей. В Клеве и Марке смертность за годы войны составила 15 процентов населения. В городе Эммерих, расположенном на берегу Рейна в Клеве, только за 1758 год умерло 10 % горожан, в основном от болезней, заразившихся от французских солдат, бежавших из северо-западной Германии. Демографические потери почти всех прусских земель поражали воображение: 45 000 в Силезии, 70 000 в Померании, 114 000 в Ноймарке и Курмарке вместе взятых, 90 000 в Восточной Пруссии. В общей сложности война унесла жизни около 400 000 пруссаков, что составляет примерно 10 % населения страны.

НАСЛЕДИЕ ГУБЕРТУСБУРГА

Дипломатическая переориентация 1756 года, когда австрийцы и французы, преодолев антипатию предков, создали коалицию, настолько не соответствовала традиционной схеме междинастического партнерства, что ее стали называть "дипломатической революцией".45 И все же, как мы уже видели, события того года были в значительной степени реализацией процесса перемен, который был начат в декабре 1740 года. Настоящей революцией стало вторжение прусских войск в Силезию. Без этого мощного стимула австрийцы не отказались бы от своих британских союзников и не пошли бы на поводу у своих французских врагов. После этого началась череда потрясений и перестановок, которая, как длинный фитиль, пронеслась через всю историю современной Европы.

Во Франции союз с Австрией, и особенно позорное поражение при Россбахе, сыграли катастрофическую роль для отечественной общественности, вызвав сомнения в состоятельности режима Бурбонов, который сохранится вплоть до революционного кризиса 1780-х годов. "Как никогда раньше, - отмечал весной 1758 года министр иностранных дел Франции кардинал де Бернис, - наш народ возмущен войной. Нашего врага, короля Пруссии, любят до умопомрачения... а венский двор ненавидят, потому что видят в нем кровопийцу государства".46 В глазах критически настроенных французских современников договоры с Австрией 1756 и 1757 годов были "позором Людовика XV", "чудовищным в принципе и катастрофическим для Франции на практике". Поражения в этой войне, вспоминал граф де Сегюр, "одновременно ранили и возбуждали национальную гордость французов. От одного конца королевства до другого противостоять двору стало делом чести". Первый раздел Польши в 1772 году, в ходе которого Пруссия, Австрия и Россия объединились в разорении одного из традиционных клиентов Франции, усугубил эти опасения, продемонстрировав, что новая система альянсов работает на благо Австрии и в ущерб Франции.47 Что еще хуже, французская монархия решила закрепить австрийский союз, женив будущего Людовика XVI на габсбургской принцессе Марии-Антуанетте в 1771 году. Впоследствии она стала олицетворением политического недуга абсолютизма Бурбонов в его последней фазе.48 Короче говоря, мы можем проследить, по крайней мере, одну нить кризиса, завершившегося падением французской монархии, до последствий вторжения Фридриха в Силезию.

Для России окончание Семилетней войны также стало началом новой эры. Россия не достигла территориальной цели, которую поставила перед собой Елизавета Петровна, но вышла из конфликта с существенно возросшей репутацией. Впервые Россия сыграла значительную роль в крупном европейском конфликте. Ее место среди европейских великих держав было подтверждено в 1772 году, когда Россия присоединилась к Австрии и Пруссии в синхронном присоединении территорий на периферии Речи Посполитой, и еще раз в 1779 году, когда Россия выступила гарантом Тешенского мирного договора, подписанного между Пруссией и Австрией. Долгий путь к полноправному членству в европейском концерте держав, начавшийся в царствование Петра I, был завершен.49

Сочетание экспансионизма, мощи и неуязвимости России затмило угрозу, которую когда-то представляли шведы и турки. Отныне Россия будет играть решающую роль в борьбе за власть в немецкой Европе - в 1812-13, 1848-50, 1866, 1870-71, 1914-17, 1939-45, 1945-89 и 1990 годах российские интервенции определяли или помогали определять политические результаты в Германии. С этого момента история Пруссии и история России оставались переплетенными. Фридрих не был ясновидящим, но он чувствовал приближение России и интуитивно понимал его необратимость. После резни при Цорндорфе и Кунерсдорфе он никогда не мог смотреть на зрелище русской власти без чувства ужаса. Империя Екатерины II, говорил он своему брату принцу Генриху в 1769 году, - это "страшная сила, которая заставит трепетать всю Европу".50

В Австрии затянувшаяся борьба с Пруссией привела, как мы уже видели, к радикальному пересмотру внешней политики. Кауниц, вдохновитель перестройки 1748-56 годов, оставался на своем посту до 1792 года, хотя его авторитет упал после смерти Иосифа II в 1790 году. Прусский вызов также имел глубокие внутренние последствия. Ряд инициатив, начатых в 1749-56 годах и известных как Первая Терезианская реформа, был направлен исключительно на ужесточение управления Габсбургской монархией таким образом, чтобы она могла нанести эффективный ответный удар по Пруссии. Центральная исполнительная власть была существенно перестроена с целью централизации и упрощения наиболее важных административных органов. Был введен новый налоговый режим, косвенно вдохновленный новой прусской администрацией в Силезии, за которой пристально наблюдали австрийцы. Архитектором этих изменений стал граф Фридрих Вильгельм фон Хаугвиц, обращенный в католичество и бежавший из родной Силезии после вторжения пруссаков. Старший сын и преемник Марии Терезии, Иосиф II, не был столь решительно настроен перенять пример Фридриха II. Отчасти именно из размышлений о достижениях Фридриха Иосиф вынес свое страстное мнение о том, что Габсбургская монархия должна стать более похожей на унитарное государство, чтобы справиться с проблемами, с которыми она столкнулась в условиях конкуренции в Европе. Его попытки добиться этого в 1780-х годах привели Габсбургскую монархию к внутреннему краху.51

Пруссия тоже несла на себе следы трех войн за Силезию. Прусские земли были сильно опустошены, и на задачи восстановления уходила львиная доля внутренних инвестиций в последние два десятилетия правления Фридриха. Заселение пустынных территорий и осушение болот под новые пашни и пастбища оставались первоочередными задачами. Например, в преимущественно аграрной польскоязычной Мазурии колонистов заманивали из Вюртемберга, Пфальца и Гессен-Нассау, чтобы они жили и работали во множестве новых поселений: Липняк (1779), Цайкен (1781), Повальчин (1782), Вессоловен (1783), Иттовкен (1785) и Шодмак (1786). Эти поселения развивались параллельно со строительством обширной сети каналов, предназначенных для осушения водных угодий южной Мазурии, до сих пор являвшейся одним из самых изолированных и слаборазвитых регионов королевства. Избыток воды отводился в реки Омулеф и Вальдпуш, и на месте некогда обширного непроходимого болота возникали новые деревни.52

Именно после 1763 года Фредерик начал демонстрировать расширенное понимание социальных обязательств государства - особенно перед теми, кто рисковал жизнью и конечностями на службе в его армиях. "Солдат, который жертвует ради общего блага своими конечностями, здоровьем, силой и жизнью, - заявил Фридрих в 1768 году, - имеет право требовать пособия от тех, ради кого он рисковал всем". В Берлине был создан институт для размещения и ухода за 600 инвалидами войны, а в военном сундуке был создан фонд, из которого производились выплаты нищим солдатам, вернувшимся в свои сельские дома. Низкооплачиваемая работа в акцизной, таможенной и табачной монополии и другие мелкие оплачиваемые государством должности были зарезервированы для солдат, попавших в трудные времена.53 Возможно, самым драматичным проявлением возросшей готовности короля использовать государственный аппарат для целей социального обеспечения в самом широком смысле стало усиленное использование системы акцизов и магазинов на зерно для борьбы с нехваткой продовольствия, ростом цен и голодом. Например, в 1766 году Фридрих приостановил акциз на зерно, чтобы ослабить поток дешевого импорта в Пруссию; три года спустя акциз был снова введен, но только на пшеницу, так что бремя хлебного налога легло исключительно на более обеспеченных потребителей, которые предпочитали покупать белый хлеб. Кульминация послевоенной продовольственной политики Пруссии пришлась на зимы 1771 и 1772 годов, когда администрация сдерживала общеевропейский голод путем контролируемой выдачи большого количества зерна из магазинных запасов. Потребностям гражданского населения было позволено преобладать над военными императивами, для которых изначально создавалась магазинная система. Таким образом, мы можем говорить об этих массовых субсидиях в натуральном выражении как об осуществлении политики социального обеспечения.54

Война также замедлила темпы административной интеграции. В первые годы своего правления Фридрих способствовал этому процессу путем создания новых административных органов, таких как Пятый департамент, отвечавший за промышленную политику на всех территориях, или Шестой департамент по военным делам, еще один орган с общепрусской ответственностью.55 Однако после 1763 года темп интеграции не был сохранен, главным образом потому, что опыт войны научил Фридриха, что он никогда не сможет защитить свои периферийные владения от нападения - было характерно, что он должен был позволить этому геостратегическому соображению определять его экономические приоритеты в мирное время. Таким образом, Восточная Пруссия так и не была полностью интегрирована в систему зерновых магазинов, а после Семилетней войны поставки зерна из Восточной Пруссии в основные провинции были постепенно сокращены, чтобы освободить место для более дешевого польского импорта.56 Усилия по интеграции западных провинций в фискальную структуру основных провинций также пошли на спад с 1766 года, когда проект унитарного акцизного режима был отменен, а хватка Берлина в отношении местных администраций впоследствии заметно ослабла.57 Стоит подчеркнуть эти тормозящие эффекты, поскольку часто предполагается, что война была решающим фактором государственного строительства в прусских землях.

Приобретя Силезию, Фридрих значительно повысил международный статус своего королевства, однако было бы неверно полагать, что это придало ему уверенности и чувства силы. На самом деле все было совсем наоборот. Фридрих по-прежнему остро осознавал хрупкость своих достижений. В "Политическом завещании" 1768 года он заметил, что в европейскую континентальную "систему" входят только "четыре великие державы, которые затмевают все остальные"; Пруссии среди них не было.58 В 1776 году, после тяжелой болезни, король стал озабочен мыслью о том, что государство, над укреплением которого он так много работал, распадется после его смерти.59 Фредерик осознал, что существует фундаментальное несоответствие между международной репутацией Пруссии и ее скудными внутренними ресурсами.60 Поэтому, по его мнению, не было никакого оправдания для самоуспокоенности. Пруссия отчаянно нуждалась в мерах, которые компенсировали бы ее политическую слабость. После 1763 года, как мы уже видели, началась программа усиленной внутренней реконструкции. В дипломатической сфере первоочередной задачей Фридриха была нейтрализация угрозы со стороны расширяющейся России Екатерины Великой. В соответствии со своей доктриной, согласно которой принц всегда должен вступать в союз с той державой, которая лучше всего способна нанести ему удар, Фридрих сосредоточил свои усилия на заключении договора о ненападении с Россией. Вершиной этой дипломатии стал прусско-русский союз 1764 года, который одним махом отменил угрозу со стороны России и опасность австрийского реванша.61

Поскольку союзы - вещь непрочная, их продолжительность зависит от доброй воли отдельных людей - договор 1764 года, например, распался в 1781 году с уходом из власти министра иностранных дел России Никиты Панина, - главной гарантией безопасности Фридриха оставался сдерживающий эффект его армии. После Губертусбургского мира Пруссия продолжала активно вооружаться. В 1786 году она была тринадцатым по численности населения и десятым по площади европейским государством, но при этом обладала третьей по численности армией. При населении в 5,8 миллиона человек Пруссия содержала армию численностью 195 000 человек. Другими словами, на каждые двадцать девять подданных приходился один солдат. Таким образом, численность армии, выраженная в процентах от общей численности населения, составляла 3,38 %, что сравнимо с высокомилитаризованными государствами советского блока времен холодной войны (например, в Германской Демократической Республике в 1980 году этот показатель составлял 3,9 %). Именно размер этой армии заставил Георга Генриха Беренхорста, адъютанта Фридриха II во время Семилетней войны, сделать памятное замечание: "Прусская монархия - это не страна, у которой есть армия, а армия, у которой есть страна, в которой она, как бы сказать, просто расквартирована".62

Однако процентное соотношение несколько вводит в заблуждение, поскольку только 81 000 из этих солдат были коренными пруссаками. В процентном отношении к общей численности населения это дает цифру всего 1,42 %, что сопоставимо с западноевропейскими государствами конца XX века (например, в Германской Федеративной Республике в 1980 году этот показатель составлял 1,3 %). Таким образом, Пруссия была высокомилитаризованным государством (то есть государством, в котором вооруженные силы потребляли львиную долю ресурсов), но не обязательно высокомилитаризованным обществом. Не было всеобщей воинской повинности. Обучение в мирное время по современным меркам было коротким и несерьезным, социальная структура армии оставалась пористой. Разделение армии на казармы, где войска могли быть сконцентрированы и индоктринированы в течение многих лет обучения, было еще в далеком будущем.

А что же Священная Римская империя германской нации? Наблюдая за ходом Семилетней войны, датский министр Иоганн Хартвиг граф Бернсторф отметил, что в этом великом конфликте на кону стоял не просто вопрос о принадлежности той или иной провинции, а вопрос о том, должна ли Священная Римская империя иметь одну голову или две.63 Мы видели, что отношения между Бранденбургом и Австрией всегда отличались периодической напряженностью. По мере того как Бранденбург начинал действовать с определенной степенью автономии в рамках имперской политики, потенциал для конфликта возрастал. Однако для длинной череды сменявших друг друга курфюрстов главенство императора и, как следствие, дома Габсбургов не вызывало сомнений. После вторжения 1740 года все изменилось. Аннексия Силезии обеспечила Пруссию не только деньгами, продуктами и подданными, но и широким земельным коридором, простирающимся от бранденбургского сердца прямо до окраин габсбургской Богемии, Моравии и австрийских наследственных земель. Это был кинжал, направленный в сердце Габсбургской монархии. (Это станет решающим фактором в австро-прусской войне 1866 года, когда две из четырех групп прусских армий войдут в Богемию из пунктов сбора в Силезии, чтобы разгромить австрийскую армию под Кениггратцем). Австрия никогда не переживет боль от потери Силезии", - писал Фридрих в своем "Политическом завещании" 1752 года. Она никогда не забудет, что теперь должна делить с нами свою власть в Германии".64

Впервые политическая жизнь империи стала ориентироваться на биполярный баланс сил. Началась эпоха австро-прусского "дуализма". Отныне внешняя политика Пруссии была направлена, прежде всего, на сохранение своего места в новом порядке и сдерживание попыток Вены изменить баланс в свою пользу. Самым ярким примером такого силового политического противостояния стал конфликт, разгоревшийся в 1778 году вокруг баварского престолонаследия. В декабре 1777 года умер баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф, не оставив прямых наследников. Его преемник, Карл Теодор, договорился с Веной об обмене предполагаемого баварского наследства на Австрийские Нидерланды (Бельгию), и в середине января 1778 года небольшой контингент австрийских войск вошел в Баварию. Первой реакцией Пруссии было требование территориальной компенсации - в виде наследственных прав на франконские герцогства Ансбах и Байройт - за приобретение Австрией Баварии. Но Кауниц ничего не мог с этим поделать и отказался прислушаться к угрозам Берлина о вооруженном вмешательстве.

Летом 1778 года Фридрих решил действовать и в возрасте шестидесяти шести лет во главе прусской армии вошел в Богемию. Теперь он утверждал, что действует от имени соперника наследника Баварии, герцога Карла Цвайбрюкенского. На севере Богемии продвижение Фридриха преградили крупные и хорошо управляемые австрийские войска. Последовали долгие месяцы маневрирования без серьезных столкновений, в условиях все более холодных и влажных. В конце концов Фридрих был вынужден отправить свои войска на зимовку в Судетские горы. В сильный мороз австрийские и прусские фуражиры сражались за участки замерзшего картофеля. Хотя "картофельная война" не привела к решающим столкновениям, Мария Терезия стремилась к ее скорейшему завершению, даже если для этого пришлось пойти на уступки. По условиям Тешенского договора (13 мая 1779 года), заключенного при посредничестве России и Франции, она согласилась не только отказаться от всей Баварии, но и признать возможное наследование Пруссией герцогств Ансбах и Байройт. Этот эпизод показал степень нежелания австрийцев выступить против Фридриха в одиночку, что было симптомом неизгладимой травмы, нанесенной Силезскими войнами, и свидетельством уважения, с которым теперь относились к его вооруженным силам. Не менее важной была реакция других немецких государств. Многие из них встали на сторону Пруссии, видя в Фридрихе защитника целостности империи от хищнической игры дома Габсбургов. В 1785 году, когда Иосиф предпринял вторую попытку обменять Австрийские Нидерланды на Баварию, Фридрих вновь выступил в роли защитника империи от замыслов императора. Летом того же года он вместе с Саксонией и Ганновером, а также несколькими менее значительными территориями объединился в Лигу князей (Фюрстенбунд), целью которой была защита империи от замыслов императора. В течение восемнадцати месяцев лига насчитывала восемнадцать членов, включая католического архиепископа Майнца, вице-канцлера Священной Римской империи и традиционного приверженца Вены.65

Браконьер стал егерем. Эту роль Фредерик научился играть с большим мастерством. Нигде это не проявилось так ярко, как в использовании им сложного конфессионального механизма империи. Баланс между католическим и протестантским лагерями внутри империи оставался актуальным вопросом в середине и конце XVIII века. Во времена правления Великих курфюрстов, Фридриха III/I и Фридриха Вильгельма I, Пруссия постепенно превратилась в защитника протестантского дела в империи. Хотя его личный интерес к конфессиональным распрям был минимальным, Фридрих II был проницательным исполнителем этой традиции, успешно выступая, например, в поддержку протестантских сословий на территориях, правящие дома которых перешли в католичество (с 1648 по 1769 год таких переходов было тридцать один). В Гессен-Касселе (1749), Вюртемберге (1752), Баден-Бадене (1765) и Баден-Дурлахе (1765) Фридрих стал соавтором и гарантом договоров, обеспечивающих права протестантских сословий против монархов, обращенных в католичество. В таких случаях он, при горячей поддержке протестантской фракции имперского диктата, выступал в качестве предполагаемого защитника и защитника прав, закрепленных Вестфальским миром.

Что может быть лучше для такой протестантской державы, как Пруссия, чтобы использовать структуры империи в своих интересах, чем определить себя в качестве защитника всех протестантов на немецких территориях? Такая позиция подтверждала протестантский взгляд на империю, а именно то, что она не была формой христианской универсальной монархии, а скорее соглашением о разделении власти между двумя отдельными конфессиональными партиями, которые должны были практиковать солидарность и самопомощь. В то же время это подрывало авторитет императора Габсбургов, который в теории должен был быть гарантом прав всех имперских подданных, придерживающихся терпимого вероисповедания. Теперь католический император в Вене столкнулся с протестантским антиимператором в Берлине.66

Семилетняя война стала высшей точкой в конфессиональной поляризации империи. Вступив в союз с Францией и продолжая дискриминировать своих протестантских подданных, Мария Терезия раздула паруса притязаний Фридриха. Так же поступил и ее супруг, император Франциск Стефан I, который невольно подыграл пруссакам, неоднократно призывая католических князей к совместным действиям против "протестантской лиги" и тем самым еще больше ускоряя раздвоение империи на две конфессионально враждующие партии. С обеих сторон широко использовалась печатная пропаганда с конфессиональным уклоном. Прусская пропаганда военного времени постоянно подчеркивала конфессиональную составляющую конфликта, утверждая, что Габсбургский двор, вступая в союз с католической Францией, пытается развязать новую религиозную войну против Священной Римской империи. Перед лицом этой угрозы Пруссия представляла собой единственную надежду на целостность конституционного порядка, установленного в 1648 году, ведь ее интересы совпадали с интересами самой "Германии". Таким образом, прусская пропаганда использовала традиционные сильные стороны конфессиональной политики Гогенцоллернов, выдвигая претензии Пруссии на то, чтобы представлять более широкие "протестантские интересы". Что было, пожалуй, менее привычно, так это тенденция приравнивать это сообщество интересов к немецкому отечеству tout court - аргумент, который в некоторых моментах предвосхищал идею "меньшей Германии" с преобладанием прусских и протестантских интересов, которая выйдет на первый план во время дуалистической борьбы XIX века.67 Эти усилия принесли результаты. В конце Семилетней войны французский посланник заметил, что по Губертусбургскому миру пруссаки оказались в более сильном положении в имперском диете, чем когда-либо прежде, поскольку пруссакам удалось поставить себя во главе в основном протестантской антиимперской (читай - антиавстрийской) партии в диете.68

ПАТРИОТЫ

11 декабря 1757 года Карл Вильгельм Рамлер присутствовал на благодарственном молебне в Берлинском соборе по случаю недавней победы Пруссии при Россбахе. Вернувшись в свои апартаменты, он набросал письмо поэту Иоганну Вильгельму Глейму:

Мой дорогой друг, [...] я только что вернулся со слушания победной проповеди нашего несравненного [придворного капеллана] Сэка. Почти все глаза плакали от любви, от благодарности. [...] Если вы хотите прочитать некоторые из наших победных проповедей, я могу вам их прислать. Та, что была посвящена победе под Прагой, и та, что он произнес сегодня, несомненно, лучшие из тех, что провел господин Сак. Наши молодые люди не прекращают победных выстрелов, и сейчас, когда я пишу эти строки, вокруг меня раздается стрельба. Наши купцы изготовили всевозможные шелковые ленты в честь обеих побед, и мы украсили ими наши жилеты, шляпы и шпаги.69

Всплеск патриотических настроений в прусских землях во время Семилетней войны - одна из самых примечательных особенностей этого конфликта. Сегодня кажется естественным предположить, что войны укрепляют патриотические чувства, но в Пруссии так было не всегда. Разрушительные конфликты Тридцатилетней войны имели скорее обратный эффект. В 1630-х годах подданные курфюрста в большинстве своем не отождествляли себя ни с ним, ни с территориальным объединением, над которым он правил. Более того, многие испытывали более сильные симпатии к лютеранским шведским врагам Бранденбурга, чем к кальвинистскому курфюрсту в Берлине. Бранденбургскую армию конца 1630-х годов ненавидели и боялись почти так же сильно, как и оккупационные войска противника. Даже после знаменательной победы великого курфюрста над шведами при Фербеллине в 1675 году в народе почти не осталось признаков энтузиазма по отношению к делу Бранденбурга или его идентификации с борьбой главы государства. Возвышенное ощущение творящейся истории, которое сопутствовало событиям в Фербеллине, по большей части оставалось уделом крошечной элиты, сосредоточенной при дворе. Не вызвал большого интереса у населения и вклад Пруссии в Войну за испанское наследство (1701-14); это были сложные коалиционные кампании, которые велись ради непонятных политических целей и в которых прусские войска служили далеко от дома.

Напротив, поражения и победы прусских армий в Семилетней войне породили повсеместное чувство солидарности с целями и личностью монарха. Иоганн Вильгельм Архенгольц, офицер, прослуживший в прусской армии большую часть войны и впоследствии написавший эпическое повествование о ее ходе, вспоминал о том энтузиазме, который охватил его соотечественников-пруссаков в самые мрачные годы конфликта. Прусские подданные, писал он, "смотрели на гибель короля как на свою собственную" и "принимали участие в славе его великих деяний". Померанское сословие по собственной инициативе собрало 5000 человек на службу королю; их примеру последовали в Бранденбурге, Магдебурге и Хальберштадте. "Эта война, - заключил Архенгольц, - породила любовь к отечеству, которая до тех пор была неизвестна в немецких землях".70

Церкви сыграли решающую роль в разжигании общественного энтузиазма по поводу военных подвигов монарха, побуждая верующих видеть в Фридрихе орудие божественного провидения. После - на самом деле весьма незначительной - победы Пруссии в битве под Прагой в 1757 году придворный капеллан Сак произнес громогласную проповедь с кафедры Берлинского собора:

Король одержал победу и жив! Воздайте честь нашему Богу! [...] Ибо чего бы стоили все наши победы и завоевания, если бы мы уже потеряли нашего отца? Но провидение, защищающее нас, вновь стало его стражем, и ангел Божий оградил его в час величайшей опасности от всех дротиков, выпущенных в него смертью.71

Другой проповедник, праздновавший победу, заявил, что сам Бог решил выделить Пруссию среди всех земель и избрал пруссаков "своим особым народом", "чтобы мы могли ходить перед ним во свете как его избранный народ".72 Влияние таких выступлений выходило далеко за пределы общин, которые их слышали. В частности, проповеди Сэка вышли в различных печатных изданиях и широко перечитывались на частных собраниях в центральных провинциях прусских земель.73

Эти усилия по мобилизации населения с кафедры дополнялись агитацией прусских литературных патриотов. Здесь наблюдается поразительный контраст: в 1742 году приобретение Пруссией большей части Силезии по Бреславскому миру было встречено публикацией небольшого количества прусских панегирических текстов. Написанные на латыни и изданные в дорогих фолиантах или кварто, они явно предназначались для узкой и высокообразованной аудитории. Однако к 1750-м годам писцы-пропагандисты и вольнонаемные патриоты стали выпускать большое количество текстов в дешевых немецкоязычных изданиях формата октаво.74 Одним из весьма влиятельных примеров стал трактат "Смерть за Отечество", опубликованный в 1761 году на закате военной судьбы Пруссии Томасом Аббтом, профессором философии Франкфуртско-Одерского университета. В живом и доступном эссе Аббта утверждалось, что классические ценности патриотизма, традиционно ассоциирующиеся с древними республиками, на самом деле лучше подходят для монархических государств, где монарх олицетворяет абстрактную власть государства и обеспечивает фокус для верности и самопожертвования своих подданных. В "устоявшейся" монархии, полагал Аббат, привязанность подданных к родине усиливалась любовью к личности монарха, любовью настолько сильной, что она отменяла страх и освящала смерть в бою.

[Когда я вижу короля в окружении его храбрых солдат, живых и мертвых,] меня одолевает мысль, что благородно умереть, сражаясь за свое отечество. Теперь эта новая красота, к которой я тянусь, предстает передо мной в более резком свете: она восхищает меня; я спешу овладеть ею, оторваться от всего, что могло бы удержать меня в безропотном спокойствии; я слышу не зов родных, а только зов отечества, не грохот страшного оружия, а только благодарность, которую посылает мне отечество. Я присоединяюсь к другим, которые образуют стену вокруг беззащитного [короля]. Возможно, меня снесут, довольные тем, что я дал возможность другому занять мое место. Я следую принципу, что часть должна быть, когда это необходимо, потеряна, чтобы сохранить целое.75

Смерть в бою была важной темой и для Кристиана Эвальда фон Клейста, поэта, драматурга и меланхолика, который также служил офицером в прусской армии. В 1757 году он написал стихотворение в форме надписи для могилы майора фон Блюменталя, друга, погибшего во время стычки с австрийскими войсками у города Остриц в Верхней Лужице. В ретроспективе его стихи, посвященные павшему майору, приобретают особую остроту, поскольку они словно предвещают смерть самого Клейста, наступившую всего восемнадцать месяцев спустя в результате ранения, полученного в битве при Кунерсдорфе:

Смерть за родину достойна

Вечное почитание!

И с какой радостью я умру.

Эта благородная смерть -

Когда судьба призовет меня.76

Впоследствии Клейст стал ранним прототипом павшего поэта-патриота - его поэзия и его смерть слились воедино и стали частью одного произведения. Стихи наделяли смерть уникальным смыслом, превращая ее в добровольный и осознанный акт, а смерть окутывала писания и повествование о его жизни мерцающим ореолом жертвенности.

Среди самых ярых патриотов-публицистов был поэт и драматург из Хальберштадта Иоганн Вильгельм Людвиг Глейм. Глейм со страстным интересом следил за кампаниями прусских армий, опираясь на сообщения, присылаемые ему с мест событий его старым другом Клейстом. До начала войны Глейм был наиболее известен как автор эзотерических, классически вдохновенных стихов на темы любви, вина и удовольствий светской жизни, но после 1756 года он стал военным балладистом и болельщиком прусских войск в поле. Его "Прусские военные песни в кампаниях 1756 и 1757 годов, написанные гренадером", опубликованные в 1758 году с благожелательным предисловием драматурга Готхольда Эфраима Лессинга, представляют собой новаторскую попытку достичь непосредственности и эмоционального воздействия, адаптировав идиому и тон маршевой песни. Глейм передал движение и смятение битвы; его воображаемый герой, прусский гренадер, предоставил ему шарнир, на котором можно поворачивать перспективу повествования о сражении: гренадер смотрит то на своего командира, то на флаг, то на короля, то на своих товарищей, то на врага. В результате последовательность сцен передается с дезориентирующей непосредственностью, как будто через ручную камеру. Нам этот прием кажется заезженным, но для современников он был свежим и захватывающим. Он переносил читателя в театр битвы, что было в новинку для прусской читающей публики.

Влияние такого рода патриотической литературы было шире, чем можно себе представить. Книга Аббта "Смерть за Отечество" быстро разошлась первым тиражом и, судя по всему, оказала мощное мобилизующее воздействие на читателей. Иоганн Георг Шеффнер, бывший волонтер, служивший в 1761-3 годах, позже вспоминал, что в молодости он и его друзья в его родном городе Кенигсберге ходили с экземплярами трактата Аббта в карманах на призывные пункты прусской армии.77 В романе, опубликованном через десять лет после войны, берлинский публицист Фридрих Николаи рассказал о жене пастора - главного героя - которая попала под чары риторики Аббта и потребовала, чтобы ее муж проповедовал с кафедры евангелие патриотического самопожертвования.78 Глеймовские "Гренадерские песни" были распроданы отдельными изданиями и впоследствии переизданы в виде антологии.

Впервые контуры конкретных сражений стали широко интересовать не только академически образованных литераторов, но и ремесленников в городах. В качестве примера можно привести берлинского мастера-пекаря Иоганна Фридриха Хейде: в его дневнике заметки о ценах на рожь и другие злаки (вопрос, представляющий для мастера-пекаря экзистенциальный интерес) перемежаются с зачастую подробными описаниями передвижений прусской армии и ее развертывания в ключевых сражениях. Участие Хейде в этих зачастую далеких событиях свидетельствует не только о расширении патриотических обязательств, но и о быстрой популяризации военных знаний. Для Хейде существовало и личное измерение: как и у многих прусских подданных, у него были сыновья, служившие в армии. Симбиотические отношения между прусскими гарнизонами и городами, в которых они были расквартированы, а также глубокие корни, которые пустила система кантонов в деревнях, обеспечили более широкую и глубокую форму сочувственного участия в прусском военном деле, чем когда-либо ранее наблюдалось в землях Гогенцоллернов.79

В западных провинциях также проявлялась сентиментальная привязанность к Пруссии или, по крайней мере, к ее правящей династии. Например, в Клеве и Марке многие провоцировали австрийские оккупационные власти, демонстративно надевая черные одежды в честь смерти брата Фридриха, Августа Вильгельма, наследника прусского престола, в 1758 году. В 1761 году в газетах появились сообщения о "патриотическом вечере" по случаю дня тезоименитства короля, но австрийцам так и не удалось выяснить, где он проходил. Эти проявления солидарности с династией были присущи только элите, состоящей из чиновников, ученых и протестантского духовенства, но патриотические образы и послания передавались и через более популярные средства массовой информации. Самым ярким примером могут служить знаменитые жестяные банки для табака, произведенные для массового рынка в Изерлоне (Клеве) во время войны. Эти эмалированные емкости, украшенные изображениями побед прусской и союзных армий или идеализированными портретами короля Гогенцоллернов и его генералов, пользовались огромной популярностью не только на территории Гогенцоллернов, но и во всей северо-западной Германии и протестантских Нидерландах. В Крефельде, где производился шелк, мануфактуры выпускали шелковые "долгоживущие царские пояса" (Vivatbaänder) с патриотическими лозунгами и эмблемами.80 Патриотизм был хорошим бизнесом.

Прусский патриотизм был сложным, поливалентным явлением, выражавшим гораздо больше, чем простая любовь к родине. Он отражал современное уважение к экстремальным аффективным состояниям - в конце концов, это был век сентиментальности, в котором способность к сопереживанию считалась признаком высшего характера. С волной патриотизма была связана и идея о том, что любовь к родине может стать основой для нового типа политического сообщества. Как утверждал Томас Аббт в своем трактате "Смерть за отечество", патриотизм был силой, способной преодолеть границы между различными сословиями общества. "Если смотреть с этой точки зрения, то разница между крестьянином, бюргером, солдатом и дворянином исчезает. Ибо каждый мещанин - солдат, каждый солдат - мещанин, а каждый дворянин - мещанин и солдат...81 В этом смысле патриотизм выражал стремление к "всеобщему обществу бюргеров", которое станет политическим идеалом поколений либералов XIX века. Также с большим энтузиазмом воспринималась идея о том, что связь, которую чтит патриот, основана не на принуждении или обязательствах, а на абсолютно добровольной преданности. Читая строки Аббата, жена пастора из романа Николаи испытывала "восторг при мысли, что даже подданный монархии не является простой машиной, а имеет свою особую ценность как личность, что любовь к отечеству нации может гарантировать великий и новый образ мышления...".82

Другими словами, патриотизм вызвал резонанс, потому что он объединил различные современные озабоченности. Не все ингредиенты в этой смеси были положительными или освободительными. Обратной стороной повышенной лояльности к осажденной Пруссии было усиленное презрение или даже ненависть к ее врагам. В частности, русские (и особенно казаки) в большинстве патриотических повествований фигурировали как звероподобные, жестокие, зверские, кровожадные, жалкие и т. д. Подобные стилизации в определенной степени основывались на реальном поведении казачьих легких отрядов, но они также уходили корнями в более древний набор стереотипов об "азиатской" и "варварской" России, которые будут звучать в прусской и немецкой культуре на протяжении последующих двух столетий. Французов высмеивали как трусов и хвастунов, которые много говорят, но поворачивают хвост, когда становится трудно. Даже немецкие территории, сражавшиеся в союзе с Австрией, подверглись издевательствам. Победный гимн Глейма после Россбаха содержит длинный список строф, высмеивающих немецкие контингенты; в них, в частности, рассказывается о пфальцском солдате, который стоит на поле и плачет, потому что обжег палец; солдата из Трира, который падает во время бегства и принимает свой кровоточащий нос за рану; франконца, который визжит "как кошка в капкане"; солдата из Брухсаля, который пытается избежать плена, надев женский чепец; падерборнца, который умирает от испуга при виде пруссаков, и многих других.83

Пожалуй, самой яркой чертой патриотической волны 1750-х годов была ее привязанность к Фридриху II. По мнению Аббта, любовь патриота вызывала прежде всего личность монарха из плоти и крови - а не политический строй, который он представлял, или характер родины.84 На протяжении всех военных лет выходил целый поток стихов, гравюр, биографий, памфлетов и книг, воспевающих достижения прусского короля Фридриха Великого, или, по другому распространенному современному эпитету, Фридриха Уникального. Победы прусских армий повсеместно отмечались - вполне обоснованно - как победы короля. Дни рождения короля - ранее довольно унылые события - служили поводом для демонстративных торжеств со стрельбой из ружей и ношением различных роялистских памятных вещей. Во многих представлениях король представал как возвышающаяся, почти сверхъестественная фигура, как в этом мечтательном, почти кинематографическом отрывке из "Оды к военной музе" Глейма, написанной после резни в Цорндорфе:

Из потока черной крови убийцы

Я робко ступал по холму.

Из трупов, видел я далеко вокруг

Когда не осталось никого, кто мог бы убить, встал

И вглядывался, и искал с напряженной шеей.

Сквозь черные облака боевого дыма

Ибо Помазанник, устремленный на него

И посланник Божий, его страж,

Мои глаза и мысли...

Примечательно упоминание Фредерика как "помазанника" (der Gesalbte) - Фредерик I был помазан в рамках церемонии коронации, но поскольку в дальнейшем коронаций не было, этот ритуал не проводился при его преемниках. Здесь мы видим приглушенные отголоски возвышенной концепции монархии, заложенной первым королем.85 Кроме того, Фредерика часто апострофировали с помощью привычной формы "du", которая предполагала утопическую близость к личности монарха и одновременно пробуждала ассоциации с языком молитв и литургии. В стихотворении, написанном по случаю возвращения Фридриха с Семилетней войны, знаменитая поэтесса Анна Луиза Карш соединила панегирик с приватной интенсивностью молитвы, обращаясь к интимному способу обращения не менее двадцати пяти раз на протяжении сорока четырех строк.86 В других контекстах король мог выглядеть жалким, страдающим, самоотверженным, покрытым потом и пылью, дрожащим за своих людей, обливающимся слезами за убитых, страдающим человеком, нуждающимся в утешении и защите. Одна из центральных тем трактата Аббата заключалась в том, что любовь подданного к королю проистекает не из страха перед его властью, а из желания защитить его от подавляющей мощи врагов.

В этом была острая ирония, поскольку король, хотя и был чувствителен к общественному мнению в целом и осознавал необходимость производить впечатление (особенно когда речь шла об иностранных государях и посланниках), похоже, находил это преклонение глубоко неприятным. Например, он отказался принять участие в торжествах, организованных городом Берлином по случаю его возвращения в столицу по окончании Семилетней войны. 30 марта 1763 года делегация знатных особ собралась у Франкфуртских ворот, и почетные караулы из конных бюргеров и печенег с факелами выстроились, чтобы сопровождать королевскую карету, когда она въезжала в город и направлялась во дворец. Пораженный таким приемом, Фридрих отложил свое прибытие до наступления сумерек, ускользнул от хозяев и без сопровождения поехал во дворец по другому маршруту.87

Эта эпическая демонстрация неуверенности задала тон всему его правлению. С конца 1740-х годов Фридрих проводил большую часть года вне берлинского двора, но после 1763 года он почти полностью удалился из столицы и перебрался в жилой комплекс в Потсдаме, проводя зиму в Потсдамском городском дворце, а лето - в Сан-Суси.88 Король был доволен тем, что проецировал величие государства с помощью представительных зданий, таких как Новый дворец (который был построен за большие деньги после Семилетней войны, но предназначался исключительно для официальных целей), но враждебно относился к попыткам сфокусировать восхищение на его собственной персоне.89 Например, Фридрих отказался сниматься для официальных портретов после своего восшествия на престол. Когда знаменитый гравер Даниэль Ходовецкий создал сложное изображение короля, возвращающегося с триумфом с Семилетней войны, Фредерик отверг его как чрезмерно театральное.

За исключением монет, таких как Фридрих-д'ор, и различных медальонов с изображением короля, увенчанного лаврами победы,90 единственным изображением себя, которое Фридрих сознательно распространял, было изображение 1764 года, выполненное художником Иоганном Генрихом Кристофом Франке (см. с. 205). На этой картине король предстает в образе старика с впалыми губами, обвисшим лицом и согнутой спиной. Он изображен в непринужденной позе, как бы застигнутый врасплох, приподняв свою фирменную треугольную шляпу и повернувшись, чтобы взглянуть на зрителя, когда он проходит мимо каменного постамента позади себя. Неизвестно, была ли картина Франке написана по заказу или нет, но в любом случае она не была написана с натуры. Фридриху она пришлась по душе, и в знак своей доброй воли он послал гравированные версии любимым подданным. Что именно ему понравилось в картине, неизвестно. Возможно, ему понравилась скромность позы и эскизность исполнения. Возможно, он также увидел в усталом старике, изображенном Франке, точное отражение своего собственного образа.91

Концентрация интереса к личности Фридриха оказалась самым долговременным наследием патриотической волны в Пруссии. После 1786 года, когда король умер, культ Фридриха возродился с удвоенной силой. Появилось огромное количество предметов, посвященных умершему королю, - от скульптурных кружек, табачных банок, лент, поясов и календарей до декоративных цепочек, газет и книг.92 Возникла волна новых публикаций, посвященных Фредерику. Самым известным и успешным из них стал двухтомный сборник под редакцией Фридриха Николаи, самого значительного издателя берлинского просвещения. Николай был одним из подавляющего большинства прусских подданных, живших в конце 1780-х годов, которым казалось, что Фридрих всегда был на троне. Как отмечал сам Николай, его воспоминания о жизни и достижениях короля переплетались с воспоминаниями о "счастливых годах моей юности и расцвете моего мужского достоинства". Он был "очевидцем" "неописуемого энтузиазма", охватившего его подданных во время Семилетней войны, и тех необычайных усилий, которые король приложил к восстановлению разрушенной войной Пруссии после 1763 года. Таким образом, сборник анекдотов (работа над которым заняла у Николая четыре года) стал проектом, соединившим страсти частной личности с общественной работой патриотической памяти. Созерцание короля, по словам Николаи, означало "изучение истинного характера своего отечества".93

21. Фридрих Великий открывает саркофаг Великого курфюрста в 1750 году, говоря: "Господа, этот человек так многого добился!". Гравюра 1789 года Даниэля Ходовецкого. К моменту правления Фридриха Великого прусская королевская власть была отмечена глубоким осознанием исторического наследия.

Сборник Николая был лишь одним - хотя, возможно, и самым авторитетным - из многих подобных томов анекдотов. Анекдот стал важнейшим средством воспоминания и мифологизации умершего царя. В этих, казалось бы, случайных обрывках воспоминаний царь представал падающим с коня, отвечающим на дерзость снисходительным острословием, забывающим чье-то имя, побеждающим невзгоды благодаря наглости.94 Иногда он становится героем, но большинство анекдотов подчеркивают его физическое присутствие, его смертность, его скромность - обычные атрибуты экстраординарной личности. Перед нами предстает король, который вызывает наше уважение именно потому, что отказывается принимать королевские манеры.

Будучи компактными и запоминающимися, анекдоты распространялись в устной и литературной культуре так же быстро, как сегодня анекдоты. Подобно современным журналам о знаменитостях, они удовлетворяли аппетит к интимным взглядам на почитаемую личность. Заряженные человечностью короля, они казались невиновными в политике. Их кажущаяся случайность скрывала искусственность образа, предлагаемого для потребления. Анекдоты могли принимать и живописную форму. Поставщиком наиболее сложных визуальных анекдотов был берлинский гравер Даниэль Ходовецкий, который создавал иллюстрации для некоторых анекдотических сборников, но его изображения распространялись и самостоятельно. На многих из них изображены пикантные моменты жизни короля, создающие энергичное напряжение между скромностью его персоны и необычностью его статуса. Подобно устным анекдотам, изображения Ходовецкого были достаточно краткими, чтобы запомниться целиком, и достаточно концентрированными, чтобы воспроизвести себя в сознании наблюдателя. Замечательная серия исторических картин Адольфа Менцеля середины XIX века, закрепившая образ короля за поколениями современных пруссаков, также сохранила калейдоскопическое качество анекдотической традиции, как и кинематографические повествования о его жизни, созданные киностудиями Веймарской республики и Третьего рейха.

Не всех захлестнула волна патриотизма. Во время Семилетней войны в католических, а не в протестантских районах западных провинций было гораздо меньше энтузиазма по отношению к прусскому делу.95 Вероятно, можно предположить, что прусский патриотизм был феноменом прежде всего протестантских основных районов (включая Восточную Пруссию), как это было в Великобритании конца XVIII века.96 Здесь мы можем говорить о процессе, в ходе которого грамотные прусские подданные "открыли" себя как членов единой государственности. Прусскость приобрела "критическую массу", необходимую для поддержания стабильной коллективной идентичности.97 К последним десятилетиям века составной термин "Бранденбург-Пруссия" почти не звучал. Фридрих был уже (с 1772 года) не королем Бранденбурга, а королем Пруссии.98 Современники говорили о "прусских землях" или просто о "Пруссии" (хотя последний термин был официально принят только в 1807 году в качестве собирательного термина для территорий Гогенцоллернов).

Таким образом, мы можем говорить о сгущении коллективных альянсов в Пруссии конца XVIII века. Это было видимое лицо осадочной формации, глубинные слои которой напоминали о более ранних фазах мобилизации - конфессиональных солидарностях эпохи раннего модерна, служебной этике, одновременно послушной и эгалитарной, пиетизма, запомнившихся травмах войн и вторжений. И все же в пылком патриотизме пруссаков было что-то хрупкое. В то время как британские, французские и американские патриоты умирали - по крайней мере, в теории - за свою страну или за нацию, прусские патриотические дискурсы фокусировались прежде всего на личности Фридриха Великого. Когда Томас Аббт говорил о смерти за отечество, трудно отделаться от впечатления, что на самом деле он имел в виду смерть за короля. Стереотипы национальной самоидентификации, которые мы наблюдаем в литературе и печатной культуре Британии конца XVIII века, не имели аналогов в Пруссии. Прусский патриотизм был интенсивным, но при этом довольно узконаправленным. После смерти "Фридриха Неповторимого" прусский патриотизм приобрел привкус ретроспекции и ностальгии, от которого он так и не смог избавиться.

ПРУССКАЯ ПОЛЬША

В последней трети XVIII века Речь Посполитая, страна, превосходившая по площади Францию, исчезла с политической карты Европы. В ходе первого раздела 1772 года Пруссия, Австрия и Россия присоединили к себе значительные куски польской территории на западной, южной и восточной окраинах Речи Посполитой. При втором разделе Польши, оформленном Петербургским договором в январе 1793 года, Пруссия и Россия унесли еще больше трофеев, оставив полякам гротескно обедненный кусок земли, простиравшийся от северной Галиции до узкого участка балтийского побережья. При третьем разделе, состоявшемся два года спустя, все три державы объединились в поглощении того, что осталось от некогда могущественного Содружества.

Корни этого беспрецедентного уничтожения великого и древнего государства частично лежат в ухудшающемся состоянии Речи Посполитой. Польская монархия была выборной, что открывало систему для хронических международных манипуляций, поскольку соперничающие державы боролись за утверждение своих клиентов на троне. Причуды польской конституции парализовали систему и препятствовали усилиям по реформированию и укреплению государства. Особую проблему представляло "свободное вето", согласно которому каждый отдельный член польского сейма имел право препятствовать воле большинства, а также право создавать "конфедерации" - вооруженные объединения шляхты, созывавшие свои собственные сеймы - для поддержки или противостояния короне. К этой форме "узаконенной гражданской войны" особенно часто прибегали в XVIII веке, когда в 1704, 1715, 1733, 1767, 1768 и 1792 годах образовались крупные конфедерации , причем чаще, чем диеты самого Содружества.99

Внутренние неурядицы Польши усугублялись вмешательством ее соседей, в частности России и Пруссии. Петербургские политики рассматривали Польшу как российский протекторат и западный плацдарм для распространения российского влияния на Центральную Европу. Пруссия имела давние планы на польскую территорию между Восточной Пруссией и Бранденбургом. Ни одно из государств не было заинтересовано в том, чтобы позволить Содружеству реформировать себя до такой степени, чтобы вернуть себе автономию и влияние в европейских делах, которыми оно когда-то пользовалось. В 1764 году Пруссия и Россия совместно исключили саксонского кандидата Веттина из польских выборов и посадили на варшавский трон русского клиента Станислава-Августа Понятовского. Когда Понятовский, к всеобщему удивлению, выступил как польский реформатор и патриот, Пруссия и Россия вмешались, чтобы помешать его планам. Его усилия по созданию единой польской таможенной зоны натолкнулись на репрессии со стороны пруссаков. В то же время русские вмешались в ситуацию вооруженной силой, расширив свои покровительственные сети и поддержав противников реформ. К 1767 году содружество разделилось на два вооруженных лагеря.

Именно на фоне углубляющейся анархии в Польше Фридрих II в сентябре 1768 года выдвинул первое предложение о разделе Польши. Приобретение части Польши было одной из давних мечтаний Фридриха - он размышлял на эту тему в "Политическом завещании" 1752 года, где знаменито описал Польшу как "артишок, готовый съесть лист за листом", - и периодически возвращался к ней в последующие годы.100 Особый интерес для него представляла территория, известная как "Королевская Пруссия", которая находилась под властью польской короны с 1454 года. Королевская Пруссия была западной половиной древнего княжества Пруссия, название которого бранденбургские курфюрсты и короли приняли для себя после 1701 года. Небольшая часть Королевской Пруссии уже находилась под прусским управлением благодаря сложной системе арендных отношений, восходящей к началу XVIII века.101 И все же было бы преувеличением называть Фридриха единственным или главным архитектором раздела.102 Именно австрийцы откусили небольшой первый кусочек от польского пирога, захватив и оккупировав в 1769-70 годах сначала Спиш, архипелаг польских анклавов на севере Венгрии, а затем прилегающие территории Новы-Тарг и Новы-Сонч. И именно Россия, чье все более агрессивное вмешательство в польские дела больше всего подрывало автономию и мир в Речи Посполитой. Это, в свою очередь, вызывало обоснованное беспокойство по поводу распространения российской власти на запад и усиливало опасения, что беспорядки в Польше могут в конечном итоге втянуть три региональные державы в крупный конфликт.103

В 1771 году, когда в Польском королевстве начались волнения, Россия и Пруссия пришли к принципиальному соглашению о разделе; в следующем году к ним присоединилась Австрия. Конвенция о разделе от 5 августа 1772 года оправдывала этот акт хладнокровного хищничества почти комически циничной преамбулой:

Во имя Пресвятой Троицы! Дух раздробленности, смуты междоусобной войны, столько лет сотрясавшие Царство Польское, и анархия, с каждым днем набирающая новую силу [...] дают справедливые основания с опасением ожидать полного разложения государства...104

Наименьшая доля досталась Пруссии, которая приобрела 5 процентов территории Содружества (русские получили 12,7 процента, а австрийцы - 11,8 процента). Помимо собственно Королевской Пруссии, пруссаки присоединили две соседние территории: округ Нетце, длинную речную долину, примыкающую к южной границе Западной Пруссии, и епископство Эрмланд на востоке. Этот региональный агломерат охватывал территорию, которая все еще отделяла Восточную Пруссию от основных провинций монархии Гогенцоллернов; его приобретение имело огромное стратегическое значение. Кроме того, эта территория имела большое экономическое значение для региона, поскольку тот, кто контролировал ее, мог задушить польские торговые пути через Данциг и Торн (оба из которых оставались польскими) на Балтику.

Юридическое обоснование вторжения в Силезию было достаточно слабым; в случае с Королевской Пруссией не могло быть и речи о каком-либо подлинном обосновании аннексии, помимо интересов безопасности прусского государства. Пруссаки выдвигали различные причудливые утверждения о том, что наследственные права Бранденбурга на присоединенные территории были узурпированы в давние времена рыцарями Тевтонского ордена и Речью Посполитой и что таким образом они просто возвращают себе давно утраченное наследие.105 Эти утверждения были торжественно подтверждены в различных официальных документах, но трудно поверить, что кто-то в прусской администрации воспринял их всерьез. Стоит также отметить, что Фредерик не использовал - даже во внутренней переписке - этнические аргументы при обосновании своих притязаний на королевскую Пруссию. В ретроспективе это может показаться удивительным, учитывая, что присоединенные территории включали значительные районы преимущественно немецкого (т. е. немецкоязычного протестантского) расселения. Германоязычные протестанты составляли около трех четвертей городского населения Королевской Пруссии и округа Нетце вместе взятых и около 54 % населения в целом. В конце XIX и XX веков немецкие националистические историки приводили это немецкое этническое присутствие в Королевской Пруссии в качестве основания для ее законной аннексии.106 Однако это глубоко анахроничный взгляд. Представление о том, что у Бранденбурга-Пруссии была "национальная" миссия - объединить немецкую нацию под властью Германии, было совершенно чуждо франкоязычному Фридриху Великому, который, как известно, пренебрежительно относился к современной немецкой культуре и верил в примат государства, а не нации.

Гораздо большее значение для укрепления самодовольства узурпаторов имело всеобщее (и характерно просвещенное) предположение, что их правление установит более справедливую, процветающую и эффективную администрацию, чем та, что была известна в регионе до сих пор. Прусские взгляды на польское управление были в целом крайне негативными - пресловутое выражение "польское управление" использовалось - и до сих пор используется в некоторых кругах - для описания хаотичного или неупорядоченного состояния дел. Польская шляхта (szlachta) считалась расточительной, ленивой и небрежной в управлении землей. Польские города осуждались за их запущенное состояние. Польское крестьянство считалось томящимся в глубочайшем рабстве и несчастье под игом властной шляхты. Таким образом, прусское правление означало бы отмену личного крепостного права и освобождение от "польского рабства".107 Все это, несомненно, были тенденциозные и корыстные обоснования. Представление о том, что запись о небрежной опеке может ослабить права собственности, а акты узурпации и аннексии могут быть узаконены с помощью просвещенной апелляции к идее "улучшения", уже было общим местом в империалистической политической культуре Великобритании и Франции, и оно хорошо служило пруссакам на их новых польских землях.

Фридрих переименовал свою новую провинцию в Западную Пруссию и на протяжении последних четырнадцати лет своего правления вмешивался в ее внутренние дела более активно, чем в дела любой другой провинции своего королевства. Это было отражением его низкого отношения к местной польской администрации.

что он принял относительно централизованный подход, отбросив традиционные органы местного управления и навязав чужеродную когорту чиновников, взятых в основном из берлинской и восточно-прусской бюрократии. Из всех окружных комиссаров, назначенных на должности в Западной Пруссии после аннексии, только один был уроженцем этой провинции; большинство остальных были восточными пруссаками. Это явно контрастировало с ситуацией в Силезии тридцатью годами ранее.

В Силезии также была проведена масштабная административная реструктуризация, но по возможности были предприняты усилия по сохранению преемственности на уровне местной элиты; в частности, реформированная судебная система была почти полностью укомплектована коренными силезцами.108 Должность силезского провинциального министра также обеспечивала Силезии особое место в берлинской квазифедеральной правительственной системе. Провинциальный министр, своего рода вице-король с широкими полномочиями, подчинявшийся только самому королю, мог разрешать ключевые конфликты интересов с учетом особых условий провинции. В отличие от этого, в Западной Пруссии не было авторитетного центра, способного обеспечить хотя бы минимальную степень самоуправления. Самым высокопоставленным западнопрусским чиновником после 1772 года был президент палаты Иоганн Фридрих Домхардт, но он не контролировал фискальную администрацию провинции, а судебные и военные органы подчинялись непосредственно Берлину.109

С католической церковью обращались особенно осторожно. Во время предварительных переговоров о первом разделе Фридрих выразил опасение, что известие о предстоящей аннексии Пруссией исключительно католических областей, таких как епископство Эрмланд на восточной периферии Королевской Пруссии, вызовет возмущение общественности. После 1772 года, как и в Силезии за тридцать лет до этого, пруссаки приложили немало усилий, чтобы сохранить видимость католической институциональной преемственности в аннексированных областях. Так, не было проведено прямой экспроприации епископальной собственности. Вместо этого церковное имущество было передано под контроль камерных администраций в Восточной и Западной Пруссии. Таким образом, формально они оставались церковной собственностью; однако из-за высоких налогов и других расходов лишь около 38 % валового дохода церковного домена фактически возвращалось в казну духовенства.110 Западнопрусское духовенство находилось в еще худшем положении; похоже, что государство выплачивало церкви лишь пятую часть доходов от церковных владений. Таким образом, можно говорить о незаметном процессе секуляризации . И в этом случае наблюдается контраст с более щедрыми условиями, принятыми для силезского духовенства после 1740 года.

Преимущественно польское дворянство Западной Пруссии в целом не оказало никакого сопротивления прусской аннексии. В некоторых районах, например в округе Нетце, местные помещичьи семьи бойкотировали церемонии чествования нового монарха, но актов открытого противодействия практически не было.111 Однако этого было недостаточно, чтобы расположить польских дворян к Фридриху, который отзывался о них с презрением в многочисленных внутренних правительственных документах. Они облагались более высокими налогами, чем их протестантские (немецкие) коллеги; им было запрещено собираться на уездные собрания; им не разрешалось создавать провинциальные кредитные общества.112 Политика, которую король проводил в других своих землях для консолидации дворянского землевладения, в новой провинции была перевернута: Фридрих активно поощрял польских дворян продавать свои земли и призывал провинциальную администрацию находить покупателей-протестантов, независимо от того, были ли они дворянского происхождения. В результате доля дворянских земель в буржуазных руках в Западной Пруссии выросла почти вдвое по сравнению со средним показателем по землям Гогенцоллернов.113 Причина этих мер, по словам Фридриха, заключалась в том, что польские магнаты высасывали богатства из страны, получая доходы от своих западнопрусских поместий и тратя их в Варшаве. В июне 1777 года он выдвинул ультиматум, требуя, чтобы землевладельцы, имевшие владения по обе стороны польской границы, единолично поселились в Западной Пруссии или лишились своих западнопрусских владений.

Последствия этой политики трудно определить с точностью. В приказах Фридриха часто было больше лая, чем укусов; похоже, что мало что было сделано, например, для выполнения ультиматума 1777 года. В любом случае, антидворянская политика короля была направлена в основном на небольшую элиту истинных дворян-магнатов, таких как Чапские, Потоцкие, Скорцовские, пребендаусы и Дабские, которые оставались привязанными к варшавскому двору и светской жизни; Фридрих был гораздо менее враждебен к мелкой польской знати в Западной Пруссии и фактически предпринимал шаги по ее сохранению.114

Западная Пруссия стала центром энергичного административного вмешательства: выделялись деньги на благоустройство городов, особенно Бромберга и Кульма; осушались болота; вырубались леса, чтобы открыть новые пахотные и пастбищные земли; был построен новый канал, соединивший реку Нетце с Браге, что позволило судам переходить с Одера на Вислу. Фридрих вникал в бесчисленные детали: например, приказал посадить фруктовые деревья, основать школы, ввести картофель, построить дамбы и обеспечить крестьян дешевым семенным зерном.115 Влияние нового режима на крестьян, которые составляли основную часть населения присоединенных территорий, было неоднозначным. Разговоры об их "освобождении" от прежнего "польского рабства" были в основном пропагандой, поскольку крестьяне в польской Королевской Пруссии уже пользовались широкой свободой передвижения. С другой стороны, создание независимых судебных органов в рамках доменной администрации действительно обеспечило крестьянам более надежную правовую защиту от капризов помещиков.116 С введением жесткого фискального режима Бранденбургско-Прусского государства налоги, естественно, выросли для всех, как и в Силезии, хотя теперь они были более прозрачными и распределялись более равномерно. К середине 1770-х годов на долю новой провинции приходилось 10 % доходов бранденбургско-прусского государства - доля, полностью пропорциональная ее размерам и численности населения. Таким образом, крупные капиталовложения в провинцию можно было финансировать, не прибегая к внешним поступлениям.

Влияние аннексии на региональную экономику трудно оценить из-за отсутствия точных статистических данных. Рост населения в городском секторе был очень медленным; это может свидетельствовать о том, что высокие налоги отвлекали деньги от местных инвестиций. Стремление сохранить значительный военный фонд привело к тому, что большая часть местных богатств была надолго выведена из оборота. Введение тарифов на польской границе неизбежно привело к серьезным потрясениям, поскольку они перекрыли торговые пути с севера на юг, которые традиционно были хлебом и маслом для городов. С другой стороны, аграрный сектор выиграл от бума, вызванного открытием рынков недвижимости и огромным аппетитом Британии к импортному зерну, что нашло отражение в быстро растущей денежной стоимости помещичьих имений.

Успех королевской администрации в завоевании доверия и лояльности своих новых подданных варьировался от региона к региону. Этнически немецкие протестанты, составлявшие большинство в городах, быстро ассимилировались в новой системе, несмотря на некоторые первые крики протеста. Чувства среди католиков были менее благоприятными, несмотря на неоднократные обещания Фридриха уважать свободу всех католиков отправлять религиозные обряды в привычном порядке. Среди польской знати не без оснований царило общее чувство недоверия к новым хозяевам. "После того как государь стал прусским, - отмечал в 1793 году один из наблюдателей за ситуацией в районе Netze, - польская шляхта перестала быть такой, какой была раньше; в ее характер вошел элемент горечи, а недоверие к немцам сохранится надолго".117 Однако многое зависело от конкретного положения человека в социальной структуре провинции: новая кадетская школа в Кульме, например, была популярна среди семей мелкой польской знати, а после рубежа веков мы встречаем множество двуствольных фамилий, в которых оригинальные польские имена были соединены с принятыми немецкими эквивалентами - Розенберг-Грушциньский, Хойке-Трушциньский и так далее.118 Среди кашубских крестьян и помещиков, обрабатывавших бедные песчаные почвы на севере провинции, есть даже некоторые косвенные свидетельства - в виде польскоязычных сборников анекдотов - участия в модном культе Фридриха Великого.

Возможно, люди, наиболее полно покорившиеся обещаниям и пропаганде нового режима, были самими прусскими администраторами. Снова и снова в документах, касающихся управления Западной Пруссией, мы находим упоминания о необходимости поставить местную институциональную и экономическую жизнь на "прусские рельсы".119 Термин "прусский" выступает как антоним якобы польских пороков - раболепия, беспорядка, тунеядства. Идея о том, что прусскость обозначает некие абстрактные добродетели, приобрела более четкую направленность в этом затянувшемся столкновении с подданными, не входившими в сферу влияния Священной Римской империи. Часто отмечалось, что опыт колониального управления в Индии и других странах породил ритуализированное воплощение британскости, которая нашла полное выражение только в рамках дискурса морального и культурного превосходства. Точно так же чрезмерно негативное восприятие исконно польских традиций сочеталось с сангвиническим мелиоризмом эпохи Просвещения и усиливало уверенность в отличительных достоинствах "прусского пути".

КОРОЛЬ И ГОСУДАРСТВО

Какое государство Фридрих II завещал своим преемникам? Государство" было одной из центральных тем в политических трудах Фридриха. Его отец, Фридрих Вильгельм I, как мы видели в главе 5, был склонен обосновывать свою политику необходимостью укрепления собственного "суверенитета". В отличие от него, Фредерик настаивал на примате государства как абстрактной структуры, совершенно отдельной от его собственной личности. "Я считал своим долгом, - писал он в Политическом завещании 1752 года, - работать на благо государства и делать это во всех сферах".120 Я посвятил свою жизнь государству", - сказал он своему брату Генри в феврале 1776 года. В субъективном смысле государство представляло собой заместительную форму бессмертия: в то время как смерть короля погасила бы его сознание, сделав бессмысленными его надежды на будущее, государство будет существовать. "Я думаю только о государстве, - писал Фредерик, - ибо я слишком хорошо знаю, что все - даже если небо обрушится на землю - будет для меня абсолютно безразлично с момента моей смерти".121 Доведенный до логического конца, примат государства подразумевал релятивизацию, понижение статуса правителя. Нигде это не выражено так остро, как в "Политическом завещании" 1752 года, где Фредерик заметил, что "правитель - первый слуга государства. Ему хорошо платят, чтобы он мог поддерживать достоинство своей должности. Но взамен он обязан эффективно работать на благо государства".122

Эта идея не была новой - представление о суверене как о "главном хозяине" государства можно найти в трудах Фенелона, Боссюэ и Бейля.123 Самуэль Пуфендорф, биограф Великого курфюрста и самый влиятельный немецкий ученик Гоббса, определял суверена в функциональных терминах как гаранта коллективных интересов государства. Та же линия аргументации проходит через труды профессора философии в Галле Кристиана Вольфа, чьи работы Фредерик с восхищением читал, будучи кронпринцем. Вольф прославлял возвышение абстрактного правового и бюрократического государства с широким кругом обязанностей в области здравоохранения, образования, охраны труда и безопасности.124 Но ни один прусский династ никогда не делал эту концепцию столь центральной в своем понимании суверенной власти. Это объясняет (или, по крайней мере, рационализирует) его отвращение к культу личности Фредерика и отказ от традиционных атрибутов династического королевства. Его настойчивое желание носить поношенный синий офицерский мундир, испачканный спереди длинными полосами испанского нюхательного табака, означало самоподчинение монарха политическому и социальному порядку, который он представлял.

Фридрих настолько полно олицетворял идею государства, что видные чиновники стали рассматривать служение монарху и служение государству как одно и то же. В своей инаугурационной речи к новой палате в Глогау (Силезия) президент провинции Людвиг Вильгельм граф фон Мюнхов заявил, что высшей целью прусской администрации должно быть "служение интересам короля и страны без каких-либо скрытых мотивов"; "ни один день - более того, если возможно, ни один час - не должен пройти без того, чтобы мы не оказали какую-то услугу королю".125 Таким образом, король был не просто работодателем; он был образцом, чьи ценности и образ жизни усваивались высшими государственными служащими. О том, что это могло означать для отдельного чиновника, можно судить по служебному дневнику Фридриха Антона фон Хайница, главы Департамента горного дела и литейного производства Генеральной директории. Хайниц был не пруссаком, а саксонцем, который поступил на службу к Фридриху в 1776 году в возрасте пятидесяти двух лет. В дневниковой записи от 2 июня 1782 года Хайниц отметил, что упорный труд на благо общества следует рассматривать как акт божественного поклонения. "У вас есть пример короля; кто может сравниться с ним? Он трудолюбив, ставит обязанности выше отдыха, в первую очередь занимается своими делами [...]. Нет другого монарха, подобного ему, нет такого воздержанного, такого последовательного, нет такого умелого в распределении своего времени...126

Фредерик также проецировал абстрактную власть государства через архитектуру. Нигде эта идея не нашла более красноречивого воплощения, чем в ансамбле общественных зданий, окаймлявших Форум Фридерицианум (ныне Бебельплац) в начале Унтер-ден-Линден в центре Берлина. Одним из первых действий Фридриха в качестве короля было распоряжение придворного архитектора Георга Вацлава фон Кнобельсдорфа построить оперный театр на восточной стороне площади. Получившийся театр был одним из крупнейших в Европе и вмещал 2 000 человек. С южной стороны к оперному театру примыкал собор Святой Хедвиги, построенный в честь католических подданных короля, - замечательный памятник межконфессиональной терпимости в самом центре лютеранского города. Чтобы донести эту мысль до людей, портик церкви был выполнен по образцу синкретического Пантеона Древнего Рима. В 1770-х годах с западной стороны была возведена новая и вместительная королевская библиотека.

В этих проектах, безусловно, присутствовали элементы традиционной монархической самопрезентации. Но Форум был также весьма осознанной артикуляцией культурных целей государства.127 Планы и планы новых зданий и площади в целом широко распространялись, они становились предметом порой противоречивых обсуждений в берлинских журналах и салонах. И опера, и библиотека после завершения строительства оставались открытыми для широкой публики.128 Пожалуй, самой примечательной особенностью всего ансамбля было отсутствие королевского дворца. Изначально Фридрих планировал построить его, но после Второй Силезской войны потерял интерес к этой идее. Таким образом, оперный театр стал первым зданием такого рода к северу от Альп, не связанным физически с королевским дворцом. Королевская библиотека также была отдельно стоящим сооружением, что было весьма необычно для того времени. Иными словами, Форум представлял собой Резиденцплац без Резиденции (дворца); контраст с практически всеми европейскими площадями подобного рода не мог не броситься в глаза посетителям.129 В архитектуре, как и в личности короля, репрезентация прусского государства была отделена от репрезентации прусской династии.

Если государство хотело избавиться от необходимости постоянного диктаторского вмешательства суверена, ему требовалась стройная система права; и здесь Фридрих следовал тому, что проповедовал, рационализировав судебную систему и поручив ведущим юристам того времени работу по созданию общего свода законов для прусских земель. Незавершенный к моменту его смерти, Прусский общий кодекс законов (1794) впоследствии станет своего рода конституцией для королевства Пруссия.130 В своей деятельности по послевоенному восстановлению Пруссии Фридрих был добросовестным служителем общих интересов - деревни, разрушенные во время войн, были восстановлены в соответствии с принципом, позднее изложенным в Общем кодексе, согласно которому государство обязано "компенсировать" тех, кто был "вынужден пожертвовать своими особыми правами и преимуществами ради всеобщего благосостояния".131 В то же время, как мы видели, Фредерик признавал, что государство обязано заботиться о сиротах и инвалидах войны, и во время его правления была расширена институциональная забота об этих группах населения.

Доктрина примата государства определяла и отношение Фредерика к международному контексту. Она подразумевала, во-первых, довольно бесцеремонное отношение к договорам и другим подобным обязательствам, поскольку они могли быть в любой момент отменены, если больше не отвечали интересам государства. Фридрих применил эту идею на практике, когда отказался от Нимфенбургской коалиции в 1742 и 1745 годах, оставив своих союзников на произвол судьбы, пока он заключал сепаратный мир с австрийцами. Эту идею можно также увидеть в действии во время вторжения в Силезию, которое пробило брешь в международном правопорядке Священной Римской империи. Однако это не волновало Фридриха, который, в отличие от своего отца, относился к империи с презрением. Ее способ управления, отмечал он в "Политическом завещании" 1752 года, был "странным и устаревшим".132 С точки зрения Фридриха (а также Пуфендорфа и многих немецких критиков Рейха XVIII века), Священная Римская империя с ее пересекающимися юрисдикциями и многочисленными, взаимопроникающими слоями суверенитета представляла собой антитезу принципу государства . В памяти еще живы гневные воспоминания о 1718 и 1725 годах, когда делегации дворян из провинции Магдебург удалось выиграть апелляцию против нового прусского налога в имперском суде в Вене. Одним из важных шагов, благодаря которым Фридрих укрепил конституционную автономию своего королевства, стало соглашение 1746 года, по которому император Габсбург официально отказался от имперской юрисдикции над территориями Пруссии. Теперь Фридрих мог поручить Самуэлю фон Коччеи, блестящему юристу, служившему еще при его отце, разработать общий свод законов, основанный "исключительно на разуме и правовой практике на [прусских] территориях". Это был важный момент, поскольку он означал начало конца старой имперской системы. Борьба между Пруссией и Австрией в этом смысле представляла собой конфликт между "государственным принципом", основанным на верховенстве государства над всеми внутренними и надтерриториальными властями, и "имперским принципом" рассредоточенной власти и смешанного суверенитета, который был определяющей чертой Священной Римской империи со времен Средневековья.

При всей искренности приверженности Фридриха к абстрактному авторитету государства, тем не менее, между теорией и практикой существовали вопиющие расхождения. Хотя Фредерик в принципе признавал незыблемость опубликованных законов и правил судопроизводства, он был готов, когда считал нужным, отменить решение судебных органов королевства. Самым известным примером такого одностороннего вмешательства стало "дело Миллера Арнольда" 1779-80 годов. Мельник по имени Кристиан Арнольд отказался платить арендную плату своему хозяину, графу Шметтау, потому что местный окружной комиссар, барон фон Герсдорф, выкопал систему карповых прудов, которые перекрыли поток к его мельничному колесу и тем самым лишили его средств к существованию. Будучи приговоренными местным судом к выселению, Арнольд и его жена обратились за помощью к самому королю. Несмотря на раздраженное распоряжение короля о приостановке исполнения приговора в отношении Арнольда, управление юстиции в Кюстрине подтвердило первоначальный вердикт. Взбешенный манипуляциями провинциальной олигархии, Фридрих приказал передать дело в Палатный суд в Берлине. Когда камерный суд, в свою очередь, подтвердил приговор Арнольду, Фридрих приказал арестовать трех виновных судей и заключить их на один год в крепость. Карповые пруды комиссара должны были быть снесены, водоток мельницы Арнольда восстановлен, а все его расходы и убытки возмещены. Дело вызвало скандал в высшем руководстве, но в то же время стало сенсацией для общественности. В распоряжении кабинета министров, опубликованном в газетах и бюллетенях по всему королевству, король оправдывал свои действия, заявляя, что его намерение состояло в том, чтобы "каждый человек, будь он из высокого или низкого сословия, богатый или бедный", получил "быстрое правосудие" от рук "беспристрастного закона". Короче говоря, грубое нарушение юридической процедуры было оправдано с точки зрения высшего этического принципа.133

Концепция государства Фредерика также была менее инклюзивной в территориальном смысле, чем у его отца. Он был гораздо меньше озабочен интеграцией периферийных территорий. Многие меркантилистские экономические правила, применявшиеся в центре Бранденбурга, не распространялись на западные провинции, чьи товары рассматривались для целей налогообложения как иностранные товары. В период правления Фридриха ослабли усилия правительства по интеграции Восточной Пруссии в зерновую экономику всего королевства через систему магазейнов. Система кантонов не была распространена на западные провинции. Три полка города Везель, отмечал он в 1768 году, не имеют кантонов, "потому что население этих провинций не подходит для военной службы; оно хромое и мягкое, и когда жителя Клеве переводят далеко от его дома, он страдает от тоски по дому, как швейцарцы".134 Не было предпринято особых попыток интегрировать небольшое окраинное княжество Нойенбург-Нойшатель, франкоязычный кантон Швейцарии, полученный Фридрихом I в 1707 году в личную унию. Прусский губернатор отсутствовал в течение длительного периода правления Фридриха Великого, так что влияние Берлина почти не ощущалось.135

Фридрих отдавал явный приоритет центральным провинциям королевства. В показательном отрывке "Политического завещания" 1768 года он даже заявил, что только Бранденбург, Магдебург, Гальберштадт и Силезия "составляют фактическое тело государства". Отчасти это было продиктовано военной логикой. Центральные земли отличались тем, что могли "защищать себя до тех пор, пока вся Европа не объединится против их государя".136 Восточная Пруссия и западные владения, напротив, должны были быть сданы, как только начались бы военные действия. Возможно, это помогает объяснить, почему Фридрих прекратил грандиозную программу восстановления Восточной Пруссии, начатую его отцом.137 Поведение его подданных под иностранной оккупацией во время Семилетней войны, похоже, также заставило его задуматься. Особенно его возмущал тот факт, что в 1758 году эстеты Восточной Пруссии присягнули на верность его врагу - царице Елизавете. После 1763 года Фридрих, неутомимый главный инспектор своего королевства, не нанес ни одного визита в Восточную Пруссию. Он просто приказывал председателям палат Восточной Пруссии докладывать ему в Потсдаме или присутствовать в его штаб-квартире во время ежегодных маневров в Западной Пруссии.138 Это свидетельствовало о значительном снижении важности этой провинции, которая была чем-то вроде фетиша для Фридриха Вильгельма I и его деда Великого курфюрста.

Если читать их буквально, то иногда кажется, что комментарии Фридриха о государстве подразумевают, что функции государя были частично поглощены безличными коллективными структурами администрации, работающей в соответствии с прозрачными правилами и инструкциями. Однако реальность вряд ли могла быть иной, поскольку управление Пруссией во время правления Фридриха было сугубо личным делом; более того, в некоторых отношениях политический процесс был даже более сосредоточен на личности короля, чем при его отце, Фридрихе Вильгельме I. Его отец создал коллегиальную систему министерского управления, в которой монарх часто опирался на рекомендации влиятельного совета министров. Но после восшествия на престол Фредерика эта система стала неэффективной. После 1763 года его личные контакты с министрами становились все более редкими, поскольку их функции дублировались и частично вытеснялись благодаря тому, что король все больше полагался на секретарей кабинета, приставленных непосредственно к его персоне.

Таким образом, политический процесс все больше и больше сосредотачивался вокруг небольшой команды секретарей, которые контролировали доступ к королю, следили за его перепиской, держали его в курсе событий и консультировали по вопросам политики. В то время как секретари путешествовали вместе с монархом, министры обычно оставались в Берлине. В то время как министры, как правило, были аристократическими вельможами, такими как Карл Абрахам фрайхерр фон Цедлиц (министр, отвечавший за вопросы образования), секретари в основном были простолюдинами. Характерным примером был затворник, но обладавший огромным влиянием Август Фридрих Эйхель, сын сержанта прусской армии, который обычно приступал к работе в четыре часа утра. При Фридрихе Вильгельме I ответственность и влияние были связаны с функциями человека в административной системе; при Фридрихе, напротив, близость к государю стала решающим фактором, определяющим власть и влияние.

Парадоксально, но такая концентрация власти и ответственности в руках короля свела на нет централизаторский импульс реформ Фридриха Вильгельма I. Общаясь напрямую с чиновниками палат в провинциях, Фридрих подорвал авторитет Генеральной директории, которая должна была выступать в качестве надзорного органа, контролирующего различные провинциальные ведомства. Во многих случаях Фридрих даже отдавал приказы провинциальным палатам, не ставя в известность центральную администрацию, тем самым усиливая власть провинциальных администраторов, смещая власть из центра и ослабляя связующие нити территориальной государственной структуры.139

Фредерик не видел причин сомневаться в эффективности этой высоко персонализированной системы. Как он указал в "Политическом завещании" 1752 года, "в таком государстве, как это, необходимо, чтобы принц сам вел свои дела, потому что если он умен, то преследует только интересы государства, тогда как министр всегда руководствуется скрытыми мотивами, затрагивающими его собственные интересы...".140 Другими словами, интересы государства и интересы монарха были просто идентичны, чего нельзя сказать о любом другом живом человеке. Загвоздка в этой схеме заключалась в условной оговорке "если он умен". Фредерицианская система хорошо работала, когда у руля стоял неутомимый и дальновидный Фредерик, применявший свой быстрый и емкий ум, не говоря уже о смелости и решительности, к проблемам, которые попадали к нему на стол. Но что, если бы король не был гениальным государственным деятелем? Что, если бы ему было трудно решать дилеммы? Что, если бы он был нерешительным и не любил рисковать? Что, если бы он был обычным человеком? Как бы эта система функционировала под давлением, если бы у руля стоял такой монарх? Фредерик, как мы помним, был последним из череды аномально одаренных правителей Гогенцоллернов. Таких, как он, больше не будет в истории династии Гогенцоллернов. Без дисциплины и целенаправленности властной фигуры в центре существовала опасность того, что фридериковская система распадется на враждующие фракции, поскольку министры и кабинетные секретари будут соперничать за контроль над своими пересекающимися юрисдикциями.

8. Осмельтесь узнать!

КОНВЕРСИЯ

Прусское просвещение было связано с беседой. Это был критический, уважительный, открытый диалог между свободными и автономными субъектами. Беседа была важна, поскольку позволяла отточить и усовершенствовать суждения. В знаменитом эссе о природе просвещения кёнигсбергский философ Иммануил Кант заявил, что

Просветление означает выход человека из-под опеки, навязанной ему самим себе. Под опекой понимается неспособность пользоваться собственным разумом без чужого руководства. Эта опека является самонавязанной, если ее причина кроется не в интеллектуальной недостаточности, а в отсутствии воли и мужества [...]. Осмельтесь узнать! [Имейте мужество использовать свой собственный разум! Это девиз эпохи Просвещения.1

Если читать этот отрывок изолированно, то просветление покажется одиноким делом, заключенным в борьбе индивидуального сознания за осмысление мира. Но позже в том же эссе Кант замечает, что этот процесс самоосвобождения через разум имеет неостановимую социальную динамику.

Возможно, что общество может просвещать само себя; более того, если его свобода не ограничена, это практически неизбежно. Ведь всегда найдется несколько человек, способных думать самостоятельно, несмотря на авторитеты, претендующие на осуществление этого права от их имени, и которые, как только сбросят с себя ярмо опеки, распространят вокруг себя дух разумной оценки собственной ценности и обязанности каждого человека думать за себя.2

В распространении в обществе этого духа критической, уверенной независимости беседы играли незаменимую роль. Она процветала в клубах и обществах, которые распространялись в прусских землях - и шире, в немецких государствах - во второй половине восемнадцатого века. Уставы "Немецких обществ" - надтерриториального предприятия, в сеть которого входило общество, основанное в Кенигсберге в 1741 году, - четко определяли формальные условия для плодотворного общения между членами. Во время обсуждения, которое следовало за чтением или лекциями, члены общества должны были избегать произвольных или непродуманных комментариев. Критика должна быть структурированной и касаться стиля, метода и содержания лекции. Они должны использовать, по выражению Канта, "осторожный язык разума". Отступления и перебивания были строго запрещены. В конечном итоге всем участникам гарантируется право высказаться, но они должны дождаться своей очереди и сделать свои комментарии максимально краткими. Сатирические или насмешливые замечания, а также игра слов, наводящая на размышления, были недопустимы.3

Такую же заботу о цивилизованности мы находим и у масонов, чье движение к концу XVIII века насчитывало от 250 до 300 немецких лож с 15-18 000 членов. Здесь также существовали предписания избегать неумеренных речей, фривольных или вульгарных комментариев и обсуждения тем (например, религии), которые могли бы вызвать раскол среди братьев.4 С современной точки зрения все это может показаться удушающе чопорным, но цель таких правил и норм была достаточно серьезной. Они были призваны обеспечить, чтобы в дискуссии важен был не человек, а проблема, чтобы страсти личных отношений и местной политики оставались позади, когда члены собрания вступали в дискуссию. Искусству вежливых публичных дебатов еще предстояло научиться; эти уставы были чертежами новой коммуникативной технологии.

Цивилизованность была важна еще и потому, что помогала сгладить асимметрию статуса, которая в противном случае грозила помешать дискуссии. Масонство не было, как утверждает один историк движения, "организацией зарождающегося немецкого среднего класса".5 Оно привлекало смешанную элиту, в которую почти в равной степени входили представители дворянства и образованные или знатные простолюдины. Хотя некоторые немецкие ложи начинали свою деятельность, открывая двери исключительно для одной или другой из этих двух групп, большинство из них вскоре объединились. В таком смешанном обществе соблюдение прозрачных и эгалитарных правил взаимодействия было необходимо, чтобы статусные различия не помешали дискуссии с самого начала.

Разговор, который питал прусское просвещение, происходил и в печати. Одной из отличительных черт периодической литературы этой эпохи был ее дискурсивный, диалогический характер. Например, многие статьи, печатавшиеся в "Берлинском ежемесячнике" (Berlinische Monatsschrift), самом известном печатном органе немецкого позднего просветительства, были письмами в редакцию от представителей общественности. Читателям также предлагались обширные рецензии на недавние публикации, а иногда и пространные ответы авторов, у которых были претензии к рецензентам. Иногда журнал обращался к читателям с просьбой высказаться по какому-либо конкретному вопросу - так, например, произошло со знаменитой дискуссией на тему "Что такое просвещение?", которая началась с вопроса, опубликованного теологом Иоганном Фридрихом Цёльнером на страницах "Берлинского ежемесячника" в декабре 1783 года.6 В журнале не было постоянного штата журналистов, и большинство статей в каждом номере писались непосредственно по заказу журнала. Как пояснили редакторы Гедике и Бистер в предисловии к первому изданию, они полагались на заинтересованных представителей общественности, которые "обогащали" журнал нежелательными материалами.7 Таким образом, "Берлинский ежемесячник" был прежде всего печатным форумом, который действовал по аналогии с ассоциативными сетями городов. Он не был задуман как кормовая база для пассивного контингента потребителей культуры. Его целью было предоставить обществу возможность размышлять о себе и своих главных заботах.

Резонанс "Берлинского ежемесячника" и других подобных ему журналов значительно усилился благодаря распространению на севере Германии обществ чтения.8 Их целью было собрать деньги на покупку подписки и книг в обществе, где публичные библиотеки были еще неизвестны. Некоторые из них представляли собой относительно неформальные собрания без постоянного места жительства, которые собирались в доме одного из более обеспеченных членов. Другие представляли собой кружки чтения, специализировавшиеся на распространении определенных журналов. В некоторых городах местные книготорговцы организовывали библиотечное обслуживание, позволявшее читателям получать временный доступ к новым изданиям, не платя за них полную стоимость. Ассоциации такого рода размножались с поразительной скоростью в последние десятилетия XVIII века. Если в 1780 году в немецких землях их насчитывалось всего около пятидесяти, то в течение следующих десяти лет их число возросло примерно до 200. Они все чаще собирались в арендованных или купленных для собственных нужд помещениях, где создавалась благоприятная обстановка для дискуссий и дебатов. Устав гарантировал, что каждый член собрания вступает в него на равных условиях и что соблюдаются императивы вежливости и взаимного уважения. Парламентские игры и азартные игры были запрещены. В общей сложности немецкие общества чтения насчитывали от пятнадцати до двадцати тысяч членов.

Книжные магазины были еще одним важным местом для просвещенного общения. Главный зал книжного магазина Иоганна Якоба Кантера в Кенигсберге, основанного в 1764 году, представлял собой большое, привлекательное, светлое помещение, которое служило "интеллектуальной биржей" города. Это было литерное кафе, в котором мужчины и женщины, молодые и пожилые, профессора и студенты могли листать каталоги, читать газеты, покупать, заказывать или брать книги. (Поскольку на момент смерти в 1804 году Кант владел всего 450 книгами, вполне вероятно, что, как и другие интеллектуалы города, многие из своих книг он брал у Кантера). Здесь от посетителей также ожидали уважительного и вежливого тона в общении друг с другом. Кантер не только продавал книги, но и выпускал обширный каталог публикаций (в 1771 году он насчитывал 488 страниц), газету, выходившую раз в две недели, и различные политические трактаты, в том числе язвительное эссе молодого кенигсбергского философа Иоганна Георга Гаманна с нападками на Фридриха Великого.9

Помимо обществ чтения, лож и патриотических ассоциаций существовала сеть других собраний: литературные и философские ассоциации, кружки ученых, специализирующихся на естественных науках, медицине или языках. Существовали и более неформальные круги, такие как группа писателей и начинающих поэтов вокруг директора Берлинской кадетской школы Карла Вильгельма Рамлера, среди близких соратников которого были издатель Фридрих Николаи, драматург Готхольд Эфраим Лессинг, поэт-патриот Иоганн Вильгельм Людвиг Глейм, библеист Моисей Мендельсон, юрист Иоганн Георг Зульцер и многие другие видные деятели берлинского просвещения. Рамлер состоял по крайней мере в одной из многочисленных масонских лож Берлина и был членом нескольких клубов; он также был поэтом - хотя и третьесортным. Современники ценили в нем прежде всего дружеский дар и живое, вежливое общение. После его смерти в апреле 1798 года некролог вспоминал, что Рамлер, который до самой смерти оставался неженатым, жил "только для своего искусства и своих друзей, которых он очень любил, не выставляя это напоказ. У него было много [друзей] во всех слоях общества, особенно среди ученых и бизнесменов".10

Другой аналогичной фигурой был активист-патриот Иоганн Вильгельм Людвиг Глейм. Он тоже не был женат, питал литературные устремления и использовал свое финансово обеспеченное положение церковного чиновника в городе Хальберштадт для поддержки кружка начинающих молодых писателей и поэтов в городе. Как и Рамлер, Глейм вел обширную переписку со многими светилами современной прусской литературы. Общительная беседа, ставшая движущей силой просвещения в Пруссии, поддерживалась не только за счет устава и подписки; своей интенсивностью и всеохватностью она во многом была обязана таким людям, как Рамлер и Глейм, для которых бескорыстное выращивание широкого круга друзей было делом всей жизни. Писатели, поэты, редакторы, члены клубов, обществ и лож, читатели и подписчики - все они были "практиками гражданского общества", чье участие в решении великих вопросов современности, литературных, научных и политических, помогло создать живую и разнообразную общественную сферу в прусских землях.11

Было бы ошибкой считать эту зарождающуюся публичную сферу либо бездеятельной, пассивной массой аполитичных бюргеров, либо кипящей силой оппозиции и скрытого бунтарства. Одной из самых поразительных черт социальных сетей, поддерживавших прусское просвещение, была их близость к государству и даже частичная идентичность с ним. Отчасти это было связано с интеллектуальной традицией, из которой выросло прусское просвещение. Связи с камерализмом, "наукой" государственного управления, созданной в прусских университетах во время правления Фридриха III/I и еще более укрепившейся при Фридрихе Вильгельме I, были разорваны лишь постепенно. Кроме того, прусская интеллигенция занимала особое положение в обществе. Если в современной французской литературе важную роль играли люди с независимым достатком или свободные писатели, то в прусском просвещении доминирующей группой были государственные служащие. Исследование "Берлинского ежемесячника" показало, что из всех авторов журнала за тринадцать лет его существования (1783-96) 15 % были дворянами, 27 % - профессорами и школьными учителями, 20 % - высшими чиновниками, 17 % - духовенством и 3,3 % - армейскими офицерами. Иными словами, более половины плательщиков находились на оплачиваемой государственной работе.12

Ярким примером сближения государства и элементов гражданского общества стал Берлинский клуб среды, "частное общество друзей обучения", которое регулярно собиралось в период с 1783 по 1797 год (практически в те же годы, когда существовал "Берлинский ежемесячник"). Членами этой группы, насчитывавшей сначала двенадцать, а затем двадцать четыре участника, были такие высокопоставленные чиновники, как государственный министр Иоганн Фридрих граф фон Струэнзее и юристы Карл Готлиб Сварес и Эрнст Кляйн; среди других членов были Иоганн Бистер, который был одновременно редактором "Берлинского ежемесячника" и секретарем "Клуба среды", а также издатель и иногда патриот Фридрих Николаи. Старый друг Николая Моисей Мендельсон, известный к тому времени еврейский ученый и философ, был почетным членом клуба. Собрания проходили в доме одного из членов группы. Хотя иногда дискуссии касались научных тем, представляющих общий интерес, большинство встреч были посвящены современным политическим вопросам. Дебаты часто были жаркими, но при этом старались соблюдать формы цивилизованной дискуссии, а именно: взаимное уважение и взаимность, беспристрастность и стремление отказаться от мнений и пустых обобщений в пользу строгой интерпретации фактов. Подготовка к заседанию начиналась с предварительного распространения трактата по какому-либо вопросу государственного управления, финансов или законодательства. Это служило основой для дискуссии. Замечания можно было представить и в письменном виде. Эссе, которые обсуждались в обществе, иногда позже появлялись в "Берлинском ежемесячнике".

Трудно представить себе лучшую иллюстрацию разговорного характера просвещенной литературной культуры. Клуб "Среда" вряд ли можно назвать институтом "публичной сферы", поскольку его заседания были окутаны строжайшей тайной - необходимая мера, учитывая, что некоторые из членов клуба были действующими министрами. Тем не менее он демонстрирует синергию, которая стала возможной между неформальными сетями гражданского общества и государства в последние годы правления Фридриха II.

Прогрессивным ученым, писателям и мыслителям было легко рассматривать государство как партнера в просвещенческом проекте, ведь сам государь был известным поборником его ценностей. Высказывание Иммануила Канта о том, что фразы "век просвещения" и "век Фредерика" являются синонимами, не было благочестивой банальностью.13 Из всех монархов Европы XVIII века Фридрих ближе всего подошел к олицетворению ценностей и мировоззрения Просвещения. Он вступил в масонскую ложу в 1738 году, когда еще был кронпринцем. Как мы уже видели, он был скептиком в религиозных вопросах и сторонником религиозной терпимости. Когда в июне 1740 года его спросили, следует ли разрешить католикам пользоваться гражданскими правами в городе Франкфурт-на-Одере, он ответил, что "все религии одинаково хороши, если только люди, исповедующие их, честны, и даже если бы турки и язычники пришли и захотели населить эту страну, то мы бы построили для них мечети и храмы".14 Он собрал вокруг себя некоторых ведущих деятелей французского просвещения. В частности, Вольтер, с которым Фридрих вел долгие, хотя и периодически срывающиеся беседы, на протяжении многих лет был главной литературной звездой Просвещения, а его тесная связь с прусским королем была известна на всем континенте. Собственные сочинения Фредерика были написаны в подражание искрометному, но холодному и отстраненному тону современных французских мастеров.

А еще были те первые акты, которыми Фридрих продемонстрировал свою готовность воплощать идеи и убеждения в жизнь. Вступив на престол, он распорядился, чтобы журнал "Берлинские новости" больше не подвергался цензуре, а философ-рационалист Кристиан Вольф, изгнанный пиетистами из университета Галле в 1720-х годах, был немедленно отозван.15 Еще более поразительным было его решение, вопреки совету ведущего прусского юриста той эпохи Самуэля фон Коччеи, приостановить применение судебных пыток в своих землях. Пытки по-прежнему широко использовались европейскими судебными системами для получения признаний от подозреваемых. В 1745 году "Универсальный лексикон" Цедлера, одна из канонических энциклопедий немецкого просвещения, защищал применение пыток в качестве следственного инструмента, и эта практика была сохранена в "Терезиане", большом кодексе австрийского права, опубликованном в 1768 году.16

Но 3 июня 1740 года, спустя всего три дня после смерти отца, Фредерик приказал больше не применять пытки, за исключением небольшого числа крайних случаев, связанных с преступлениями против короля или страны, или случаев многократных убийств, когда требовался тщательный допрос для выяснения личности неизвестных сообщников. В следующем приказе от 1754 года Фредерик расширил этот запрет до полного запрета на основании того, что пытки не только "жестоки" (grausam), но и ненадежны как средство достижения истины, поскольку всегда существует опасность, что подозреваемые выдадут себя, чтобы избежать дальнейших пыток.17 Эта радикальная мера заставила многих судей и юристов жаловаться на то, что теперь не существует способов добиться от непокорных преступников признания - царицы доказательств во всех правовых системах Древнего царства. Пришлось импровизировать новую доктрину доказательств, чтобы охватить случаи, когда улик было много, а признания не было.

Фредерик также сократил число преступлений, караемых смертью, и внес небольшое, но существенное изменение в порядок казни колесованием. Эта жуткая практика включала в себя сокрушение тела преступника на эшафоте ударами тележного колеса и выражала характерное для раннего средневековья понимание публичных казней как квазирелигиозного ритуала, в центре которого находилось бичевание преступника в преддверии его ухода в загробный мир. Фредерик распорядился, чтобы в будущих казнях такого рода преступник был задушен палачом вне поля зрения толпы перед применением колеса. Его намерением было сохранить сдерживающий эффект наказания, избавившись при этом от излишней боли.18 Здесь, как и в случае с пытками, рациональная оценка полезности практики сочеталась с просвещенным отвращением к актам жестокости (ведь если убрать религиозное измерение из мучений, которым подвергается преступник, не останется ничего, кроме жестокости). Не стоит преуменьшать значение этих достижений - в 1766 году во Франции юноше, уличенному в богохульстве и осквернении придорожной святыни, все еще могли отрубить правую руку и вырвать язык, а затем сжечь на костре.19

Фридрих даже предоставил убежище в Берлине радикальному спинозисту Иоганну Кристиану Эдельману. Эдельман был автором различных трактатов, в которых, в частности, утверждал, что только деизм, очищенный от идолопоклонства, может искупить и объединить человечество, что нет необходимости в институте и таинстве брака, что сексуальная свобода законна и что Христос был таким же человеком, как и все остальные. Эдельман был изгнан из некоторых наиболее толерантных земель Германии враждебными лютеранскими и кальвинистскими учреждениями. Во время краткого визита Эдельмана в Берлин в 1747 году местное кальвинистское и лютеранское духовенство напало на него как на опасного и оскорбительного сектанта. Он даже привлек враждебное внимание Фридриха за свою принципиальную оппозицию королевскому абсолютизму и пренебрежительные (печатные) замечания по поводу панегирика Вольтера в честь восшествия короля на престол. И все же ему разрешили поселиться в Берлине - даже когда его произведения яростно осуждали по всей Германии - при условии, что он перестанет публиковаться. В мае 1750 года, когда Эдельман коротал время в Берлине (под вымышленным именем, чтобы защитить себя от репрессий со стороны христианских фанатиков), в городе Франкфурт-на-Майне под эгидой Имперской книжной комиссии произошло массовое сожжение его книг. В присутствии всей магистратуры и городского правительства, а также семидесяти стражников, сдерживавших толпу, около 1000 экземпляров книг Эдельмана были сброшены на башню из пылающих березовых дров . Контраст в тоне и политике с Берлином вряд ли мог быть более заметным. Фридрих не возражал против религиозного скептицизма Эдельмана, его деизма или морального либертинизма. Прусская столица, заметил он в характерной для него колкости, уже содержит множество дураков и, несомненно, может вместить еще одного.20

Таким образом, Фридрих - в отличие от своего французского коллеги Людовика XVI - был вполне приемлемым партнером в проекте просвещения в прусских землях. Действительно, для многих представителей литературной и политической элиты законная личная претензия монарха на просвещение придавала уникальный смысл отношениям между гражданским обществом и государством в Пруссии. В главе 7 мы увидели, как личная репутация короля наполняла политические дискурсы в Пруссии во время и после Семилетней войны. В то время патриоты-публицисты утверждали, что любовь к королю способна превратить простых подданных в активных участников общественной жизни отечества.

В своем знаковом эссе 1784 года Иммануил Кант утверждал, что слияние власти и просвещения в одном и том же суверенном лице полностью меняет отношения между политическими и гражданскими свободами, поскольку там, где монарх просвещен, его власть представляет собой скорее преимущество, чем угрозу интересам гражданского общества. В результате, утверждал Кант, возникает парадокс: при истинно просвещенном государе умеренные ограничения степени политической свободы могут "создать пространство, в котором народ может расширить свои полномочия до предела". Знаменитая формула, которую Кант вложил в уста Фридриха: "Спорьте сколько угодно о чем угодно, но повинуйтесь!", не была представлена как лозунг деспота. Скорее, в нем заключен самопреобразующий потенциал просвещенной монархии. В таком государстве публичные споры и публичная критика - короче говоря, разговор между гражданским обществом и государством - гарантировали, что ценности и цели самого государства в конечном итоге гармонично сольются с ценностями и целями народа, и обязанность повиноваться перестанет быть бременем для подданного.

Ведь как только [...] склонность и приверженность к свободному мышлению прорастает и укореняется, это постепенно оказывает влияние на мировоззрение народа (неуклонно укрепляя его свободу действий) и в конечном итоге на принципы самого правительства...21

Это видение добродетельной политической конвекции, в которой идеи просвещенных светил сначала заквашивают тесто гражданского общества, а затем передаются в органы власти, не было полностью оторвано от реальности. Правительство в Пруссии в целом было гораздо более совещательным, чем мы склонны думать. Практически все крупные законодательные инициативы были результатом длительных переговоров или обсуждений с местными интересами. Иногда это происходило через Сословное собрание, как в случае затянувшихся консультаций по поводу ограничений на продажу дворянских земель, иногда через местных городских или районных чиновников, которые сами консультировались с широким кругом местных жителей, а иногда через неформальные сети экспертов, таких как юристы, например, или бизнесмены. Все это не было особенно "просвещенным"; это была важная, хотя и недооцененная, часть сбора мнений и информации, которая делала правительство возможным. Что изменилось в конце XVIII века, так это появление сети просвещенных активистов, которые претендовали на роль хранителей общественных интересов, а также партнеров и критиков суверенной власти.22 Это было утверждение, которое правительство в значительной степени приняло. В 1784 году, когда Фридрих II приступил к основательной правовой реформе, кульминацией которой должен был стать новый и всеобъемлющий свод законов для прусских земель, он решил представить ранние проекты нового кодекса на суд общественного мнения. Первоначально это был довольно узкий круг ведущих юристов и конституционных адвокатов, а также различных "людей практической мудрости". Но впоследствии этот круг был значительно расширен благодаря учреждению конкурса публичных сочинений - методу, который правительство позаимствовало у старшего поколения патриотически-благотворительных добровольных обществ.23 Этот замечательный шаг выявил удивительную уверенность в достоинствах интеллектуальной конкуренции и продемонстрировал молчаливое признание короля в том, что общественное мнение теперь, как позже выразился один из его высокопоставленных чиновников, является "могущественным трибуналом", оценивающим каждый акт правительства.24

Возможно, в Пруссии и не было свободы прессы - в смысле обобщенного юридического права на публичное выражение мнений, - но цензура была достаточно мягкой, чтобы позволить живые и активные политические дебаты, как в печати, так и в речи. Шотландский писатель-путешественник Джон Мур, посетивший Берлин в 1775 году, позже записал свои впечатления о столице Пруссии:

Ничто так не удивило меня, когда я впервые приехал в Берлин, как свобода, с которой многие люди говорят о мерах правительства и поведении короля. Я слышал, как политические темы и другие, которые я считал бы еще более щекотливыми, обсуждались здесь с такой же непринужденностью, как в лондонской кофейне. Та же свобода проявляется и в книжных магазинах, где открыто продаются литературные произведения всех видов. Недавно опубликованный памфлет о разделе Польши, где очень грубо обошлись с королем, можно приобрести без труда, как и другие представления, в которых со всей горечью сатиры нападают на некоторых из наиболее заметных персонажей.25

ЕВРЕЙСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ В ПРУССИИ

В 1770-х годах еврейская община Берлина была самой богатой и наиболее аккультурированной из всех немецких земель. Ее ядро составляла элита, состоявшая из военных подрядчиков, банкиров, купцов и промышленников. Дома богатейших семей располагались в самых фешенебельных районах города - Берлин был единственным придворным городом в немецких землях, где еврейские жители не были ограничены гетто. В 1762 году банкир Даниэль Итциг купил небольшой дворец на Бургштрассе, прямо на берегу реки Шпрее, и переоборудовал его в элегантную двустворчатую резиденцию. Здесь он собрал великолепную коллекцию художественных ценностей, включая "Ганимеда" Рубенса, работы Терборха, Ватто, Йозефа Рооса и Антуана Песне, а также "большую картину со многими фигурами работы Каналетто".26 Неподалеку, на углу Постштрассе и Мюлендамм, находился трехэтажный дворец придворного ювелира и монетного мастера Вейтеля Гейне Эфраима. Спроектированный мастером Фридрихом Вильгельмом Дитерихсом и оформленный в стиле рококо с колоннами, пилястрами и элегантными балконами с позолоченными перилами, дворец Эфраимпале до сих пор является достопримечательностью современного Берлина.

Ициг и Эфраим, как и большинство других представителей еврейской финансовой элиты, были людьми, сделавшими свое состояние благодаря сотрудничеству с прусским государством. Оба были членами делового партнерства, которому Фридрих II доверил управление монетными запасами Пруссии во время Семилетней войны. Когда в 1756 году началась война, король решил финансировать свои кампании за счет монетной инфляции. В Пруссии не было собственного серебра, поэтому все монетные слитки приходилось импортировать, а этим традиционно занимались еврейские агенты. Сократив долю серебра в прусской чеканке, он смог бы получить "монетный сбор" в виде неиспользованного серебра. Фридрих всегда более активно использовал еврейских финансовых менеджеров, чем его предшественники , и он обязал консорциум еврейских банкиров и торговцев слитками - включая Эфраима и Ицига - взять на себя ответственность за чеканку обесцененных монет. Прибыль, полученная от этого предприятия, - около 29 миллионов талеров - стала значительным вкладом в военные расходы короля.27 К концу военных действий еврейские управляющие монетными дворами - вместе с целым рядом других еврейских бизнесменов, специализировавшихся на поставках военного снаряжения, - стали одними из самых богатых людей в Пруссии.

Это были самые видные представители еврейского меньшинства в Пруссии, но вряд ли они были типичными. Еврейская жизнь в Пруссии представляла собой исследование контрастов. В то время как небольшое меньшинство пользовалось огромным богатством и законными привилегиями, большинство было обременено обременительными ограничениями. В 1730 году Фридрих Вильгельм I издал Генеральный регламент о евреях, который ограничивал еврейскую торговлю, запрещал евреям заниматься ремеслами, контролируемыми гильдиями, или торговать товарами в городах, а также запрещал им покупать дома. Тенденция к ужесточению государственного регулирования продолжилась и во время правления Фридриха II. Сложный пересмотренный Генеральный кодекс 1750 года разделил евреев Пруссии на шесть отдельных классов. На вершине находилось крошечное меньшинство "привилегированных" евреев, которые могли покупать дома и землю и вести коммерческую деятельность наравне со своими собратьями-христианами. В особых случаях представители этого класса могли даже получить наследственные права гражданства. Однако "привилегированные защищенные евреи" следующего класса не могли выбирать место жительства и могли передать свой статус только одному из своих детей. К третьему классу "непривилегированных евреев" относились представители определенных профессий - оптики, граверы, художники, врачи, - которые считались достаточно полезными, чтобы оправдать условный вид на жительство. Четвертый класс включал служащих общины, таких как раввины, канторы и кошерные забойщики, и не предполагал наследственных прав. К пятому классу относились "терпимые евреи", пользующиеся покровительством еврея из трех высших классов, а также не наследующие дети евреев второго и третьего классов. Шестой класс, наименьший из всех, охватывал частных служащих еврейских предприятий и домохозяйств; вид на жительство в этом классе зависел от трудового договора.

Столкнувшись с евреями, знаменитая просвещенность короля свелась к чисто инструментальным соображениям. Фридрих был намерен использовать их для получения доходов и ради этого готов был предоставить наиболее полезным из своих еврейских подданных чрезвычайно широкие свободы. Действительно, он втянул евреев в те отрасли экономики, где предпринимательские начинания были особенно необходимы: торговля слитками, чугунолитейные заводы, трансграничные торговые операции в периферийных регионах и различные отрасли мануфактуры. Он также ввел специальные налоги и сборы для еврейских подданных и обязал их покупать излишки статуэток с Королевской фарфоровой мануфактуры - эти предметы, неохотно принятые в 1770-х годах, стали заветными реликвиями последующих поколений.

За поверхностными утилитарными мерами государства скрывались социальная напряженность и живая жилка предрассудков. Отчасти давление на государство исходило от христианских корпоративных олигархий прусских городов, которые заваливали центральную и провинциальную администрацию бесконечными жалобами и прошениями против коммерческой деятельности евреев.28 Евреи в Пруссии, как и во всех немецких землях, оказались под перекрестным огнем между государством и местными общинами. Стремясь поселить новых еврейских жителей или защитить их предприятия, государство наталкивалось на согласованное сопротивление городских гильдий и лавочников, которые боялись конкуренции со стороны евреев и враждебно относились к экономическим инновациям, внедряемым новыми жителями. Здесь, как и в других сферах деятельности, властям приходилось осторожно балансировать между общественным мнением и интересами государства.

Это не значит, что сам король был свободен от предрассудков. Напротив, Фридрих относился к евреям почти так же враждебно, как и его отец, который называл их "саранчой".29 В своем "Политическом завещании" от 1752 года он осудил их как самую опасную из всех сект, заявив, что они вредят христианской торговле, и несколько лицемерно утверждая, что государство не должно пользоваться их услугами. Эти взгляды были повторены в Завещании 1768 года, несмотря на тесное и плодотворное сотрудничество военных лет.30 Положения о евреях, следовательно, несли в себе дискриминационный символический заряд. Евреи облагались "налогом на тело", который взимался с крупного рогатого скота; они были вынуждены въезжать и выезжать из столицы через одни из двух ворот. В отличие от других меньшинств в Пруссии, их можно было наказывать на основе коллективной ответственности. Постановление кабинета министров от 1747 года гласило, что старейшины каждой еврейской общины несут совместную ответственность за любое ограбление, в котором замешан ее член; то же самое касалось убытков, понесенных в результате банкротства, и штрафов, наложенных за получение или сокрытие украденных вещей.31

Хотя богатые еврейские предприниматели, как правило, доминируют в исторических записях , подавляющее большинство евреев в прусских землях были очень скромными людьми. Крупномасштабная торговля, подобная той, которой занимались Эфраим и Ициг, была уделом немногочисленной элиты. Мелкий еврейский торговец или хаузиер, работающий от двери к двери, был гораздо более частой и привычной фигурой. Те евреи, которые не обладали охранными грамотами, позволявшими им торговать в открытом магазине или ларьке, ограничивались странствующей торговлей подержанными товарами. Доля прусских евреев, оказавшихся в таком положении, неуклонно росла, поскольку последовательные торговые ограничения начала и середины XVIII века вытеснили многих ранее преуспевающих купцов в маргинальные сектора экономики.32 Их ряды постоянно пополнялись за счет нелегальной иммиграции евреев из Польши, многие из которых были бедны и вынуждены были жить за счет весьма скромных видов кочевой работы. Попытки закрыть восточные границы для этих экономических беженцев не дали ощутимого эффекта. Неоднократные ордонансы против "нищих евреев", изданные в 1780, 1785, 1788 и 1791 годах, свидетельствуют о том, что эта миграция, несомненно усугубленная разделами Польши, оставалась бесконтрольной и в конце века.33 Пиетистские миссионеры, работавшие в Институте иудаики в Галле с 1730-х годов, часто сталкивались с толпами "бедных странствующих евреев", которые не могли заплатить налог на ворота и собирались перед стенами, торгуя небольшими переносными предметами, такими как молитвенники или календари.34

В середине XVIII века среди прусских евреев начался процесс культурных изменений, который в конечном итоге привел к трансформации иудаизма. Еврейское просвещение, или Хаскала (от иврита le-haskil, "просвещать, прояснять с помощью разума"), впервые зародилось в Берлине. Одним из самых ранних и ярких его выразителей был философ Моисей Мендельсон, который жил и работал в городе с 1743 года до своей смерти в 1786 году. Мендельсон происходил из скромной семьи в саксонском городе Дессау. Его отец с трудом содержал семью, работая шульклопфером, стучащим в дверь синагоги, в обязанности которого входило обучать маленьких детей Торе и бегать из дома в дом, призывая прихожан к молитве по утрам. В возрасте шести лет Моисей начал заниматься с раввином Давидом Френкелем, выдающимся исследователем Талмуда и комментариев к нему. Когда в 1743 году Френкель переехал в Берлин, чтобы занять пост главного раввина, его четырнадцатилетний ученик последовал за ним. Мендельсон без гроша в кармане был бы повернут назад у Розентальских ворот, если бы его наставник не нашел ему место в семье одного из берлинских "охраняемых евреев".

Это было начало блестящей карьеры. Целый ряд публикаций вскоре закрепил за Мендельсоном репутацию комментатора на темы, взятые из Платона, Спинозы, Локка, Лейбница, Шафтсбери, Поупа и Вольфа. Мендельсон писал на элегантном живом немецком языке, но также продолжал публиковаться на иврите. В 1755 году он выпустил первое в истории периодическое издание на иврите "Кохелет Мусар" ("Моралист"). Созданный по образцу "моральных еженедельников" начала XVIII века в Англии, "Кохелет Мусар" ставил своей целью распространение просветительских идей среди образованных слоев еврейства. В 1784 году Мендельсон присоединился к дебатам о значении понятия "просвещение" на страницах "Берлинского ежемесячника". Здесь он утверждал, что просвещение означает не состояние дел, а процесс взросления, в ходе которого люди постепенно учатся применять свой "разум" для решения стоящих перед ними проблем.

Это был совершенно новый и неповторимый голос. Это был еврейский ученый, который, сохраняя верность еврейской традиции, обратился к смешанной аудитории иудеев и христиан, говоря о разуме, чувствах и красоте в увлекательном, недогматическом идиоме. Используя иврит в "Кохелет Мусар", Мендельсон вывел священный язык синагоги на открытый воздух просвещенной публики. Некоторые из его еврейских читателей испытывали почти головокружительное чувство перемещения и освобождения. Молодые евреи со всей Пруссии и из-за ее пределов собирались в его доме, где вели оживленные дискуссии по вопросам просвещения. Именно здесь начало формироваться специфически еврейское просвещение. В этой увлекательной среде сформировались светила ранней берлинской Хаскалы - Нафтали Герц Вессели, Герц Гомберг, Соломон Маймон, Исаак Евхель и другие. В 1778 году ученик Мендельсона Давид Фридлендер, сын кенигсбергского банкира, вместе с Исааком Даниэлем Ицигом (сыном Даниэля) основал еврейскую свободную школу в Берлине - Мендельсон приложил руку к разработке учебной программы. К началу 1780-х годов Мендельсон создал настоящую прусскую литературную сеть; список из 515 подписчиков его немецкого перевода Пятикнижия (1781-3) включает имена со всего королевства, с основной концентрацией в Бреслау, Кенигсберге и Берлине.35

Для просвещенных христианских читателей Мендельсон также был объектом восхищения, современным еврейским мудрецом, "немецким Сократом", человеком, который символизировал брожение и потенциал просвещения. Как никто другой, он стал примером того типа мудрого еврея, который прославился на сайте в немецкой художественной литературе и драматургии во второй половине XVIII века.36 Выдающийся драматург Готхольд Эфраим Лессинг, близкий друг и соратник Мендельсона, воздвиг литературный памятник своему другу в пьесе "Натан Мудрый" (1779), героем которой был благодушный и добродетельный еврейский купец. Мендельсон стал культурной иконой, талисманом, призванным противостоять тьме нетерпимости и предрассудков. Его дом был популярным местом остановки для посетителей Берлина с литературными притязаниями.37

22. Моисей Мендельсон осматривает Берлинские ворота Потсдама. Гравюра Иоганна Михаэля Зигфрида Лёве, по изданию Даниэля Ходовецкого "Физиогномический альманах" (Берлин, 1792).

Существует множество современных портретов Мендельсона, но один из самых запоминающихся - гравюра по рисунку Даниэля Ходовецкого - изображает его, представляющего свои бумаги для проверки у Берлинских ворот в Потсдаме в 1771 году. Мендельсон стоит в центре сцены, невысокая, сутулая фигура в скромном темном платье, окруженная двумя возвышающимися прусскими гвардейцами, один из которых приподнимает шляпу в знак признательности. Гравюра отсылает к современному анекдоту, в котором Мендельсона попросили предъявить грамоту от короля и расспросили о ее содержании. Эмоциональный тон этого изображения остается сложным для прочтения - является ли язвительное выражение на худом, вздернутом лице Мендельсона ироническим оттенком этой обычной встречи между прусским офицером и самым известным евреем Пруссии?

Хаскала, возникшая благодаря Мендельсону и его окружению, не была внезапной. Ее корни лежали в широком процессе социальных изменений. Первые еврейские просветители были глубоко обязаны родительскому поколению, которое начало интересоваться современными языками, философией и науками. Давление интервенционистского государства Пруссии (невольно) подорвало авторитет традиционного раввината, освободив место для интеллектуальной контрэлиты. Еще важнее было аккультурированное окружение великих берлинских семей. Покровительство коммерческой элиты обеспечивало маскилим (сторонникам Хаскалы), многие из которых были обедневшими странствующими учеными издалека, работой в качестве домашних наставников и возможностью проверить новые теории на своих юных подопечных. Мендельсон никогда не смог бы продолжить свою карьеру мыслителя и писателя без финансовой стабильности, которую обеспечивали его отношения с богатым фабрикантом шелка Исааком Бернхардом, у которого он работал сначала частным репетитором, затем счетоводом и в конце концов деловым партнером. Дома богатых банкиров, особенно Даниэля Ицига, были местом встреч и водопоев для молодого поколения ученых - именно здесь Мендельсон получил свои первые уроки философии вскоре после прибытия в город.

Но Хаскала была также частью характерного момента в истории немецкой и еврейско-немецкой общительности. В середине 1750-х годов Моисей Мендельсон написал драматургу Готхольду Эфраиму Лессингу письмо, в котором сообщал о своей крепнущей дружбе с берлинским издателем Фридрихом Николаи:

Я часто навещаю герра Николая в его саду. (Я искренне люблю его, мой дорогой друг! И я верю, что наша дружба от этого только выиграет, потому что я ценю в нем и вашего истинного друга.) Мы читаем стихи, герр Николаи декламирует и свои собственные сочинения, а я сижу на своей скамье, критический судья, хвалю, смеюсь, одобряю, нахожу недостатки, пока не наступает вечер.38

Беседа Мендельсона с Николаем была спонтанной, неструктурированной, но она имела реальное символическое значение. Вот иудей и христианин в саду, встретившиеся на равных, наслаждающиеся обществом друг друга и не обращающие внимания на проходящие часы - как давно можно было представить себе такую встречу? В конце 1750-х годов Мендельсон часто посещал "Ученую кофейню", общество, занимавшееся распространением просвещения, члены которого - всего их было около ста - представляли и обсуждали доклады на актуальные темы.

Эта интерстициальная сфера просвещенного трансконфессионального общения неуклонно расширялась в последние десятилетия XVIII века. Своего апогея достигла в литературных салонах, которые посещала берлинская культурная элита в конце 1780-х и 1790-х годов. Это были свободно организованные собрания, на которых собирались люди любого социального положения и религиозного вероисповедания для бесед и обмена идеями. Мужчины и женщины, евреи и христиане, дворяне и простолюдины, профессора, поэты, ученые и купцы собирались в частных домах, чтобы обсудить искусство, политику, литературу и науку, а также завязать дружеские и любовные отношения. Еврейские женщины играли центральную роль в создании этой новой среды, поскольку, будучи членами социально маргинальной группы, они были в некотором смысле равноудалены от всех социальных слоев основного общества - их дома представляли собой идеальное пространство для размыкания традиционных границ. Женщины из богатых еврейских семей также располагали значительными средствами, необходимыми для того, чтобы обслуживать голодных и жаждущих интеллектуалов Берлина - несколько салонов были поставлены на грань банкротства из-за расходов на содержание открытых домов.

Двумя самыми знаменитыми берлинскими хозяйками были Генриетта Герц, дочь первого врача-еврея, практиковавшего в Берлине, и Рахель Левин, чей отец был богатым торговцем драгоценностями. Обе женщины были представителями ассимилированной берлинской элиты - они не стеснялись появляться на публике с обнаженной головой, а Рахель была печально известна тем, что нарушала субботу, катаясь по утрам в открытом экипаже. Салон Генриетты, расцветший в 1790-х годах, на некоторое время стал эпицентром литературной и научной культуры Берлина - его гостями были знаменитый теолог Фридрих Шлейермахер, Александр и Вильгельм фон Гумбольдт, драматург Генрих фон Клейст. Рахиль Левин сначала была постоянной посетительницей салона Генриетты, но позже создала свой собственный литературный кружок. В салоне Левина звезды литературы и науки общались с представителями старой прусской элиты. Рахиль поддерживала многочисленные дружеские отношения с аристократками, с которыми она познакомилась во время отдыха на курортах Богемии. Потомки старых юнкерских семей - Шлабрендорфы, Финкенштейны и даже члены королевской семьи - делили диваны и столы с учеными, писателями, критиками и подающими надежды литераторами. Фридрих Шлегель, Жан Поль и Иоганн Готтлоб Фихте были среди интеллектуальных знаменитостей, которые проходили через салон Левина. Постоянные посетители, независимо от их социального статуса, должны были обращаться друг к другу с привычным du.39

На чьих условиях происходило это бурное сближение? В сознании большинства образованных христианских современников все еще существовала сильная презумпция того, что аккультурация в конечном итоге должна завершиться обращением. Цюрихский теолог Иоганн Каспар Лаватер, общавшийся с просвещенной элитой и часто бывавший в доме Мендельсона в 1763-4 годах, в 1769 году удивил своего бывшего хозяина открытым письмом, в котором требовал от Мендельсона либо обратиться в христианство, либо обосновать свою дальнейшую привязанность к иудейской вере. Дерзкий вызов Лаватера и мягкий отказ Мендельсона стали литературной сенсацией. Этот эпизод стал ярким напоминанием о границах терпимости даже в литературной республике.

Просвещенный прусский чиновник Кристиан Вильгельм Дохм был еще одним примером. Дохм был близким другом Мендельсона и частым гостем в доме Маркуса Герца (мужа Генриетты). Он также был одним из первых великих поборников еврейской правовой эмансипации. В 1781 году он опубликовал эпохальное эссе под названием "О гражданском улучшении евреев", в котором нападал на христианские предрассудки и призывал к устранению традиционных юридических ограничений. Евреи, писал он, "наделены одинаковой способностью стать более счастливыми, лучшими людьми, более полезными членами общества"; только угнетение, "столь недостойное нашего века", развратило их. Поэтому "гуманность, справедливость и просвещенная политика должны изгнать это угнетение и улучшить положение евреев".40 Но даже Дохм допускал, что процесс эмансипации должен привести если не к обращению, то к значительному размыванию еврейской идентичности. Как только давление правовой дискриминации будет снято, утверждал он, можно будет отвлечь евреев от "софистических изречений раввинов" и избавить их от "клановых религиозных взглядов", внушив им вместо этого патриотизм и любовь к государству41.41

Но что, если евреи не выполнили свою часть этой односторонней сделки? Что если, несмотря на внешнюю аккультурацию в соответствии с формами христианского мейнстрима, они в каком-то смысле оставались евреями и другими? Скептицизм по этому поводу продолжал преследовать предприятие по ассимиляции еврейского общества. В 1803 году берлинский юрист Карл Вильгельм Граттенауэр опубликовал язвительный памфлет, в котором предпринял прямую атаку на евреев из салонной элиты. Этот текст, озаглавленный "Против евреев", направил свой яд именно на молодых еврейских женщин, которые

Они читают много книг, говорят на многих языках, играют на многих инструментах, рисуют в разных стилях, рисуют всеми цветами, танцуют в любой манере, вышивают всеми узорами и обладают всем, что может дать им право на очарование, кроме искусства объединять все эти особенности в прекрасную женственность.42

Это была ракета, направленная прямо в сердце той социальной среды, которая как никакая другая сделала для открытия каналов связи между еврейской и христианской элитой. Книга "Против евреев" широко читалась и обсуждалась в Берлине и по всей Пруссии - консервативный публицист Фридрих Гентц вспоминал, что, несмотря на первоначальные опасения, читал ее "с исключительным удовольствием".43

Одним из самых ярких плодов новой критики еврейской аккультурации стал сатирический фарс "Компания, которую мы составляем" ("Unser Verkehr") врача из Бреслау Карла Борромауса Зессы. Написанная в 1813 году, пьеса Зессы не вызвала большого интереса в Бреслау, но она мгновенно стала хитом в Берлине, где открылась в Оперном театре 2 сентября 1815 года. Зрителям предлагалось посмеяться над гротескной галереей еврейских стереотипов. Авраам, представляющий старшее поколение штетл-евреев, - торговец подержанными вещами, который изъясняется на уморительно искаженном идишском жаргоне. Его сын Якоб стремится к более высоким целям: он хочет танцевать, говорить по-французски, изучать эстетику и писать театральные рецензии. Однако ему трудно избавиться от идишизма в своей речи: "Я хочу избавиться от еврейства в себе; я просвещен, нет? Во мне нет ничего еврейского". Самый ассимилированный персонаж из всех - эффектная и хорошо говорящая Лидия, безошибочная карикатура на остроумных салонных девушек эпохи Герца-Левина, которой, несмотря на все усилия, не удается скрыть свою еврейскую сущность.44 В пародии Сессы не было ничего нежного или ласкового. Это была открытая атака на идею о том, что аккультурация может или должна быть достаточной для преодоления социального и политического разрыва между евреями и их христианскими соотечественниками-прусскими гражданами.

Тем временем Хаскала и усиление контактов с христианской социальной средой привели к глубоким культурным изменениям в прусском еврействе. Мы можем проследить четкий разрыв между первым поколением просветителей, олицетворяемых фигурой Мендельсона, который красноречиво писал на иврите и оставался глубоко укорененным в еврейской традиции, и более радикальными реформаторами революционной эпохи, которые писали на немецком языке и в конечном итоге стремились полностью отказаться от традиционного соблюдения. Отход от еврейской традиции на периферию общины и ее мира соблюдения привел к разным направлениям: Одни стремились переделать иудаизм в соответствии с принципами естественной религии; другие надеялись - как ученик Мендельсона Давид Фридлендер - объединить рационализированную иудейскую веру с христианством, очищенным от тринитарных элементов; а для многих, включая многих хорошо воспитанных молодых еврейских женщин из салонов и четырех из шести детей Моисея Мендельсона, путь закончился самой радикальной ассимиляцией - обращением в христианство.45

Берлинская Хаскала не привела к распаду традиционного иудаизма - прагматичная, гибкая общинная культура западного Ашкеназа была слишком устойчива для этого, - но она произвела долгосрочную трансформацию. Во-первых, она сделала возможным появление светской еврейской интеллигенции, которая могла процветать наряду со старой элитой раввинов и знатоков Талмуда. Тем самым были заложены основы критически настроенной еврейской общественной сферы, способной к открытому взаимодействию с собственными традициями. Религия была приватизирована, отошла к синагоге, а повседневная жизнь - хотя и постепенно - освободилась от атрибутов религиозного авторитета. Поначалу это было явлением городской элиты и ее социальных сателлитов, но ударные волны, порожденные Хаскалой, постепенно проникли в ткань традиционного иудаизма, расширив интеллектуальные горизонты раввината и побудив верующих искать светское образование (особенно в области медицины) в немецких университетах. Она влилась в движение Реформации, которое модернизировало синагогальную литургию XIX века и религиозные обряды. Но оно также стимулировало далеко идущие изменения в мире традиционного раввинистического иудаизма. В значительной степени именно благодаря живительному вызову, брошенному Мендельсоном и его последователями, иудаизму XIX века - реформистскому, консервативному, ортодоксальному - удалось захватить и подпитывать духовную и интеллектуальную приверженность новых поколений.

КОНТРПРОСВЕЩЕНИЕ?

"Все превратилось в ничтожество, - писал граф Мирабо, размышляя о смерти Фридриха Великого в 1786 году, - как когда-то все превратилось в величие".46 Разумеется, речь идет о переходе от Фридриха II к его преемнику и племяннику,47 Фридрих Вильгельм II, сопровождался обычными для семьи Гогенцоллернов контрастами. Дядя был мизантропом, отстраненным и совершенно не интересовался женщинами. Племянник был гениален, общителен и безрассудно гетеросексуален. Его первый брак, с Елизаветой Брауншвейг-Вольфенбюттельской, был расторгнут после неверности с обеих сторон; второй брак, с Фредерикой Луизой Гессен-Дармштадтской, принес семь детей; еще семь отпрысков родились от его продолжительной связи с любовницей Вильгельминой Энке (позже возведенной в пэрство как принцесса Лигниц) и еще двух (двоеженство) браков "под левой рукой". Дядя оставался верен ценностям эпохи Просвещения, исповедуя строгий скептический рационализм, который в 1780-е годы казался старомодным. Племянник был человеком своей эпохи, проявлявшим интерес к спиритизму, ясновидению, астрологии и другим занятиям, которые вызвали бы отвращение у его предшественника. Дядя продемонстрировал свою личную привязанность к идеалам Просвещения, вступив в масоны, когда еще был кронпринцем. Племянник, напротив, вступил в Росикрусианство, эзотерическое и тайное ответвление масонства, посвященное мистическим и оккультным занятиям. Фридриху Великому удалось, благодаря жесткой экономии во всех сферах государственной деятельности, оставить после себя казну в 51 миллион талеров; эта ошеломляющая сумма была растрачена его преемником всего за одиннадцать лет.48 Существовали и существенные различия в стилях управления. Если дядя постоянно контролировал центральную исполнительную власть, навязывая свою волю и секретарям, и министрам, то племянник был импульсивной, неуверенной фигурой, которой легко руководили его советники.

В каком-то смысле Пруссия вернулась к европейской династической норме. Фридрих Вильгельм не был особенно глупым человеком и, безусловно, обладал глубокими и широкими культурными интересами - его значение как покровителя искусств и архитектуры не подлежит сомнению.49 Но он был неспособен обеспечить прусской государственной системе сильный командный центр. Одним из следствий ослабления влияния государя на политику стало возрождение "прихожей власти" - пространства, в котором советники, министры и потенциальные друзья короля боролись за влияние на монарха. Среди советников Фридриха Вильгельма был один, чье влияние на внутренние дела было непревзойденным. Иоганн Кристоф Вёльнер был умным и амбициозным простолюдином, который из скромного происхождения стал пастором, а затем, благодаря выгодной женитьбе на дочери своего покровителя, хозяином земельного поместья. Вёльнер занимал возвышенное положение во внутреннем кругу берлинского ордена росикрусианцев и установил контакт с Фридрихом Вильгельмом, когда тот был еще кронпринцем. Фридрих Великий был не в восторге от этой связи, назвав продвинутого компаньона кронпринца "интриганом, мошенником и пастором". Но с восшествием на престол Фридриха Вильгельма II настал день Вёльнера. В 1788 году он был назначен министром культуры вместо барона фон Цедлица, одной из самых выдающихся и прогрессивных фигур в администрации Фридриха. На этом посту Вёльнер посвятил себя авторитарной культурной политике, целью которой было обуздать якобы разлагающее влияние скептицизма на моральную ткань школы, церкви и университета. Центральным элементом кампании Вёльнера по рестабилизации идеологического содержания общественной жизни королевства стал знаменитый Эдикт о религии от 9 августа 1788 года, закон, призванный остановить и обратить вспять разлагающее воздействие рационалистических спекуляций на целостность христианской доктрины.

Не случайно строгие требования Вёльнера были направлены именно на религиозные спекуляции, ведь именно в сфере религии (и особенно протестантской) дебаты о последствиях философского рационализма больше всего способствовали нарушению общепринятых представлений. Влияние просвещения на прусское духовенство, в частности, усилилось благодаря практике Фридриха II отдавать предпочтение кандидатам-рационалистам при назначении на духовные должности. В преамбуле к эдикту прямо говорилось, что "просвещение" - это слово было напечатано жирными буквами на отдельной строке - зашло слишком далеко. Целостность и слаженность христианской церкви оказались под угрозой. Вера приносится в жертву на алтарь моды.

Эдикт ввел новые механизмы цензуры, чтобы навязать доктринальное соответствие всем текстам, используемым для школьного и университетского обучения. Были усилены дисциплинарные полномочия лютеранских и кальвинистских консисторий - самых главных конфессиональных административных органов. Были введены процедуры контроля за тем, чтобы кандидаты, назначаемые на духовные должности, действительно придерживались вероучительных статей своих конфессий. Последовали и другие меры. В декабре 1788 года был опубликован цензурный указ, призванный остановить поток памфлетов и статей, критикующих новые меры. Была создана Королевская экзаменационная комиссия, чтобы вычистить рационалистов в церкви и на преподавательских должностях. Среди тех, кто подвергся расследованию, был пастор Иоганн Генрих Шульц из Гельсдорфа, который был печально известен тем, что проповедовал, что Иисус был таким же человеком, как и все остальные, что он никогда не воскресал, что учение о всеобщем воскресении было чепухой и что ада не существовало.50 Еще одним, кто попал в поле зрения властей, был сам Иммануил Кант: осенью 1794 года он получил строгое предупреждение в виде королевского приказа, в котором говорилось, что сборник сочинений, опубликованный под названием "Религия в пределах одного лишь разума", "злоупотребляет [...] философией с целью исказить и опорочить несколько главных и фундаментальных доктрин Священного Писания".51

Эдикт Вёльнера часто рассматривается как реакционная реакция против прусского просвещения.52 Безусловно, именно так его воспринимали некоторые современные критики. Однако во многих отношениях религиозная политика Вёльнера была глубоко укоренена в традициях прусского просвещения. Вёльнер сам был масоном до того, как присоединился к росикрусианам (которые в любом случае были порождением масонского движения), получил образование в рационалистическом университете Галле и был автором различных просветительских трактатов, призывавших к улучшению сельского хозяйства, земельной реформе и отмене крепостного права53.53 Главной целью эдикта было не навязывание новой религиозной "ортодоксии", как утверждали некоторые более полемичные современные критики, а консолидация существующих конфессиональных структур и, таким образом, защита плюралистического компромисса, достигнутого в Вестфальском мире 1648 года. В этом смысле он соответствовал прусской традиции многоконфессионального религиозного сосуществования. Таким образом, эдикт запрещал не только публичное распространение гетеродоксальных рационалистических взглядов, но и прозелитизм католиков среди представителей двух протестантских конфессий. Он даже распространял государственную опеку (статья 2) на различные "секты, ранее публично терпимые в наших штатах", включая евреев, гернхутских братьев, меннонитов и богемских братьев.54

Эдикт также отличался своим по сути инструментальным взглядом на религию. В его основе лежала характерная для просвещенцев вера в то, что религия должна играть важную роль в обеспечении общественного порядка. Важным было не существование теологических спекуляций как таковых, а тот факт, что "бедные массы населения" уводили от привычной веры в священное писание, духовенство и - как следствие - суверенную власть.55 Необходимость в стабилизирующих мерах казалась тем более насущной, что поглощение значительной части польской территории (см. главу 10 ниже) значительно увеличило число католических подданных Пруссии и поставило под вопрос конфессиональный баланс сил в королевстве. По этим и другим причинам многие виднейшие просвещенные богословы с радостью поддержали эдикт как политику поддержания религиозного мира.56

Поэтому не имеет смысла рассматривать споры, разгоревшиеся вокруг эдикта, как конфликт между "просвещением" и политической "реакцией", стремящейся повернуть время вспять. На самом деле борьба шла между различными представлениями о просвещении. С одной стороны, были просвещенные защитники эдикта, которые видели в нем рациональное использование государственной власти в интересах религиозного мира и свободы людей, чтобы их "не беспокоили в выбранном ими общественном исповедании".57 С другой стороны, были и радикальные критики, утверждавшие, что эдикт угнетает индивидуальную совесть; один из них, кантовский профессор права Готфрид Хуфеланд, даже утверждал, что общественные институты должны отражать рациональные убеждения составляющих их людей, хотя это и подразумевало, что "церквей должно быть столько, сколько личных убеждений".58 С одной стороны, конфессиональные идентичности, завещанные историей современности, были частицами религиозной свободы, которую необходимо было защитить от анархического индивидуализма радикальных критиков; с другой стороны, они были удушающим наследием прошлого, чье дальнейшее существование было бременем для индивидуальной совести. Реальный вопрос касался места рационального действия. Должно ли оно находиться в руках государства, как предлагал Пуфендорф, или же оно должно быть доверено разворачивающемуся разумному поиску индивидов, как предлагали более радикальные ученики Канта? Может ли государство лучше поддерживать рациональный общественный порядок, основанный на принципах естественного права, или это следует оставить на усмотрение все более динамичных политических сил в рамках формирующегося гражданского общества?

Общественный фурор, вызванный эдиктом и сопутствующими ему мерами, показал, насколько просвещенная критическая дискуссия уже политизировала прусскую общественность. В тоне печатных комментариев появилась новая резкость, которая заставила короля в сентябре 1788 года с тревогой заметить, что "свобода прессы" (Presse-Freyheit) превратилась в "наглость прессы" (Presse-Frechheit).59 Кроме того, существовали институциональные трения между временными органами, созданными Вёльнером для обеспечения соблюдения эдикта посредством цензуры, и существующими органами церковного самоуправления, во многих из которых преобладали либералы-богословы. Дисциплинарный процесс против вопиюще гетеродоксального пастора Шульца потерпел крах, когда назначенные для расследования его дела высокопоставленные судебные и консисториальные чиновники пришли к выводу , что, поскольку он является христианином (хотя и не лютеранином как таковым), ему следует разрешить оставаться в должности.60 Как показал этот и многие другие случаи, на вершине административной системы теперь существовала сеть чиновников, прошедших через горнило берлинского просвещения и готовых защищать свое понимание просвещенного политического порядка от авторитарных предписаний Вельнера и Фридриха Вильгельма II.61 Несомненно, не случайно Иоганн Фридрих Цёлльнер, консисториальный чиновник, принявший трактат к публикации, Иоганн Георг Гебхард, кальвинистский автор трактата, и Эрнст Фердинанд Кляйн, судья, которому было поручено вынести вердикт для Верховного суда, были в свое время членами берлинского клуба "Среда".

Перед лицом такого сопротивления попытки Вёльнера заглушить дискуссии и очистить административные структуры от критиков-рационалистов должны были иметь в лучшем случае ограниченный успех. Весной 1794 года Герман Даниэль Гермес и Готтлоб Фридрих Хильмер, члены Королевской экзаменационной комиссии, отправились в Галле, чтобы провести инспекцию городского университета и гимназии. Университет Галле когда-то был штаб-квартирой пиетизма, но теперь стал бастионом радикального богословия, руководство которого выразило официальный протест против недавних цензурных мер. Когда вечером 29 мая Гермес и Хильмер добрались до города и направились к своим номерам в отеле "Золотой лев", их осадила толпа студентов в масках, которые до самого утра стояли перед их окнами, скандируя рационалистические лозунги. На следующую ночь еще более многочисленная и шумная толпа студентов собралась, чтобы послушать речь одного из них, кипящую, по мнению несимпатичного зрителя, "богохульствами и нерелигиозными выражениями", а затем забросала окна комнат экзаменаторов плиткой, кирпичами и булыжниками.

Хуже того, руководство университета отказалось проводить политику Вёльнера на факультетах - отчасти потому, что им был враждебен дух эдикта, а отчасти потому, что они считали навязывание подобных мер сверху несовместимым с академической свободой и автономией своего учебного заведения. "Что нам остается?" - в отчаянии воскликнул Гермес во время трудной встречи с высшим университетским руководством. Нам еще не удалось вытеснить ни одного неологического проповедника. Все против нас".62

К 1795 году, когда не удалось реализовать новые меры в самом важном университете Пруссии, стало ясно, что авторитарный проект Вёльнера исчерпал себя. В целом, конечно, происходило ужесточение цензуры, особенно по мере того, как разворачивающаяся Французская революция выявляла масштабы угрозы, которую представлял для традиционной власти политический радикализм. Одним из ярких свидетелей этих событий был издатель и патриот Фридрих Николаи, который в 1792 году перевез свой журнал "Всеобщая немецкая библиотека" в Альтону (город, примыкающий к Гамбургу, но находящийся под властью Дании), чтобы избежать внимания прусских цензоров. В письме Фридриху Вильгельму II от 1794 года Николай протестовал против недавних мер, отмечая, что в результате режима, введенного после 1788 года, число независимых типографий в Берлине сократилось с 181 до 61, и лукаво предполагая, что это наносит ущерб королевским налоговым поступлениям.63 Было ли это сокращение исключительно результатом цензуры (в отличие от рыночных сил), сомнительно. Однако среди представителей прусской интеллигенции явно наблюдалось повышенное нетерпение к правительственной цензуре. Отчасти это было связано с реальными ограничениями, но также выражало расширение ожиданий, возникших во время интеллектуального и политического брожения 1780-х годов. К середине 1790-х годов "свобода слова" в Пруссии определялась в гораздо более радикальных терминах, чем в предыдущее десятилетие, а теплое сияние, в котором харизма "Фридриха Неповторимого" омывала колеса государственной машины, после 1786 года постепенно угасло.

Несмотря на такое ухудшение общественного настроения, важно не преувеличивать деспотичность постфредериковской администрации. Недавнее исследование берлинской прессы времен Французской революции показало, что прусские подданные имели доступ к чрезвычайно подробному и достоверному освещению событий во Франции не только во время либеральной революции 1789-92 годов, но и во время якобинского террора и в последующий период. Сообщения в берлинской прессе включали в себя сложные политические комментарии, которые далеко не всегда были враждебны делу революционеров. В частности, "Haudesche und Spenersche Zeitung" отличалась симпатией, с которой излагались и объяснялись позиции и политика различных партий (включая даже Робеспьера и якобинцев). Прусское правительство ни разу не предприняло серьезных попыток помешать распространению информации о французских событиях, даже во время суда и казни короля в 1792-3 годах, или добиться того, чтобы цареубийцы и их союзники были выставлены в особенно враждебном свете. Власти также не препятствовали широкому использованию современных репортажей в образовательных целях, причем не только в гимназиях, но и в сельских и начальных школах. Нигде в Германии, за исключением, пожалуй, Гамбурга, мы не находим освещения в прессе, сравнимого по качеству и откровенности. Несмотря на всепроникающий страх перед революцией и все досады цензуры, Аксель Шуман пишет,

Но факт остается фактом: с 1789 по 1806 год в столице и жилом городе Берлине под прусской цензурой вышло четыре журнала, в которых Французская революция прославлялась как историческая необходимость и как победа разума над аристократическим высокомерием и монархической бесхозяйственностью.64

ДВУХГОЛОВОЕ ГОСУДАРСТВО

Летом 1796 года толпы берлинцев стекались посмотреть на последнюю театральную сенсацию, устроенную знаменитым швабским иллюзионистом Карлом Энсленом. Шоу открылось выступлением трио великолепно выполненных автоматов: испанца с флейтой, женщины, играющей на стеклянном органе, и трубача, который мог еще и говорить. Затем последовала "воздушная охота" с участием плавающих фигур животных, наполненных газом, и андроида-гимнаста, движения которого были настолько реалистичны, что можно было бы принять его за человека, если бы не приглушенный скрип шейных суставов. Под конец представления свет был погашен, и громкий раскат грома возвестил о серии призрачных явлений, кульминацией которых стал эффектный тромп-л'ойль.

Затем вдали виднеется яркая звезда; звезда расширяется, и из нее появляется очень точное подобие Фридриха Второго, в его обычной одежде и позе [...]. Изображение становится все больше и больше, приближается все ближе и ближе, пока не кажется, что оно стоит перед оркестром как живое. Эффект от этого явления на паркете и в ложах был поразительным. Хлопать и ликовать можно было бесконечно. Когда казалось, что Фредерик вот-вот удалится в свою звезду, многие кричали: "О, останьтесь с нами!". Он вернулся в свою звезду, но после громких криков "бис" ему пришлось возвращаться дважды.65

Это был театр современного типа, где темнота использовалась для усиления эффекта иллюзии (недавнее нововведение), где билеты и места были по разным ценам для разных карманов. В зале смешались мужчины и женщины, мелкие чиновники, ремесленники и клерки, но были и люди знатного сословия, и даже члены королевской семьи - правда, только в качестве платных клиентов. И вот фигура воскресшего короля была вызвана к жизни, чтобы удовлетворить толпу, жаждущую развлечений и готовую за них платить. Испытывали ли короли, наблюдавшие за этой удивительной проекцией, определенное беспокойство при виде мертвого короля, которого приветствует его народ, но при этом он находится по его приказу? Трудно придумать сцену, которая лучше иллюстрирует амбивалентность и современность ностальгии.

К 1800 году Берлин - с точки зрения интеллектуальной и социальной жизни - был самым ярким городом немецкой Европы. Его население приближалось к 200 000 человек. Здесь существовала густая сеть клубов и обществ, из которых нам известны тридцать восемь, а также шестнадцать масонских лож.66 За пределами кругов наиболее известных организаций существовало еще множество ныне забытых клубов, обслуживавших низшие слои общества. Берлинский клубный мир был не только большим, но и очень разнообразным. Клуб понедельника, общество среды и кружок четверга были небольшими и эксклюзивными собраниями, которые удовлетворяли потребности интеллектуалов и просвещенных представителей высшей буржуазии. В городе также существовал широкий спектр обществ, ориентированных на конкретные интересы: например, Общество друзей-натуралистов, Педагогическое общество, которое собиралось каждый месяц в первый понедельник в зале заседаний пригородного совета в Вердере, или Общество экономического отопления, обсуждавшее способы сокращения потребления древесины, дефицитного и дорогого в то время товара. Филоматическое общество, в котором состояло тридцать пять человек, обслуживало людей, интересующихся науками, в том числе еврейского философа-кантианца Лазаря Бендавида, скульптора Иоганна Готфрида Шадова и высокопоставленного чиновника Эрнста Фердинанда Клейна. Затем были Медицинский клуб - предтеча более поздних профессиональных организаций - и Фармацевтическое общество, которое содержало гербарий и небольшую библиотеку для пользования своими членами. Военное общество, занимавшееся вопросами военной реформы и насчитывавшее около 200 членов, стало одним из первых центров реформаторской энергии тех активистов, которые выдвинулись на первый план после 1806 года. Для тех, кто хотел быть в курсе последних событий в политике, науке и культуре, существовал широкий спектр читательских обществ и других коммерческих учреждений, таких как библиотеки, предоставляющие книги во временное пользование. Газеты и журналы также можно было купить в кофейнях, а в ложах часто содержались значительные библиотеки.

По мере того как клубы становились все более многочисленными, их функции становились все более специализированными и разнообразными. Одной из новых популярных форм организованной социальной активности в Берлине стало любительское театральное общество. Театральные общества быстро росли в 1780-1790-х годах, обслуживая широкий круг социальных групп. В то время как "Урания" (основанная в 1792 году) обслуживала представителей просвещенной социальной элиты, "Полигимния" (основанная в 1800 году) включала водопроводчиков, инструментальщиков, сапожников и мастеров по изготовлению щеток. В театральные клубы принимали как мужчин, так и женщин, хотя выбор произведений для постановки обычно оставался за мужчинами. Появление клубов, объединяющих частные заведения для членов и их гостей с различными видами досуга и развлечений, было лишь вопросом времени. Ресурсы" (Ressourcen), как их называли, - это клубы, арендовавшие помещения, в которых предлагался широкий спектр услуг, от питания до бильярда, читальных залов, концертов, балов, театральных представлений и даже, в одном случае, фейерверков. Это были крупные предприятия, часто насчитывавшие более 200 человек и отражавшие в своей клиентуре и тоне социальное разнообразие столицы.

Эта густая и быстро меняющаяся топография добровольных организаций рассказывает нам о силах, действовавших в прусском обществе к концу XVIII века. Берлин был центром королевской и правительственной власти, но также и театром автономного социального действия, где граждане могли обсуждать высокие государственные вопросы, приобретать научные и другие эзотерические знания, наслаждаться удовольствиями общения, которое не было ни частным, ни полностью общественным, потреблять культуру и получать удовольствие в благоприятной обстановке. Все это не было ни бунтарством, ни революцией, но отражало сейсмический сдвиг в расстановке сил в обществе. Христиане и евреи, мужчины и женщины, дворяне, мещане и ремесленники общались между собой в этой общительной городской среде. Это был мир, который создавался из талантов, коммуникативной энергии и готовой наличности городского населения. Он был скорее вежливым, чем придворным. Контроль над ним, цензура, даже надзор - все это было не под силу скромным полицейским и цензурным органам Берлина. Само его существование представляло собой тонкий вызов структурам и привычкам традиционной власти.

В рядах администрации также наблюдались признаки смены парадигмы. Новое поколение государственных служащих стало ориентировать прусскую административную практику на новые цели. В 1780 году молодой дворянин из города Нассау на реке Лан поступил на прусскую государственную службу. Рейхсфрейхер Карл фон унд цум Штайн происходил из древнего императорского рода и был, как и многие немцы его поколения, поклонником Фридриха II. Как чиновник Военной и земельной палаты, Штейн был назначен ответственным за повышение эффективности и производительности горнодобывающего сектора на территориях Вестфалии. Прибыльные шахты графства Марк в это время находились под контролем Gewerke, корпоративных, похожих на профсоюзы организаций, которые управляли местным рынком труда. По инициативе Штайна полномочия этих профсоюзов были урезаны, чтобы освободить место для новой единой системы регулирования заработной платы и расширенного режима государственной инспекции. В то же время Штейн, который одобрял корпоративные организации, если они не мешали эффективности, добился примирения с шахтерскими профсоюзами, предоставив им большую степень самоуправления, включая назначение путем выборов их собственных должностных лиц.67

23. Барон Карл фон унд цум Штайн

Оригинальность и блестящие способности Штайна были быстро признаны, и к 1788 году он занимал два высших поста в палатной администрации в Клеве и графстве Марк. Он очистил фискальную систему от устаревших правил и привилегий ; он также приостановил контроль гильдий в сельской местности, чтобы стимулировать сельское производство и устранить контрабанду. Всевозможные внутренние пошлины, взимаемые частными лицами и корпорациями, были сметены и заменены государственным пограничным тарифом, установленным на умеренном уровне.68 Став в 1796 году президентом провинции Минден-Равенсберг, Штайн вновь обратился к традиционным сборам и привилегиям, которые ослабляли жизнеспособность местной экономики. Он даже попытался (безуспешно) разобраться с проблемой подневольного крестьянства в Вестфальских землях (и особенно в Минден-Равенсберге, где многие крестьяне все еще оставались лично несвободными). Будучи представителем старого имперского корпоративного дворянства, Штайн не хотел переступать через местные традиции и выбрал политику переговоров с провинциальными сословиями. Цель состояла в том, чтобы ввести компенсационный пакет, который примирил бы помещичьи семьи с урезанием их сеньориальных прав. Эти последние инициативы натолкнулись на ожесточенное сопротивление дворянства, но они ознаменовали появление нового смелого стиля в прусской администрации.69

Другим восходящим государственным служащим с реформистскими идеями был Карл Август фон Харденберг, который вошел в состав прусской администрации в 1790 году. Как и Штайн, Харденберг был "иностранцем", глубоко восхищавшимся Фридрихом II. Харденберг родился в поместье своего деда по материнской линии в Эссенроде в 1750 году и происходил из ганноверской семьи с прогрессивной репутацией.70 Будучи государственным служащим в родном Ганновере, молодой Харденберг стал известен как откровенный реформатор - в составленном им в 1780 году меморандуме содержался призыв к отмене подневольного крестьянского землевладения, дерегулированию экономики и созданию более упорядоченной исполнительной власти, основанной на тематических министерствах и четкой системе подчинения и ответственности.71 После перевода в Пруссию Харденбергу с января 1792 года была поручена административная интеграция недавно приобретенных франконских территорий Ансбаха и Байройта.72 Эта задача была очень сложной, поскольку они были пересечены анклавами, эксклавами и пересекающимися суверенитетами.

Харденберг взялся за решение проблемы с необычайной решительностью и безжалостностью. Имперские дворяне были лишены своих барочных привилегий и конституционных прав, что было грубым нарушением имперского законодательства. Для ликвидации анклавов и установления границ в качестве непроницаемых рубежей однородного прусского политического суверенитета были заключены договоры об обмене и юрисдикционные соглашения. Право подданных подавать иски в имперские суды было отменено, что лишило корпоративное дворянство в провинциях возможности обращаться к императору со своими претензиями. Там, где его распоряжениям сопротивлялись, Харденберг быстро посылал войска и заставлял подчиняться. Эти меры подкреплялись новаторским подходом к общественному мнению - Харденберг поддерживал контакты с несколькими важными журналами в регионе и незаметно заводил дружеские связи с писателями, на которых можно было положиться, публикуя статьи и редакционные статьи в поддержку его политики.73

24. Карл Август, принц фон Харденберг. Мраморный бюст работы Кристиана Рауха, 1816 год.

При вступлении в должность Харденберг поставил условие, что будет подчиняться непосредственно королю. Таким образом, он был своего рода вице-королем в Ансбахе и Байройте, обладая полномочиями, которых были лишены его столичные коллеги. Это позволило ему проводить далеко идущие реформы, не опасаясь, что они будут саботироваться ревнивым начальством. Созданная им новая франконская администрация была структурирована (в отличие от центрального правительства в Берлине) по современному образцу: в ней было четыре тематических министерства (юстиции, внутренних дел, войны и финансов). Под руководством Харденберга франконские княжества стали очагом административной реформы в старой Пруссии. Среди чиновников, перешедших из основной администрации на вакантные посты в Ансбахе и Байройте, мы находим много имен, которые впоследствии оказались на вершине прусского государства : Шукманн, Кох, Кирхайзен, Гумбольдт, Бюлов. Вокруг самого Харденберга собралась целая стая молодых амбициозных бюрократов из этого региона. Люди из "франконской клики" впоследствии займут высшие административные посты не только в Пруссии, но и в Баварии, которая в результате наполеоновских войн захватила княжества.74

Даже проверенная временем система управления зерном в Пруссии все больше требовала изменений. В первые четыре года правления Фридриха Вильгельма II (1786-97 гг.) произошла резкая либерализация торговли зерном. Это был недолговечный эксперимент - с 1788 года контроль был постепенно восстановлен, к большому разочарованию либералов в администрации.75 Но череда бунтов в 1800-1805 годах убедила некоторых высокопоставленных чиновников в том, что производительность труда повысится, а распределение будет происходить более эффективно, если государство откажется от контроля и позволит зерновым рынкам функционировать без государственного вмешательства. Одним из влиятельных сторонников этой точки зрения был восточно-прусский дворянин Фридрих Леопольд Фрайхерр фон Шреттер, государственный министр Восточной и Западной Пруссии и вице-президент Генеральной директории. Шреттер был учеником и другом семьи Иммануила Канта и убежденным приверженцем аграрного либерализма, который был моден среди восточно-прусской элиты на рубеже веков. 11 июля 1805 года он изложил свои взгляды в меморандуме на имя короля. Если в мирное время из-за сбоев и неэффективности государственной системы возможны натуральные бунты, утверждал Шреттер, то чего можно ожидать, если начнется война и государственные баржи, используемые для перевозки зерна, понадобятся армии? Взамен существующих правил Шреттер предложил радикальное дерегулирование зерновой экономики. По его мнению, никто не должен быть обязан продавать зерно против своей воли или по ценам, навязанным правительством; вместо того чтобы защищать зерно от торговцев, государство должно защищать торговцев и отстаивать их право свободно распоряжаться своей собственностью. В августе 1805 года Генеральная директория отклонила предложения Шреттера. Но это была временная неудача. В долгосрочной перспективе именно либерализм Шреттера, а не протекционизм Директории, одержал бы победу.76

Таким образом, мы можем говорить о процессе изменений, распространяющихся внутрь страны из различных точек прусской периферии.77 В 1790-х годах, в десятилетие революции в Европе, Пруссия, казалось, находилась между двумя мирами. Расширение критической печати, происходившее в последней трети века, поставило администрацию перед явлением, которое она не могла ни подавить, ни полностью принять. Расцвет прусского монархического патриотизма выражал стремление зарождающейся городской интеллигенции участвовать в решении великих государственных дел, для которых в правительственной системе Пруссии пока не было выхода. Дебаты и критические дискуссии внутри и вне администрации поднимали вопросы практически о всех сферах политической системы - от структуры власти в аграрном обществе, организации и тактики армии до управления государством экономикой.

Ни один текст не документирует переходное состояние Пруссии в конце XVIII века лучше, чем Общий свод законов, опубликованный в 1794 году. Со своими почти 20 000 параграфов, которые, кажется, шпионят за основами всех мыслимых сделок между одним пруссаком и другим, Общий кодекс стал величайшим гражданским достижением фридериканского просвещения. Составленный группой блестящих юристов после длительного процесса общественных дебатов и консультаций, он не имел аналогов на момент публикации; только в 1804 и 1811 годах Франция и Австрия последовали за ним с аналогичными, хотя и менее всеобъемлющими, кодексами. Он также был образцовым по ясности и элегантности языка, который формулировал ключевые аксиомы с такой ясностью и точностью, что многие риторические фрагменты прусского кодекса сохранились в гражданском праве современной Германии.78

Увлекательность "Общего кодекса" заключается в том, что он предлагает любопытный неразгаданный портрет прусского общества конца XVIII века. Взгляд на Пруссию через его параграфы похож на использование бинокля с разным фокусным расстоянием. С одной стороны, есть проблески эгалитарного социально-правового порядка. Первый же параграф объявлял, что "Общий свод законов содержит правила, по которым оцениваются права и обязанности жителей государства [...]".79 Читателя сразу же поражает выбор скрыто эгалитарного термина "жители" (Einwohner) вместо более традиционного "подданные" (Untertanen), и это впечатление усиливается §22, который провозглашает, что "законы государства обязательны для всех его членов, независимо от их сословия, ранга или пола".80 Здесь понятие "членство" в государстве заменяется понятием "подданство", а эгалитарное намерение становится более явным. Однако в §82 Введения нам говорят, что "права индивида" зависят, при прочих равных условиях, от "его рождения [и] сословия"; в более позднем разделе, посвященном "обязанностям и правам благородного сословия", кодекс прямо заявляет, что "дворянство - первое сословие в государстве", чьим главным призванием и задачей является его защита. Дальнейшие параграфы того же раздела гласят, что члены благородного сословия должны быть судимы только высшими судами страны, что дворяне имеют привилегированный доступ (при условии соответствующей квалификации) к "почетным местам в государстве" и что "только дворяне имеют право на владение благородными земельными владениями".81

Современникам эти расхождения казались не столь загадочными, как нам. Для Фридриха II, отдавшего приказ начать эту грандиозную работу по кодификации, примат дворянства был аксиомой социального порядка, и он приказал своим юристам учитывать не только "общее благо", но и конкретные права сословий - этот элемент был еще более усилен после его смерти.82 Возникшая в результате этого двойственность прослеживается в параграфах, посвященных правам и обязанностям крестьянских подданных в дворянских поместьях. Удивительно, но закон характеризует этих людей как "свободных граждан государства" (freye Bürger des Staates) - действительно, подвластные крестьяне являются единственной группой, которая пользуется этим отличием. Однако большая часть параграфов, посвященных этой теме, закрепляет существующие структуры корпоративного господства и неравенства в сельской местности. Подданные должны получить разрешение лорда, прежде чем вступить в брак (хотя, с другой стороны, в этом не может быть отказано без веских законных оснований); их дети должны предлагать домашнюю прислугу; они должны нести (умеренные) наказания за проступки; они должны оказывать услуги, как того требует закон, и т. д.83 Корпоративные структуры прусского общества считались настолько фундаментальными для социального порядка, что они структурировали закон, а не определялись им; фактически они были "источниками закона", как гласит одно из названий в преамбуле кодекса.84

Что действительно интересно в Общем кодексе, так это не то, что в нем существуют эти несопоставимые перспективы, а то, что ни одна из них не сводится к другой. Кодекс смотрит назад, в мир, который уже остался в прошлом, в мир, где каждый орден имеет свое место по отношению к государству, в мир, который, казалось бы, уходит корнями в Средневековье, но на самом деле был изобретен Фридрихом Великим и уже распадался, когда работа по кодификации подошла к концу. Но он также предвосхищает мир, где все граждане "свободны", государство суверенно, а короли и правительства связаны законом; некоторые историки рассматривают кодекс как своего рода протоконституцию, гарантирующую верховенство закона.85 Историк XIX века Генрих Трейчке подчеркнул эти внутренние противоречия, заметив, что кодекс отражает "янусоголовость" фридериканского государства.86 Он позаимствовал эту идею у мадам де Сталь, которая заметила, что "образ Пруссии представляет собой двойное лицо, как у Януса, одно из которых военное, а другое философское".87 Метафора двуликого римского бога порогов прижилась и распространилась по всей историографии Пруссии до того момента (в 1970-х и 1980-х годах), когда казалось невозможным написать что-либо о Пруссии, не вознеся возлияния Янусу. Как будто разделенный взгляд двуликого бога отражал нечто фундаментальное в прусском опыте, полярность между традициями и инновациями, которая определяла историческую траекторию государства Гогенцоллернов.

9. Гордыня и Немезида: 1789-1806 гг.

Годы между Французской революцией 1789 года и поражением Наполеона от Пруссии в 1806 году - одна из самых насыщенных событиями и наименее впечатляющих эпох в истории прусской монархии. Столкнувшись с ошеломляющим обилием угроз и возможностей, внешняя политика Пруссии вступила на путь лихорадочных колебаний: традиционное дуалистическое соперничество с Австрией, укрепление превосходства Пруссии на севере Германии и манящая перспектива обширных территориальных аннексий в Польше - все это боролось за внимание политических деятелей в Берлине. Хитрая двойная дипломатия, боязливые колебания и приступы хищничества сменяли друг друга. Приход к власти Наполеона Бонапарта принес новую, экзистенциальную угрозу. Его неспособность терпеть какие-либо ограничения в расширении французской гегемонии на континенте и полное пренебрежение международными договорами и соглашениями испытывали прусскую исполнительную власть почти на прочность. В 1806 году, после многочисленных провокаций, Пруссия совершила роковую ошибку, предложив Наполеону сражение, не заручившись предварительно военной поддержкой крупной державы. В результате произошла катастрофа, которая поставила под сомнение легитимность традиционного монархического строя.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ПРУССИИ В ЭПОХУ РЕВОЛЮЦИИ

Прусское правительство с благосклонным интересом наблюдало за парижскими событиями 1789 года. Прусский посланник в Париже, отнюдь не сторонясь мятежников, провел осень и зиму 1789-90 годов, устанавливая дружеские контакты с различными фракциями. Идея - столь знакомая последующим поколениям - о том, что революция зависела от фундаментального выбора между послушанием и восстанием, между "Божьим провидением" и "человеческой волей", пока не играла никакой роли в берлинской интерпретации событий.

У этой снисходительной реакции на французский переворот было, по сути, две причины. Первая заключалась в том, что, с точки зрения Берлина, революция представляла собой возможность, а не угрозу. Пруссаки были озабочены прежде всего уменьшением власти и влияния Австрии в Германии. Напряженность между двумя немецкими соперниками постоянно росла в течение 1780-х годов. В 1785 году Фридрих II возглавил коалицию немецких князей, выступавших против аннексии Баварии габсбургским императором Иосифом II. В 1788 году император вступил в войну с турками, что вызвало опасения, что масштабные приобретения Габсбургов на Балканах дадут Австрии преимущество над ее соперницей Пруссией. Но летом и осенью 1789 года, когда австрийские войска оттеснили армию султана Селима III, на периферийных территориях Габсбургской короны - в Бельгии, Тироле, Галиции, Ломбардии и Венгрии - вспыхнула цепь восстаний. Фридрих Вильгельм II, тщеславный и импульсивный человек, решивший оправдать репутацию своего прославленного дяди, сделал все возможное, чтобы воспользоваться неудобствами австрийцев. Бельгийцев призывали отделиться от Габсбургов, а венгерских диссидентов - восстать против Вены. Поговаривали даже о создании независимой венгерской монархии, которой будет править прусский принц.1

На этом фоне революция во Франции была радостной новостью, поскольку были все основания надеяться, что новая, "революционная" французская администрация положит конец франко-австрийскому альянсу. Как хорошо знали пруссаки, этот союз - вместе с его династическим олицетворением, королевой Марией-Антуанеттой - был глубоко непопулярен среди австрофобских патриотов революционного движения. Поэтому Берлин обхаживал различные революционные партии в надежде создать антигабсбургскую "партию" в Париже. Цель заключалась в том, чтобы повернуть вспять дипломатическую перестройку 1756 года, изолировать Австрию и положить конец экспансионистским планам Иосифа II. Когда в княжестве-епископстве Льеж, расположенном в центре Бельгии, вспыхнула полноценная революция, пруссаки поддержали повстанцев и там, надеясь, что беспорядки распространятся на прилегающие территории, контролируемые Австрией.

У этой предварительной поддержки революционных потрясений было и идеологическое измерение. В 1789 году ряд ведущих прусских политиков, включая министра иностранных дел графа Герцберга, лично симпатизировали устремлениям революционеров. Герцберг был человеком просвещенным и сожалел о некомпетентном деспотизме Бурбонов во Франции. Он считал, что поддержка Пруссией восстания в Льеже полностью соответствует "либеральным принципам" королевства. Посланник, которому было поручено вести дела Пруссии в княжеском епископстве, Кристиан Вильгельм фон Дом, был просвещенным чиновником и интеллектуалом (не говоря уже об авторе знаменитого трактата в поддержку эмансипации евреев); он критиковал епископальный режим в Льеже и выступал за прогрессивное, конституционное решение спора между князем-епископом и мятежниками из Третьего сословия.2

Именно угроза революции в Венгрии, поддержанной Пруссией, убедила преемника Иосифа, Леопольда II, искать взаимопонимания с Пруссией.3 Леопольд, мудрый и темпераментный человек, сразу же понял, как глупо стремиться к новым завоеваниям на османских Балканах, в то время как его наследственные владения распадаются за его спиной. В марте 1790 года он направил в Берлин дружеское письмо, открывшее путь к переговорам, которые завершились Рейхенбахской конвенцией 27 июля 1790 года. После напряженных дискуссий обе немецкие державы согласились отступить от грани войны и оставить свои разногласия в прошлом. Австрийцы обязались закончить дорогостоящую турецкую войну на умеренных условиях (то есть без аннексий), а пруссаки обещали прекратить разжигать мятежи внутри монархии Габсбургов.

Конвенция выглядела безобидно, но на деле оказалась гораздо значительнее, чем казалось.4 Эпоха ожесточенного прусско-австрийского антагонизма, который определял политические дела Священной Римской империи со времен вторжения в Силезию в 1740 году, теперь закончилась, по крайней мере на время, и две немецкие державы могли преследовать свои интересы сообща, а не за счет друг друга. Следуя колебаниям, напоминавшим времена Великого курфюрста, Фридрих Вильгельм II отказался от тайных попыток заключить союз с Парижем и перешел к политике войны против революционной Франции. Министр иностранных дел Герцберг с его либеральными взглядами попал в опалу; впоследствии он был отправлен в отставку. Важную роль в новой дипломатии сыграл доверенный советник Фридриха Вильгельма Иоганн Рудольф фон Бишофвердер, сторонник войны против революции, который был направлен в Вену в феврале и июне-июле 1791 года. В результате Венская конвенция от 25 июля 1791 года заложила основы австро-прусского альянса.

Первым плодом австро-прусского сближения стала замечательная политика жестов. Пилльницкая декларация, совместно изданная австрийским императором и прусским королем 27 августа 1791 года, была не планом действий как таковым, а скорее заявлением о принципиальном несогласии с революцией. В начале документа говорилось, что государи Пруссии и Австрии считают судьбу своего "брата" короля Франции "предметом общего интереса всех государей Европы" и требуют, чтобы французский король был как можно скорее "поставлен в положение, позволяющее утвердить в условиях совершеннейшей свободы основы монархического правления". В конце документа содержалось обещание, что Австрия и Пруссия будут "действовать незамедлительно", используя "необходимые силы" для достижения "предложенной и общей цели".5 При всей расплывчатости формулировок это было недвусмысленное заявление о монархической контрреволюционной солидарности. Однако дополнительные секретные статьи, приложенные к Декларации, свидетельствовали о том, что темные воды политики власти все еще текли своим привычным чередом. Статья 2 гласила, что договаривающиеся стороны оставляют за собой право "обменивать в свою пользу некоторые из своих настоящих и будущих приобретений", всегда проводя взаимные консультации, а статья 6 обещала, что император "охотно прибегнет к своим добрым услугам по отношению к Петербургскому и Польскому дворам, чтобы получить города Торн и Данциг [для Пруссии]...".6

Декларация раздула пламя политического экстремизма во Французском собрании, укрепив позиции фракции Бриссотена, который выступал за войну как средство восстановления французского благосостояния и продолжения революции. В конце 1791 и начале 1792 года в Париже нарастало давление в пользу войны.7 Тем временем пруссаки и австрийцы определили и согласовали свои цели. Согласно условиям союза, заключенного 7 февраля 1792 года, планировалось начать цепь насильственных территориальных трансфертов на западной периферии Священной Римской империи. Сначала союзники должны были завоевать Эльзас, передав одну его часть Австрии, а другую - курфюрсту Палатина, который, в свою очередь, был бы вынужден уступить Пруссии Юлих и Берг.

Были ли у союзников серьезные намерения вторгнуться во Францию и с какого именно момента, неизвестно, но военный конфликт стал неизбежным 20 апреля 1792 года, когда французское правительство официально объявило войну австрийскому императору. Готовясь к вторжению, пруссаки и австрийцы взяли на себя мантию идеологической контрреволюции. 25 июля прусский военачальник и по совместительству командующий союзными войсками Карл Вильгельм Фердинанд герцог Брауншвейг-Люнебургский опубликовал декларацию, которая стала известна как Брауншвейгский манифест. В этом подстрекательском документе, основанном на проекте, составленном мстительными французскими эмигрантами, утверждалось (несколько лживо), что оба союзных двора "не намерены обогащаться за счет завоеваний", обещалось, что все, кто подчинится власти французского короля, будут защищены, а захваченным революционным гвардейцам угрожали драконовскими наказаниями. Декларация завершалась угрожающей нотой, которая еще больше радикализировала настроения в Париже:

Их упомянутые Величества заявляют под честное слово императора и короля, что если в замок Тюильри [где размещались пленный король и его семья] войдут силой или подвергнутся нападению, если их Величествам королю, королеве и королевской семье будет предложено хотя бы малейшее насилие, и если их безопасность и свобода не будут немедленно обеспечены, они совершат вечно памятное возмездие, предав город Париж военной казни и полному уничтожению, а мятежников, виновных в упомянутых бесчинствах, - заслуженному наказанию.8

В конце лета 1792 года австро-прусские войска вошли во Францию в сопровождении небольшой армии эмигрантов под командованием брата Людовика XVI, графа Артуа. От них оказалось больше проблем, чем пользы: они были глубоко непопулярны среди французского населения и неэффективны как боевая сила. Их главная функция заключалась в укреплении контрреволюционного авторитета захватчиков. Французские крестьяне и горожане, у которых реквизировали продовольствие и скот, получали векселя на имя Людовика XVI вместе с надменными заверениями, что восстановленный король "вернет им долг", как только война закончится.

В итоге кампания союзников потерпела фиаско. Пруссакам и австрийцам никогда не было легко координировать силы на западной периферии империи; французская кампания 1792 года не стала исключением. Путаница и противоречивые приоритеты с самого начала мешали планированию вторжения, и продвижение союзников было остановлено в битве при Вальми 20 сентября. Здесь войска вторжения столкнулись с неприступной позицией противника, расположившегося широкой дугой на возвышенностях. Обе стороны открыли огонь из своей артиллерии, но лучше всего это получалось у французов, которые наносили одно попадание за другим по рядам союзников, пока около 1200 солдат не были уничтожены пушечными ядрами без того, чтобы их подразделения смогли продвинуться вражеских позиций. Это был первый случай, когда армия Революции стояла лицом к лицу со своими врагами. Обескураженные таким неожиданным проявлением решимости, союзные войска отступили со своих открытых позиций, оставив французам контроль над полем боя.

После Вальми пруссаки оставались формальными членами коалиции и даже с некоторым успехом сражались с французами в Эльзасе и на Сааре. Но они никогда не выделяли на эти кампании больше, чем малую часть своих ресурсов, потому что их внимание было сосредоточено на другом. Берлинцев отвлекали перспективы, открывавшиеся в Польше. Модель внутренних беспорядков и внешних вмешательств и препятствий, которая привела к первому разделу, продолжалась в течение 1780-х годов. В 1788-91 годах, пока русские увязли в дорогостоящей войне с Османской империей, король Станислав Август и партия польских реформаторов воспользовались случаем, чтобы провести изменения в политической системе. Новая польская конституция от 3 мая 1791 года впервые установила наследственную монархию и наметила контуры действующего центрального правительства. "Наша страна спасена", - провозгласили ее авторы. Наши свободы обеспечены; мы - свободная и независимая нация; мы сбросили с себя узы рабства и господства".9

Ни пруссаки, ни русские не приветствовали эти события. Создание независимой Польши шло вразрез с почти столетней российской внешней политикой. Фридрих Вильгельм II официально поздравил поляков с новой конституцией, но за кулисами царила тревога по поводу перспективы возрождения Польши. Я предвижу, что рано или поздно Польша отберет у нас Западную Пруссию... - сказал Герцберг одному из высокопоставленных прусских дипломатов. Как мы сможем защитить наше государство от многочисленной и хорошо управляемой нации?10 18 мая 1792 года Екатерина II направила в королевство 100 000 русских войск. Раздумывая над идеей поддержать польскую оппозицию вторжению (в надежде предотвратить или ограничить российские аннексии), пруссаки решили вместо этого принять предложение о разделе, поступившее из Санкт-Петербурга. По условиям Санкт-Петербургского договора от 23 января 1793 года пруссаки получили важные для торговли города Данциг и Торн, а также значительный треугольник территории, который закрывал расщелину между Силезией и Восточной Пруссией, а также охватывал самые богатые районы польского содружества. Русские получили в свое распоряжение гигантскую территорию, составляющую почти половину всей оставшейся площади Польши. Соглашение было явно неравноправным (в том смысле, что Россия

Но это давало пруссакам больше, чем они традиционно стремились, и освобождало Берлин от обязательств компенсировать Австрию на западе.11

В марте 1794 года восстание польского патриота Тадеуша Костюшко против разделительных держав положило начало дальнейшему и окончательному разделу. Хотя восстание было направлено в первую очередь против России, первыми попытались воспользоваться им пруссаки. Они надеялись, подавив восстание, претендовать на дальнейшие польские территории наравне с Россией. Но с учетом того, что на западе все еще находились значительные силы, пруссаки уже были серьезно перегружены; после первых успехов в борьбе с восстанием они были вынуждены отступить и обратиться за помощью к России. Увидев свой шанс, австрийцы тоже вступили в бой. Проведя отчаянную кампанию по массовому набору войск, Костюшко почти восемь месяцев сдерживал армии России, Пруссии и Австрии, но 10 октября 1794 года победа русских под Мацеёвицами к юго-востоку от Варшавы положила конец восстанию. Теперь был открыт путь к третьему и последнему разделу Польши. После ожесточенных споров между тремя державами 24 октября 1795 года был согласован трехсторонний раздел, по которому Пруссия получила еще один транш территории, охватывающий около 55 000 квадратных километров земли в центральной Польше, включая древнюю столицу Варшаву, и около 1 000 000 жителей. Польши больше не было.

ОПАСНОСТИ НЕЙТРАЛИТЕТА

Произошло нечто необычное: в ходе второго и третьего разделов Польши Фридрих Вильгельм II, возможно, наименее впечатляющая фигура, восседавшая на прусском троне за последние полтора столетия, отвоевал для своего королевства больше территории, чем любой другой государь за всю историю его династии. Пруссия увеличилась в размерах примерно на треть и занимала площадь более 300 000 квадратных километров; ее население выросло с 5,5 до 8,7 миллиона человек. После того как ее цели на востоке были более чем выполнены, Пруссия не теряла времени на то, чтобы выйти из антифранцузской коалиции на западе и подписать сепаратный мир с Францией в Базеле 5 апреля 1795 года.

И снова пруссаки бросили своих союзников на произвол судьбы. Писатели и памфлетисты, нанятые для создания австрийской пропаганды, послушно громили это подлое отступление от общего дела против Франции. Историки часто придерживались аналогичной линии, осуждая сепаратный мир и последовавший за ним нейтралитет как презренные, "трусливые", "самоубийственные" и "пагубные".12 Проблема с такими оценками заключается в том, что они основаны на анахроничном предположении, что у Пруссии конца XVIII века была немецкая "национальная" миссия, которую она не смогла выполнить в 1795 году. Но если мы сосредоточим свое внимание на прусском государстве и его интересах, то сепаратный мир представляется наилучшим вариантом. Пруссия была истощена финансово, ее внутренняя администрация с трудом переваривала огромные пространства вновь приобретенной польской территории, и она не могла позволить себе продолжать кампанию на западе. При берлинском дворе возникла "партия мира" с мощными экономическими аргументами в пользу выхода из коалиции против Франции.13

Условия Базельского договора в любом случае - по крайней мере, на бумаге - были очень выгодны для Пруссии. Среди них было соглашение, по которому Франция и Пруссия обязывались поддерживать нейтралитет северной Германии. Зона нейтралитета давала Берлину возможность расширить свое влияние на менее значимые немецкие государства, входящие в эту зону. Министр иностранных дел Хаугвиц быстро воспользовался этой возможностью, убедив ряд северогерманских территорий (включая Ганновер) присоединиться к прусской системе нейтралитета и тем самым освободиться от обязательств по защите Священной Римской империи.14 Наконец, зона нейтралитета оставляла Пруссии свободу действий на востоке и гарантировала, что французская агрессия будет направлена на австрийцев - в этом смысле она соответствовала традиционной дуалистической политике. Другими словами, нейтралитет был не просто предотвращением войны с Францией. Когда мир был подписан, а Пруссия находилась в безопасности за северогерманской "демаркационной линией", король мог позволить себе смотреть на достигнутое с определенным удовлетворением.

Однако его достижение оказалось более хрупким, чем казалось на первый взгляд. Пруссия теперь была изолирована. За последние шесть лет она заключила союз практически со всеми европейскими державами, а затем бросила их. Известная склонность короля к тайной дипломатии и хаотичным двойным сделкам сделала его одинокой и недоверчивой фигурой на дипломатической сцене. Опыт вскоре показал, что если Пруссия не сможет рассчитывать на помощь великой державы в защите германской демаркационной линии, то зона нейтралитета окажется необоримой и, следовательно, в значительной степени бессмысленной. Более долгосрочный вопрос заключался в исчезновении Польши с карты Европы. Даже если отбросить моральное возмущение, совершенное против Польши державами, участвовавшими в разделе, остается фактом, что независимая Польша играла важнейшую роль буфера и посредника между тремя восточными державами.15 Теперь, когда ее больше не существовало, Пруссия впервые в своей истории имела длинную и необоримую границу с Россией.16 Отныне судьба Пруссии будет неотделима от судьбы ее обширного и все более могущественного восточного соседа.

Укрывшись в северогерманской зоне нейтралитета, согласованной с французами в Базеле в 1795 году, Берлин также продемонстрировал свое полное безразличие к судьбе Священной Римской империи: демаркационная линия разделила Германию посередине, оставив юг на милость Франции и австрийцев. Более того, секретное соглашение, приложенное к Базельскому договору 1795 года, гласило, что если Франция в конечном итоге сохранит за собой прусские территории, оккупированные ею в Рейнской области, то пруссакам будет выплачена компенсация за территории к востоку от Рейна - зловещее предвестие поспешных аннексий, которые поглотят Германию в конце десятилетия. Австрийцы также отказались от всякого притворства в пользу имперских чувств меньших и наименьших государств. Австрийские войска, участвовавшие в войне с Францией, вели себя скорее как оккупационная армия, чем как союзник на юге Германии, а барон Иоганн фон Тугут, умный и беспринципный министр, назначенный руководить австрийской внешней политикой в марте 1793 года, сосредоточил свои планы в отношении Германии на возрожденной версии старого баварского проекта обмена. В октябре 1797 года Вена заключила с Наполеоном Бонапартом соглашение об обмене Австрийских Нидерландов на Венецию и Зальцбург, одни из самых выдающихся церковных княжеств старой империи.17 Казалось, что судьба Польши вот-вот постигнет Священную Римскую империю. Ганс Кристоф фон Гагерн, главный министр маленького графства Нассау, четко обозначил эту связь, заметив в 1797 году: "Немецкие князья до сих пор находились в двойном несчастье: желать сближения между Пруссией и Австрией, когда они думают о Франции, и бояться его, когда они думают о Польше".18

Главной целью французской политики по отношению к Германии в эти годы было "восстановление" для Франции ее "естественных границ" - совершенно фиктивной концепции, придуманной Ассамблеей и навязанной Людовику XIV. На практике это означало массовую аннексию немецких территорий вдоль левого берега Рейна. Эта территория представляла собой плотное лоскутное одеяло имперских княжеств, включавшее территории, принадлежавшие королю Пруссии Гогенцоллерну, курфюрстам Кельна, Трира и Майнца, курфюрсту Палатина, герцогу Пфальц-Цвайбрюккенскому, различным имперским городам и множеству других мелких суверенитетов. Таким образом, поглощение Германии французским унитарным государством должно было иметь катастрофические последствия для империи. Однако немецкие территории были не в состоянии оспаривать приобретения Франции на западе. Крупные государства - Баден, Вюртемберг и Бавария - уже были вытеснены из войны и стремились навести мосты с Францией. По Кампо-Формийскому миру, подписанному в октябре 1797 года после победоносной кампании Бонапарта против австрийцев в Северной Италии, Вена официально признала французские завоевания в немецкой Рейнской области. Также было решено, что последствия французских аннексий для империи в целом должны решаться путем прямых переговоров между Францией и представителями имперских территорий. Таким образом, была заложена основа для длительных переговоров, которые должны были завершиться переделом германской Европы. Они начались в ноябре 1797 года в живописном баденском городе Раштатт и закончились, после различных остановок и запусков, отчетом императорской делегации (известным на немецком языке под гигантским термином Reichsdeputationshauptschluss), опубликованным в Регенсбурге 27 апреля 1803 года.

Доклад возвещал о геополитической революции. Все имперские города, кроме шести, были сметены; из всего многообразия церковных княжеств, от Кельна и Трира до имперских аббатств Корвей, Эльванген и Гуттенцелль, на карте остались только три. Главными победителями стали крупные и средние княжества. Французы, проводя традиционную политику создания немецких государств-клиентов, были особенно щедры к Бадену, Вюртембергу и Баварии, чье географическое положение между Францией и Австрией делало их полезными союзниками. Баден стал крупнейшим победителем в пропорциональном отношении: он потерял 440 квадратных километров в результате французских аннексий, но был компенсирован более чем 3 237 квадратными километрами земель, отторгнутых от епископств Шпейер, Штрассбург, Констанц и Базель. Еще одним победителем стала Пруссия, получившая епископство Хильдесхайм, Падерборн, большую часть Мюнстера, Эрфурта и Айхсфельда, аббатства Эссен, Верден и Кведлинбург, имперский город Нордхаузен, Мюльхаузен и Гослар. Пруссия потеряла около 2 642 квадратных километров рейнских земель с населением 127 000 человек, но приобрела почти 13 000 квадратных километров территории с населением около полумиллиона человек.

Священная Римская империя была на последнем издыхании. Церковные княжества исчезли, католического большинства в диете больше не было, и католичество империи ушло в прошлое. Ее смысл существования в качестве защитного инкубатора для политического и конституционного разнообразия традиционной Центральной Европы был исчерпан. Древняя связь между императорской короной и домом Габсбургов теперь казалась практически бессмысленной, даже преемнику Леопольда II, Франциску II, который в 1804 году объявил себя наследственным императором Австрии, чтобы обеспечить независимую опору для своего императорского титула. Формальный конец империи, объявленный имперским глашатаем после обычных трубных фанфар в Вене 6 августа 1806 года, казался простой формальностью и вызвал на удивление мало комментариев современников.

До окончания Наполеоновских войн произойдут новые территориальные реорганизации, но основные очертания упрощенной Германии XIX века были видны уже сейчас. Новые территории Пруссии укрепили ее господство на севере. Объединение Бадена, Вюртемберга и Баварии на юге создало ядро компактного блока промежуточных государств, которые в послевоенное время должны были противостоять гегемониальным амбициям как Австрии, так и Пруссии. Исчезновение церковных государств также означало, что миллионы немецких католиков теперь жили как диаспоральные общины в протестантских государствах, что имело далеко идущие последствия для политической и религиозной жизни современной Германии. На руинах имперского прошлого формировалось немецкое будущее.

ОТ НЕЙТРАЛИТЕТА К ПОРАЖЕНИЮ

14 октября 1806 года 26-летний лейтенант Иоганн фон Борке был направлен с 22-тысячным армейским корпусом под командованием генерала Эрнста Вильгельма Фридриха фон Рюхеля на запад от города Йены. Было еще темно, когда пришло известие о том, что войска Наполеона вступили в бой с главной прусской армией на плато недалеко от города. С востока уже слышался шум пушечной пальбы. Люди замерзли и окоченели после ночи, проведенной на сырой земле, но боевой дух поднялся, когда восходящее солнце разогнало туман и начало согревать плечи и конечности. Трудности и голод были забыты", - вспоминал Борке. Песня Шиллера о всадниках зазвучала в тысячах горл". К десяти часам Борке и его люди наконец двинулись к Йене. Когда они шли на восток по шоссе, то видели множество раненых, возвращавшихся с поля боя. Все носило отпечаток распада и дикого бегства". Однако около полудня к колонне галопом подъехал адъютант с запиской от принца Гогенлоэ, командующего главной прусской армией, сражавшейся с французами под Йеной: "Спешите, генерал Рюхель, разделить со мной полуодержанную победу; я бью французов на всех направлениях". Было приказано передать это сообщение по колонне, и в рядах раздалось громкое ликование.

На подходе к полю боя корпус прошел через маленькую деревню Капеллендорф; улицы, запруженные пушками, повозками, ранеными и мертвыми лошадьми, замедлили продвижение. Выйдя из деревни, корпус подошел к линии невысоких холмов, где бойцы впервые увидели поле боя. К их ужасу, только "слабые линии и остатки" корпуса Гогенлоэ еще могли сопротивляться французской атаке. Продвинувшись вперед, чтобы подготовиться к атаке, люди Борке попали под град шаров, выпущенных французскими стрелками, которые были так хорошо расположены и так искусно спрятаны, что казалось, выстрелы летят из ниоткуда. "Такой обстрел, - вспоминал позднее Борке, - не видя противника, произвел ужасное впечатление на наших солдат, поскольку они не привыкли к такому стилю боя, потеряли веру в свое оружие и сразу почувствовали превосходство противника".

Командиры и войска, взволнованные ожесточенностью огня, стремились к решению проблемы. Была предпринята атака на французские части, сосредоточенные у деревни Вирзенхайлиген. Но по мере продвижения пруссаков артиллерийский и ружейный огонь противника неуклонно усиливался. Против этого у корпуса было всего несколько полковых пушек, которые вскоре вышли из строя и были вынуждены быть брошенными. По всей линии прозвучал приказ "Левое плечо вперед!", и наступающие прусские колонны отклонились вправо, изменив угол атаки. При этом батальоны слева начали отдаляться друг от друга, а французы, подгоняя все новые и новые пушки, пробивали все большие и большие бреши в наступающих колоннах. Борке и его сослуживцы галопом носились туда-сюда, пытаясь восстановить прорванные линии. Но они мало что могли сделать для устранения замешательства на левом фланге, поскольку командир, майор фон Паннвиц, был ранен и больше не сидел на лошади, а адъютант, лейтенант фон Ягов, был убит. Следующим пал командир полка полковник фон Вальтер, за ним последовал сам генерал Рюхель и несколько штабных офицеров.

Не дожидаясь приказа, бойцы корпуса Борке начали открывать беспорядочный огонь в сторону французов. Некоторые, израсходовав боеприпасы, бежали с примкнутыми штыками на вражеские позиции, но были зарублены картечью или "дружественным огнем". Ужас и хаос усилились с прибытием французской кавалерии, которая вклинилась в наступающую массу пруссаков, рубя саблями каждую голову или руку, оказавшуюся в пределах досягаемости. Борке оказался неудержимо втянут в массы, бегущие с поля боя на запад по дороге на Веймар. "Я ничего не спас, - писал Борке, - кроме своей никчемной жизни. Мои душевные муки были чрезвычайно сильны; физически я находился в состоянии полного истощения, и меня тащили за собой тысячи людей в самом ужасном хаосе...19

Битва под Йеной закончилась. Пруссаки потерпели поражение от более умело управляемых войск примерно той же численности (53 000 пруссаков и 54 000 французов). Еще хуже были новости из Ауэрштедта, расположенного в нескольких километрах к северу, где в тот же день прусская армия численностью около 50 000 человек под командованием герцога Брауншвейгского была разбита вдвое меньшей французской армией под командованием маршала Даву. В течение следующих двух недель французы разбили меньшие прусские силы под Галле и заняли города Хальберштадт и Берлин. Затем последовали новые победы и капитуляции. Прусская армия была не просто разбита, она была разорена. По словам одного из офицеров, находившихся под Йеной: "Тщательно собранная и, казалось бы, незыблемая военная структура была внезапно разрушена до основания".20 Это была именно та катастрофа, которую должен был предотвратить прусский пакт о нейтралитете 1795 года. Как это произошло? Почему пруссаки отказались от относительной безопасности пакта о нейтралитете, чтобы начать войну против французского императора, находящегося в расцвете своих сил?

После 1797 года, когда на престол вступил Фридрих Вильгельм III, человек нерешительный и осторожный, нейтралитет, принятый его предшественником в качестве меры, превратился в своего рода систему, в том смысле, что пруссаки придерживались его, даже когда на них оказывалось сильное давление - как в 1799 году, во время подготовки второй коалиции против Франции, - чтобы присоединиться к одной из воюющих сторон. В какой-то степени это отражало предпочтения монарха. В отличие от своего отца, Фридрих Вильгельм III не был заинтересован в погоне за славой: "Все знают, - сказал он своему дяде в октябре 1798 года, - что я ненавижу войну и что я не знаю ничего более великого на земле , чем сохранение мира и спокойствия как единственного строя, пригодного для счастья рода человеческого...21 Но политика нейтралитета возобладала еще и потому, что в ее поддержку можно было привести так много веских аргументов. Как довольно казуистично заметил сам король, сохранение нейтралитета оставляло возможность войны в будущем и, таким образом, было наиболее гибким вариантом. Его жена, Луиза Мекленбург-Стрелицкая, влиятельная фигура с многочисленными связями среди высших министров, предупреждала, что война на стороне коалиционных держав приведет к зависимости от России. Эта линия аргументации основывалась на правильном понимании того, что Пруссия оставалась, со значительным отрывом, наименьшей из великих держав. Поэтому у нее не было средств, чтобы обеспечить удовлетворение своих интересов за счет партнерства с одной из воюющих сторон. Кроме того, государственная казна все еще была в глубоком дефиците; без нейтралитета было бы невозможно поправить финансы королевства, готовясь к будущему конфликту. Наконец, нейтралитет был привлекателен тем, что открывал перспективу территориального расширения на севере Германии. Это обещание было частично реализовано в секретной конвенции, подписанной между Пруссией и Францией 23 мая 1802 года, когда Пруссии была обещана значительная часть бывших имперских городов и секуляризованных церковных княжеств в обмен на окончательный отчет императорской депутации, опубликованный в следующем году. Преимущества нейтралитета показались прусским министрам и секретарям кабинета, которым было поручено консультировать короля по вопросам политики, настолько убедительными, что до 1805 года серьезных возражений против него практически не было.22

Основная проблема Пруссии в годы нейтралитета заключалась в том, что королевство находилось между Францией и Россией, что грозило превратить в нонсенс зону нейтралитета и якобы главенствующее место Пруссии в ней. Это было геополитическое затруднение, которое занимало Гогенцоллернов еще со времен Великого курфюрста.23 Но теперь угроза стала еще более явной благодаря французским аннексиям в Германии и ликвидации польской буферной зоны, которая когда-то разделяла Пруссию и Россию.24 В качестве примера можно привести кратковременную оккупацию Пруссией Ганновера в марте-октябре 1801 года. Присоединенный к британской короне личной унией, Ганновер был второй по величине территорией в зоне нейтралитета и очевидной мишенью для любого государства, желающего оказать дипломатическое давление на Великобританию. Зимой и весной 1800-1801 годов царь Павел I организовал сближение с Францией в надежде ослабить морское господство Великобритании на Балтике и Северном море и подтолкнул Берлин к оккупации Ганноверского курфюршества в надежде, что это убедит Британию отступить. Прусский король колебался, но согласился, когда стало ясно, что Франция оккупирует Ганновер, если Пруссия этого не сделает, - действие, которое разрушило бы оставшиеся клочья доверия к роли Пруссии как гаранта зоны нейтралитета. Пруссаки снова отступили при первой же возможности, но этот эпизод показывает, как мало у них было возможностей для самостоятельного маневра, даже в пределах зоны нейтралитета, которую они выделили по Базельскому миру. Он также испортил отношения между Берлином и Лондоном, где было много тех, кто считал, что конечной целью пруссаков было "завладеть курфюршеством [британского] короля".25

Беспочвенность притязаний Берлина на гегемонию в зоне нейтралитета была еще больше раскрыта компенсацией меньших и средних немецких государств за территории, утерянные Францией; вместо того чтобы обращаться к Берлину, эти государства вели переговоры напрямую с Парижем, минуя пруссаков.26 В июле 1803 года Наполеон продемонстрировал свое полное пренебрежение к прусским чувствам, отдав приказ об оккупации Ганновера Францией. Еще один удар по престижу Пруссии последовал осенью 1804 года, когда французские войска ворвались в Гамбург и похитили британского посланника в этом городе, сэра Джорджа Румбольда. Похищение вызвало возмущение в Берлине: Румбольд был аккредитован при дворе Фридриха Вильгельма и выполнял свои обязанности, так сказать, под защитой прусского короля. Более того, эта акция была грубым нарушением пакта о нейтралитете и международного права. Фридрих Вильгельм направил Наполеону горький протест, и кризис в отношениях с Францией удалось предотвратить только тогда, когда Наполеон неожиданно пошел на попятную и освободил Румбольда.27

Еще одно нарушение произошло в октябре 1805 года, когда французские войска прошли через анклавы Гогенцоллернов - Ансбах и Байройт - по пути на юг, где произошло столкновение с австро-русской армией при Аустерлице. Перед лицом таких провокаций аргументы в пользу нейтралитета Пруссии выглядели все более шаткими. Неизвестно, размышлял ли Фридрих Вильгельм III о беспокойном опыте нейтралитета великого курфюрста, или же ему вспомнилось высказывание Лейбница, сделанное в разгар Северной войны: "Быть нейтральным - это скорее похоже на человека, который живет в середине дома, которого выкуривают снизу и обливают мочой сверху".28

Сложность заключалась в том, чтобы определить, что является лучшей альтернативой нейтралитету . Должна ли Пруссия присоединиться к Франции или к России и державам коалиции? Мнения разделились. В прихожей власти разгорались споры: министры, секретари кабинета и неофициальные советники боролись за влияние на монарха. Эта борьба была санкционирована королем, который стремился не попасть под контроль какого-либо одного интереса и поэтому продолжал советоваться с государственными министрами, министрами кабинета, секретарями кабинета, своей женой и различными друзьями по ключевым вопросам. Ведущими фигурами в борьбе за контроль над внешней политикой были недавно ушедший в отставку министр иностранных дел граф Кристиан фон Хаугвиц и Карл Август фон Харденберг, бывший Ансбах-Байройт, который сменил Хаугвица после отставки последнего по болезни в 1804 году.

Во время кризиса Румбольда Харденберг начал настаивать на объединении России и открытом разрыве с Францией, отчасти надеясь использовать дебат о политике нейтралитета Хаугвица для продвижения своей карьеры. Хаугвиц, отозванный из отставки для консультирования монарха, советовал соблюдать осторожность и в то же время маневрировал, чтобы оттеснить Харденберга и вернуть себе контроль над внешней политикой. Харденберг боролся за свой угол с обычной энергией и безжалостностью, стараясь заручиться благосклонностью монарха, от которого зависело все.29 Как показывает их борьба, расхождения во мнениях усиливались из-за враждебных отношений внутри политической элиты. Это стало возможным именно потому, что проблема безопасности Пруссии в 1805-6 годах была такова, что не допускала простого решения. Оба варианта, союз с Францией и союз с державами коалиции, выглядели одинаково правдоподобными - и одинаково пугающими.

Международные события меняли баланс прусской политики то в одну, то в другую сторону. После октября 1805 года, когда французы нарушили нейтралитет в Ансбахе и Байройте, интерес к союзу с Россией усилился. В конце ноября Хаугвиц был отправлен для предъявления жесткого ультиматума французам. Однако едва он успел уехать, как события перевесили чашу весов в сторону Франции. Прибыв в штаб-квартиру Наполеона, Хаугвиц узнал о сокрушительном поражении, которое армии императора только что нанесли объединенным австро-русским войскам при Аустерлице (2 декабря 1805 года). Почувствовав, что его ультиматум больше не уместен, прусский эмиссар предложил Наполеону союз. Шёнбруннский договор (15 декабря 1805 года), а также различные последующие соглашения, навязанные Францией, обязывали Пруссию не только к всеобъемлющему союзу с Наполеоном, но и к аннексии Ганновера и закрытию северных морских портов для британского судоходства. Фридрих Вильгельм понимал, что это будет означать войну с Британией, но рассматривал такой исход как меньшее зло, чем уничтожение от рук Франции. Казалось, что Хаугвиц одержал победу над своим соперником; в марте 1806 года ему удалось заставить Харденберга уйти в отставку. Франция всесильна, а Наполеон - человек века", - писал Хаугвиц прусскому посланнику Луккезини летом 1806 года. Чего нам бояться, если мы объединимся с ним?30

Стремясь избежать конфликта с Россией и сохраняя возможность выбора, Фридрих Вильгельм продолжал проводить тайную политику, направленную на сближение с Санкт-Петербургом. Это было приятным облегчением для Харденберга, который теперь стал агентом тщательно продуманной тайной дипломатии: после того как в марте он, казалось, в полном раздражении ушел из общественной жизни, на него была возложена ответственность за тайные отношения с Россией, что, в свою очередь, превратило в бессмыслицу мнимую политику сотрудничества Хаугвица с Францией.31 Никогда еще неразрешимые сложности дилеммы двух фронтов не приводили к столь экстравагантным извращениям в Берлине.

В высших эшелонах бюрократии возникла решительная политическая оппозиция. Среди наиболее влиятельных раскольников был темпераментный фрайхерр фон Штайн, министр в Берлине. Штейн никогда не одобрял нейтралитет после 1795 года, видя в нем (как и следовало ожидать от рейнского дворянина и имперского патриота) предосудительный отказ от Германии. Зимой 1805-6 годов, когда граф Хаугвиц склонил Пруссию к союзу с Наполеоном, аннексии Ганновера и войне с Великобританией, англофил Штейн оказался не в состоянии поддержать курс правительства. Он пришел к убеждению, что только глубокая структурная реформа верховной исполнительной власти позволит государству сформулировать более эффективную внешнюю политику. Радикально переступив границы своей служебной ответственности, он составил меморандум от 27 апреля 1806 года, один только заголовок которого был манифестом: "Представление об ошибочной организации кабинета и о необходимости создания министерской конференции". Документ Штайна отличался силой языка: в нем члены королевского кабинета обвинялись в "высокомерии, догматизме, невежестве, физической и моральной слабости, мелкости, грубой чувственности, вероломном предательстве, бесстыдной лжи, узости мышления и озорных сплетнях".32 По мнению Стайна, выход из нынешнего затруднительного положения монархии заключается не только в устранении этих отступников, но и в установлении более четкой системы ответственности. По его мнению, при нынешних порядках личные советники короля обладают "всей полнотой власти, а настоящие министры - всей полнотой ответственности". Поэтому необходимо заменить произвол приближенных и фаворитов системой ответственного министерского управления.

Если Его Величество не согласится на предложенную перемену, если он будет продолжать править под влиянием кабинета, несовершенного по своей организации и осужденного по своему составу, то следует ожидать, что государство будет либо распущено, либо потеряет свою независимость, а любовь и уважение подданных полностью его покинут. [...] честному чиновнику не останется ничего другого, как покинуть его, покрытого незаслуженным позором, не имея возможности помочь или принять участие в борьбе с нечестием, которое последует за этим".33

Немногие документы более ярко иллюстрируют, насколько мятежной стала атмосфера в высших эшелонах прусской администрации. К счастью, возможно, для Штейна, его удивительно откровенное письмо так и не было показано королю. Штейн передал его генералу Рюхелю (вскоре принявшему злополучное командование в Йене) с просьбой переслать его монарху, но старый генерал не пожелал этого сделать. В мае Штейн представил его королеве Луизе, которая выразила одобрение его настроениям, но сочла его слишком "бурным и страстным", чтобы передать его своему мужу. Тем не менее, письмо сделало свое дело: оно распространилось среди инакомыслящих высокопоставленных лиц в администрации, помогая заострить внимание на их оппозиции. К октябрю 1806 года Штейн стал одним из лидеров бюрократической оппозиции.

Тем временем внешнеполитическая дилемма Пруссии оставалась нерешенной. "Ваше Величество, - предупреждал Харденберг в меморандуме от июня 1806 года, - поставлено в необычное положение, когда вы одновременно являетесь союзником и России, и Франции [...] Такая ситуация не может продолжаться долго".34 В июле и августе другим северогерманским государствам были направлены предложения о создании межтерриториального союза; самым важным плодом этих усилий стал союз с Саксонией. Но переговоры с Россией продвигались медленнее, отчасти из-за отрезвляющего эффекта все еще продолжавшейся катастрофы под Аустерлицем, а отчасти потому, что требовалось время, чтобы рассеялась путаница, порожденная месяцами тайной дипломатии. Таким образом, мало что было сделано для создания прочной коалиции, когда до Берлина дошли новости с сайта о новой французской провокации. В августе 1806 года перехваченные сообщения показали, что Наполеон ведет переговоры о союзе с Британией и в одностороннем порядке предложил Лондону возвращение Ганновера в качестве побудительного мотива. Это было слишком большим возмущением. Ничто не могло лучше продемонстрировать презрение Наполеона к северогерманской зоне нейтралитета и месту Пруссии в ней.

К этому моменту на Фридриха Вильгельма III оказывалось сильное давление со стороны его собственного окружения, чтобы заставить его принять решение о войне с Францией. 2 сентября королю был передан меморандум, в котором критиковалась его политика, проводимая до сих пор, и содержался призыв к войне. Среди подписантов были принц Луи Фердинанд, популярный полководец и племянник Фридриха Великого, два брата короля, принц Генрих и принц Вильгельм, двоюродный брат и принц Оранский. Меморандум, составленный для подписантов придворным историографом Иоганнесом фон Мюллером, не содержал особых штампов. В нем король обвинялся в том, что отказался от Священной Римской империи, пожертвовал своими подданными и доверием к своему честному слову ради политики непродуманных корыстных интересов, которую проводила профранцузская партия среди его министров. Теперь он еще больше ставил под угрозу честь своего королевства и своего дома, отказываясь занять определенную позицию. Король увидел в этом документе расчетливый вызов своей власти и отреагировал на него с яростью и тревогой. Жестом, напоминающим о той эпохе, когда братья боролись за троны, принцам было приказано покинуть столицу и вернуться в свои полки. Как показывает этот эпизод, междоусобные распри из-за внешней политики начали выходить из-под контроля. Возникла решительная "партия войны", в которую входили члены королевской семьи, но центром которой были два министра Карл Август фон Харденберг и Карл фон Штайн. Ее цель заключалась в том, чтобы покончить с уловками и компромиссами политики нейтралитета. Но его средства подразумевали требование более широкого процесса принятия решений, который связал бы короля с неким коллегиальным совещательным механизмом.35

Хотя король был глубоко возмущен дерзостью, как ему казалось, меморандума от 2 сентября, обвинение в уклончивости сильно встревожило его, отбросив инстинктивное предпочтение осторожности и промедления. И вот берлинские руководители позволили подтолкнуть себя к поспешным действиям, хотя подготовка к коалиции с Россией и Австрией едва начала приобретать конкретные очертания. 26 сентября Фридрих Вильгельм III направил французскому императору письмо, полное горьких обвинений, настаивая на соблюдении пакта о нейтралитете, требуя возвращения различных прусских территорий в низовьях Рейна и завершая его словами: "Пусть небеса дадут нам возможность достичь взаимопонимания на основе, которая оставит за Вами всю Вашу славу, но также оставит место для чести других народов, [взаимопонимания], которое положит конец этой лихорадке страха и ожидания, в которой никто не может рассчитывать на будущее".36 Ответ Наполеона, подписанный в императорской штаб-квартире в Гере 12 октября, поражал воображение сочетанием высокомерия, агрессии, сарказма и ложной заботы.

Только 7 октября я получил письмо Вашего Величества. Мне чрезвычайно жаль, что Вас заставили подписать подобный памфлет. Я пишу лишь для того, чтобы заверить Вас, что никогда не стану приписывать содержащиеся в нем оскорбления лично Вам, поскольку они противоречат Вашему характеру и лишь позорят нас обоих. Я одновременно презираю и жалею создателей такого произведения". Вскоре после этого я получил записку от Вашего министра с просьбой прийти на встречу. Что ж, как джентльмен, я выполнил назначение и сейчас стою в самом сердце Саксонии. Поверьте, у меня такие мощные силы, что всех ваших не хватит, чтобы надолго лишить меня победы! Но зачем проливать столько крови? Ради какой цели? Я говорю с Вашим Величеством так же, как говорил с императором Александром незадолго до битвы при Аустерлице. [...] Сир, ваше величество будет побеждено! Вы отбросите покой вашей старости, жизнь ваших подданных, не имея возможности привести ни малейшего оправдания в качестве смягчающего обстоятельства! Сегодня вы стоите здесь с незапятнанной репутацией и можете вести со мной переговоры, достойные вашего звания, но не пройдет и месяца, как ваше положение изменится!37

Так говорил "человек века", "мировая душа на коне" королю Пруссии осенью 1806 года. Теперь был намечен курс на испытание оружия в Йене и Ауэрштедте.

Для Пруссии вряд ли можно было выбрать более неудачное время. Поскольку обещанный царем Александром армейский корпус так и не появился, коалиция с Россией оставалась в основном теоретической. Пруссия противостояла мощи французских армий в одиночку, не считая своего саксонского союзника. По иронии судьбы, привычка к промедлению, которую партия войны так осуждала в короле, теперь была единственной вещью, которая могла спасти Пруссию. Прусские и саксонские военачальники рассчитывали дать Наполеону сражение где-то к западу от Тюрингского леса, но он продвигался гораздо быстрее, чем они предполагали. 10 октября 1806 года прусский авангард столкнулся с французскими войсками и был разбит при Заальфельде. Затем французы обошли фланг прусских армий и расположились спиной к Берлину и Одеру, лишив пруссаков доступа к линиям снабжения и путям отхода. Это одна из причин, почему последующее нарушение порядка на поле боя оказалось столь необратимым.

После окончания Семилетней войны относительное превосходство прусской армии снизилось. Одной из причин этого был упор на все более изощренные формы парадных учений. Это не было косметической поблажкой - в их основе лежала настоящая военная логика, а именно интеграция каждого солдата в боевую машину, подчиняющуюся единой воле и способную сохранять сплоченность в условиях экстремального стресса. Хотя такой подход, безусловно, имел свои сильные стороны (в частности, он усиливал сдерживающий эффект ежегодных парадных маневров в Берлине на иностранных гостей), он не особенно хорошо проявлял себя в борьбе с гибкими и быстроходными силами, развернутыми французами под командованием Наполеона. Еще одной проблемой была зависимость прусской армии от большого количества иностранных солдат - к 1786 году, когда умер Фридрих, 110 000 из 195 000 человек, находившихся на прусской службе, были иностранцами. У сохранения иностранных войск были очень веские причины: их гибель на службе легче переносилась, и они уменьшали разрушения, которые военная служба вызывала в отечественной экономике. Однако их присутствие в таком большом количестве также создавало проблемы. Как правило, они были менее дисциплинированы, менее мотивированы и более склонны к дезертирству.

Конечно, за десятилетия между войной за Баварское наследство (1778-9) и кампанией 1806 года произошли значительные улучшения.38 Были расширены мобильные легкие подразделения и контингенты стрелков (егерей), упрощена и переработана система полевых реквизиций. Однако все это не смогло восполнить разрыв, который быстро образовался между прусской армией и вооруженными силами революционной и наполеоновской Франции. Отчасти это было просто вопросом численности - как только Французская республика начала массово забирать в свои ряды рабочих классов под эгидой леве, пруссаки никак не могли отстать. Поэтому ключевым моментом прусской политики должно было стать стремление любой ценой избежать войны с Францией без помощи союзников.

С самого начала революционных войн французы объединяли пехоту, кавалерию и артиллерию в постоянные дивизии , поддерживаемые независимыми службами материально-технического снабжения и способные вести автономные смешанные операции. При Наполеоне эти части были объединены в армейские корпуса, обладавшие беспрецедентной гибкостью и ударной мощью. В отличие от них, прусская армия к моменту столкновения с французами под Йеной и Ауэрштедтом едва ли начала изучать возможности общевойсковых дивизий. Пруссаки также значительно отставали от французов в использовании метких стрелков. Хотя, как мы видели, были предприняты усилия по расширению этого элемента вооруженных сил, общая численность оставалась низкой, вооружение не соответствовало самым высоким стандартам, и не было уделено достаточного внимания тому, как развертывание стрелковых подразделений может быть интегрировано с развертыванием больших масс войск. Лейтенант Иоганн Борке и его товарищи по пехоте дорого заплатили за этот пробел в тактической гибкости и ударной мощи, когда они оступились на поле боя под Йеной.

Фридрих Вильгельм III первоначально намеревался начать мирные переговоры с Наполеоном после Йены и Ауэрштедта, но его попытки были отвергнуты. Берлин был занят 24 октября, а через три дня Бонапарт вошел в столицу. Во время короткого пребывания в близлежащем Потсдаме он нанес знаменитый визит к могиле Фридриха Великого, где, как говорят, стоял в глубокой задумчивости перед гробом. Согласно одному из рассказов, он повернулся к генералам, которые были с ним, и заметил: "Господа, если бы этот человек был жив, меня бы здесь не было". Отчасти это был имперский китч, а отчасти - искренняя дань уважения к необыкновенной репутации Фридриха среди французов, особенно среди патриотов, которые помогли оживить французскую внешнюю политику и всегда считали австрийский союз 1756 года величайшей ошибкой французского ancien régime. Наполеон долгое время был поклонником прусского короля: он просматривал описания кампаний Фридриха и поставил его статуэтку в своем личном кабинете. Молодой Альфред де Виньи даже утверждал, что с некоторым умилением наблюдал, как Наполеон принимал позы Фридриха, демонстративно принимая табак, делая взмахи шляпой "и другие подобные жесты" - красноречивое свидетельство продолжающегося распространения культа. К тому времени, когда французский император стоял в Берлине, отдавая дань уважения мертвому Фридриху, его живой преемник бежал в самый восточный угол королевства, что наводит на параллели с мрачными днями 1630-х и 1640-х годов. Государственные сокровища тоже были спасены в кратчайшие сроки и перевезены на восток.39

Теперь Наполеон был готов предложить условия мира. Он потребовал, чтобы Пруссия отказалась от всех своих территорий к западу от реки Эльбы. После некоторых мучительных колебаний Фридрих Вильгельм III подписал соответствующее соглашение в Шарлоттенбургском дворце 30 октября, после чего Наполеон изменил свое мнение и настоял на том, что согласится на перемирие только в том случае, если Пруссия согласится служить оперативной базой для нападения Франции на Россию. Хотя большинство его министров поддержали этот вариант, Фридрих Вильгельм встал на сторону меньшинства, которое предпочитало продолжать войну на стороне России. Теперь все зависело от того, смогут ли русские ввести в бой достаточно сил, чтобы остановить наступление французов.

В течение месяцев с конца октября 1806 года по январь 1807 года французские войска неуклонно продвигались по прусским землям, форсируя или принимая капитуляцию ключевых крепостей. Однако 7 и 8 февраля 1807 года они были отбиты при Прейсиш-Эйлау русскими войсками с небольшим прусским контингентом. Отрезвленный этим опытом, Наполеон вернулся к предложению о перемирии, сделанному в октябре 1806 года, по которому Пруссия должна была всего лишь отдать свои западно-эльбские территории. Теперь настала очередь Фридриха Вильгельма отказываться, надеясь, что новые русские атаки еще больше изменят баланс в пользу Пруссии. Их не последовало. Русские не смогли воспользоваться преимуществом, полученным при Прейсиш-Эйлау, а французы в течение января и февраля продолжали покорять прусские крепости в Силезии. Тем временем Харденберг, продолжавший проводить пророссийскую политику, с которой он одержал победу в 1806 году, договорился о союзе с Петербургом, который был подписан 26 апреля 1807 года. Новый союз оказался недолговечным: после победы французов над русскими под Фридландом 14 июня 1807 года царь Александр попросил Наполеона о перемирии.

25 июня 1807 года император Наполеон и царь Александр встретились, чтобы начать мирные переговоры. Обстановка была необычной. По приказу Наполеона был построен великолепный плот, который привязали посреди реки Неман у Пиктупёна, недалеко от восточно-прусского города Тильзит. Поскольку Неман был официальной демаркационной линией перемирия, а русская и французская армии расположились на противоположных берегах реки, плот стал гениальным решением проблемы нейтральной территории, где два императора могли бы встретиться на равных. Фридрих Вильгельм Прусский не был приглашен. Вместо этого он несколько часов жалко простоял на берегу в окружении царских офицеров, закутавшись в русскую шинель . Это был лишь один из многих способов, с помощью которых Наполеон демонстрировал всему миру низший статус побежденного короля Пруссии. Плоты на Мемеле были украшены гирляндами и венками с буквами "A" и "N" - букв FW нигде не было видно, хотя вся церемония проходила на территории Пруссии. В то время как французские и российские флаги можно было увидеть повсюду, развевающиеся на легком ветерке, прусский флаг бросался в глаза своим отсутствием. Даже когда на следующий день Наполеон пригласил Фридриха Вильгельма к себе на плот, беседа носила скорее характер аудиенции, чем встречи двух монархов. Фредерика Вильгельма заставили подождать в прихожей, пока император разбирался с какими-то просроченными бумагами. Наполеон отказался сообщить королю о своих планах в отношении Пруссии и стал допытываться у него о многочисленных военных и административных ошибках, которые он совершил во время войны.

25. Наполеон и царь Александр встречаются на плоту на реке Неман у Тильзита. Современная гравюра Ле Бо, по рисунку Наде.

Под давлением царя Наполеон согласился, чтобы Пруссия продолжала существовать как государство. Но по условиям Тильзитского мира (9 июля 1807 года) она была разделена на две части: Бранденбург, Померания (за исключением шведской части), Силезия и Восточная Пруссия, а также коридор земель, приобретенных Фридрихом Великим в ходе первого раздела Польши. Польские провинции, приобретенные в ходе второго и третьего разделов, были отобраны для создания основы франко-польского государства-сателлита на востоке; западные территории, некоторые из которых восходили к началу XVII века, также были отторгнуты для присоединения к Франции или включения в состав целого ряда наполеоновских клиентел. Фридрих Вильгельм попытался послать свою жену Луизу умолять императора о более щедром урегулировании - невольно вызывая в памяти параллели с 1630-ми годами, когда несчастный курфюрст Георг Вильгельм отправил своих женщин из Берлина на переговоры с приближающимся Густавом Адольфом. Наполеон был впечатлен решительностью и изяществом прусской королевы, но не пошел на уступки.

Мечта о роли Пруссии в северной Германии, которую недолго поддерживала зона нейтралитета, казалось, исчезла без следа. Исчезло и видение Пруссии как восточной великой державы, ведущей дела на равных с Россией и Австрией. Требовалась крупная компенсация, точная сумма которой должна была быть объявлена в надлежащее время. Французы останутся в оккупации до тех пор, пока это не будет решено. Маленькая, но горькая деталь: подписав сепаратный мир с французами в Позене в декабре 1806 года и присоединившись к Рейнской конфедерации, объединению французских государств-сателлитов в Германии, курфюрст Саксонии принял из рук Наполеона королевскую корону и стал королем Фридрихом Августом I Саксонским. В следующем году саксонцы были вознаграждены Котбусом, бывшим владением Пруссии. Казалось, что судьба Саксонии может возродиться настолько, что Дрезден снова сможет бросить вызов Берлину в борьбе за господство над Северной Германией. Наполеон поощрял эти надежды. В обращении к офицерам разбитой саксонской армии в Йенском замке на следующий день после битвы император объявил себя освободителем и даже заявил, что развязал войну с Пруссией только для того, чтобы сохранить независимость Саксонии.40 Это был новый поворот в долгой истории соперничества между Пруссией и Саксонией, в которой союз 1806 года был лишь кратковременным перерывом.

Поражение портит все режимы - это одно из немногих правил истории. Было много поражений и похуже, чем прусские катастрофы 1806-7 годов, но для политической культуры, в центре которой стояла военная доблесть, поражения при Йене и Ауэрштедте и последовавшие за ними капитуляции были несомненными. Они означали крах в самом центре системы. Сам король был командиром (хотя и не особенно талантливым), который с детства служил в полку и считал своим долгом, чтобы его видели в мундире перед наступающими полками. Все взрослые принцы королевской семьи были известными полководцами. Офицерский корпус представлял собой аграрный правящий класс в форме. Над политическим устройством старой Пруссии висел знак вопроса.

10. Мир, который создали бюрократы

НОВАЯ МОНАРХИЯ

В декабре 1806 года, когда Фридрих Вильгельм III и Луиза Прусская бежали на восток от наступающих французских войск, они остановились на ночь в небольшом восточно-прусском городке Ортельсбург. Здесь не было ни еды, ни чистой воды. По словам британского посланника Джорджа Джексона, ехавшего вместе с ними, король и его жена были вынуждены спать в "одном из жалких сараев, которые они называют домами".1 Здесь Фридрих Вильгельм нашел время для долгих размышлений о значении поражения Пруссии. После катастроф под Йеной и Ауэрштедтом множество прусских крепостей рухнуло в условиях, когда они должны были устоять. Например, Штеттин, имевший гарнизон около 5 000 человек и полностью обеспеченный провиантом, сдался небольшому полку вражеских гусар численностью всего 800 человек. Крепость Кюстрин - эта святыня прусской памяти - сдалась всего через несколько дней после того, как сам король покинул ее, чтобы двинуться на восток. Казалось, что крах Пруссии был в равной степени вопросом политической воли и мотивации, как и технической неполноценности.

Гнев короля по поводу этой череды капитуляций нашел свое выражение в Ортельсбургской декларации - заявлении, составленном Фридрихом Вильгельмом 12 декабря 1806 года и написанном его собственной рукой. По его словам, еще слишком рано делать выводы о том, кто или что виновно в "почти полном развале" прусских войск в полевых условиях, но капитуляции крепостей стали скандалом, "не имеющим прецедента" в истории прусской армии. В будущем, писал он, каждый губернатор или комендант, сдавший свою крепость "просто из страха перед бомбардировкой" или "по любой другой никчемной причине, какой бы она ни была", будет "расстрелян без пощады". Солдат, "бросивших оружие из страха", также ожидал расстрел. Прусские подданные, перешедшие на службу к врагу и обнаруженные с оружием в руках, подлежали "расстрелу без пощады".2 Большая часть документа читается как катарсический взрыв гнева, но в конце был припрятан отрывок, возвещающий о революции. В будущем, писал Фредерик Вильгельм, любой боец, отличившийся в бою, должен быть произведен в офицеры, независимо от того, был ли он рядовым, прапорщиком или принцем.3 Среди хаоса поражения и бегства начался процесс реформ и самообновления.

После поражений и унижений 1806-7 годов новый руководящий состав министров и чиновников выпустил залп правительственных указов, которые изменили структуру прусской политической исполнительной власти, дерегулировали экономику, перекроили правила жизни в сельском обществе и перестроили отношения между государством и гражданским обществом. Именно масштабы поражения открыли путь к реформам. Крушение доверия к традиционным структурам и процедурам открыло возможности для тех, кто давно стремился улучшить систему изнутри, и заставило замолчать их бывших оппонентов. Война также наложила фискальное бремя, которое оказалось неразрешимым в рамках сложившейся практики. Необходимо было выплатить значительную компенсацию (120 миллионов франков), но реальная стоимость французской оккупации, продолжавшейся с августа 1807 года по декабрь 1808 года, оценивалась одним из современников примерно в 216,9 миллиона талеров - огромная сумма, если учесть, что в 1816 году общие доходы правительства составляли чуть более 31 миллиона талеров.4 Возникшее ощущение чрезвычайной ситуации благоприятствовало тем, кто имел сильные и последовательные программы действий и умел убедительно их доносить. Во всех этих отношениях экзогенный шок от победы Наполеона сфокусировал и усилил силы, уже действовавшие внутри прусского государства.5

В центре процесса реформ, начавшегося в 1807 году (хотя его роль иногда недооценивают), был король Пруссии Фридрих Вильгельм III. Как бы ни были важны бюрократы-реформаторы, они не смогли бы реализовать свои планы без поддержки монарха. Именно Фридрих Вильгельм III назначил Карла фон Штейна своим главным советником в октябре 1807 года, пока Наполеон не вынудил его уволить (после обвинений в том, что Штейн готовил заговор против французов). Назначив Александра графа Дохну и Карла фон Альтенштейна (старика из "франконской клики") совместными главными министрами, король в июне 1810 года призвал Харденберга в министерства финансов и внутренних дел и присвоил ему новый титул Штаатсканцлера, назначив его первым премьер-министром Пруссии.

Однако Фридрих Вильгельм III остается теневой фигурой. Дж. Р. Сили, автор трехтомного портрета Штейна, написанного в XIX веке, описывал короля как "самого респектабельного и самого обычного человека, который правил Пруссией".6 В то время, когда в культурной и политической жизни Пруссии доминировали блестящие личности - Шлейермахер, Гегель, Штейн, Харденберг, Гумбольдты, - монарх был педантичным и узколобым занудой. Его разговор был вялым и грубым. Наполеон, который часто обедал с ним в летние дни в Тильзите, позже вспоминал, что его трудно было заставить говорить о чем-либо, кроме "военных головных уборов, пуговиц и кожаных ранцев".7 Хотя в кризисные годы перед поражением он редко находился вдали от центра прусской политики, нам он представляется как шифр, пытающийся слиться с фоном, избегающий момента принятия решения и опирающийся на советы приближенных. Будучи кронпринцем, Фридрих Вильгельм был лишен возможности изучить государственное дело изнутри. (Напротив, своему сыну, будущему Фридриху Вильгельму IV, он предложил ключевую роль во внутренней политике Пруссии - еще один пример диалектического чередования отцовских режимов, столь характерного для династии Гогенцоллернов). На протяжении всей своей жизни король сочетал острый, хотя и немногословный, ум с глубокой неуверенностью в собственных силах. Фридрих Вильгельм был далек от того, чтобы с восторгом воспринимать возможности королевской власти, он считал корону "бременем", которое нужно нести, причем, по его мнению, многие другие были лучше подготовлены, чем он.

Вступление Фридриха Вильгельма на престол в 1797 году сопровождалось обычными для Гогенцоллернов контрастами. Отец стремился к территориальным призам при любой возможности; сын был человеком мира, избегавшим стремления к славе и репутации. Правление отца стало последним пышным вздохом барочной монархии с ее расточительным великолепием и множеством любовниц; сын был строг в своих вкусах и хранил верность жене. Фридрих Вильгельм III счел Городской дворец в Берлине слишком внушительным и предпочел остановиться в меньшей резиденции, которую он занимал, будучи кронпринцем. Его любимым местом жительства было небольшое деревенское поместье, купленное им в Паретце под Потсдамом. Здесь он мог жить в спокойной домашней обстановке и притворяться обычным деревенским сквайром. Фридрих Вильгельм, в отличие от своих предшественников, проводил четкую границу между личной жизнью и государственными функциями. Он был болезненно застенчив и не любил замысловатые публичные мероприятия при дворе. Он был потрясен, узнав в 1813 году, что его дети имеют привычку обращаться к нему в его отсутствие "король", а не "папа". Ему нравилось смотреть легкие комедии в театре, отчасти потому, что он наслаждался возможностью побыть в компании, не будучи в центре внимания.

26. Король Фридрих Вильгельм и королева Луиза с семьей в дворцовых садах Шарлоттенбурга, ок. 1805 г.; гравюра Фридриха Мейера по Генриху Антону Делингу

Эти наблюдения могли бы показаться тривиальными, если бы не тот факт, что современные наблюдатели придавали им столь большое значение. На протяжении первых лет правления современники неоднократно обращали внимание на непритязательную, буржуазную манеру поведения Фридриха Вильгельма. В 1798 году, вскоре после восшествия на престол, берлинский театральный поэт Карл Александр фон Херклот прославил короля в стихах:

Он не заботится о золотой короне

И одеяния, окрашенные в пурпур.

Он - мещанин на троне.

Быть мужчиной - его гордость.8

Тема короля как обычного семейного человека (среднего класса) проходит через большую часть комментариев, связанных с первыми годами царствования. Мы находим ее в следующем стихе, обращенном к королевской паре после их воцарения:

Не будьте богами для нас, короли.

Не богини вы и не жены королей;

Нет, будьте тем, кто вы есть,

Будьте достойными людьми.

Покажите нам благороднейший образец

Как примирить малое с великим:

Уютная жизнь дома

И высокие государственные дела.9

Пожалуй, самой яркой чертой монархического дискурса после 1797 года стала заметная роль и общественный резонанс прусской королевы. Впервые в истории династии король воспринимался и прославлялся не только как монарх, но и как муж. Барочные полководческие портреты времен правления его отца с их сверкающими доспехами и горностаями уступили место сдержанным семейным сценам, на которых король был изображен отдыхающим с женой и детьми. Королева впервые стала известной публичной личностью. В 1793 году, когда Луиза покинула родной Мекленбург, чтобы обручиться со своим будущим мужем, ее прибытие в Берлин произвело фурор. Когда на Унтер-ден-Линден ее приветствовала маленькая девочка, читавшая стих, она нарушила протокол, взяв ребенка на руки и поцеловав ее. "Все сердца, - писал поэт де ла Мотт-Фуке, - устремились к ней, и ее грация и миловидность не оставили никого равнодушным".10

Луиза была известна не только своей благотворительной деятельностью, но и физической красотой (превосходная двойная статуя в полный рост 1795-7 годов работы Иоганна Готфрида Шадова, на которой Луиза-подросток стоит рука об руку со своей сестрой Фредерикой в практически прозрачном летнем платье, долгие годы была закрыта для публичного просмотра, поскольку считалась слишком откровенно эротичной). Луиза была фигурой, не имевшей прецедентов в истории династии, женщиной-знаменитостью, которая в сознании публики сочетала добродетель, скромность и суверенную грацию с добротой и сексапильностью, и чья ранняя смерть в 1810 году в возрасте всего тридцати четырех лет сохранила ее молодость в памяти потомков.11

Став королевой, Луиза занимала гораздо более видное и заметное место в жизни королевства, чем ее предшественницы XVIII века. Заметно нарушив традиции, она присоединилась к королю в его инаугурационном путешествии по прусским землям, чтобы принять присягу верности от провинциальных эстов. Во время бесконечных встреч с местными знатными особами новая королева поражала всех своей теплотой и обаянием. Она даже стала иконой моды. Платок на шее, который она носила для защиты от простуды, вскоре стал предметом подражания женщин по всей Пруссии и за ее пределами. Она также была важным партнером Фридриха Вильгельма в его официальной роли. С самого начала с ней регулярно советовались по государственным делам. Она общалась с самыми важными министрами и была в курсе всех политических событий при дворе. Поразительно, что Штейн счел уместным обратиться к королеве с своим радикальным предложением о реформах во время кризиса 1806 года, и не менее важно, что она решила не передавать документ мужу, сославшись на то, что это лишь раззадорит его в момент сильнейшего стресса. Луиза оказала психологическую поддержку нерешительному королю. Единственное, что вам нужно, - это больше уверенности в себе, - писала она ему в октябре 1806 года. Как только вы ее обретете, вы сможете принимать решения гораздо быстрее".12

27. Принцессы Луиза и Фредерика Прусские. Die Prinzessinnengruppe Иоганна Готфрида Шадова, 1795-97.

В каком-то смысле выдающееся положение королевы означало рефеминизацию прусской королевской власти после почти столетия, когда женщины были оттеснены на задворки монархической репрезентации. Однако реинтеграция женского начала в общественную жизнь монархии происходила в рамках все более поляризованного понимания двух полов и их социального призвания. Публичная роль Луизы была не ролью династии с собственным двором, приоритетами и внешней политикой, а ролью жены и помощницы. Ее грозные способности и ум были поставлены на службу мужу. Такое подчинение было крайне важно для публичного имиджа королевской четы, и это объясняет, почему женские качества Луизы - ее миловидность, приятный характер, материнская доброта и женская добродетель - были столь заметными чертами культа, возникшего вокруг нее. Луиза сделала все более замкнутую "частную сферу" королевской семьи доступной для растущей публики из среднего класса. Открыв новые каналы эмоциональной идентификации, ее знаменитость уменьшила аффективную дистанцию между королевским домом и массой прусских подданных.13

Луиза, как мы видели, поддерживала оппозиционную группу, которая возникла, чтобы бросить вызов политике и процедурам правительства в 1806 году, и она настаивала на том, чтобы король отозвал их на пост после Тильзитского мира. "Где барон фон Штейн?" - спросила она после того, как до нее дошли новости о Тильзитском мире. Он - моя последняя надежда. Великое сердце, всеобъемлющий ум, возможно, он знает средства, которые скрыты от нас. Если бы только он приехал!14 Короля пришлось уговаривать, чтобы он вновь назначил Штайна на должность летом 1807 года - всего несколькими месяцами ранее он уволил его за высокомерие и неповиновение. Луиза также была поклонницей и сторонницей Карла Августа фон Харденберга; согласно одному из отчетов, его имя было одним из последних слов, которые она произнесла своему расстроенному мужу, когда лежала на смертном одре в 1810 году.15

Фридрих Вильгельм тоже признал, что чрезвычайная ситуация, вызванная поражением Пруссии, требует радикального переосмысления - он сам проявил интерес к реформам задолго до 1806 года. В 1798 году он создал Королевскую комиссию по финансовой реформе и поручил ей предложить изменения в управлении таможенными правилами, сборами и акцизами на всей территории Пруссии, но члены комиссии не смогли согласовать свои позиции, а Карл Август фон Струэнзее, министр, отвечавший за акцизы, таможни и мануфактуры, не смог представить внятное резюме ее выводов. В следующем году Фридрих Вильгельм приказал своим чиновникам разработать планы реформы прусской тюремной системы. В ответ на это великий канцлер фон Гольдбек предложил сложную - и по сути своей просвещенную - систему поощрений и наказаний, призванную стимулировать самосовершенствование и реабилитацию заключенных. Рекомендации Гольдбека были впоследствии включены в общий план реформы прусских тюрем, изданный в 1804-5 годах.16

28. Посмертная маска королевы Луизы, 1810 год

Король, несомненно, добился бы большего, если бы не сопротивление реформам во многих кругах, включая саму бюрократию. В распоряжении кабинета министров от октября 1798 года король поручил Комиссии по финансовой реформе изучить возможность увеличения базового налога на недвижимость, выплачиваемого дворянством. Однако еще до того, как комиссия собралась для обсуждения этого предложения, один из высокопоставленных чиновников передал распоряжение в гамбургскую газету Neue Zeitung, публикация которой вызвала протесты со стороны прусских провинциальных сословий.

В сфере аграрной реформы также наблюдалась сильная монархическая инициатива. Пораженный "невероятно большим количеством жалоб, которые он получал от крестьян", Фридрих Вильгельм III был полон решимости покончить с подневольным крестьянством в королевских владениях, и в 1799 году был издан соответствующий указ. Однако усилия короля встретили решительное сопротивление со стороны Генеральной директории, которая утверждала, что изменение статуса крестьян в доменах пробудит аналогичные стремления среди крестьян в дворянских поместьях и вызовет "восстание самого многочисленного класса народа".17 Только после 1803 года Фридрих Вильгельм отменил эти оговорки и приказал провинциальным министрам начать постепенную ликвидацию всех оставшихся крестьянских трудовых повинностей в королевских доменах.18

БЮРОКРАТЫ И ОФИЦЕРЫ

Штейн и Харденберг, два самых влиятельных реформатора в прусской администрации после 1806 года, представляли две разные немецкие прогрессивные традиции. Семейное происхождение Штайна наложило на него отпечаток глубокого уважения к корпоративным представительным учреждениям. В Геттингенском университете он воспринял аристократическую причуду британского образца, которая склоняла его к передаче правительственных полномочий местным учреждениям. Опыт работы в качестве высокопоставленного прусского чиновника в вестфальском угледобывающем секторе убедил его в том, что ключ к эффективному управлению лежит в диалоге и сотрудничестве с местными и региональными элитами.19 Харденберг, напротив, был человеком немецкого просветительства и одно время состоял в "Иллюминатах", радикальном ответвлении масонства. Хотя он уважал историческую роль дворянства в общественном устройстве, Харденберг придерживался гораздо менее возвышенного представления о своей касте, чем Штайн. Его реформаторское видение было направлено прежде всего на концентрацию власти и легитимных полномочий в государстве. Эти два человека были также очень разными по темпераменту. Штейн был неловким, импульсивным и надменным. Харденберг был проницательным, ловким, расчетливым и дипломатичным.

И все же у них было достаточно общего, чтобы сделать возможным плодотворное сотрудничество . Оба остро осознавали силу и важность общественного мнения - в этом смысле они оба несли на себе печать европейского просвещения. Оба страстно верили в необходимость структурной реформы на уровне верховной исполнительной власти - они согласовали свои позиции по этому вопросу во время ожесточенной фракционной борьбы 1806 года. Более того, они были не одиноки: во время их стремительного продвижения по службе в прусской администрации на протяжении более чем двух десятилетий вокруг них сформировалась целая сеть молодых людей. Некоторые из них были протеже или друзьями, некоторые прошли путь чиновников во франконских или вестфальских администрациях, а некоторые были просто единомышленниками, тяготевшими к реформаторам в условиях надвигающегося кризиса.

Первой и в некотором смысле самой неотложной задачей, стоявшей перед реформаторами, было восстановление Пруссии как державы, способной автономно функционировать на европейской арене. Решая эту задачу, реформаторы сосредоточились на двух сферах: центральной исполнительной власти, принимающей решения, и армии. Как мы уже видели, среди высших чиновников было широко распространено мнение, что Пруссия нуждается в более упорядоченной министерской структуре. Особую озабоченность вызывала так называемая "кабинетная система", в которой один или несколько "министров иностранных дел" конкурировали с секретарями кабинета, приближенными к монарху, и другими любимыми советниками за влияние на процесс выработки политики. Именно это, как утверждалось, и стало причиной недуга, который привел Пруссию к затруднительному положению в 1806 году. Поэтому после своего назначения в октябре 1807 года Штейн приложил немало усилий, чтобы убедить короля распустить кабинет личных советников и создать (в ноябре 1808 года) центральную исполнительную власть, состоящую из пяти функционально определенных министерств, каждым из которых руководил ответственный министр, имеющий прямой доступ к королю. В совокупности эти две меры предотвратили бы дублирование консультативных функций между секретарями и министрами, а также назначение нескольких "министров иностранных дел". Они также заставят короля - теоретически - направлять свои официальные консультации через одного ответственного чиновника и не позволят ему натравливать друг на друга конкурирующих министров и советников.

Штейн, Харденберг и их соратники, естественно, утверждали, что эти меры были необходимы для того, чтобы вернуть Пруссию в состояние, в котором она могла бы переломить приговор 1807 года. Они исходили из предположения, что катастрофа 1806-7 годов была вызвана противоречиями внутри исполнительной власти, что ее можно было бы избежать при наличии более совершенной структуры принятия решений, способной направлять монарха на принятие необходимых решений. В основе этих аргументов лежало то, что Карл Шмитт однажды назвал "культом решения": все зависело от разработки системы, которая была бы достаточно гибкой и прозрачной, чтобы принимать быстрые, рациональные и хорошо информированные решения в ответ на меняющиеся условия. В эмоционально насыщенной обстановке посттильзитской Пруссии было трудно противостоять этому аргументу.

Однако доводы в пользу "директивности" реформаторов были не столь убедительными, как казалось. В конце концов, проблема прусской внешней политики в 1804-6 годах заключалась не в том, что король настаивал на опросе широкого круга мнений, а в внутренней сложности ситуации, с которой столкнулась Пруссия. Слишком легко забыть, что такой фигуры, как Наполеон, еще не было - усилия по "воссоединению", предпринятые Людовиком XIV на периферии Священной Римской империи во время правления Великого курфюрста, выглядят бледно по сравнению с масштабами и амбициями имперского проекта Бонапарта. Не существовало никаких правил поведения с антагонистом такого типа, не было прецедентов, по которым можно было бы предсказать, как он будет действовать дальше. Когда из-под политики нейтралитета был выдернут ковер, было чрезвычайно трудно судить, в какую сторону должна прыгнуть Пруссия, тем более что международный баланс сил и поступающие сигналы от потенциальных партнеров по альянсу постоянно менялись. Великий курфюрст провел долгие периоды мучительного колебания между вариантами во время Северной войны и различных французских войн Людовика XIV, но не потому, что он был нерешителен или боязлив по своей природе, или потому, что у него не было достаточно упорядоченной исполнительной власти, а потому, что трудности, с которыми он сталкивался, требовали тщательного взвешивания и не поддавались очевидным решениям. Однако решения, которые приходилось принимать Фредерику Вильгельму III, были более тонкими, включали в себя больше переменных и были сопряжены с большими рисками. Нет никаких оснований полагать, что система, за которую выступали реформаторы, если бы она была реализована, скажем, в 1804 году, дала бы лучшие результаты, чем кабинетная система, которую они так яростно атаковали - в конце концов, злополучное решение короля вступить в войну было поддержано в то время теми, кто выступал против старой системы.20

Если реформаторы все же настаивали на упорядочении исполнительной власти в сфере внешней политики, то отчасти потому, что концентрация исполнительной власти гарантированно укрепляла власть самых высокопоставленных чиновников. Вместо борьбы за влияние, которая велась в приёмной власти до 1806 года, новая система обещала пяти министрам стабильное место за столом переговоров. При старой системе влияние отдельного советника непредсказуемо менялось по мере того, как король поворачивал свое ухо в разные стороны. Тщательная работа по аргументации и убеждению, проделанная в один день, могла быть сведена на нет на следующий. Однако в новых условиях можно было бы работать с другими министрами, чтобы управлять королем, и интересно, хотя и неудивительно, отметить, что почти каждый высокопоставленный чиновник, призывавший к упорядочению исполнительной власти в период 1805-8 годов, предполагал, что один из ключевых постов достанется ему самому.21

Реформаторы всегда подчеркивали - было бы крайне невежливо этого не делать, - что их целью было усилить фокус и сферу влияния власти монарха, предоставив ему в распоряжение более совершенный инструмент для принятия решений. В действительности же они ограничивали его свободу передвижения, ставя перед ним закрытый круг советников. Они стремились бюрократизировать монархию, встроив ее в более широкие государственные структуры ответственности и подотчетности.22 Король видел это достаточно ясно, и поэтому не выдержал, когда Штейн предложил, чтобы в будущем указы, изданные королем, имели силу только при наличии подписей пяти министров.23

После Йены и Ауэрштедта прусская армия по понятным причинам оказалась в центре пристального внимания, но дебаты о военной реформе не были чем-то новым. Уже через несколько лет после смерти Фридриха Великого раздались голоса гражданских и военных, призывавших к критическому пересмотру фридриховской системы. Дебаты продолжились и после 1800 года, когда более восприимчивая военная интеллигенция усвоила уроки революционных и ранних наполеоновских кампаний. Адъютант и военный теоретик полковник Кристиан фон Массенбах, южный немец, поступивший на прусскую службу в 1782 году (в возрасте двадцати четырех лет) и близкий к Фридриху Вильгельму III, утверждал, что новая практика "большой войны", примером которой стали наполеоновские кампании, требует профессионализации военного планирования и руководства. Судьба Пруссии не должна зависеть от того, был ли сам монарх талантливым стратегом. Должны быть созданы надежные структуры, обеспечивающие сбор и взвешивание всей доступной информации до и во время любой кампании. Командные функции должны быть сосредоточены в одном органе, принимающем решения.24 Между этими ранними набросками современной системы генерального штаба и современными дебатами о реформе исполнительной власти, в которых Массенбах также был сторонником рационализации, существуют четкие параллели.25

Важнейшим форумом для обсуждения армейской реформы стало основанное в 1802 году Военное общество , в котором офицеры читали друг другу доклады и обсуждали последствия для Пруссии сложившейся в Европе военной ситуации. Главной фигурой в обществе был Герхард Иоганн Давид фон Шарнхорст, человек крестьянского происхождения, который быстро поднялся по служебной лестнице в своем родном Ганновере и поступил на прусскую службу в 1801 году в возрасте сорока шести лет. Шарнхорст призывал ввести в Пруссии наполеоновскую дивизионную систему и создать территориальное ополчение в качестве резервных сил. Другие, такие как Карл Фридрих фон дем Кнезебек (урожденный прусский подданный), разрабатывали амбициозные планы, предусматривавшие создание подлинно "национальных" прусских войск.26 Как показывают эти усилия, прусские военные не оставались изолированными от процесса критики и самокритики, который начал трансформировать отношения между государством и гражданским обществом в 1780-1790-е годы.

29. Герхард Иоганн фон Шарнхорст, до 1813 года, Фридрих Бури

До 1806 года мало что было сделано для воплощения этих идей в жизнь. Все крупные реформы угрожали корыстным интересам, и первые попытки создать в 1803 году рудиментарную организацию Генерального штаба были встречены открытой враждебностью со стороны чиновников традиционной администрации. Сильное сопротивление нововведениям оказывали и давно служившие старшие офицеры, некоторые из которых, такие как фельдмаршал Мёллендорф, были обязаны своей репутацией выдающимся заслугам в Семилетней войне. Меллендорф, фигура в форме дирижабля , которому было восемьдесят два года, когда он спокойно прошел сквозь огонь французов под Йеной, как сообщается, отвечал на все предложения реформаторов словами: "Это выше моих сил". Но такие люди пользовались огромным уважением в старой прусской армии, и никому, даже самому королю, выросшему под сенью своего знаменитого дяди, было психологически трудно противостоять им. В откровенном разговоре 1810 года Фридрих Вильгельм вспоминал, что он хотел провести тщательную реформу армии задолго до войны 1806-7 годов:

...но по молодости и неопытности я не решился и доверился этим двум ветеранам [Меллендорфу и герцогу Брауншвейгскому], которые поседели под лаврами и, несомненно, понимали все это лучше, чем я [...] Если бы я как реформатор попытался противостоять их мнению и это плохо получилось, все бы сказали: "У молодого господина нет опыта!".27

Поражения под Йеной и Ауэрштедтом в корне изменили ситуацию, и монарх поспешил перехватить инициативу. В июле 1807 года, когда шок от Тильзита был еще свеж, король учредил Комиссию по военной реорганизации, в задачу которой входила разработка всех необходимых реформ. Военное общество предвоенных лет было словно перерождено в орган власти. Председателем комиссии был Шарнхорст, которого поддерживал квартет талантливых учеников - Август Вильгельм Нейдхардт фон Гнейзенау, Герман фон Бойен, Карл Вильгельм Георг фон Грольман и Карл фон Клаузевиц. Гнейзенау был сыном недворянского саксонского артиллерийского офицера, который поступил на службу в прусскую армию в качестве члена королевской свиты (предшественника генерального штаба) в 1786 году. Получив звание майора после октябрьских боев 1806 года, Гнейзенау оказался под командованием крепости Кольберг на балтийском побережье Померании, где ему удалось с помощью патриотически настроенных горожан продержаться против французских войск до 2 июля 1807 года.

Бойен был сыном офицера из Восточной Пруссии, который посещал лекции Иммануила Канта в Кенигсбергском университете и был членом Военного общества с 1803 года. Грольман служил адъютантом при Гогенлоэ в Йене, а затем бежал в Восточную Пруссию, где поступил в штаб корпуса Л'Эстока - прусского соединения, сражавшегося с французами вместе с русскими при Прейсиш-Эйлау. Как и Гнейзенау, Грольману посчастливилось быть связанным с продолжением прусского сопротивления в 1807 году, а не с поражением предыдущей осени . Клаузевиц, самый молодой из этой группы (в 1806 году ему было двадцать шесть лет), поступил в армию двенадцатилетним кадетом и в 1801 году был отобран для поступления в Институт молодых офицеров в Берлине, элитное учебное заведение, директором которого только что был назначен Шарнхорст.

Эти люди попытались создать новый тип военной структуры из разрушенного корпуса прусской армии. Были проведены важные структурные и технические усовершенствования. Военная исполнительная власть была ужесточена в соответствии с предложениями Штейна. В частности, было создано военное министерство, в рамках которого могли зародиться зачатки организации генерального штаба. Больший акцент был сделан на развертывании гибких стрелковых подразделений, действующих в открытом боевом порядке. Шарнхорст руководил важнейшими усовершенствованиями в обучении, тактике и вооружении. Назначения на должности отныне должны были быть меритократическими. Говоря словами (написанными Грольманом) из приказа от 6 августа 1808 года: "Все социальные предпочтения, которые существовали, отныне и навсегда прекращены в военном ведомстве, и каждый, независимо от его происхождения, имеет одинаковые обязанности и права".28 Психологическое воздействие этого и других нововведений усиливалось тем, что они совпали с беспрецедентной чисткой прусского военного руководства. Всего по результатам судебного анализа поражений, проведенного комиссией по военной реорганизации, было уволено со службы около 208 офицеров. Из 142 генералов семнадцать были просто уволены, а еще восемьдесят шесть получили почетные увольнения; всего чуть более четверти всех прусских офицеров пережили эту чистку.

Непосредственной целью приказа от 6 августа 1808 года было обеспечение лучшего командного состава в будущем. Реформаторы преследовали и более широкие цели. Они стремились преодолеть кастовую исключительность офицерского корпуса. Армия должна была стать хранилищем добродетельного патриотизма, который, в свою очередь, наполнил бы ее энергией и преданностью делу, которых так не хватало в 1806 году. Целью было, по словам Шарнхорста, "поднять и вдохновить дух армии, привести армию и нацию в более тесный союз...".29 Чтобы добиться всеобъемлющего завершения этих новых отношений между армией и прусской "нацией", реформаторы выступали за всеобщую воинскую службу; те, кто не был призван непосредственно в армию, должны были проходить службу в территориальном ополчении. Исключения, благодаря которым значительные слои прусского общества (особенно в городах) не попадали в армию , теперь должны быть ликвидированы. Также были изданы приказы о постепенном отказе от более драконовских телесных наказаний за дисциплинарные нарушения, в первую очередь от печально известного "бега в перчатках", поскольку они считались несовместимыми с достоинством буржуазного рекрута. Задача офицера заключалась не в том, чтобы бить или оскорблять своих подопечных, а в том, чтобы "воспитывать" их. Это была кульминация долгого процесса перемен; военные наказания периодически пересматривались со времен правления Фридриха Вильгельма II.30

Самым влиятельным выражением этого изменения ценностей стала работа Клаузевица "О войне", всеобъемлющий философский трактат о военных конфликтах, который остался незавершенным, когда автор умер от холеры в 1831 году. В типологии военных столкновений Клаузевица солдаты - это не скот, который нужно гнать по полю боя, а люди, подверженные превратностям настроения, морали, голода, холода, усталости и страха. Армию следует воспринимать не как машину, а как сознательный волевой организм со своим собственным коллективным "гением". Из этого следовало, что военная теория - это мягкая наука, переменные которой отчасти субъективны. Гибкость и уверенность в себе, особенно среди младших командиров, были жизненно необходимы. В сочетании с этим пониманием настаивалось на примате политики. Клаузевиц утверждал, что военные действия никогда не должны превращаться в самоцель - неявная критика беспрерывного ведения войны Наполеоном - но всегда должны служить четко определенной политической цели. Таким образом, "О войне" представляет собой первую попытку признать и теоретически осмыслить новые и непредсказуемые силы, высвобожденные наполеоновской "большой войной", и в то же время связать их служением, по сути, гражданским целям.31

ЗЕМЕЛЬНАЯ РЕФОРМА

Отмена крепостного права была моей целью с самого начала моего правления, - сказал Фридрих Вильгельм III двум своим чиновникам вскоре после Тильзитского мира. Я хотел достичь ее постепенно, но несчастное положение нашей страны теперь оправдывает и даже требует более быстрых действий".32 И в этом случае наполеоновский удар стал катализатором, а не причиной. Феодальная" система землевладения уже давно испытывала растущее давление. Отчасти оно было идеологическим, вызванным проникновением физиократических и смитианских либеральных идей в прусскую администрацию. Но и экономические обоснования старой системы тоже были не на высоте. Растущее использование наемных работников, которые в эпоху демографического роста были многочисленны и дешевы, освободило многих владельцев поместий от зависимости от трудовых услуг подвластных крестьян.33 Более того, бум цен на зерно в конце XVIII века привел к новым дисбалансам в системе. Более обеспеченные крестьяне выводили излишки зерна на рынок и пользовались бумом, платя наемным работникам за выполнение "феодальных" услуг. В этих условиях существование многочисленного подвластного крестьянства, чье надежное землевладение оплачивалось трудовой рентой, стало казаться экономически непродуктивным. Трудовые повинности, некогда высоко ценившиеся в юнкерском помещичьем управлении, теперь функционировали как фиксированная рента в системе, которая была выгодна более обеспеченным крестьянам как "защищенным арендаторам".34

Двум соратникам Штейна, Теодору фон Шену и Фридриху фон Шреттеру, было поручено подготовить законопроект, определяющий реформы аграрной системы. Результатом стал указ от 9 октября 1807 года, который иногда называют Октябрьским эдиктом, - первый и самый известный законодательный памятник эпохи реформ. Как и многие другие реформаторские указы, он был скорее декларацией о намерениях, чем законом как таковым. Эдикт предвещал фундаментальные изменения в конституции прусского сельского общества, но многие его формулировки отличались напыщенной расплывчатостью. По сути, он был направлен на достижение двух целей. Первая заключалась в высвобождении скрытой экономической энергии - в преамбуле декларировалось, что каждый человек должен быть волен достичь "такого процветания, какое позволяют его способности". Второй целью было создание общества, в котором все пруссаки были бы "гражданами государства", равными перед законом. Эти цели должны были быть достигнуты с помощью трех конкретных мер. Во-первых, были отменены все ограничения на покупку дворянских земель. Государство, наконец, отказалось от тщетной борьбы за сохранение дворянской монополии на привилегированные земли и впервые создало нечто, напоминающее свободный земельный рынок. Во-вторых, все профессии отныне должны были быть открыты для людей всех сословий. Впервые должен был возникнуть свободный рынок труда, не ограниченный гильдиями и корпоративными профессиональными ограничениями. Эта мера также имела долгую предысторию: с начала 1790-х годов отмена контроля гильдий была предметом неоднократных обсуждений между Генеральной директорией и Фабричным департаментом в Берлине.35 В-третьих, отменялось всякое наследственное подневольное состояние - в огромной по объему, но дразняще неточной формулировке эдикт объявлял, что "со дня святого Мартина [11 ноября] 1810 года в Королевстве Пруссия будут жить только свободные люди".

Это последнее условие пронеслось электрическим разрядом по сельским общинам королевства. Оно также оставляло много вопросов открытыми. Крестьяне должны были официально стать "свободными" - означало ли это, что они больше не обязаны выполнять свои трудовые функции? Ответ был не столь очевиден, как может показаться, поскольку большинство трудовых услуг были не атрибутами личного рабства, а формой ренты, выплачиваемой за владение землей. Тем не менее помещикам во многих районах, где эдикт стал общеизвестным, было практически невозможно убедить крестьян выполнять свои услуги. Усилия властей Силезии не допустить, чтобы весть об этом дошла до деревень, не увенчались успехом, и летом 1808 года вспыхнуло восстание крестьян, считавших, что их теперь держат в незаконном подчинении.36

Еще одним сложным вопросом был вопрос о конечной собственности на крестьянскую землю. Поскольку эдикт не содержал никаких ссылок на принцип защиты крестьянства, который традиционно лежал в основе аграрной политики Пруссии, некоторые знатные помещики рассматривали его как карт-бланш на захват - или рекультивацию, как они считали - земли, обрабатываемой крестьянами, и произошло несколько случаев дикого присвоения. Определенная ясность была достигнута благодаря Ордонансу от 14 февраля 1808 года, в котором говорилось, что право собственности на землю зависело от предварительных условий владения. Крестьяне, обладающие твердыми правами собственности, были защищены от одностороннего присвоения. Крестьяне, имевшие временную аренду разного рода, находились в более слабом положении; их земли могли быть присвоены, но только с разрешения властей. Однако многие детали толкования все еще оставались спорными, и только в 1816 году были решены вопросы собственности на землю и компенсации помещикам за услуги и земли, которых они лишились.

Окончательный вариант, изложенный в Уложении 1811 года и Декларации 1816 года, определял ряд иерархически градированных крестьянских владений и наделял их соответственно дифференцированными правами. В целом существовало два варианта. Земля могла быть разделена, и в этом случае крестьяне с наследственным правом сохраняли право пользования двумя третями земли, которую они традиционно обрабатывали (половиной в случае ненаследственного права), или крестьянин мог купить ее целиком, и в этом случае сеньориальная часть должна была быть погашена. Выплата крестьянами компенсации за землю, услуги и природную ренту во многих случаях затягивалась более чем на полвека. Крестьяне, находящиеся в нижней части диапазона, не имели права переводить обрабатываемую ими землю в свободное владение, и их земли были уязвимы для огораживания.37 Эти меры соответствовали модной в то время физиократической доктрине поздних просветителей, согласно которой освобождение крестьян от трудовой повинности и других неприятных "феодальных" повинностей должно было сделать их более продуктивными. А труды Адама Смита, чьи работы пользовались большим уважением среди молодых представителей прусской бюрократии (включая Шрёттера и Шёна), говорили о том, что, возможно, лучше позволить самым слабым крестьянам потерять свою землю, поскольку они в любом случае будут нежизнеспособны как независимые фермеры.38

Некоторые дворяне горько возмущались этим вмешательством в аграрную конституцию старой Пруссии. Для консервативных неопиетистов, окружавших братьев Герлах в Берлине, годы реформ принесли осознание того, что монархическое государство представляло такую же мощную угрозу традиционной жизни, как и сама революция. Растущие притязания центральной бюрократии, считал Леопольд фон Герлах, дополняли личную власть монарха новым "административным деспотизмом, который разъедает все, как паразит".39 Самым язвительным и запоминающимся выразителем этой точки зрения был Фридрих Август Людвиг фон дер Марвиц, владелец поместья Фридерсдорф близ Кюстрина на краю поймы Одера, который осуждал реформы как посягательство на традиционную патриархальную структуру сельской местности. Наследственное подданство, утверждал он, было не остатком рабства, а выражением семейных уз, соединявших крестьянина с дворянином. Разрушение этой связи означало бы подрыв сплоченности общества в целом. Марвиц был меланхоличным персонажем, для которого ностальгия была естественной; он формулировал свои реакционные взгляды с большим умом и ораторским мастерством, но оставался изолированной фигурой. Большинство дворян видели преимущества новой системы, которая давала сравнительно немного крестьянам и позволяла владельцу поместья интенсифицировать аграрный производственный процесс, используя дешевый наемный труд на земле, не обремененной сложными наследственными правами.40

ГРАЖДАНСТВО

Очистив дворянские поместья от юридических остатков "феодализма", Октябрьский эдикт был призван способствовать формированию в Пруссии более сплоченного в политическом отношении общества. Подданные" должны были превратиться в "граждан государства". Однако реформаторы понимали, что для мобилизации патриотических настроений населения потребуются более позитивные меры. "Все наши усилия напрасны, - писал Карл фон Альтенштейн Харденбергу в 1807 году, - если система образования против нас, если она отправляет на государственную службу полунищих чиновников и выпускает вялых граждан".41 Одних административных и правовых нововведений было недостаточно; они должны были подкрепляться широкой программой реформы образования, направленной на то, чтобы зарядить эмансипированных граждан Пруссии энергией для решения предстоящих задач.

Человеком, которому было поручено обновить систему образования королевства, стал Вильгельм фон Гумбольдт, выходец из померанской военной семьи, выросший в просвещенном Берлине 1770-1780-х годов. Среди его наставников были сторонник эмансипации Христиан Вильгельм фон Дохм и прогрессивный юрист Эрнст Фердинанд Клейн. По настоянию Штайна 20 февраля 1809 года Гумбольдт был назначен директором отдела религии и народного просвещения в министерстве внутренних дел. Он был в некотором роде чудаком среди старших реформаторов. По натуре он был не политиком, а ученым с космополитическим темпераментом, который решил провести большую часть своей взрослой жизни за границей. В 1806 году Гумбольдт жил со своей семьей в Риме, усердно работая над переводом "Агамемнона" Эсхила. Только после распада Пруссии и разграбления французскими войсками резиденции семьи Гумбольдтов в Тегеле к северу от Берлина он решился вернуться на осажденную родину. Лишь с большой неохотой он согласился занять пост в новой администрации.42

Однако, заняв свой пост, Гумбольдт развернул глубоко либеральную программу реформ, которая преобразила образование в Пруссии. Впервые королевство получило единую, стандартизированную систему государственного обучения, отвечающую последним тенденциям прогрессивной европейской педагогики. Образование как таковое, провозгласил Гумбольдт, отныне должно было быть отделено от идеи технического или профессионального обучения. Его целью было не превращение мальчиков-сапожников в сапожников, а превращение "детей в людей ". Реформированные школы должны были не просто обучать учеников определенным предметам, а прививать им способность мыслить и учиться самостоятельно. "Ученик становится зрелым, - писал он, - когда он достаточно научился у других, чтобы быть в состоянии учиться самостоятельно".43 Чтобы обеспечить распространение этого подхода в системе образования, Гумбольдт создал новые педагогические колледжи для подготовки кандидатов в хаотичные начальные школы королевства. Он ввел стандартизированный режим государственных экзаменов и проверок и создал в министерстве специальный департамент для надзора за разработкой учебных программ, учебников и учебных пособий.

30. Вильгельм фон Гумбольдт, рисунок Луизы Генри, 1826 год

Центральным и самым долговечным памятником реформ Гумбольдта стал Фридрих-Вильгельмский университет, основанный в Берлине в 1810 году и разместившийся в освободившемся дворце принца Генриха, младшего брата Фридриха Великого, на Унтер-ден-Линден. Здесь Гумбольдт также стремился реализовать свое кантовское видение образования как процесса самоэмансипации автономных, рациональных личностей.

Как начальное обучение делает учителя возможным, так и среднее образование делает его бесполезным. Таким образом, университетский преподаватель перестает быть учителем, а студент - учеником. Вместо этого студент проводит исследования от своего имени, а профессор руководит его исследованиями и поддерживает его. Потому что обучение в университете позволяет студенту осознать единство научного поиска и тем самым заявить о своих творческих способностях.44

Из этого следовало, что академическое исследование - это деятельность, не имеющая заранее определенной конечной точки, цели, которую можно было бы определить в чисто утилитарных терминах. Это был процесс, разворачивающийся под влиянием имманентной динамики. Он был связан не столько со знанием в смысле накопленных фактов, сколько с размышлениями и аргументированными доводами. Это было данью плюралистическому скептицизму кантовской критики человеческого разума, а также возвращением к тому видению всеобъемлющей беседы, которое вдохновляло просветителей Пруссии. Важнейшим условием успеха этого предприятия было то, что оно должно быть свободно от политического вмешательства. Государство должно было воздерживаться от вмешательства в интеллектуальную жизнь университета, за исключением роли "гаранта свободы" в тех случаях, когда доминирующая клика профессоров угрожала подавить академический плюрализм в своих рядах.45

Фридрих-Вильгельмский университет (в 1949 году переименованный в Гумбольдтский университет) быстро занял ведущее положение среди университетов протестантских земель Германии. Как и университет Галле в эпоху Великого курфюрста, новое учебное заведение служило для трансляции культурного авторитета прусского государства. Действительно, его основание было отчасти продиктовано необходимостью заменить Галле, который был утрачен прусской короной в ходе территориального урегулирования, навязанного Наполеоном. В этом смысле новый университет помог, как выразился Фридрих Вильгельм III, "заменить интеллектуальными средствами то, что государство потеряло в физической силе". Но он также - и в этом его истинное значение - придал институциональное выражение новому пониманию цели высшего образования.

Эмансипированные граждане, вышедшие из всех ступеней гумбольдтовской системы образования, должны были принимать активное участие в политической жизни прусского государства. Штейн надеялся достичь этого путем создания выборных органов муниципального самоуправления, которые способствовали бы более активному участию в решении вопросов, представляющих общественный интерес. Незадолго до его отставки министерство приняло Муниципальный ордонанс (Städteordnung) от ноября 1808 года. Категория "гражданин" (Bürger), которая раньше в основном ограничивалась привилегированными членами корпоративных организаций, таких как гильдии, была расширена и включала всех лиц, владеющих домом (включая одиноких женщин) или занимающихся "муниципальным ремеслом" в черте города. Все граждане мужского пола, удовлетворяющие скромному имущественному цензу, имели право голосовать на городских выборах и занимать муниципальные должности. Утверждаемая здесь эквивалентность между правом собственности (Teilhabe) и правом участия (Teilnahme) станет постоянной темой в истории либерализма XIX века.

Этот же проект - вовлечение граждан в активное участие в государственных делах - был перенесен на все королевство в период правления Харденберга. Фоном для этого замечательного эксперимента с участием населения, который вышел за рамки программ, предусмотренных большинством просвещенных реформаторов до 1806 года, стал серьезный финансовый кризис. В 1810 году Наполеон вновь потребовал выплаты военной репарации и предложил министерству Дохны-Альтенштейна выбор между выплатой репарации и уступкой части Силезии. Когда министры задумались о последнем варианте, Фридрих Вильгельм III освободил их от обязанностей и назначил Харденберга, который пообещал удовлетворить французский счет за счет радикальной фискальной реформы. Государственный долг быстро рос - с 35 миллионов талеров в 1806 году до 66 миллионов в 1810-м, а девальвация монет, выпуск новых бумажных денег и привлечение займов под высокие проценты подпитывали инфляционную спираль.

Чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации, Харденберг выпустил залп эдиктов, объявлявших о масштабных фискальных и экономических реформах. Налоговое бремя должно было быть уравнено путем введения "территориального налога на потребление", свобода предпринимательства, провозглашенная Октябрьским эдиктом и Муниципальным ордонансом, должна была быть введена в действие по всему королевству, церковное и государственное имущество должно было быть распродано, а тарифная и налоговая системы должны были быть тщательно переработаны и рационализированы. Чтобы пропустить эти противоречивые предложения через систему, в феврале 1811 года канцлер созвал Ассамблею знати, состоящую из шестидесяти человек, выдвинутых различными региональными и местными элитами, и сообщил им, что они должны рассматривать себя как "представителей всей нации", чья помощь будет необходима в создании свободного и равноправного прусского общества.46 Цель, как выразился Харденберг в меморандуме от марта 1809 года, заключалась в том, чтобы найти способ добыть необходимые средства, не разрушив "узы любви и доверия между правительством и народом". Обложив себя новыми налогами, ассамблея "избавит монарха от необходимости требовать тяжких жертв, уменьшит неприязнь среди граждан государства, даст им возможность контролировать детали реализации, докажет их патриотизм и оживит необходимую приверженность общему благу".47

В итоге собрание - как и многие другие исторические собрания, созванные с той же целью, - оказалось разочарованием. Харденберг надеялся, что общественно активные члены собрания дадут конструктивные советы по осуществлению необходимых изменений и разработке дальнейших нововведений, а затем соберут чемоданы и вернутся в свои провинции в качестве пропагандистов правительства. Вместо этого представители громко высказали свои возражения против планов Харденберга, и собрание превратилось в форум антиреформистских настроений. Оно было быстро распущено. Та же проблема преследовала скромно названные "временные национальные представительства", избранные местными правительственными ассамблеями и созванные канцлером в 1812 и 1814 годах. В ретроспективе кажется маловероятным, что Харденберг мог добиться успеха в работе этих псевдодемократических собраний. В первую очередь он не собирался позволять им брать на себя полномочия полноценного парламента; их функции должны были быть консультативными. Они должны были стать проводниками взаимопонимания между правительством и народом. Это была мечта просветителей о разумном "разговоре" между государством и гражданским обществом.

Однако, как показали ассамблея и два промежуточных представительства, это конгениальное видение не обеспечивало подходящих механизмов для публичного примирения противоположных социальных и экономических интересов в период обострения конфликта и кризиса. Эксперименты Харденберга с представительством проиллюстрировали проблему, лежащую в основе проекта реформ, а именно: там, где действия правительства вызывали споры, ритуалы участия имели тенденцию концентрировать и усиливать оппозицию, а не создавать консенсус. Та же проблема наблюдалась и в городах, где ассамблеи, созданные Штайном, часто становились противниками реформаторских мер.48

Среди тех, кто выиграл от усилий по созданию более свободного, равного и политически целостного общества граждан, были и евреи прусских земель. Несмотря на частичное ослабление контроля для наиболее привилегированных слоев при Фридрихе Вильгельме II, прусские евреи все еще подвергались множеству особых ограничений, а их дела управлялись под определенной юрисдикцией. Первые сигналы к более всеобъемлющей реформе появились с ордонансом о городах 1808 года, который разрешил "защищенным, владеющим собственностью евреям" голосовать и занимать муниципальные должности в качестве членов городских и поселковых советов. Именно благодаря этой либеральной мере Давид Фридлендер, ученик Мендельсона, стал первым евреем, занявшим место в берлинском совете. Однако идея всеобъемлющей эмансипации по-прежнему вызывала споры в администрации.49 В 1809 году задача по разработке предложения о будущем статусе евреев была возложена на Фридриха фон Шреттера. Шреттер предложил постепенный подход, начав с постепенного снятия ограничений и медленно продвигаясь к предоставлению полных прав гражданства. Его проект был разослан в различные правительственные ведомства для получения комментариев.

Реакция внутри администрации была неоднозначной. Консерваторы, контролировавшие министерство финансов, настаивали на том, что эмансипация должна быть обусловлена отказом от соблюдения всех ритуалов и прекращением еврейской торговой деятельности. Гораздо более либеральным был ответ Вильгельма фон Гумбольдта. Он ратовал за чистое отделение церкви от государства; в государстве, организованном по светскому принципу, утверждал он, религия отдельного гражданина должна быть сугубо частным делом, не влияющим на осуществление прав гражданства. Однако даже Гумбольдт придерживался мнения, что эмансипация в конечном итоге приведет к добровольному самороспуску иудаизма. "Поскольку ими движет врожденная человеческая потребность в высшей вере", - утверждал он, - евреи "по собственной воле обратятся к христианской [религии]".50 Обе точки зрения предполагали - как и Дохм за двадцать лет до этого - что эмансипация повлечет за собой "воспитание" евреев, отказ от их веры и привычек в пользу более высокого социального и религиозного порядка. Разница заключалась в том, что Гумбольдт представлял себе этот процесс как добровольное следствие эмансипации, в то время как чиновники министерства финансов видели в нем обязательное условие, навязанное государством.

Предложение об эмансипации вполне могло бы пролежать в архивах до окончания Наполеоновских войн, если бы Харденберг не занялся этим вопросом после своего назначения канцлером 6 июля 1810 года. Харденберг в принципе был благосклонен к всеобщей эмансипации, но в его выступлении присутствовал и личный аспект. Он был частым гостем в еврейских салонах 1790-х и начала 1800-х годов и считал многих евреев своими друзьями и единомышленниками. Когда Харденберг влез в долги во время развода с первой женой, именно вестфальский придворный банкир Исраэль Якобсон - страстный сторонник еврейской религиозной реформы и эмансипации - выручил его, предоставив кредит под низкий процент. Давида Фридлендера, вращавшегося в тех же кругах, что и Харденберг, попросили представить меморандум с изложением аргументов общины в пользу эмансипации - это был первый случай, когда еврей участвовал в официальных консультациях по государственному вопросу в Пруссии. Результатом работы Харденберга стал Эдикт о гражданском положении евреев в Прусском государстве от 11 марта 1812 года, который объявил, что все евреи, проживающие в Пруссии и обладающие общими привилегиями, свидетельствами о натурализации, охранными грамотами или специальными концессиями, должны отныне считаться "уроженцами" (Einländer) и "гражданами" (Staatsbürger) государства Пруссия. Эдикт отменял все прежние ограничения на торговую и профессиональную деятельность евреев, отменял все специальные налоги и сборы и устанавливал, что евреи могут свободно жить там, где они хотят, и вступать в брак с теми, кого они выберут (хотя смешанные браки между евреями и христианами оставались недопустимыми).

Эти постановления, безусловно, означали значительные улучшения, и просвещенный еврейский журнал, издававшийся в Берлине, должным образом отметил их как открытие "новой и счастливой эры".51 Еврейские старейшины Берлина поблагодарили Харденберга за его добрые дела, выразив свою "глубочайшую благодарность" за этот "неизмеримый акт благотворительности".52 Однако эмансипация, предоставленная эдиктом, была ограничена в нескольких важных аспектах. Самое главное, он откладывал решение вопроса о том, будут ли должности на государственной службе доступны для претендентов-евреев. Таким образом, он в значительной степени не соответствовал французской эмансипации 1791 года, которая закрепила права евреев в рамках всеобщего одобрения гражданства и политических прав. В отличие от этого, формулировки прусского эдикта, предупреждавшего, что "сохранение за ними звания жителей и граждан государства" будет зависеть от выполнения определенных предварительных обязательств, ясно давали понять, что речь идет об уступке статуса, а не о признании прав.53 В этом отношении он перекликался с амбивалентностью знаменитого трактата Дохма о "гражданском улучшении" евреев. Большинство реформаторов разделяли мнение Дома о том, что должно пройти время, прежде чем негативные последствия дискриминации сойдут на нет и евреи будут готовы занять свое место в качестве равноправных участников общественной жизни нации. Как выразился один прусский чиновник, "репрессии сделали евреев вероломными", и "внезапной уступки свободы" будет недостаточно, чтобы "сразу восстановить в них природное человеческое благородство "54.54 Таким образом, эдикт отменил многие древние дискриминационные законы, не завершив работу по политической эмансипации, которая рассматривалась как процесс, для которого потребуется не одно поколение.

СЛОВА

В течение XIX века эпоха прусских реформ была окутана мифами, возводящими Штейна, Харденберга, Шарнхорста и их коллег в ранг авторов судьбоносной революции сверху. Однако при более внимательном рассмотрении того, что было сделано на самом деле, достижения реформаторов выглядят довольно скромно. Если отбросить пропагандистский шум и ярость эдиктов, то перед нами, возможно, всего лишь один энергичный эпизод в длинной череде прусских административных перемен между 1790-ми и 1840-ми годами.55

Реформы не были направлены на достижение единой согласованной цели, а многие из наиболее важных предложений были приглушены, задержаны или вовсе заблокированы из-за ожесточенных споров между самими реформаторами.56 Возьмем, к примеру, план отмены вотчинной власти в помещичьих имениях. Штайн и его министры с самого начала были полны решимости покончить с этими юрисдикциями на том основании, что они "не соответствуют культурному состоянию нации" и тем самым подрывают народную привязанность к "государству, в котором мы живем".57 Харденберг и его соратник Альтенштейн, напротив, придерживались мнения, что правительство должно учитывать интересы землевладельцев. Таким образом, вопрос оставался спорным, потеряв свою актуальность после того, как Наполеон вынудил Штейна уйти в отставку в 1808 году. Решительное противодействие дворянства, особенно в Восточной Пруссии, где корпоративная идентичность оставалась сильной, способствовало дальнейшему замедлению процесса, равно как и крестьянские волнения, ставшие отрезвляющим напоминанием о необходимости гибких и авторитетных судебных органов на земле.58 Затем наступил фискальный кризис 1810 года; отчаянная нехватка наличности стала еще одной причиной, по которой удалось избежать дорогостоящего "полного пересмотра" сельского правосудия - пример того, как тяготы войны и оккупации могли не только прервать, но и стимулировать работу по реформированию.59 Этих факторов в совокупности было достаточно, чтобы исключить отмену вотчинных судов из повестки дня правительства.

Та же участь постигла жандармский эдикт от 30 июля 1812 года, предусматривавший введение бюрократизированной системы сельского управления по французскому образцу и создание военизированной государственной полиции для всех сельских районов. План был впервые набросан во время правления Штейна. Под давлением директора Главного полицейского управления в Берлине Харденберг поручил разработку закона своему старому франконскому протеже Кристиану Фридриху Шарнвеберу. Шарнвебер включил создание новой государственной полиции в процесс коренного преобразования прусской администрации. По условиям эдикта, вся территория Пруссии (за исключением семи крупнейших городов) должна была быть разделена на округа (Kreise) одинакового размера с единой администрацией, включающей элемент местного представительства.60 Жандармский эдикт был одним из самых бескомпромиссных реформаторских заявлений эпохи Харденберга; если бы он увенчался успехом, то сместил бы значительную часть разрозненной, ячеистой, старорежимной структуры сельского управления в королевстве.

Однако на деле эдикт вызвал бурю протеста и массовое гражданское неповиновение со стороны сельского дворянства (особенно в Восточной Пруссии) и консервативных членов администрации. Временное собрание национального представительства в Берлине в 1812 году, на котором доминировали дворяне, расценило жандармский эдикт как очередную попытку лишить землевладельческое дворянство его традиционных прав и приняло предложение, отвергающее любое приостановление вотчинной юрисдикции - пример того, что участие и реформы не всегда совместимы.61 Два года спустя, после дальнейших споров в администрации, действие жандармского эдикта было приостановлено. Дальнейшие попытки подчинить все формы сельского самоуправления централизованной государственной власти в последние годы правления Харденберга не увенчались успехом, в результате чего вплоть до первых лет Веймарской республики прусские механизмы сельского управления оставались одними из самых устаревших в Германии.62

Боязнь политической реакции со стороны дворянства также удерживала реформаторов от попыток более радикального пересмотра налоговой системы. Харденберг обещал уравнять земельный налог и отменить многочисленные льготы, от которых по-прежнему выигрывало сельское дворянство. Он также говорил о введении постоянного подоходного налога. Но эти планы были отменены перед лицом протестов корпоративной знати. Вместо этого пруссаки были обложены целым рядом потребительских налогов, которые тяжелее всего ложились на беднейшие слои населения. Правительство вернулось к вопросу о реформе земельного налога в 1817 и 1820 годах, но обещанная реформа так и не была реализована.63

Возможно, самым большим разочарованием стала неспособность реформаторов создать орган общепрусского представительства королевства. Финансовый эдикт Харденберга от 27 октября 1810 г. объявил, что король намерен создать "соответствующим образом сформированное представительство как в провинциях, так и во всем [королевстве], к советам которого мы с радостью прибегнем".64 Под давлением своих министров король подтвердил это обещание в Ордонансе о будущем народном представительстве, опубликованном 22 мая 1815 года. В ордонансе вновь говорилось о том, что правительство намерено создать "провинциальные владения" (Provinzialstände) и сформировать из них "территориальное представительство" (Landes-Representation), резиденция которого будет находиться в Берлине. Однако национальный парламент так и не был создан. Вместо этого пруссакам пришлось довольствоваться провинциальными советами, созданными после смерти Харденберга на основании Общего закона, опубликованного 5 июня 1823 года. Это были не те надежные современные представительные органы, о которых мечтали самые радикальные реформаторы. Они избирались и организовывались по корпоративному принципу, а сфера их компетенции была очень узкой.

Один из способов подчеркнуть специфику прусских событий - вписать их в более широкий контекст реформаторской деятельности в немецких государствах в наполеоновскую эпоху. Баден, Вюртемберг и Бавария пережили в эти годы период усиленной бюрократической реформы, однако результатом этого стала значительно более масштабная конституционная реформа: все три государства получили конституции, территориальные выборы и парламенты, согласие которых было необходимо для принятия законов. На этом фоне неокорпоративные провинциальные советы, созданные в Пруссии после 1823 года, выглядят совсем не впечатляюще. С другой стороны, пруссаки были гораздо более радикальны и последовательны в своей модернизации экономики. В то время как реформаторы из Мюнхена и Штутгарта оставались приверженцами протекционистских механизмов меркантилизма старого режима, пруссаки стремились к дерегулированию - торговли, производства, рынка труда, внутренней торговли - красноречивое свидетельство культурного и геоэкономического влияния относительной близости Пруссии к рынкам индустриализирующейся Британии. Баден, Вюртемберг и Бавария начали реформы сопоставимого масштаба только в 1862, 1862 и 1868 годах соответственно. Импульс прусских экономических реформ сохранялся еще долго после 1815 года и перешел в великие таможенные союзы послевоенной эпохи. Таким образом, Пруссия вышла из наполеоновской эпохи с менее "современной" конституционной системой, чем три южных государства, но с более "современной" политической экономикой.65

То, как мы оцениваем достижения реформаторов, зависит от того, делаем ли мы акцент на том, что было достигнуто, или же обращаем внимание на все еще не изгладившееся наследие прошлого. Можно обратить внимание на то, как владельцы поместий выиграли от компенсаций, введенных Харденбергом в результате различных изменений, внесенных в эдикт Штайна об освобождении. В качестве альтернативы можно указать на численность и процветание мелкого и среднего крестьянского класса, возникшего в результате раздела помещичьих владений.66 Либеральная гумбольдтианская педагогика прусских начальных школ была размыта после 1819 года, однако прусская школьная система получила всемирное признание за гуманность ее этики и качество ее продукции. Фридрих-Вильгельмский университет с его мощной институциональной приверженностью свободе исследований стал образцом, которым восхищались во всей Европе и которому широко подражали в Соединенных Штатах, где предписания Гумбольдта помогли утвердить идею современной академии.67 Совершенно правомерно подчеркнуть ограниченность возможностей, предлагавшихся в Эдикте об эмансипации евреев 1812 года, но важно также признать его центральное место в истории еврейской эмансипации в Германии XIX века.68 Можно сетовать на то, что реформаторам не удалось покончить с родовыми судами в сельской местности, а можно сосредоточиться на тех общественных силах, которые превратили родовые суды в правовые инструменты государства в течение десятилетия после 1815 года.69

В других отношениях реформаторы также поддержали и усилили импульс перемен, который оказался необратимым после 1815 года. Государственный совет (Staatsrat), созданный в 1817 году, возможно, и не обладал той полнотой власти, которую когда-то предполагал для него Штейн, но он стал играть решающую роль в разработке законов. Министериализация правительства на практике, если не в теории, привела к ограничению независимости монарха и усилению власти министерских бюрократий.70 После 1815 года министры стали гораздо более авторитетными фигурами, чем в 1780-х и 1790-х годах. Провинциальные собрания, несмотря на свои ограничения, в конечном итоге стали важными платформами для политической оппозиции.

Ни один указ не иллюстрирует долгосрочные последствия реформ лучше, чем Закон о государственной задолженности от 17 января 1820 года, одно из последних и самых важных законодательных достижений Харденберга. Текст закона начинался с заявления о том, что текущий государственный долг Пруссии (чуть более 180 миллионов талеров) должен рассматриваться как "закрытый [счет] на все времена", и далее объявлялось, что если в будущем государство будет вынуждено привлечь новый заем, то это может произойти только при "участии и совместном поручительстве будущего национального собрания". С помощью этого закона Харденберг заложил конституционную бомбу замедленного действия в ткань прусского государства. Она будет тихо тикать до 1847 года, когда непредвиденные финансовые требования наступающей эпохи железных дорог заставят правительство созвать Объединенный сейм в Берлине, открыв дверь для революции.

Реформы были прежде всего актами коммуникации. Пропагандистский, возвышенный тон эдиктов был чем-то новым; в частности, Октябрьский эдикт был выдающимся образцом плебисцитарной риторики. Прусские правительства никогда прежде не обращались к общественности подобным образом. Самой новаторской фигурой в этой области был Харденберг, который принял прагматичное, но уважительное отношение к общественному мнению как фактору успеха правительственных инициатив. Во время своего служения в Ансбахе и Байройте он делал все возможное, чтобы удовлетворить потребности безопасности, не подрывая "свободу мыслить и публично выражать свое мнение". Его знаменитый Рижский меморандум 1807 года подчеркивал ценность отношений сотрудничества, а не антагонизма между государством и общественным мнением, и утверждал, что правительство не должно уклоняться от "завоевания мнения" с помощью "хороших писателей". Именно канцлер Харденберг в 1810-11 годах стал пионером регулярной публикации новых законов с аннотациями, утверждая, что такой отход от секретной практики прежних правительств укрепит доверие к администрации. Особенно новаторским было его привлечение внештатных писателей и редакторов в качестве пропагандистов на службе государства.71

Одной из малоизвестных, но весьма символичных инициатив, в которой участвовал Харденберг, была реформа старого канцелярского стиля в официальных сообщениях. Впервые этот вопрос был поднят в марте 1800 года, когда было предложено убрать из заголовков правительственных документов длинное длинное nomine regis, начинающееся со слов "Мы, Фридрих Вильгельм III" и перечисляющее все титулы короля в порядке убывания их значимости. Когда 7 апреля 1800 года этот вопрос обсуждался в государственном министерстве, практически все министры выступили против, мотивируя это тем, что удаление полного титула снизит авторитет высказываний, исходящих от правительства. Однако на следующий день Харденберг представил отдельное решение, в котором выражал свою поддержку гораздо более радикальной реформе языка государственных и официальных сообщений. Канцелярский стиль, который использовался в настоящее время, писал он, принадлежал "ушедшей эпохе"; но в то время как эпоха изменилась, "стиль" остался". Таким образом, нет причин, по которым государственная власть должна сохранять "варварский письменный стиль необразованной эпохи". В 1800 году эта энергичная интервенция мало чем увенчалась, но десять лет спустя nomine regis был отменен законом от 27 октября 1810 года, на котором стояли подписи Харденберга и короля.72

Это, казалось бы, пустяковое нововведение подводит нас к сути проекта реформ Харденберга. Прежде всего, его - и это верно для многих реформаторов старшего поколения - волновали прозрачность и коммуникация. В этом смысле Харденберг был не либералом, а человеком просвещения. Он не признавал общественное мнение в качестве автономной силы, чья роль заключается в том, чтобы проверять или противостоять государству. Он также (как и Штайн) не имел намерения закрепить "либеральную публичную сферу" в качестве области критического дискурса.73 Он хотел сделать такое противостояние ненужным и немыслимым, открыв каналы понимания, вовлекая образованную публику в гармоничный разговор об общем благе. Такова была логика, лежащая в основе Собрания знатных особ и национальных временных представительств, возвышенного, пленительного языка декретов и бесконечных правительственных публикаций. Это также объясняет его готовность применять цензуру, когда он считал это необходимым.74

Харденберг упустил из виду, что слова живут своей собственной жизнью. Когда он говорил "представительство", он имел в виду податливые и добродетельные органы достойных людей, передающих информацию и идеи между провинцией и метрополией, но другие думали о корпоративных интересах или о парламентах и конституционной монархии. Когда он говорил "участие", он имел в виду кооптацию и консультации, другие же подразумевали совместное определение и право проверять правительство. Говоря "нация", он имел в виду политически сознательный народ Пруссии, но другие думали о более широкой немецкой нации, чьи интересы и судьба не обязательно совпадали с интересами и судьбой Пруссии. Это одна из причин, по которой эпоха реформ кажется одновременно такой богатой на обещания и такой бедной на достижения. Здесь есть параллели с другой осажденной исторической фигурой, Михаилом Горбачевым. Горбачев был человеком реформ и прозрачности (гласности), а не революционных преобразований. Его целью, как и Харденберга, было приспособить государственную систему к потребностям современности. Но было бы нелепо отрицать роль каждого из них в грядущих переменах.

11. Время железа

ЛОЖНЫЙ РАССВЕТ

Весной 1809 года казалось, что наконец-то наступил перелом в пользу Наполеона. Известие о том, что отряды борцов за свободу преследуют французские войска на Пиренейском полуострове, взбудоражило всю Пруссию. На второй неделе апреля пришло сообщение, что австрийский император Франциск I, побуждаемый к действию возведением Жозефа Бонапарта на трон Бурбонов в Испании, вступил в войну против Наполеона. Главный министр императора граф Стадион надеялся заручиться поддержкой немецкого народа, и австрийская пропаганда должным образом призывала немцев во всех государствах подняться против французов. 11 апреля массовое крестьянское восстание в Тироле под руководством виноторговца Андреаса Хофера удалось изгнать баварцев, союзников французов, которые всего четырьмя годами ранее подарили им бывший австрийский Тироль.

Многим пруссакам казалось, что настал момент, когда и Пруссия должна восстать против захватчика. "Общее настроение, - сообщал из Берлина президент провинции Иоганн Август Сак, - таково, что сейчас или никогда не наступит момент, когда спасение от зависимости и подчинения станет возможным".1 И снова король оказался перед невозможным выбором. Вена настаивала на поддержке Пруссии, требуя, чтобы два государства скоординировали свое военное планирование и нанесли совместный удар по Франции. Тем временем французы напомнили Фридриху Вильгельму, что по условиям франко-прусского договора от 8 сентября 1808 года Пруссия обязана поддерживать Францию вспомогательным корпусом численностью 12 000 человек. Русские не проявили решимости. Казалось, они не испытывали энтузиазма по поводу австрийской кампании и не желали давать гарантии. Король быстро склонился к своей стандартной позиции: еще до начала военных действий он пришел к выводу, что для Пруссии лучше всего "в первую очередь сидеть тихо".2

Как и в 1805-6 годах, внешнеполитическая дилемма, стоявшая перед государством, поляризовала наиболее влиятельные фигуры в окружении монарха. Одни утверждали, что для Пруссии было бы самоубийством предпринимать какие-либо инициативы против Франции без поддержки России. Другие, включая ведущих военных реформаторов, министра иностранных дел Августа Фридриха Фердинанда фон дер Гольца и министра юстиции Карла Фридриха Бейма, настаивали на союзе с Австрией.3 Но король упорно придерживался политики бездействия. Его стратегия заключалась в том, чтобы избежать любого шага, который мог бы привести к полному исчезновению его государства. Репутация и честь были непозволительной роскошью; выживание - это все. "Какое-то политическое существование, каким бы незначительным оно ни было, лучше, чем его отсутствие, и тогда [...] остается хотя бы какая-то надежда на будущее, но ее не останется, если Пруссия полностью исчезнет из сообщества государств, что, скорее всего, и произойдет, если она покажет свою силу раньше времени".4

Оглядываясь назад, можно сказать, что выбор Фридриха Вильгельма был самым мудрым. Противники войны, несомненно, были правы, когда отмечали, что полная поддержка России была необходима для успешной стратегии борьбы с Наполеоном. Маловероятно, что Пруссия и Австрия, объединив свои силы весной 1809 года, смогли бы одержать победу над Наполеоном. Однако многим современникам осторожная, выжидательная позиция кёнигсбергского двора казалась неблагородной, повинной. При дворе ходили слухи о том, что готовится план по смещению Фридриха Вильгельма и замене его якобы более энергичным младшим братом Вильгельмом. Полицейские и другие официальные отчеты говорили о широко распространенном разочаровании и беспокойстве в офицерском корпусе. В начале апреля было сорвано восстание померанских офицеров; на западной границе Альтмарка бывший прусский лейтенант фон Катте (предположительно дальний родственник сподвижника Фридриха Великого) во главе вооруженного отряда вошел в соседнее королевство Вестфалия, захватил бывший прусский город Стендаль и завладел денежными сундуками.5 Как оказалось, большинство прусских офицеров выступало за войну на стороне Австрии. 18 апреля Фридрих Людвиг фон Винке, президент регионального правительства Курмарка, сообщил из Берлина, что в армии сложилось мнение о политике королевского правительства и что если король не проявит инициативу, все молодые офицеры намерены уехать, "и едва ли будет возможно поддерживать порядок". В заключение Винке предупредил , что если король немедленно не приедет в Берлин, то это приведет к всеобщему распаду, "ибо если [распад] исходит от армии, то кто может ему противостоять?". Генерал-лейтенант Тауэнциен, близкий соратник Шарнхорста, заявил, что не может ручаться за верность своих войск, если Пруссия останется нейтральной, а двоюродный брат короля принц Август предупредил Фридриха Вильгельма, что "нация" будет действовать без него, если потребуется".6

Волнения усилились в конце апреля, когда стало известно, что один прусский офицер вывел свой полк из Берлина с намерением возглавить патриотическое восстание против французов. Майор Фердинанд фон Шилль был известен как ветеран партизанской войны против французов.7 В 1806 году он командовал корпусом добровольцев и совершал рейды против французских линий снабжения в районе крепости Кольберг. Его успехи в качестве налетчика были столь велики, что в январе 1807 года Фридрих Вильгельм III произвел его в капитаны и поручил сформировать вольный корпус. В этом качестве Шилль провел несколько успешных акций против французских войск весной и в начале лета 1807 года. После Тильзитского мира, заключенного 9 июля, вольный корпус Шилля был распущен. Сам Шилль был произведен в майоры и награжден "Pour le mérite", высшей наградой Пруссии за храбрость. Вскоре он стал знаменитой фигурой. Летом 1808 года патриотический кенигсбергский еженедельник Der Volksfreund опубликовал биографический очерк о его подвигах и восхвалял его как идеал прусской патриотической мужественности. Портрет героя, опубликованный в приложении к "Фольксфройнду", изображал темноволосого, довольно словоохотливого человека с висячими черными усами и гусарским плащом, опрокинутым набок.

Осенью 1808 года полк Шилля стал первым подразделением прусских войск, вошедшим в Берлин после поражения 1806 года. "Ликование, - вспоминал позже его адъютант, - было неописуемым. На нас сыпались лавровые венцы и букеты цветов; из каждого окна нас приветствовали нарядно одетые женщины и девушки. Где бы ни появлялся Шилль, его окружали ликующие толпы".8 Возможно, волнение вскружило ему голову. Шилль начал верить, что Германия созрела для массового восстания против французов и что именно он должен его возглавить. Это заблуждение подпитывалось его контактами с различными подпольными сетями патриотов, возникшими по всей Пруссии, - Лигой добродетели в Кенигсберге, более 80 процентов членов которой составляли военные всех рангов, и Обществом отечества в Померании, , агенты которого призывали его взять на себя руководство патриотическим движением. В январе и феврале 1809 года из патриотических кругов Вестфальского королевства поступали даже секретные послания с просьбой возглавить восстание в Западной Германии. Подпольная сеть немецких патриотов, возможно, и была малочисленной, но она отличалась рвением, хорошими связями и эмоциональной насыщенностью. Оказавшись внутри, легко было потерять связь с реальностью, поверить, что за тобой стоит народ, что победа несомненна, а освобождение неизбежно. В апреле 1809 года Шилль согласился возглавить запланированное Вестфальское восстание. Была составлена и отправлена в Вестфалию прокламация с призывом ко всем патриотам подняться против оккупантов, но она была перехвачена французами. 27 апреля Шилль узнал, что его собственный арест неминуем, и, не посоветовавшись с начальством, решил на следующий день вывести своих людей из Берлина и начать восстание.

31. Анон, майор фон Шилль

Известие о его отъезде вызвало огромную сенсацию. В докладе министру внутренних дел графу Дохне от 1 мая президент провинции Бранденбург Иоганн Август Сак отмечал, что волнение в столице едва ли поддается описанию; по всему городу только и разговоров, что о Шилле; считалось, что объявление Пруссией войны Наполеону неминуемо. Чтобы предотвратить впечатление, что король больше не контролирует страну, городские власти решили поощрять на время веру в то, что Шилль действует с официальной санкции.9 7 мая в Кенигсберге королю был представлен доклад президента берлинской полиции Юстуса Грюнера, в котором его предупреждали, что спасти свой авторитет в королевстве он может, только немедленно заключив союз с Австрией или приехав в Берлин и лично одобрив политику мира на стороне Франции.

Ибо армия буксует - и что тогда толку в авторитете администрации? [...] Все неутомимое рвение отдельных лиц [в защиту короля] будет поглощено морем неспокойных страстей, если только почтенный лоцман сам не возьмется за руль, чтобы успокоить массы". На карту поставлен трон Гогенцоллернов.10

Грюнер преувеличивал. Затея Шилля закончилась плачевно. 31 мая 1809 года в городе Штральзунд он был убит саблей датчанина и выстрелом голландца, оба сражались с французами. Согласно одному из рассказов, голландец отрубил ему голову, сохранил ее в "винном спирте" и выставил в публичной библиотеке в Лейдене, где она пролежала до 1837 года, когда была похоронена в Брунсвике. Двадцать восемь из оставшихся в живых офицеров и солдат были впоследствии казнены через расстрел по приказу Наполеона за участие в восстании.11 Хотя среди прусских офицеров было много тех, кто симпатизировал Шиллу и патриотическим сетям, мало кто был готов нарушить клятву повиновения королю. Подавляющее большинство простых подданных в Пруссии - как и во всей Германии - довольствовались пассивным наблюдением за подвигами патриотов. Опыт Шилля, как и неудачное и почти одновременное восстание полковника Фердинанда Вильгельма Каспара Фрайхерра фон Дёрнберга против короля Иеронима в Вестфалии, показал, что патриотическое рвение немецких масс, каким оно было, не может быть преобразовано в политические действия.

Однако этот момент паники среди прусских властей не менее показателен. Он продемонстрировал, как сильно изменились отношения между монархией и обществом со времен правления Фридриха Великого. Что было примечательно в отчетах Тауэнциена, Грюнера, Сакка и Винке, так это их плебисцитарная логика. Впервые в истории династии мы видим, как высокопоставленные прусские чиновники и высокопоставленные офицеры ссылаются на общественное мнение, чтобы навязать руку монарху. Флегматичный, как всегда, Фридрих Вильгельм сохранял спокойствие, настаивая на том, что все не так плохо, как утверждали алармисты. Я не опасаюсь незаконных волнений со стороны моего народа", - сказал он министру иностранных дел фон дер Гольцу 9 мая, добавив при этом, что не намерен ехать в Берлин, где "анархические взрывы" могут отвлечь его от решения более важных вопросов.12

Но сам Фридрих Вильгельм, похоже, в некоторых моментах вникал в аргументы своих чиновников. В необычной недатированной рукописной записке, написанной во время кризиса 1809 года, он размышляет о возможности принудительного отречения от престола, мрачно замечая, что если его свергнут в пользу другого человека, "более благосклонного к мнению", то он не будет протестовать, а с готовностью "передаст бразды правления тому, кого нация считает более достойным".13 Отчасти это была просто обида, но она также передает мимолетное ощущение того, как потрясения революционной эпохи меняли самоощущение традиционной монархии.

ПАТРИОТЫ И ОСВОБОДИТЕЛИ

В кризисе 1809 года на карту был поставлен не только вопрос о том, наносить ли удар по французам и когда, но и характер войны, которую Пруссия в конечном итоге будет вести против Наполеона. Фридрих Вильгельм и более консервативные деятели среди военного руководства продолжали мыслить категориями традиционного кабинетского крига, в котором ключевым оружием были династическая дипломатия и хорошо обученная регулярная армия. Реформаторы же, напротив, предполагали новый мятежный способ ведения войны с участием вооруженных масс граждан-солдат, воспламененных любовью к своему отечеству. Почему мы должны считать себя ниже испанцев и тирольцев?" - спрашивал Фридриха Вильгельма генерал Гебхардт Леберехт фон Блюхер в октябре 1809 года, призывая его принять риск войны на стороне Австрии. Мы оснащены лучше, чем они!14

После окончания военного кризиса этот вопрос несколько утратил свою актуальность, но в 1811 году, когда нависла угроза большой войны между Францией и Россией, он возник вновь. В меморандуме, представленном королю 8 августа 1811 года, Гнейзенау изложил подробный план народной партизанской войны на испанский манер, которая была бы развязана против французской армии из-за линии фронта. Это массовое восстание (Aufstand in Masse) должно было преследовать французские части, нарушать пути снабжения и уничтожать ресурсы, которые в противном случае могли бы попасть в руки врага. Гнейзенау наблюдал за débâcle своего бывшего подчиненного Шилля и понимал, что рядовым пруссакам может понадобиться дополнительное поощрение, прежде чем они будут рисковать жизнью и здоровьем против французов. Гнейзенау предложил нанять священнослужителей для мобилизации местных общин, чтобы убедиться в отсутствии патриотического настроя.15 Штейн (сейчас находившийся в изгнании в Праге) и Клаузевиц пришли к аналогичным предложениям, хотя они делали больший акцент на необходимости четкого руководства со стороны монархической исполнительной власти.

Концепция повстанческой войны против французов никогда не пользовалась широкой поддержкой в офицерском корпусе. Лишь меньшинство офицеров устраивал такой подход к ведению войны, при котором возникал риск высвобождения сил, неподвластных регулярной армии. Но за пределами самой армии, в образованных кругах прусской патриотической интеллигенции, было немало тех, кто находил эту идею захватывающей. В стихотворении, написанном в 1809 году под впечатлением от австрийской кампании против Наполеона, бывший прусский гвардеец Генрих фон Клейст представил себе немцев со всех уголков старого рейха, поднимающихся против французов, и удивительно бескомпромиссным языком описал жестокость тотальной войны:

Белеют их разбросанные кости

Каждая ложбина, каждый холм;

Из того, что осталось от лисы и вороны.

Голодные рыбы наедятся досыта;

Перекрыть Рейн своими трупами;

До тех пор, пока не будет закупорено большим количеством плоти,

Она выходит из берегов и устремляется на запад.

Провести границу заново!16

Пожалуй, самым причудливым выражением идеи восстания стало движение гимнастов (Turnbewegung), основанное Фридрихом Людвигом Яном в 1811 году в парке Хазенхайде на территории современного берлинского пригорода Нойкёльн. Целью движения была подготовка молодых людей к предстоящей войне против французов. Задача заключалась не в подготовке военизированных формирований, а в развитии специфически гражданских форм телесной доблести и патриотической преданности в рамках подготовки к борьбе, в которой весь народ будет противостоять врагу. Гимнасты были не "солдатами", термин, который Ян презирал за его наемнические ассоциации ("Sold" - немецкое слово, означающее "зарплата"), а гражданами-бойцами, чье участие в борьбе было абсолютно добровольным, потому что оно было продиктовано любовью к родине. Гимнасты не "маршировали", указывал Ян в "Искусстве немецкой гимнастики", официальном катехизисе раннего движения, потому что маршировка убивала автономную волю и была призвана низвести человека до простого орудия высшей власти. Вместо этого они "ходили", раскачивая ногами в плавных, естественных движениях, как и подобает свободным людям. Искусство гимнаста, - писал Ян, - "является прочным местом [eine bleibende Stätte] для формирования свежих общественных добродетелей [...] чувства приличия и закона и [чувства] веселого послушания без ущерба для свободы движений и энергичной независимости".17

Чтобы облегчить эту свободу движений, Ян разработал специальный костюм, свободная куртка и широкие брюки из серого неотбеленного льна были призваны приспособить и поощрить свободные формы движения тела, столь ценимые гимнастами. Здесь опять же присутствовал антивоенный аспект: "Легкий и строгий, непритязательный и вполне функциональный льняной костюм гимнаста, - писал Ян, - не подходит для [...] косичек, эгильет, нарукавных повязок, парадных шпаг и перчаток на предводителях процессий и т. д. Серьезный дух бойца (Wehrmannsernst) таким образом превращается в пустую игру".18 В сочетании с этой враждебностью к иерархическому порядку традиционной армии проявлялся неявный эгалитаризм. Последователей Яна поощряли обращаться друг к другу "ду", а их отличительный костюм помогал растворять барьеры статуса, устраняя внешние признаки социальных различий.19 Известно, что гимназисты даже пели песни, провозглашающие, что все члены "равны по сословию и званию" ("An Rang und Stand sind alle gleich").20 Выступления Яна на открытом воздухе, во время которых молодые люди раскачивались, крутились и вертелись на поднятых брусьях, являвшихся прототипами современных гимнастических снарядов, собирали огромные толпы зрителей. Это была наглядная демонстрация того, как патриотизм может стать ключом к переосмыслению политической культуры как основанной на добровольной преданности, а не на иерархических структурах власти.

Именно подрывной потенциал патриотических дискурсов оттолкнул монарха от более радикальных предписаний военных реформаторов. 28 декабря 1809 года Фридрих Вильгельм наконец-то вернулся в Берлин, где толпы людей радостно приветствовали его. Но он по-прежнему был против любых патриотических экспериментов. Теперь, когда он вновь обосновался в столице, он как никогда ранее находился под пристальным вниманием французских властей - ведь Наполеон потребовал, чтобы он покинул Кенигсберг именно по этой причине. Более того, после 1809 года позиции французов казались совершенно неприступными. К 1810 году почти все немецкие территории, оставшиеся после распада Священной Римской империи, присоединились к Рейнской конфедерации - объединению государств, члены которого были обязаны выделять военные контингенты для поддержки внешней политики Наполеона. Перед лицом такой мощи сопротивление казалось безнадежным.

Нежелание Фридриха Вильгельма рисковать, чтобы ускорить военные действия, было подкреплено личной трагедией. 19 июля 1810 года неожиданная смерть его жены Луизы в возрасте всего тридцати четырех лет погрузила его в долгую депрессию, в которой единственными утешениями были уединение и молитва. Он не верил в идею восстания; реформаторам было позволено приступить к различным улучшениям в военном управлении и обучении, но Фридрих Вильгельм блокировал их усилия по мобилизации "народной армии" (Volksarmee) путем введения всеобщей воинской повинности. К предложению Гнейзенау о привлечении священнослужителей для призыва народа к восстанию против завоевателей король приложил лаконичную маргинальную заметку: "Один казненный проповедник, и все будет кончено". На предложения Гнейзенау о создании системы гражданского ополчения он ответил просто: "Хорошо - как поэзия".21 Тем не менее, король согласился на одну важную уступку партии войны. Летом 1811 года он одобрил планы по увеличению численности прусской армии и укреплению ключевых опорных пунктов. Также были сделаны тактичные наметки в сторону России и Англии.

К счастью для Фридриха Вильгельма, большинство его старших советников (включая Харденберга) поддерживали его политику выжидания. Поэтому королю было несложно противостоять уговорам "партии войны". Но по мере охлаждения отношений между Францией и Россией, начиная с 1810 года, внешнее давление на берлинских руководителей постепенно усиливалось. Всегда было трудно представить себе европейское будущее, в котором Наполеон и Александр I могли бы ужиться как братья. Напряжение между ними копилось уже давно, но разрыв произошел в декабре 1810 года, когда Наполеон аннексировал северо-западное герцогство Ольденбургское, целостность которого была гарантирована Тильзитским миром и чьим государем был дядя царя Александра. В ответ Александр издал указ от 31 декабря, которым закрыл российские рынки и порты для французских товаров (кроме вин и шелка). В течение весны и лета 1811 года две державы отдалились друг от друга, ни одна из них не решилась на войну. Однако к зиме 1811-12 годов стало ясно, что крупное французское наступление неизбежно. Наполеон усилил свои армии в восточной и центральной Германии, занял шведскую Померанию и перебросил тридцать шесть батальонов из Испании.22

Пруссаки снова оказались в опасности попасть под колеса великодержавной политики. Фридрих Вильгельм и его советники - в первую очередь Харденберг - проявляли обычную робость и осторожность. Процесс перевооружения, начавшийся в начале лета, невозможно было скрыть от французов. В августе 1811 года Наполеон потребовал объяснений. Неудовлетворенный ответом Харденберга, он выдвинул ультиматум, предупредив, что если деятельность по перевооружению не будет прекращена в ближайшее время, французский посол будет отозван из Берлина и заменен маршалом Даву во главе армии. Это заявление было встречено в Берлине с недоумением. Гнейзенау возразил, что подчиниться такому откровенному издевательству было бы политическим самоубийством, но Фридрих Вильгельм отменил его и отдал приказ прекратить набор войск и фортификационные работы. Громкие протесты вызвал и командующий крепостью Кольберг генерал Блюхер, который впоследствии сыграет ключевую роль в кампаниях против Франции. Когда Блюхер призвал короля не поддаваться французским приказам и удалиться из Берлина, он был отозван от командования и заменен Тауэнциеном, генералом, угодным Наполеону.

Окончательное унижение пришло в виде наступательного союзного договора, навязанного Наполеоном 24 февраля 1812 года. Пруссаки обязывались разместить и снабжать Великую армию, проходящую через Пруссию на восток для вторжения в Россию, открыть все свои склады боеприпасов и крепости для французского командования и предоставить Наполеону вспомогательный корпус численностью 12 000 человек. Это "соглашение" было вырвано у Берлина способом, напоминающим переговоры о заключении договоров во время Тридцатилетней войны. Наполеон начал с того, что предложил Круземарку, прусскому послу в имперской штаб-квартире, выбор: вступить Великой армии в Пруссию как другу или как врагу. В отчаянии посол в предварительном порядке принял все условия и отправил документ в Берлин для ратификации. Но французы задержали отправку курьера с текстом, и к тому времени, когда он достиг Фридриха Вильгельма, французский армейский корпус уже приближался к прусской столице.

Теперь Пруссия была всего лишь инструментом военной стратегии Наполеона, наравне с немецкими государствами-сателлитами Рейнской конфедерации. Для тех патриотов-реформаторов, которые так старались подготовить Пруссию к предстоящей борьбе с Наполеоном, это стало окончательным разочарованием. Группа видных высокопоставленных чиновников с отвращением подала в отставку. Среди них был и бывший начальник полиции Берлина Юстус Грюнер, который уехал в Прагу, где присоединился к сети патриотов, стремившихся свергнуть французов путем восстания и саботажа (в августе он был арестован австрийским правительством, также союзником Франции). Шарнхорст, движущая сила военных реформ, отправился во "внутреннее изгнание", полностью исчезнув из общественной жизни. Три самых талантливых военных новатора, Бойен, Гнейзенау и Клаузевиц, порвали со своими коллегами и поступили на службу к царю, полагая, что только Россия теперь обладает потенциалом, способным сломить власть Наполеона. Здесь они смогли воссоединиться со Штейном, который, проведя некоторое время в австрийской эмиграции, в июне 1812 года по прямому приглашению царя Александра поступил на службу в императорский российский штаб.

Начиная с марта, бойцы Великой армии пробирались через Неймарк, Померанию, Западную и Восточную Пруссию, направляясь на восток к местам сбора. К июню 1812 года в Восточной Пруссии было собрано около 300 000 человек - французов, немцев, итальянцев, голландцев, валлонов и других. Вскоре стало ясно, что провинциальная администрация не в состоянии координировать снабжение этой огромной массы войск. Урожай предыдущего года был неурожайным, и запасы зерна быстро истощались. Ганс Якоб фон Ауэрсвальд, провинциальный президент Западной и Восточной Пруссии, докладывал в апреле, что сельскохозяйственные животные в Восточной и Западной Пруссии умирают от голода, дороги усеяны мертвыми лошадьми, а семенной кукурузы не осталось. Провиантский аппарат провинциального правительства вскоре сломался под натиском, и отдельные командиры просто приказали своим войскам проводить самостоятельные реквизиции. Говорили, что те, у кого еще оставались тягловые животные, пахали и сеяли по ночам, чтобы не видеть, как увозят их последнюю лошадь или вола. Другие прятали своих лошадей в лесу, но французы вскоре смекнули, в чем дело, и стали прочесывать леса в поисках спрятанных животных. В таких условиях дисциплина быстро нарушалась, и поступали многочисленные сообщения о бесчинствах войск, особенно о вымогательствах, грабежах и избиениях. В одном из отчетов высокопоставленного чиновника говорилось о разрушениях "даже хуже, чем во время Тридцатилетней войны". Когда не было лошадей, французские командиры заставляли крестьян запрягать их. Средний крестьянин Восточной Пруссии, сообщал Ауэрсвальд в августе, не мог понять, как с ним могли так плохо обращаться союзники его короля; более того, говорили, что в 1812 году французы вели себя как "друзья" хуже, чем как враги в 1807 году. В литовских районах на восточных окраинах провинции лето принесло голод и неизбежный рост смертности среди детей.23 По памятным словам ганноверского дипломата Людвига Омптеда, французы оставили жителям Пруссии "только глаза, чтобы плакать в своем несчастье".24

Повсюду в прусских землях настроение постепенно переходило от недовольства к кипящей ненависти к наполеоновским войскам. Смутные первые слухи о неудачах французов в России были встречены с воодушевлением и искренним сочувствием. Первые отрывочные сообщения о сожжении Москвы (сожженной русскими, чтобы лишить Наполеона зимних кварталов) появились в восточных провинциях Пруссии в начале октября. Особый интерес вызвали сообщения об ужасающем уроне, нанесенном Великой армии нерегулярными силами казаков и вооруженных крестьянских партизан. 12 ноября, когда газеты сообщили об отступлении Великой армии из Москвы, слухи уступили место почти полной уверенности. Французский дипломат Лекаро, находившийся в Берлине, был потрясен накалом общественных эмоций: за три с половиной года жизни в городе, писал он, он никогда не видел, чтобы его жители проявляли "такую сильную ненависть и такую открытую ярость". Ободренный последними новостями, прусский народ "больше не скрывал своего желания объединиться с русскими в истреблении всего, что принадлежит французской системе".25 14 декабря 29-й бюллетень Великой армии положил конец дальнейшим сомнениям относительно исхода русской кампании. Выпущенный от имени императора, бюллетень возлагал вину за катастрофу на плохую погоду, некомпетентность и вероломство других, объявлял, что Наполеон оставил своих людей в России и спешит на запад, к Парижу, и завершался удивительно жестоким выражением имперского эгоцентризма: "Здоровье императора никогда не было лучше". В Пруссии эта новость вызвала новые волнения. В Нойштадте, Западная Пруссия, местные жители подрались с неаполитанскими войсками, охранявшими транспорт с русскими военнопленными. Случались спонтанные нападения на французских военных, особенно в тавернах, где патриотические страсти разгорались от употребления алкоголя.

Но ни один слух, ни одно печатное сообщение не могли донести смысл наполеоновской катастрофы с такой силой, как вид остатков некогда непобедимой Великой армии, хромающих на запад из России.

Самые благородные фигуры были согнуты и сморщены от мороза и голода, они были покрыты синими синяками и белыми язвами от мороза. Целые конечности были отморожены и гнили [...] от них исходило язвенное зловоние. [Их одежда состояла из лохмотьев, соломенных тюфяков, старой женской одежды, овечьих шкур и всего, что попадалось под руку. Ни у кого не было головного убора; вместо него они обвязывали голову старой тканью или кусками рубахи; вместо обуви и гамашей их ноги были обмотаны соломой, мехом или тряпьем.26

Медленно разгорающаяся злоба крестьянства вылилась в акты мести, когда сельское население взяло дело в свои руки. "Низшие слои населения, - сообщал из Гумбиннена окружной президент Теодор фон Шён, - и особенно крестьяне, в своем фанатизме позволяют себе самые ужасные издевательства над этими несчастными [...] В деревнях и на проселочных дорогах они выплескивают на них всю свою ярость [...] Всякое повиновение чиновникам прекратилось".27 Поступали сообщения о нападениях вооруженных отрядов крестьян на беглецов.

В декабре 1812 года прусское правительство, как и правительства других немецких государств-клиентов, сохраняло приверженность французскому союзу. 15 декабря, когда Наполеон потребовал от пруссаков увеличить военный контингент, правительство в Берлине безропотно подчинилось. Однако по мере приближения конца года на Фридриха Вильгельма оказывалось все большее давление с целью заставить его отказаться от союза, заключенного 24 февраля, и присоединиться к борьбе России против Наполеона. Из трех меморандумов, представленных ему высокопоставленными чиновниками на Рождество 1812 года, два (от Кнезебека и Шелера) призывали его воспользоваться возможностью, предоставленной крахом русской кампании, и выступить против Франции. Третий, от тайного советника Альбрехта, был более осмотрительным и предостерегал короля от недооценки оставшегося потенциала Наполеона.28 Только когда силы Австрии будут полностью задействованы в общем деле, Пруссия должна рискнуть на открытую агрессию против французских войск.

Как всегда, твердый, пессимистичный и осторожный, король склонялся к третьему варианту. В памятной записке, написанной три дня спустя, Фридрих Вильгельм изложил свои собственные взгляды на внешнюю политику Пруссии в ближайшие месяцы. Главной темой было "живи и дай жить"; Австрии следует поручить посредничество в установлении всеобщего европейского мира. Наполеон должен был прийти к соглашению с царем Александром на основе взаимного уважения, после чего ему было бы позволено беспрепятственно уйти во Францию и удержать за собой аннексированные немецкие земли на левом берегу Рейна. Только если он откажется довольствоваться этим соглашением, Пруссия вступит в войну, и то только на стороне Австрии. Король полагал, что это может произойти, если вообще произойдет, в апреле следующего года.29

ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ

К тому времени, когда Фридрих Вильгельм написал эти строки, события уже настигали его. 20 декабря 1812 года первые передовые отряды русских войск перешли границу Восточной Пруссии. По условиям союза с Францией, прусскому генералу Йорку, которому удалось вызволить из русской кампании 14 000 своих людей, теперь предстояло блокировать дальнейшее продвижение русских и тем самым прикрыть отступление оставшейся части Великой армии. Йорк оказался завален сообщениями как от французского, так и от русского командования. Маршал Александр Макдональд прислал приказ расчистить путь для отступления и охранять французский фланг от нападения русских. От русского командующего генерала Дибича поступали просьбы отказаться от Макдональда и дать русским беспрепятственно пройти. 25 декабря Йорк и Дибич встретились, и было решено, что один из пруссаков, прикомандированных к русскому штабу, должен быть уполномочен вести дальнейшие переговоры. Этим человеком стал не кто иной, как реформатор, патриот и военный теоретик Карл фон Клаузевиц, покинувший прусскую службу в начале того же года.

Во время трудного разговора вечером 29 декабря Клаузевиц объяснил Йорку, что русские находятся рядом и сосредоточены в очень большом количестве. Любая попытка воссоединиться с Макдональдом, чей небольшой корпус оторвался от прусского контингента, была бы бессмысленной. Под впечатлением от убедительности аргументов Клаузевица и искренности его убеждений Йорк наконец согласился: "Да. Я у вас в руках. Передайте генералу Дибичу, что завтра рано утром мы поговорим в Поскерунской мельнице [близ литовского города Таурогген, в сорока километрах к востоку от прусской границы] и что я твердо решил отделиться от французов и их дела".30 Встреча была назначена на следующее утро (30 декабря) в восемь часов. По условиям составленного там соглашения, известного как Тауроггенская конвенция, Йорк обязался нейтрализовать свой корпус на два месяца и позволить русским беспрепятственно пройти на прусскую территорию.

32. Anon., Johann David Ludwig Count Yorck

Это было судьбоносное решение. У Йорка не было никаких полномочий, чтобы таким образом отменить политику своего правительства.31 Его дезертирство было не просто неповиновением, оно было изменой. Это очень тяготило человека, который по происхождению и характеру был роялистом и консерватором. Йорк попытался оправдать свой поступок в примечательном письме, которое он написал Фридриху Вильгельму 3 января 1813 года:

Ваше Величество знает меня как спокойного, хладнокровного человека, который не лезет в политику. Пока все шло привычным путем, верный слуга должен был следовать обстоятельствам - таков был его долг. Но обстоятельства привели к новой ситуации, и долг также требует использовать эту ситуацию, которая больше никогда не повторится. Я говорю здесь слова старого верного слуги; эти слова почти все являются словами нации; декларация Вашего Величества вдохнет жизнь и энтузиазм во все, и мы будем сражаться как настоящие старые пруссаки, и трон Вашего Величества будет стоять твердо и непоколебимо в будущем. [...] Теперь я с тревогой ожидаю совета Вашего Величества, должен ли я теперь выступить против истинного врага, или же политические условия требуют, чтобы Ваше Величество осудили меня. Я ожидаю обоих исходов в духе верной преданности и клянусь Вашему Величеству, что встречу пули так же спокойно на месте казни, как и на поле битвы".32

Возможно, самым примечательным в этом письме был тот факт, что в нем - несмотря на поверхностную риторику о личной преданности - было так мало уступок монаршей позиции. Вместо этого Йорк предложил Фридриху Вильгельму выбор: подтвердить свой поступок или обречь его на смерть за неповиновение. Более того, ссылка на "истинного врага", в отличие от врага, проецируемого внешней политикой Берлина, ясно давала понять, что Йорк присвоил себе один из основополагающих атрибутов суверенитета, а именно право определять, кто друг, а кто враг. Что еще хуже, Йорк оправдывал этот акт узурпации неявной апелляцией к высшему авторитету тяжело страдающей прусской "нации".

Это были удивительно радикальные слова человека, который поначалу держался в стороне от военных реформаторов. В 1808-9 годах Йорк был ярым противником вооруженного восстания, считая, что оно представляет собой слишком серьезную угрозу политическому и социальному порядку. Но по мере того как давление, требующее действий, росло, он стал менее холодно смотреть на популистские замыслы патриотов. Чем больше он размышлял над идеей народного восстания, сказал он Шарнхорсту летом 1811 года, тем более "абсолютно необходимой" она казалась. В меморандуме, представленном королю в конце января 1812 года, он изложил план использования узконаправленных восстаний в Западной Пруссии, чтобы связать французские дивизии и подорвать темп главного наступления.33 Трудно представить себе лучшую иллюстрацию действенности идей, одушевлявших реформаторов, чем это запоздалое обращение закоренелого консерватора к делу нации.

К концу первой недели февраля 1813 года вся провинция Восточная Пруссия вышла из-под прямого контроля берлинского правительства. Штейн, прибывший в провинцию в качестве функционера российской администрации, счел себя вправе осуществлять прямые полномочия на освобожденных территориях, и сделал это с привычной бестактностью. Различные торговые ограничения, связанные с наполеоновской системой континентальных тарифов, были отменены без согласования с местными властями, а прусская финансовая администрация была вынуждена, несмотря на горькие протесты, принимать русские бумажные деньги по фиксированному курсу. Похваляясь своим суверенным статусом "полномочного представителя российского императора", Штейн даже созвал Восточно-прусские эстафеты, чтобы обсудить подготовку к предстоящей войне с Францией. 'Ум, честь, любовь к отечеству и месть, - сообщал он Йорку в письме от начала февраля , - требуют, чтобы мы не теряли времени, чтобы мы созвали народную рать [...], чтобы разорвать цепи наглого угнетателя и смыть бесчестье, которое мы претерпели, кровью его злых банд'.34 Штейн хотел, чтобы Йорк открыл первое заседание эстафеты воодушевляющей речью, но Йорку было неприятно выступать в роли агента российских интересов. Однако он согласился присутствовать на заседании, если сами эстеты официально пригласят его.

5 февраля "представители нации", как их называли в то время в народе, собрались в зале заседаний Дома провинциальных сословий в Кенигсберге. Во главе собрания сидел президент, справа от него - семь членов Сословного комитета, по бокам - депутаты от провинциального дворянства, свободных крестьян и городов. Почти сразу же было решено отправить делегацию, чтобы пригласить Йорка представить свои предложения собранию. Депутаты, несомненно, осознавали смелость этого шага: к началу февраля стало известно, что Йорк отстранен от должности, что отдан приказ о его аресте и что он не в фаворе у короля. Масштабы мятежа, разворачивавшегося в Восточной Пруссии, теперь расширились настолько, что охватили весь политический класс провинции.

Йорк лишь ненадолго выступил перед собранием, призвав сформировать комитет для наблюдения за дальнейшей подготовкой к войне и закончив выступление характерным для него лаконичным заявлением: "Я надеюсь сражаться с французами, где бы я их ни нашел. Я рассчитываю на всеобщую поддержку; если их силы перевесят наши, мы будем знать, как умереть с честью". Эти слова были встречены громом аплодисментов, но Йорк поднял руку, чтобы заставить зал замолчать, сказав: "На поле боя это ни к чему!". Затем он повернулся и ушел. Вечером того же дня в квартире Йорка собрался комитет, чтобы договориться о создании провинциального ополчения (ландвера) численностью 20 000 человек и 10 000 резервистов. Исключения, предусмотренные старой кантональной системой, были отменены; все взрослые мужчины до сорока пяти лет, за исключением школьных учителей и священнослужителей, объявлялись подлежащими призыву, независимо от их социального статуса или вероисповедания - последнее положение подразумевало, что евреи впервые будут подлежать призыву. Цель заключалась в том, чтобы в первую очередь заполнить квоту войск за счет добровольцев и только в том случае, если этого окажется недостаточно, перейти к призыву по бюллетеням. Идеал вооруженной нации, поднявшейся против своего врага, наконец-то был реализован. В ходе этого процесса власть монархического государства была почти полностью вытеснена эстатами, , которые теперь вернулись к своему традиционному призванию органов провинциального управления.35

В Берлине в течение январских недель правительство начало дистанцироваться от французского альянса. 21 января, после появления слухов о том, что французы планируют взять его в плен, Фридрих Вильгельм покинул Потсдам и вместе с Харденбергом и свитой из примерно семидесяти человек переехал в Бреслау в Силезии, куда прибыл четыре дня спустя. В течение первой недели февраля, пока эстеты готовились к встрече в Кенигсберге, король и его советники пребывали в состоянии неопределенности и нерешительности. Оставаться на стороне Франции казалось невозможным в свете событий, разворачивавшихся на востоке, но перспектива открытого разрыва с Францией несла в себе угрозу полной зависимости от России. Проблема незащищенного положения Пруссии между восточными и западными державами еще никогда не была выражена столь драматично. Западные провинции оставались уязвимыми для французских репрессий; Восточная и Западная Пруссия уже находились в условиях, которые можно было назвать русской оккупацией. Столкнувшись с этой фундаментальной дилеммой, двор в Бреслау казался парализованным; король, заметил Харденберг в частной записке от 4 февраля, похоже, "не знает, чего он, собственно, хочет".36

Однако примерно в это же время король начал одобрять решения, которые указывали на более энергичную политику. Шарнхорст был отозван из отставки, а 8 февраля прозвучал общий призыв к добровольцам для формирования свободных стрелковых корпусов. На следующий день были отменены освобождения от службы, предусмотренные кантональной системой, установив, по крайней мере временно, всеобщую воинскую повинность для мужчин. Казалось, что правительство спешит быть в курсе событий в своих восточных провинциях. Но этих мер оказалось недостаточно, чтобы в короткий срок остановить падение веры населения в монарха и его советников. К середине февраля дух восстания перешел через Одер в Ноймарк, и заговорили о революции, если король немедленно не заявит о своей солидарности с Россией. Даже гугенотский проповедник Ансильон, один из самых осторожных и вкрадчивых советников короля, предупредил его в меморандуме от 22 февраля, что "общая воля нации" состоит в том, чтобы король повел свой народ на войну против Франции. Если он этого не сделает, предупреждал Ансильон, то будет сметен событиями.37

Только в последние дни февраля король окончательно решил бросить жребий русским и открыто порвать с Наполеоном. 27-28 февраля в Калише и Бреслау с русскими был подписан договор , по которому русские соглашались восстановить Пруссию в примерных границах 1806 года. По условиям договора Пруссия уступала России большую часть польских территорий, приобретенных в результате второго и третьего разделов, но сохраняла земельный коридор (в дополнение к Западной Пруссии) между Силезией и Восточной Пруссией. Русские, в свою очередь, согласились, что Пруссия получит компенсацию за эти польские уступки путем присоединения территорий из совместных завоеваний союзников в Германии - неофициальные обсуждения указывали на Саксонию, чей король все еще был на стороне Наполеона, как на наиболее вероятную жертву.

Шарнхорст был отправлен в штаб-квартиру царя Александра, чтобы начать обсуждение совместного плана войны. Официальное объявление о разрыве с Францией последовало 17 марта, а 25 марта русское и прусское командования выпустили совместную Прокламацию Калиша, в которой русский царь и прусский король пытались использовать национальный энтузиазм, обещая поддержку объединенной Германии. Под председательством Штейна был создан комитет для набора войск со всех немецких территорий и разработки плана будущего политического устройства южной и западной Германии. Теперь прусское правительство предпринимало энергичные усилия, чтобы вернуть себе позиции, утерянные силами восстания. 17 марта король выступил со знаменитым обращением "К моему народу", в котором оправдывал осторожную политику правительства и призывал свой народ подниматься, провинция за провинцией, против французов. Составленное Теодором Готфридом Гиппелем, уроженцем Кенигсберга, который в 1811 году поступил на службу в канцелярию под началом Харденберга, "К моему народу" представляло собой осторожный средний путь между мятежной риторикой патриотов-радикалов и иерархическим порядком традиционного абсолютизма. Сравнение проводилось с консервативными восстаниями в Вандее (1793), Испании (1808) и Тироле (1808), но, конечно, не с революционным французским массовым выступлением 1793 года, и делалась попытка встроить текущие события в традицию династического лидерства Гогенцоллернов.38 Эдикт от 21 апреля 1813 года о создании ландштурма (домашней армии) стал, пожалуй, самым радикальным официальным заявлением этих недель - в нем говорилось, что офицеры домашней армии должны избираться, хотя право на получение офицерского звания было ограничено определенными социальными и профессиональными группами.39

К началу марта Бреслау стал центром операций не только для командования прусской и русской армий, но и для растущего волонтерского движения . Пока Фридрих Вильгельм III, Шарнхорст, Гнейзенау и Блюхер встречались со своими русскими коллегами в королевском дворце, чтобы скоординировать предстоящую кампанию, толпы добровольцев сходились к отелю "Шептер", расположенному всего в нескольких минутах ходьбы, чтобы записаться на службу под началом майора Людвига Адольфа Вильгельма фон Лютцова. Лютцов был прусским офицером из Берлина, служившим в гусарском полку Шилля, и в 1813 году король разрешил ему основать свободный корпус добровольных стрелков. Стрелки Лютцова, также известные как "Черная группа" за их мрачную форму свободного покроя, в конечном итоге насчитывали 3 000 человек. Среди тех, кто принимал самое активное участие в наборе добровольцев, был Фридрих Людвиг Ян, который прибыл в Бреслау со стайкой жаждущих гимназистов и уже был чем-то вроде культовой фигуры. "Они глазели на него, как на мессию", - заметил молодой солдат регулярной армии, очевидно, со смешанными чувствами.40 Молодой дворянин Леопольд фон Герлах, приехавший в Бреслау в конце февраля, был поражен энергией и оживлением в городе. В театре вечером, писал Герлах, канцлера Харденберга все еще можно было увидеть любезно беседующим с французским послом, чтобы сохранить видимость. Но улицы были охвачены подготовкой к войне. Солдат можно было увидеть тренирующимися на валах, на кольцевой дороге и перед городскими воротами; переулки были переполнены покупаемыми и продаваемыми лошадьми, улицы были запружены евреями, продающими мушкеты, пистолеты и сабли; "практически все, от портных, мечников, сапожников до изготовителей упряжи, шляпников и шорников, работают на войну".41

Пока союзные военачальники строили свои планы в Бреслау, Наполеон готовился к войне в Германии, создавая новую армию из ветеранов и свежих непроверенных рекрутов, набранных из государств-клиентов Рейнской конфедерации. История, харизма и репутация Наполеона все еще были достаточны, чтобы отговорить большинство немецких государей от дезертирства; их страх перед его силой подкреплялся опасениями по поводу перспективы национального восстания против Франции, которое могло смести как немецкие троны, так и французские гарнизоны. Даже осажденный король Саксонии, который на мгновение заколебался, в мае вернулся на сторону Франции, отчасти потому, что признал, что союзники (и особенно Пруссия) представляют большую угрозу для целостности его королевства, чем Наполеон. Таким образом, союзникам предстояла долгая и неопределенная борьба с противником, который все еще контролировал ресурсы и рабочую силу большей части немецкой Европы.

Освободительные войны, как их стали называть, начались для союзников неудачно. Было решено, что прусская армия будет действовать под командованием русского верховного главнокомандования - показательное свидетельство младшего статуса Пруссии в коалиции, - но поначалу оказалось трудно скоординировать две командные структуры. Вступив в Саксонию в конце марта, союзники потерпели поражение в битве при Лютцене 2 мая. Но победа Наполеона была куплена дорогой ценой: если пруссаки потеряли 8 500 человек, а русские - 3 000 убитыми и ранеными, то потери французов и их государств-клиентов составили 22 000 человек. Эта картина повторилась в битве при Бауцене 20-21 мая, где Наполеон вынудил союзников отступить, но потерял еще 22 000 человек, что вдвое больше, чем русско-прусские войска. Союзники были вынуждены отступить из Саксонии в Силезию, но их армии остались целы.

Это было не слишком обнадеживающее начало. Тем не менее, ожесточенность сопротивления союзников заставила Наполеона задуматься. 4 июня он договорился о временном перемирии с царем Александром и Фридрихом Вильгельмом III. Позднее Наполеон стал считать перемирие 4 июня ошибкой, которая подорвала его господство в Германии. Это было преувеличением, но, безусловно, серьезной ошибкой. Союзники использовали предоставленную им передышку не только для пополнения и переоснащения своих сил, но и для того, чтобы поставить свои военные усилия на более прочную финансовую основу, заключив 14/15 июня в Рейхенбахе союзные и субсидиарные договоры с Великобританией. Помимо прямых субсидий на общую сумму 2 миллиона фунтов, из которых треть (около 3,3 миллиона талеров) должна была пойти Пруссии, Британия согласилась предоставить 5 миллионов фунтов в "федеральной бумаге" - специальной валюте, обеспеченной Лондоном, которая должна была использоваться союзными правительствами для покрытия военных расходов и погашаться совместно тремя партнерами по договору после окончания войны.42 В условиях войны, которая уже ввергла Британию в исторически беспрецедентный уровень государственного долга, это была самая крупная сделка по предоставлению субсидий.

Самой неотложной задачей союзной политики после 4 июня было убедить Австрию присоединиться к коалиции. Клеменс Венцель фон Меттерних, австрийский министр, отвечавший за внешнюю политику, в первые месяцы 1813 года держался в стороне от русско-прусской коалиции. Австрийское правительство уже рассматривало Россию как угрозу на Балканах и не желало, чтобы наполеоновский контроль над Германией сменился российской гегемонией. Но после подписания Рейхенбахского договора, за которым 22 июля последовал союз со Швецией, стало ясно, что будущее Европы находится под вопросом и Вена больше не может позволить себе сидеть в стороне. В течение лета Меттерних пытался выступить посредником в заключении европейского мира, который был бы приемлем для Наполеона, и в то же время (в Рейхенбахе 27 июня) согласовать условия совместных действий с союзниками в случае, если бы посредничество не удалось. Когда усилия Меттерниха по посредничеству в заключении мира увенчались неудачей из-за неуступчивости Наполеона, Австрия решила наконец присоединиться к союзной коалиции. Перемирие, заключенное 4 июня, было отменено 10 августа 1813 года; на следующий день Австрия официально вступила в коалицию и объявила войну Франции.

Теперь баланс сил резко изменился в пользу Франции. Австрийцы внесли 127 000 человек в коалиционные военные усилия. Русские во время весенней кампании выставили армию в 110 000 человек, и это число постоянно росло по мере прибытия новых рекрутов. Швеция предоставила дополнительные силы в 30 000 человек под командованием бывшего французского маршала, а ныне кронпринца Швеции Жана Батиста Жюля Бернадота. В соответствии с новыми законами о воинской повинности пруссаки смогли выставить огромный контингент из 228 000 пехотинцев, 31 000 кавалеристов и 13 000 артиллеристов. В разгар боевых действий около 6 процентов населения Пруссии находилось на действительной службе. Против этой внушительной многонациональной силы Наполеон смог собрать 442 000 готовых к бою солдат, многие из которых были плохо обученными и слабо мотивированными новобранцами.

Наполеон сосредоточил свои силы вокруг Дрездена, на территории своего верного союзника короля Саксонии, в надежде, что представится возможность нанести сокрушительный удар по той или иной союзной армии. Союзники, в свою очередь, избрали концентрическую стратегию: шведско-прусская Северная армия под командованием Бернадотта двинулась на юг из Бранденбурга, вернув себе Берлин, а Блюхер командовал Силезской армией на востоке от Наполеона. С юга наступала Богемская армия под командованием Шварценберга. Подобраться к Наполеону было непросто, несмотря на численное превосходство союзников. Он пользовался преимуществом внутренних линий и все еще был способен наносить быстрые и разрушительные удары. Союзники страдали от обычной проблемы коалиционных армий - отношения между прусским, шведским и австрийским командованием и внутри них не были гармоничными, а широко разбросанные силы столкнулись с проблемой сжимания кольца вокруг Наполеона, не подвергая себя потенциально разрушительной французской атаке. Третья неделя августа принесла три победы и одно поражение. Армия Берлина, состоящая в основном из саксонских, франконских и других немецких войск под командованием французского генерала Удино, была разбита 23 августа в сражении под Гроссбереном на подходе к прусской столице. Французский корпус в составе 10 000 человек, пробивавшийся в Бранденбург на помощь Удино, был впоследствии атакован и уничтожен под Хагельбергом. В обоих этих сражениях главную роль сыграли бойцы прусского ландвера. 26 августа Силезская армия Блюхера нанесла тяжелые потери 67-тысячной группировке войск Французской и Рейнской конфедерации под командованием Макдональда; почти половина армии Макдональда погибла или была взята в плен. Однако эти успехи были в некоторой степени сведены на нет ожесточенным сражением в предместьях Дрездена 26-27 августа, в котором Богемская армия Шварценберга была отброшена Наполеоном назад, потеряв более 35 000 человек.

Воодушевленный успехом под Дрезденом, Наполеон сначала сосредоточился на поиске и уничтожении одной из союзных армий на пути ее подхода, полагая, что преимущество во внутренних линиях позволит ему сосредоточить превосходящие силы против любого из своих противников. Он повел своих людей через широкий клин территории между реками Заале и Эльба в поисках Северной армии Бернадота или Силезской армии Блюхера, которые, как он знал, находились в этом районе. Но обе они ускользнули от него, продвигаясь на запад через Заале.

К этому моменту у Наполеона уже не было выбора. Он не мог уйти с театра военных действий, не подвергая себя разрушительным атакам иррегуляров и казаков, не говоря уже об армиях противников, которые все еще были целы и боеспособны. Внутреннее мнение во Франции было резко настроено против затягивания конфликта, а ресурсы Наполеона были на исходе. Сжав время, он решил сосредоточить свои силы вокруг саксонского города Лейпцига, дождаться прибытия врагов и принять бой. Таким образом, город стал местом крупнейшего на тот момент военного столкновения в истории континентальной Европы, а возможно, и всего человечества. Битву под Лейпцигом по праву называют "битвой народов" (Völkerschlacht), ведь в ней приняли участие 500 000 человек: французы, немцы (с обеих сторон), русские, поляки, шведы, почти все подданные Австрийской империи и даже специализированная британская ракетная бригада, сформированная только в предыдущем году и впервые вступившая в бой под Лейпцигом.

К ночи 14 октября Наполеон сосредоточил в городе и его окрестностях 177 000 войск . Рано утром следующего дня армия Шварценберга - огромный корпус численностью чуть более 200 000 человек - вступила в контакт с французскими войсками под командованием Мюрата к югу от города. Большая часть 15 октября прошла в патрулировании и стычках, пока обе армии изучали позиции друг друга. Тем временем Силезская армия Блюхера, точное положение которой было неизвестно Наполеону, продвигалась с северо-запада вдоль рек Заале и Эльстер. Следующий день, 16 октября, прошел в ожесточенных боях на обширной территории вокруг города: Шварценберг атаковал с юга, Блюхер - с севера, а небольшой союзный корпус численностью 19 000 человек пробивался через лесные массивы к западу от города. К концу дня Наполеон все еще удерживал большую часть линии на юге, но был оттеснен на северо-запад, где его позиции вокруг Мёкерна сдались после жестокого боя с пруссаками из I корпуса Силезской армии под командованием генерала Йорка, теперь восстановленного в должности, если не в королевской милости.

С наступлением ночи исход сражения все еще оставался под вопросом. Потери были огромными: французы потеряли почти 25 000 человек, а союзники - 30 000. Однако это сулило союзникам хорошие перспективы, поскольку, хотя Наполеон мог выставить всего 200 000 человек, включая оставшиеся резервы, прибытие Северной армии и польской армии под командованием Беннигсена доведет численность союзных войск, сосредоточенных вокруг Лейпцига, до 300 000 человек. Кроме того, хватка Наполеона в отношении его немецких союзников ослабевала. 16 октября до него дошли новости о том, что 30-тысячная армия баварцев перешла на сторону австрийцев и намеревается перехватить линии связи Наполеона с Францией.43

Французский император рассматривал возможность отступления, но в итоге решил отложить его до 18-го числа, надеясь, что какая-нибудь фатальная ошибка союзников даст ему возможность переломить ситуацию. Он также попытался, в своей привычной манере, разделить своих врагов, предложив отдельный мир Австрии, но эта инициатива лишь убедила его противников в том, что его ресурсы на исходе. Следующий день (17 октября) прошел спокойно, если не считать различных стычек, так как все армии отдыхали, готовясь к решающей схватке, и закрывали различные бреши между атакующими силами. Тем временем улицы Лейпцига заполнились ранеными с обеих сторон. "Со вчерашнего вечера, - записал в своем дневнике 17 октября лейпцигский композитор Фридрих Рохлиц, - мы работаем без перерыва, чтобы перевязать и разместить раненых, и все равно многие лежат без присмотра на рыночной площади и на близлежащих улицах, так что в некоторых местах можно, в буквальном смысле, ходить по крови".44

18 октября союзники продвинулись вперед к окрестностям Лейпцига, затягивая петлю вокруг французских войск. Важная роль на этом этапе сражения выпала на долю прусского генерала Бюлова, чей корпус входил в состав Северной армии под командованием Бернадотта. Бюлов возглавил наступление с востока через реку Парте и принял на себя основную тяжесть боев за восточные подступы к городу. И снова потери с обеих сторон были велики. Союзники потеряли еще 20 000 человек; французы, в основном оборонявшиеся, потеряли, возможно, вдвое меньше. Не обошлось и без дезертирства, в частности, 4 000 саксонцев из корпуса Рейнье, которые просто перешли на сторону союзников в сомкнутом строю. Среди тех, кто наблюдал за этим замечательным актом дезертирства, был маршал Макдональд, который увидел в телескоп, как саксонцы, возглавляя успешное наступление на союзников, просто развернулись и направили свое оружие на французов, шедших позади: "Самым отвратительным и хладнокровным образом, - вспоминал он позже, - они расстреливали своих ничего не подозревающих товарищей, с которыми раньше служили в верном товариществе".45 Отчаянные попытки маршала Нея сомкнуть ряды и провести контратаку были отбиты британской ракетной бригадой, чьи ракеты Congreve наводили ужас на наступающую колонну.

Теперь исход был предрешен. Понимая, что надежды на предотвращение катастрофы не осталось, Наполеон приказал начать отступление своих войск под покровом темноты в ранние утренние часы. К одиннадцати часам утра 19 октября сам французский император покинул город и направился обратно к Рейну. Арьергард из 30 000 человек остался, чтобы удержать город и прикрыть отступление. Однако битва была еще далека от завершения, поскольку защитники, в среднем по четыре человека на каждый метр внутреннего периметра, не собирались сдаваться без боя. Союзники наступали по широкой дуге с северо-запада на юг города. Когда Бюлов и его корпус подошли к восточным оборонительным сооружениям, они увидели, что передовые позиции были оставлены, а сотни повозок перевернуты, чтобы помешать их продвижению. Возникла пауза, пока артиллерийским огнем расчищался путь. Войдя в застроенный район перед главной стеной, авангард корпуса Бюлова попал под интенсивный огонь французских стрелков на крышах и верхних этажах зданий по обе стороны узкой улицы. Тысяча его пруссаков была потеряна в первые несколько минут боя. Артиллерия была практически бесполезна, так как люди, пробиваясь от угла улицы к углу, вступали в рукопашный бой с обороняющимися войсками. Батальон из 400 человек ландвера Восточной Пруссии, ворвавшись в боковую улицу, был отрезан и растерзан защитниками; лишь половина из них спаслась. Особенно отчаянные бои развернулись у Гримских ворот, где отступающие французские защитники оказались заблокированными в городе - баденские войска, охранявшие ворота изнутри, получили приказ никого не пропускать. Отступающие французы были уничтожены наступающими пруссаками, многие из которых были бойцами ландвера, приписанными к авангарду Бюлова.

33. Иоганн Лоренц Ругендас, Битва при Лейпциге, 16-19 октября 1813 года; бой перед Гримскими воротами

К полудню город был прорван с востока и севера и находился на грани разрушения. Защитникам не оставалось ничего другого, как бежать на запад через Эльстерский мост по следам Великой армии. Наполеон приказал заминировать мост, удерживать его до отступления и взорвать после того, как последние защитники покинут город. Но незадачливый капрал, которому было поручено это задание, запаниковал, когда увидел приближающихся казаков, и взорвал заряды, когда мост еще был запружен французскими солдатами и лошадьми, спасающимися от приближающихся союзников. Громкий взрыв потряс весь город, уничтожив единственный путь отступления и осыпав человеческие и лошадиные тела дождем в воды быстро текущей реки и на улицы и крыши домов западного периметра. Оставшиеся защитники либо утонули, пытаясь переправиться через реку, либо были загнаны в угол и убиты, либо сдались сами.

Битва под Лейпцигом закончилась. Она стоила Наполеону 73 000 человек, из которых 30 000 попали в плен, а 5 000 дезертировали. Союзники потеряли 54 000 человек, из которых 16 033 были пруссаками. За три дня боев в среднем каждый день погибало и получало ранения более 30 000 человек. Эпическая борьба за контроль над городом не закончила войну с Наполеоном, но положила конец его владычеству в Германии. Теперь путь к Рейну и к самой Франции был открыт.

Значение этих событий для возрождения Пруссии после унижения, постигшего ее в 1807 году в Тильзите, трудно переоценить. Пруссаки сыграли решающую роль в кампании 1813 года. Действительно, они постоянно были самым активным и агрессивным элементом в составе объединенного союзного командования. Хотя Бюлов, будучи командиром корпуса в составе Северной армии, номинально подчинялся осторожному Бернадотту, в нескольких ключевых моментах кампании он игнорировал приказы своего начальника и стремился к решительным столкновениям с французскими войсками. Успешная оборона Берлина, изменившая ход войны, была начата Бюловым без поддержки Бернадотта. Во время подхода Северной армии к Лейпцигу именно Бюлов форсировал события. Импульсивный Блюхер также проигнорировал приказ объединенного командования союзников отступить в Богемию в сентябре, предпочтя вместо этого маршировать вниз по Эльбе - если бы он подчинился приказу, союзникам было бы невозможно сосредоточить свои силы против Наполеона в критический момент. Ряд преимущественно прусских побед - при Денневице, Гросс-Берене, на Кацбахе, Хагельберге и Кульме - помог обратить вспять неудачу, понесенную Шварценбергом под Дрезденом, и укрепил позиции Пруссии на равных с Австрией.46

Та же картина прослеживается и во время кампании следующего года. В феврале 1814 года, когда союзники приблизились к границам Франции, Шварценберг и Меттерних утверждали, что настало время заключить мир с ослабевшим Наполеоном, которого можно смело оставить на своем троне. И снова именно Блюхер настоятельно требовал продолжения войны, а Грольман убедил прусского короля и русского царя позволить Блюхеру и Бюлову консолидировать свои силы и начать самостоятельное наступление.47 Если австрийское командование подходило к борьбе с Наполеоном в духе кабинетной войны XVIII века, в которой целью военных побед является обеспечение приемлемых условий мира, то прусские военачальники ставили перед собой более амбициозную задачу: уничтожение сил Наполеона и его способности к ведению войны. Это было то мировоззрение, которое впоследствии воплотилось в книге Клаузевица "О войне".

В решающих фламандских сражениях 1815 года вклад Пруссии также был решающим. 16 июня, когда французы начали первую крупную атаку летней кампании 1815 года при Линьи, именно пруссаки приняли на себя основную часть боя и понесли самые тяжелые потери. Потерпев поражение при Линьи, где Веллингтон по причинам, которые до сих пор вызывают споры, не смог укрепить открытую прусскую позицию, пруссаки с поразительной быстротой перегруппировались и сосредоточились в районе Вавра. Отсюда рано утром 18 июня они отправились на соединение с войсками Веллингтона у Ватерлоо. Маршируя по неровной местности, все еще болотистой от недавнего дождя, передовые части прусской 4-й армии под командованием графа Бюлова достигли поля боя в середине дня и сразу же атаковали правый фланг французов у Планкенуа, ведя ожесточенные бои за контроль над деревней. Несколько часов спустя, около 19.00, прибыл 1-й армейский корпус генерала Зиетена, чтобы усилить левый фланг Веллингтона. Это был решающий момент для исхода сражения. За час до этого укрепленная ферма Ла-Хайе-Сент, расположенная вблизи британских линий, пала перед французами, освободив путь для потенциально решающего удара по избитому центру Веллингтона. Казалось, Наполеон на пороге победы. Именно прибытие корпуса Зиетена позволило Веллингтону перебросить крайне необходимые силы на наиболее уязвимые участки своей линии. Наполеон, напротив, был вынужден перебросить людей из своего центра, чтобы вновь занять Планценуа, где пруссаки угрожали открыть французский тыл. На короткое время Старой гвардии удалось вернуть Планкенуа, но между 8.00 и 8.30 вечера, после отчаянных боев между домами, он снова перешел в руки пруссаков, которые теперь контролировали ключ к французскому тылу. Увидев беспорядочное бегство французских войск из Планценуа, Веллингтон воспользовался моментом и отдал приказ о всеобщем наступлении. Французские войска наконец-то сломались и бежали.48

За то короткое время, что было в их распоряжении, военные реформаторы сделали многое, чтобы повысить эффективность прусской армии, которая потерпела столь значительное поражение в 1806 году. Особенно поразительным было улучшение качества командования. Отчасти это объяснялось превосходством когорты выдающихся генералов - Блюхера, Йорка, Клейста, Бюлова, - которые вышли из дембеля 1806-7 годов с незапятнанной репутацией. Реформированная система командования была достаточно гибкой, чтобы предоставить командирам корпусов определенную автономию на поле боя. Например, генерал-лейтенант Зитен получил из штаба Блюхера приказ усилить прусский 4-й армейский корпус у Планценуа; лишь в последний момент он решил проигнорировать это указание и поддержать левый фланг Веллингтона - акт неповиновения, который, возможно, спас сражение для союзников.49 Еще более значительной была интеграция штабных офицеров в командную структуру. Впервые в истории прусской армии ответственные штабные офицеры стали тенью всех старших командиров. Гнейзенау был приставлен к Блюхеру, и эти двое составили вдохновляющую команду, каждый из которых признавал особые таланты другого. Когда после войны Блюхеру присвоили звание почетного доктора Оксфордского университета, он с характерной для него неуверенностью заметил: "Ну, если я стану доктором, вы должны сделать Гнейзенау по крайней мере аптекарем, потому что мы всегда должны быть вместе".50 Не все подобные партнерства были столь же гармоничными, как это, но во всех прусских вооруженных силах новые договоренности создали более отзывчивую и сплоченную боевую силу.

Однако было бы ошибочно полагать, что прусская армия 1813-15 годов представляла собой радикально новый инструмент войны. Влияние реформ, проведенных после 1807 года, было быстро сведено на нет в течение 1813 и 1814 годов потерями среди ветеранов и массовым притоком новобранцев, не обученных новым методам. Мало что было сделано для повышения огневой мощи за счет технологического совершенствования оружия, отчасти потому, что реформаторы, как и следовало ожидать, сосредоточились прежде всего на людях, общении и мотивации. Новый ландвер был создан для того, чтобы обеспечить регулярную армию высокомотивированными вспомогательными силами. Однако, хотя отдельные подразделения ландвера сыграли важную вспомогательную роль в ряде боевых действий, их боевой опыт был неоднозначным, и ландвер не оправдал больших надежд, возлагавшихся на него его создателями. Подготовка личного состава была еще примитивной, поэтому многие бойцы ландвера не обладали всеми, кроме самых базовых, навыками, когда отправлялись на войну. Подавляющее большинство не знало новых уставов 1812 года, которые, в духе военных реформ, делали акцент на стычках и меткой стрельбе.51 Прусская военная инфраструктура также оказалась неспособной справиться с быстрым ростом числа подразделений ландвера. Уже летом 1815 года многим бойцам не хватало мундиров, обуви и даже брюк.52 Униформа и снаряжение финансировались из местных источников и зачастую были низкого качества. Соответственно, сильно различались и боевые качества. Если ландвер Северной армии сражался так же эффективно, как и регулярные армейские части рядом с ним, то ландвер Силезской армии Блюхера оказался ненадежным под огнем.53

Военные реформаторы стремились, прежде всего, направить военные усилия на патриотический энтузиазм прусского населения. Но и в этом они преуспели лишь отчасти. Не все подданные прусской короны были одинаково тронуты патриотическими призывами. В некоторых районах Силезии и Западной Пруссии формирование полков ландвера побудило многих бежать через границу в подконтрольную России Польшу. Многие купцы, землевладельцы и трактирщики придерживались старой системы освобождения от службы и умоляли власти не принимать их сыновей или представляли медицинские справки сомнительной подлинности о том, что они слишком больны, чтобы служить. Патриотизм был не только региональным, но и социально неравномерным. Образованные мужчины - учащиеся школ, студенты университетов и мужчины с академической квалификацией - были в избытке представлены в добровольческих контингентах. Они составляли 2 % населения, но 12 % добровольцев. Еще более примечательны данные по ремесленникам, которые составляли 7 % населения в целом, но 41 % добровольцев. И наоборот, крестьяне, составлявшие почти три четверти населения королевства, обеспечили лишь 18 % добровольцев, причем большинство из них были либо безземельными поденщиками, либо свободными фермерами, приехавшими из восточно-эльбского аграрного центра прусского государства. Со времен Семилетней войны социальный контингент патриотической активности значительно расширился, но она по-прежнему оставалась преимущественно городским явлением.54

В рамках этих ограничений прусская общественность с беспрецедентным размахом откликнулась на призыв правительства о помощи. Кампания по сбору средств "золото за железо" принесла 6,5 миллиона талеров пожертвований, и в ландвер и свободные корпуса добровольцев-стрелков хлынул поток прусских добровольцев. Впервые молодые люди из еврейских общин, которые теперь по закону имели право на военную службу и стремились продемонстрировать свою патриотическую благодарность за эмансипацию, потянулись в ряды вольноопределяющихся или в подразделения ландвера. Была проведена еврейская кампания по сбору средств, в ходе которой раввины пожертвовали чашки для кадиша и украшения для свитка Торы на военные нужды.55

Признаком современности и всеохватности этой войны стало то, что женщины играли заметную роль в поддержке государства посредством организованной благотворительной деятельности. Впервые в своей истории династия прямо заручилась поддержкой своих подданных: "Воззвание к женщинам Прусского государства", подписанное двенадцатью женщинами прусской королевской семьи и опубликованное в марте 1813 года, объявило о создании Женской ассоциации на благо Отечества и призвало "благородно настроенных жен и дочерей всех сословий" помочь в военных действиях, пожертвовав драгоценности, деньги, сырье и рабочую силу. В период с 1813 по 1815 год для этих целей было создано около 600 женских объединений. Среди них особое место занимали еврейские женщины. Рахиль Левин организовала круг богатых подруг для координации амбициозной кампании по сбору средств и летом 1813 года отправилась в Прагу, чтобы проконтролировать создание медицинской миссии, занимающейся лечением прусских раненых. Я нахожусь в контакте с нашим комиссариатом и штатным хирургом", - писала она своему другу и будущему мужу Карлу Варнхагену. У меня есть огромное количество прокладок, бинтов, тряпок, чулок, рубашек; я организую питание в нескольких районах города; каждый день лично обслуживаю тридцать-сорок стрельцов и солдат; все обсуждаю и проверяю".56

Ничто так не отражает демотический характер прусской мобилизации в военное время, как новые награды, учрежденные в честь выдающихся заслуг перед отечеством. Железный крест, разработанный и введенный по инициативе монарха, стал первой прусской наградой, которой награждались все чины. Солдат [должен быть] наравне с генералом, поскольку люди, видя генерала и солдата с одинаковыми наградами, будут знать, что генерал заслужил их своими заслугами, в то время как солдат может заслужить их только в своей узкой сфере...Здесь впервые было признано, что храбрость и инициатива являются добродетелями, которые можно найти во всех классах людей - король лично отменил предложение своего штаба ограничить использование знака отличия чинами сержант-майора и ниже. Новая медаль, официально представленная 10 марта 1813 года, представляла собой аскетичный предмет - небольшой мальтийский крест, отлитый из чугуна, и , украшенный лишь веточкой дубовых листьев, инициалами короля, увенчанными короной, и годом проведения кампании. Чугун был выбран как по практическим, так и по символическим причинам. Драгоценные металлы были в дефиците, а в Берлине имелись отличные местные литейные мастерские, специализирующиеся на декоративном использовании чугуна. Не менее важен был и метафорический резонанс железа: как заметил король в примечательном меморандуме от февраля 1813 года, это было "железное время" для прусского государства, в котором "только железо и решимость" принесут искупление. В качестве экстраординарного жеста король приказал отменить на время войны все другие награды и тем самым превратил Железный крест в памятный знак кампании. После того как союзники достигли Парижа, король приказал включить Железный крест во все прусские флаги и прапорщики, которые оставались в строю на протяжении всей войны. С самого начала Железный крест был призван стать прусским памятным знаком.57

3 августа 1814 года был учрежден дополнительный знак отличия для женщин, внесших выдающийся вклад в военное дело. Его духом-предводителем стала умершая королева Луиза, которая была на пути к светской канонизации в качестве Прусской Мадонны. Орден Луизы по форме напоминал Железный крест, но был покрыт эмалью прусского синего цвета и в центре украшен медальоном с инициалом "L". Право на получение ордена имели прусские женщины, уроженки и уроженцы Пруссии, любого социального положения, замужние или незамужние. Среди женщин, награжденных за благотворительную деятельность и сбор средств, была Амалия Бир, мать композитора Джакомо Мейер-Бира и одна из самых богатых представительниц берлинской еврейской элиты. Король позаботился о том, чтобы медаль, обычно отлитая в форме креста, была изменена таким образом, чтобы не оскорбить ее религиозные чувства.58

Создание Луисенордена отразило более широкое понимание общественностью сил, мобилизованных на войну, чем это было возможно в XVIII веке. Впервые добровольные инициативы гражданского общества - и особенно его женщин - были отмечены как неотъемлемая часть военного успеха государства. Одним из следствий этого стал новый акцент на активности женщин. Однако эта инклюзивность сопровождалась повышенным вниманием к гендерным различиям. В документе, открывающем Орден Луизы, Фридрих Вильгельм III подчеркнул специфически женский и функционально подчиненный характер вклада женщин:

34. Железный крест

35. Орден Луизы

Когда мужчины наших храбрых армий проливали кровь за свою Отчизну, они находили подпитку и облегчение в утешительной заботе женщин. Матери и дочери этой земли боялись за своих близких, сражавшихся с врагом, скорбели о павших, но вера и надежда давали им силы находить успокоение в неустанном труде для дела Отечества... Невозможно почтить всех тех, кто украсил свою жизнь этими подвигами тихого служения, но Мы считаем справедливым почтить тех из них, чьи заслуги признаны особенно великими.59

Важным в новом дискурсе о гендере был не акцент на различиях, а тенденция видеть в них принцип, структурирующий гражданское общество. По мере того как воинская повинность распространялась (теоретически) на всех мужчин призывного возраста, стало возможным представлять себе прусскую нацию во все более маскулинных и патриархальных терминах. Если, как говорилось в прусском законе об обороне 1814 года, армия была "главной школой для подготовки всей нации к войне", то из этого следовало, что нация состояла только из мужчин. Женщины, по смыслу, были ограничены вспомогательной частной сферой, определяемой их особой способностью к сопереживанию и самопожертвованию.

Было бы ошибкой рассматривать это исключительно как следствие кампаний против Наполеона. Философ-патриот Фихте с конца 1790-х годов утверждал, что активная гражданская позиция, гражданская свобода и даже право собственности должны быть недоступны для женщин, чье призвание - полностью подчиняться власти своих отцов и мужей. Гимнастическое движение, основанное Яном в 1811 году, было сосредоточено на почитании якобы мужских форм физической доблести, как и агрессивный патриотизм поэта и националистического публициста Эрнста Морица Арндта.60 В том же году круг патриотов собрался в Берлине, чтобы основать Христианско-немецкое столовое общество, устав которого прямо исключал женщин (наряду с евреями и новообращенными евреями). Среди первых культурных мероприятий общества была лекция Фихте о "почти неограниченном подчинении жены мужу". Но войны обострили эти различия и еще глубже впечатали их в общественное сознание. Эквивалентность, установленная здесь между мужественностью, военной службой и активной гражданской позицией, будет становиться все более выраженной по мере продвижения века.61

ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

18 октября 1817 года около 500 студентов из одиннадцати немецких университетов собрались в Вартбурге, замке на Тюрингских холмах, где Лютер провел некоторое время, обучаясь после отлучения от церкви папой Львом X. Они собрались, чтобы отпраздновать 300-летие Реформации и четвертую годовщину битвы под Лейпцигом. Обе годовщины напоминали о легендарных моментах освобождения в истории немецкой нации: первая - от "папского деспотизма", вторая - от ига французской тирании. Помимо исполнения патриотических песен, молодые люди на Вартбурге торжественно сожгли публикации ряда реакционных авторов. Среди произведений, отправленных в огонь, был памфлет, опубликованный в конце Освободительной войны Теодором Антоном Генрихом Шмальцем, ректором Берлинского университета. В этом памфлете Шмальц нападал на патриотические тайные общества, образовавшиеся в Пруссии во время оккупации, и решительно отвергал мнение о том, что война против французов была вызвана волной народного энтузиазма в Пруссии. Шмальц утверждал, что те пруссаки, которые вступали в ряды цветных, делали это не из энтузиазма, а скорее из чувства долга, "как человек спешит мимо, когда горит дом соседа".62 Во время своего появления в 1815 году памфлет вызвал бурю яростных протестов со стороны патриотически настроенных публицистов. Сам Шмальц был удивлен и шокирован яростью реакции общественности.63 Два года спустя его описание народа, устало следующего за своим королем на войну, все еще оскорбляло студентов на сайте Вартбурга, многие из которых были бывшими добровольцами, приурочившими свою встречу к четвертой годовщине крупнейшего и самого решительного военного столкновения Освободительных войн.

Символическое авто-да-фе на Вартбурге напоминает нам о спорах и эмоциях, которые сопровождали воспоминания общественности об Освободительных войнах в первые послевоенные годы. Студенты на Вартбурге приняли в качестве своего знамени черные, красные и золотые цвета добровольческого корпуса Лютцова. Они чествовали не "освободительную войну", а "войну за свободу"; не войну регулярных армий, а войну добровольцев; "не войну", как выразился павший добровольческий стрелок и поэт Теодор Кёрнер, "о которой знают короны", а скорее "крестовый поход", "священную войну".64 Война против французов представлялась им как "восстание народа".65 Эти увлечения грубо контрастировали с консервативными воспоминаниями о военных годах. Именно "принцы и их министры", писал публицист Фридрих фон Гентц в дни после Вартбургского фестиваля, "добились величайших [подвигов]" в войне против Наполеона.

Все демагоги и памфлетисты мира и потомства не смогут отнять у них этого. [...] Они подготовили войну, основали ее, создали ее. Они сделали еще больше: они вели ее, питали и оживляли ее. [...] Те, кто сегодня в своей юношеской дерзости полагает, что они свергли тирана [Гентц имеет в виду студентов в Вартбурге], не смогли бы даже изгнать его из Германии".66

Отчасти эти расхождения в памяти были обусловлены смешанным характером борьбы. Освободительные войны были войнами правительств и монархов, династических союзов, прав и претензий, в которых главной задачей было восстановление баланса сил в Европе. Но в них также участвовали - в беспрецедентной для истории Пруссии степени - ополченцы и политически мотивированные добровольцы. Из чуть менее 290 000 офицеров и солдат, мобилизованных в Пруссии, 120 565 служили в частях ландвера. Помимо полков ландвера, которые, как правило, служили под началом офицеров прусской армии, существовало множество вольных корпусов - отрядов добровольных стрелков, набранных в Пруссии и других немецких землях. В отличие от своих коллег из регулярной армии, они давали присягу на верность не королю Пруссии, а немецкому отечеству. К концу военных действий вольные корпуса, такие как знаменитые Лютцовские егеря, составляли 12,5 % прусских вооруженных сил, всего около 30 000 человек.67 Интенсивный патриотизм многих добровольцев был связан с потенциально подрывными представлениями об идеальном немецком или прусском политическом устройстве.

Однако было бы ошибочно полагать, что расхождения между династическими и волонтерскими воспоминаниями о кампании коренились исключительно или даже в первую очередь в различиях способов призыва в армию и боевого опыта. Не все послевоенные патриоты служили в добровольческих корпусах; многие служили в ополчении ландвера и в строевых полках или не служили вовсе. Офицеры и солдаты регулярной армии также не были застрахованы от патриотического брожения военных лет. В январе 1816 года, согласно донесениям британского посланника в Берлине, почти во всех полках регулярной армии имелись офицеры, "зараженные" "революционными настроениями".68 С другой стороны, в добровольческих егерях (freiwillige Jäger) служили дворяне (например, Вильгельм фон Герлах и сыновья графа Фридриха Леопольда Штольберга), чья политическая ориентация в послевоенный период была скорее консервативной или корпоративно-аристократической, чем либеральной или демократической.69 Противоречия послевоенного периода разгорались не только из-за различий в воспоминаниях о военном времени как таковом, но и из-за инструментализации памяти в политических целях.

Пруссаки нашли множество способов отметить Освободительные войны в годы после 1815 года. В провинциальных архивах, в частности в новостных отчетах (Zeitungsberichte), которые ежемесячно подавались провинциальными правительствами, описываются звон церковных колоколов, турниры по стрельбе по мишеням, шествия с участием людей в костюмах ополченцев и местные театрализованные мероприятия в память о битвах при Лейпциге и Ватерлоо.70 В 1830-1840-х годах в прусских городах были основаны "волонтерские клубы" и "похоронные ассоциации" для сбора средств на торжественное погребение умерших ветеранов-добровольцев. Эти группы не только оплачивали расходы на погребение, но и предоставляли людей в форме для похоронной процессии, тем самым напоминая обществу об особом статусе тех - независимо от их социального положения - кто служил своему королю и отечеству в войнах против французов.71 В 1840-х годах, согласно отчету берлинской газеты "Фоссише цайтунг", ветераны почти каждый год собирались в разных местах, чтобы возобновить общение и вспомнить погибших товарищей. В июне 1845 года, в тридцатую годовщину битвы при Ватерлоо, состоялись многочисленные встречи ветеранов, служивших в полках ландвера и регулярной армии, а также собрание оставшихся в живых лютцовских добровольцев, которые собрались у дуба , где был похоронен поэт и добровольный стрелок Теодор Кёрнер.72

На протяжении всех послевоенных десятилетий волонтер, или Freiwilliger, продолжал пользоваться особым статусом; например, в детских воспоминаниях Теодора Фонтане мы находим рассказ о публичной казни, которая состоялась в 1826 году, когда его семья жила в Свинемюнде. Так как он был "человеком 1813 года", Фонтане-старший был выбран для того, чтобы идти во главе городской процессии к месту казни и руководить толпой вокруг эшафота. Осужденный убийца, в свою очередь, до последнего вздоха продолжал верить, что его помилуют из-за грамоты, которую он получил от короля после битвы под Йеной.73 Генерал Йорк тоже оставался под влиянием войны против Франции. Его частный мемориальный культ был посвящен Тауроггенскому конвенту и его падению из королевской милости. Конвенция никогда не была официально признана прусской короной в качестве государственного акта; таким образом, она была ограничена, по крайней мере на короткий срок, сферой частной памяти. Хотя в марте 1813 года следственная комиссия оправдала Йорка, он по-прежнему был убежден, что ему отказали в почестях, которые он заслужил за участие в начальном этапе войны против Наполеона. Оригинал документа с текстом конвенции не был возвращен для передачи на хранение среди государственных бумаг, а остался в семейном архиве Йорков в качестве реликвии. Отдельно стоящая статуя в полный рост, украшающая могилу генерала в родовом поместье, была выполнена по заказу самого Йорка; на ней он изображен держащим каменный свиток с выгравированными словами "Конвенция Тауроггена".74

Эти разрозненные данные свидетельствуют о том, что память об Освободительных войнах была закреплена в конкретных социальных контекстах.75 Можно говорить, например, о ярко выраженной еврейской памяти об Освободительных войнах, в которой история вербовки добровольцев тесно переплеталась с повествованием об освобождении. Конечно, когда раввины Бреслау 11 марта 1813 года благословили оружие еврейских добровольцев, освободив их на время кампании от более строгих форм соблюдения законов, они не преминули отметить, что эта церемония ознаменовала первую годовщину прусского эдикта об эмансипации76.76 Участие евреев в кампании могло быть использовано и использовалось как аргумент против дискриминационного законодательства.77 В 1843 году, когда газета Militärwochenblatt напечатала статистику освободительных войн, существенно занизив число еврейских добровольцев, на сайте появились возмущенные протесты и поправки из еврейских журналов, таких как Der Orient и Allgemeine Zeitung des Judentums.78 Еврейская память об освободительных войнах нашла свое живописное выражение в картинах Морица Даниэля Оппенгеймера, "первого современного еврейского художника".79известного своими портретами новообращенных и ассимилированных евреев. На картине 1833-4 годов под названием "Возвращение еврейского добровольца после освободительной войны к своей семье, живущей по старому обычаю" Оппенгеймер изобразил молодого человека в военной форме в окружении своей семьи в комнате, усеянной символами домашнего очага и еврейского культа. Свет льется через окна комнаты, освещая тесьму на его пиджаке. Невозможно придумать более четкую иллюстрацию взаимосвязи между затянувшимися процессами ассимиляции и эмансипации и "памятью о 1813 годе".80

36. Возвращение еврейского добровольца с освободительных войн к своей семье, все еще живущей по старому обычаю. Картина маслом работы Морица Даниэля Оппенгеймера 1833-34 гг.

В память о войне были воздвигнуты памятники. Великолепный военный мемориал был спроектирован Карлом Фридрихом Шинкелем, величайшим из прусских архитекторов, и в 1821 году установлен на вершине Темпельхофер Берг, позже известной как Кройцберг. Расположенный на самой высокой точке плоского городского пейзажа Берлина и похожий на миниатюрную готическую церковную башню, он был вполне способен стать святыней для сакрализованной памяти о войне. Но на памятнике Шинкеля была надпись, которая ясно давала понять, что он говорит об одной памяти: династической памяти о войне, которая ставила короля во главе своего народа. От короля к народу, который по его призыву благородно жертвовал своей кровью и имуществом ради Отечества". Послание было усилено двенадцатью фигурами, размещенными в нишах вокруг памятника. Изначально они были задуманы как "джинны", представляющие великие битвы Освободительных войн, но затем их изменили, превратив в портреты генералов и членов прусского и российского правящих домов.81 На памятных табличках в церквях Пруссии также была сделана надпись: "За короля и отечество".82 На памятниках прусским павшим на полях сражений при Гросс-Гёршене, Гайнау, ан дер Кацбахе, Денневице и Ватерлоо была надпись: "Король и отечество чтят павших героев. Они покоятся в мире".83

Напротив, казалось, что патриотическо-волюнтаристская память о войне должна остаться без ее запечатления в камне. Среди тех, кто наиболее остро ощущал эту проблему, были художник Каспар Давид Фридрих, патриот и политический радикал, выросший в Грайфсвальде (Мекленбург), но теперь живший в саксонском Дрездене, и Эрнст Мориц Арндт, уроженец острова Рюген в той части старого герцогства Померания, которая в 1815 году перешла от Швеции к Пруссии. Арндт и Фридрих сотрудничали в создании статуи Шарнхорста, но не получили официальной поддержки проекта. Оба они рассматривали войну Пруссии против Наполеона как "национальное" дело Германии, и для обоих память об этом конфликте была тесно связана с радикальной политикой. Я ничуть не удивлен, - писал Фридрих Арндту в марте 1814 года, - что не возводится никаких мемориалов ни в честь великого дела народа, ни в честь великодушных поступков великих немецких людей. Пока мы остаемся слугами князей, ничего подобного не произойдет".84 Отсутствие адекватного памятника "народным" освободительным войнам - тема, к которой Фридрих неоднократно возвращался в своих картинах, созданных в годы после 1815 года. Не только патриоты-волюнтаристы, но и реформаторы в военном и бюрократическом истеблишменте были чувствительны к тому, что общественная память об Освободительных войнах была перевешена в пользу династическо-военной традиции. В 1822 году Теодор фон Шён, либеральный президент провинции Западная Пруссия и бывший близкий соратник Штайна, узнав о планах воздвигнуть памятник консервативному генералу фон Бюлову, предложил вместо него поставить статую ополченцу, который, по слухам, крикнул "лижите мне задницу", когда Бюлов протрубил призыв к отступлению во время наступления на Лейпциг.85

Как публично увековечить память о войне без памятников? Это была одна из проблем, которую решали Фридрих Людвиг Ян и его гимназисты. Уже через несколько лет после своего основания в парке Хазенхайде на окраине Берлина движение вышло за пределы королевства, привлекая новых приверженцев по всей протестантской центральной и северной Германии. К 1818 году, по подсчетам Яна, в стране насчитывалось 150 гимнастических клубов, в которых состояло около 12 000 человек.86 В то время как публичная репрезентация прошлого в камне после 1815 года оставалась, так сказать, предметом династической монополии, гимназисты разработали новые способы увековечивания памяти о войне, приправленные их собственным волюнтаристским национализмом. Они совершали паломничества на поля сражений Освободительных войн. Они разрабатывали и отмечали памятные праздники, самым важным из которых была годовщина битвы под Лейпцигом. Первое из этих памятных мероприятий состоялось в Хазенхайде 18 октября 1814 года и собрало около 10 000 зрителей. Симфония дисциплинированного движения тел, песни, горящие сигнальные огни и факельные шествия стали образцом для последующих годовщин вплоть до подавления гимнастического движения в 1819 году.

Гимнастический фестиваль был высоким праздником гимнастического года, и его функция популистского мемориала освободительных войн вряд ли могла остаться незамеченной современниками. Но и само гимнастическое искусство было своего рода мемориальным актом. Это была не просто фитнес-программа, это было дисциплинированное поддержание готовности к борьбе и конфликту. В ранний послевоенный период эта готовность не могла не вызывать в памяти годы французской оккупации. Как мы уже видели, это была позиция не солдата, а гражданского добровольца. Униформа, которую носили гимназисты и которую разработал сам Ян, еще больше усиливала эти памятные ассоциации. Гимнастическая форма входила в портновский код начала XIX века, который соединял патриотический "старонемецкий костюм" (altdeutsche Tracht), популярный Яном на рубеже веков, со свободными куртками, которые носили добровольцы-стрелки, и связывал их со студенческой одеждой буршеншафтенов (националистических студенческих братств), в ранней истории которых Ян также сыграл определенную роль.

Студенческие братства, членство в которых пересекалось с гимназическим движением, представляли собой мемориальный культ, озабоченный великими делами недавнего прошлого. Благодаря их связям война Пруссии против Наполеона была вплетена в ткань широкой немецкой памяти. Когда в декабре 1817 года йенские буршенки решили письменно объяснить смысл своего движения, они напомнили своей публике о тех событиях, которые до сих пор держат их вместе. "Ведь все мы видели великий 1813 год", - писали они, вспоминая раны и друзей, потерянных на поле боя. И разве мы не были бы презренными перед Богом и миром, если бы не поддерживали и не сохраняли такие мысли и чувства? Мы поддерживали и поддерживаем их, и [мы] возвращаемся к ним снова и снова и никогда не оставим их".87

В этом культе памяти была заложена возможность нового типа политики. Акцент послевоенных патриотов на живом опыте как силе, способной связать людей вместе и наделить их узы смыслом, может показаться нам прозрачным и непримечательным; однако это было изобретение того времени, носившее все признаки романтизма начала XIX века.88 Фестиваль в Вартбурге был "новой формой политического действия",89 не в последнюю очередь потому, что он представлял собой стремление замкнутого "буржуазного "я"", воображаемого языком и мыслями романтизма, к новому типу политического сообщества, скрепленного общими эмоциональными обязательствами. Помнить означало укреплять связи со своими товарищами; забвение означало предательство. Обращение к общему прошлому не исключало тех, кто никогда не был добровольцем, поскольку сама цель фестивалей и ритуалов заключалась в том, чтобы дать людям возможность "вспомнить" события, даже если они никогда их не переживали. В результате возникла форма публичного зрелища, способная вызывать сильные эмоции как у зрителей, так и у участников. Его политика была не рациональной и аргументированной, а символической, культовой и эмоциональной.90

ПРУССАКИ ИЛИ НЕМЦЫ?

С момента своего зарождения как в основном литературного явления в среде образованных средних классов во время Семилетней войны прусский патриотизм всегда означал нечто большее, чем просто готовность защищать свое отечество. В нем эмоциональные обязательства сочетались с политическими устремлениями. В наполеоновскую эпоху это было гораздо более угрожающим, чем во время Семилетней войны, отчасти потому, что социальный электорат, способный поддерживать патриотический энтузиазм, был гораздо больше, а отчасти потому, что риторическая среда, в которой он выражался, была радикализирована Французской революцией и спорами о реформах. "Теперь ясно одно, - писал молодой Леопольд фон Герлах, наблюдая за бешеными приготовлениями к войне в Бреслау в феврале 1813 года. "Среди наиболее независимых людей преобладают крайне якобинские и революционные взгляды. Над каждым, кто говорит о необходимости будущего, построенного на исторических основах, каждым, кто стремится привить побеги нового к еще здоровым стеблям [прошлого], смеются, так что даже я чувствую, что колеблюсь в своих убеждениях".91

Проблема заключалась не только в том, что патриотизм иногда шел рука об руку с радикальной политикой, но и в том, что он мог плавно перетекать в националистическую приверженность, которая угрожала нарушить легитимность отдельных немецких династий. Слово "нация" использовалось как для Пруссии, так и для Германии. Харденберг и Йорк могли находиться на противоположных концах политического спектра, но оба они были лояльны Пруссии (даже если Йорку иногда было трудно примирить свою преданность Пруссии с повиновением ее правящему монарху). В отличие от них, Фихте, Бойен, Грольман и Штайн были однозначными немецкими националистами. Для Штайна это означало полный отказ от каких-либо обязательств в отношении специфически прусских интересов: "У меня есть только одно Отечество, которое называется Германией, и я всем сердцем предан только ему и ни одной его части", - заявлял он в письме от ноября 1812 года. Для меня, в этот великий переходный момент, династии совершенно безразличны [...] Поставьте что хотите на место Пруссии, распустите ее, укрепите Австрию Силезией и курфюршеской маркой и Северной Германией, исключив изгнанных принцев...92

Интимное напряжение между прусским патриотизмом и немецким национализмом таило в себе угрозу и обещание. Угроза заключалась в том, что националистическая агитация станет силой, способной бросить вызов династической власти во всех немецких государствах, что она заменит иерархический порядок старого режима новой горизонтальной культурой лояльности и родственных связей и тем самым выметет партикуляристское наследие, наделившее Пруссию самобытной историей и значимостью. Обещалось, что Пруссия сможет найти способ использовать национальный энтузиазм в своих интересах, оседлать националистическую волну, не отказываясь от своей партикулярной идентичности и институтов. В краткосрочной перспективе угроза затмила обещание, поскольку Фридрих Вильгельм III вместе с другими правителями подавлял националистическую "демагогию" и замалчивал общественную память о войне добровольцев. Но в долгосрочной перспективе, как мы увидим, прусские политические лидеры стали искусными в распознавании и использовании синергии между националистическими устремлениями и территориальными интересами. В ходе этого процесса разделенная память послевоенных лет освободила место для мирного синтеза, в котором народные и династические элементы были сопоставлены и рассматривались как взаимодополняющие. Очищенная от политических двусмысленностей, война Пруссии против Наполеона в конечном итоге была переосмыслена - пусть и нелепо - как мифическая война за национальное освобождение Германии. Гимнастика, Железный крест, культ королевы Луизы, даже битва под Йеной со временем превратятся в немецкие национальные символы, узаконивая претензии Пруссии на политическое лидерство в сообществе немецких государств.93

12. Божий марш через историю

Территориальные урегулирования, согласованные на Венском мирном конгрессе 1814-15 годов, создали новую Европу. На северо-западе появилось объединенное голландско-бельгийское государство - Соединенное Королевство Нидерландов. Норвегия была передана Швеции от Дании. Австрия совершила глубокое вторжение в Италию, захватив Ломбардию-Венецию и посадив династию Габсбургов на престолы Тосканы, Модены и Пармы. Границы Российской империи, перекроенные таким образом, чтобы охватить большую часть восточной и центральной Польши, простирались на запад дальше, чем когда-либо в европейской истории.

НОВЫЙ ДУАЛИЗМ

Для Пруссии это тоже было новое начало. Возврата к границам, существовавшим до 1806 года, не произошло. Большая часть польской территории, захваченной в 1790-х годах (за исключением Великого герцогства Позен), перешла под контроль России, а Восточная Фризия (прусская с 1744 года) была уступлена Ганноверскому королевству. Взамен пруссаки получили северную половину королевства Саксония, западную Померанию под властью Швеции и обширную территорию Рейнской и Вестфальской империи, простиравшуюся от Ганновера на востоке до Нидерландов и Франции на западе.1 Это не было триумфом прусской воли. Берлин не получил того, чего хотел, и получил то, чего не хотел. Он хотел получить всю Саксонию, но этому препятствовали Австрия и западные державы, и пруссаки были вынуждены довольствоваться разделом Саксонии от 8 февраля 1815 года. По нему Пруссия получила две пятых территории королевства, включая город-крепость Торгау и город Виттенберг, где Лютер в 1517 году положил начало Реформации, прибив свои тезисы к дверям собора. Создание большого западного клина прусской территории вдоль реки Рейн было британской, а не прусской идеей. Британские политики давно были обеспокоены вакуумом власти, образовавшимся после ухода Габсбургов из Бельгии, и хотели, чтобы Пруссия заменила Австрию в качестве немецкого "дозорного", охраняющего северо-восточную границу Франции.2 Это устраивало австрийцев; они были рады избавиться от упрямых бельгийцев, которые теперь вступали в короткий и несчастливый период правления голландцев.

Пруссакам также не удалось добиться своего в ходе сложных переговоров о будущем устройстве германских государств. Пруссаки (делегацию которых возглавляли Харденберг и Гумбольдт) хотели создать Германию с сильными центральными исполнительными органами, через которые Пруссия и Австрия могли бы делить власть над меньшими государствами - короче говоря, "сильное дуалистическое гегемонистское решение".3 Австрийцы, напротив, выступали за свободную ассоциацию независимых государств с минимумом центральных институтов. Германский конфедеративный договор, подписанный 5 июня 1815 года (пересмотренный в Заключительном акте договора 1820 года), стал победой австрийской концепции над прусской. Новая Германская конфедерация, включавшая в себя тридцать восемь (позднее тридцать девять) государств, имела только один центральный орган - Федеральный совет (Bundesversammlung), заседавший во Франкфурте и фактически являвшийся постоянным конгрессом дипломатических представителей. Эти договоренности стали неудачей для тех прусских политиков, которые надеялись на более сплоченную организацию немецких территорий.

Все это не умаляет значения постнаполеоновского урегулирования для будущего прусского государства. Пакет западных компенсаций создал блок прусской рейнской территории размером с Баден и Вюртемберг вместе взятые. Внутри новой территории, скорее случайно, чем по замыслу, оказались яблоки глаз великого курфюрста - герцогства Юлих и Берг. Теперь королевство Гогенцоллернов представляло собой колосс, простиравшийся через весь север Германии, разделенный лишь одной брешью, шириной в сорок километров в самом узком месте, где территории Ганновера, Брауншвейга и Гессен-Касселя отделяли прусскую "провинцию Саксонию" от прусской "провинции Вестфалия". Последствия для политического и экономического развития Пруссии (и Германии) XIX века были огромными.

Рейнской области суждено было стать одним из центров европейской индустриализации и экономического роста, что совершенно не предвидели участники переговоров в Вене, не придававшие большого значения экономическим факторам при составлении карты Германии. Урегулирование 1815 года также имело далеко идущие геополитические последствия. Отказавшись от претензий на большую часть польской территории, приобретенной в 1790-х годах, и согласившись на компенсацию в центре и на западе, Пруссия укрепила свое присутствие в немецкой Европе. В то же время Австрия навсегда отказалась от своего места на северо-западе (Бельгия) и приняла новые значительные территории в Северной Италии. Впервые в своей истории Пруссия заняла больше "немецкой" территории, чем Австрия.

Конфедерация не предоставляла Берлину сильных исполнительных институтов, необходимых для формального господства над Северной Германией, но она была достаточно открытой, чтобы Пруссия могла осуществлять неформальную и ограниченную гегемонию, не ставя под угрозу всю систему. Именно потому, что Конфедерация не смогла создать собственные транстерриториальные институты, для Пруссии оставалась открытой дверь для захвата инициативы. После 1815 года внимание прусских администраций было приковано к двум областям: таможенной гармонизации и федеральной политике безопасности. Именно в этих областях Пруссия развивала то, что мы можем назвать "немецкой политикой", в течение десятилетий, предшествовавших революции 1848 года.

Берлинские министры не спешили принимать экспансионистскую таможенную политику. Когда в июне 1825 года правительство Гессен-Дармштадта обратилось к Берлину с предложением заключить таможенное соглашение, ему было отказано на том основании, что потенциальная финансовая выгода была слишком незначительной. Опасность того, что гессенцы могут предпочесть присоединиться к недавно созданному Баварско-Вюртембергскому таможенному союзу, похоже, не имела никакого веса для пруссаков. Только примерно с 1826 года берлинская администрация начала мыслить более широкими стратегическими категориями. Отчасти это было связано с улучшением финансового положения государства, что избавило его от необходимости отдавать предпочтение финансовым соображениям перед всеми остальными. Примерно в то же время министерство иностранных дел стало настаивать на том, чтобы таможенные переговоры рассматривались как одно из направлений внешней политики Пруссии. В 1827 году, когда Гессен-Дармштадт вновь обратился с просьбой о союзе с Берлином, его встретили с распростертыми объятиями.

Австрийцы с тревогой отреагировали на известие о новом таможенном соглашении. Прусско-гессенский договор, заметил Меттерних в письме к

австрийский посол в Берлине, "вызывает у всех германских правительств самую мучительную и, безусловно, обоснованную тревогу. Отныне все усилия Пруссии будут направлены на то, чтобы запутать в свои сети остальные государства...4 Австрийский канцлер сделал все возможное, чтобы отговорить другие немецкие дворы от присоединения к пруссакам; он также способствовал росту конкурирующего таможенного объединения, Центрально-германского торгового союза, членами которого были Саксония, Ганновер, курфюршество Гессен и Нассау и территория которого находилась между двумя отдельными территориальными блоками постнаполеоновской Пруссии. Но это были временные триумфы. Берлин доказал, что умеет сочетать дружеские призывы к просвещенным интересам с выкручиванием рук и голым шантажом. Небольшие сопредельные государства, отказывавшиеся вступать в прусско-гессенский союз, подвергались жестким контрмерам, включая "дорожные войны", в ходе которых новые транспортные пути использовались для отвода торговых потоков от территорий, ставших объектом нападения. Наконец, 27 мая 1829 года соглашение, подписанное с Баварией и Вюртембергом, позволило Пруссии и ее партнерам окружить некоторые из небольших государств Центральногерманского союза. Теперь был открыт путь к объединению двух таможенных зон.

Германский таможенный союз (Zollverein), вступивший в силу 1 января 1834 года, включил в себя большинство немцев за пределами Австрии. В следующем году к нему присоединились Баден, Нассау и Франкфурт, а в 1841 году - Брауншвейг и Люнебург. Теперь почти 90 процентов немецкого населения проживало в землях, входящих в Зольферайн.5 Ни один человек, взглянувший на карту земель Цольферайна в 1841 году, не может не поразиться их близкому сходству с немецким государством, в котором доминировала Пруссия и которое возникло после войн 1864-71 годов. Однако этот результат все еще находился далеко за пределами умственных горизонтов тех, кто определял политику в Берлине. Они стремились прежде всего расширить прусское влияние в рамках более сплоченного объединения немецких государств. Таможенная гармонизация стала новой ареной для старого соперничества между Пруссией и Австрией за влияние и престиж среди немецких территорий.

Оглядываясь назад, кажется очевидным, что обе стороны переоценили значение успеха Пруссии. Таможенный союз так и не стал эффективным инструментом для осуществления политического влияния Пруссии на менее значимые государства. Более того, возможно, он имел небольшой обратный эффект, поскольку обеспечивал увеличенные ежегодные доходы консервативным территориальным правительствам, ревниво относящимся к своей автономии.6 Для меньших государств членство в Таможенном союзе было вопросом фискальной целесообразности; оно, как показали события 1866 года, не означало политической лояльности Берлину.7 Не похоже даже, что оно заложило основу для экономического первенства Пруссии в Германии, как это широко утверждается в старой литературе по экономической предыстории объединения Германии.8 Нет никаких свидетельств того, что Таможенный союз решительно ускорил прусские промышленные инвестиции или сделал многое для того, чтобы изменить подавляющее преобладание сельского хозяйства в экономике королевства.9 Таким образом, вклад Цольферайна в последующее становление Германской империи с преобладанием Пруссии был не столь очевиден, как это часто предполагается.

Таможенная политика была важна, но по другим причинам: на какое-то время она стала главным направлением "немецкой политики" Берлина. Именно здесь министры и чиновники учились мыслить по истинно немецкому компасу и сочетать стремление к прусским выгодам с достижением консенсуса и посредничеством в отстаивании интересов других немецких государств. Долгая и кропотливая работа по созданию Германского таможенного союза укрепила моральный авторитет Берлина; она продемонстрировала либеральным и прогрессивным кругам в менее крупных государствах, что Пруссия, при всех ее недостатках, может быть сторонницей более современного и рационального порядка вещей. Министр финансов Фридрих фон Мотц и министр иностранных дел Кристиан граф фон Бернсторф, два государственных деятеля, наиболее тесно связанные с таможенной политикой Пруссии в 1820-1830-х годах, понимали это и последовательно работали над созданием репутации Пруссии как прогрессивной силы в делах Германии.10

Координация мер по обеспечению безопасности Германии стала еще одним поводом для конкурентной борьбы в рамках Конфедеративной системы. С самого начала в этой области столкнулись интересы Пруссии и Австрии. В 1818-19 годах прусские переговорщики пытались создать более сплоченные и "национальные" федеральные вооруженные силы (под руководством Берлина), но лобби меньших государств, поддерживаемое Австрией, отказалось принять любое соглашение, которое могло бы поставить под угрозу военную автономию малых немецких держав. Эти государства одержали победу, в результате чего Германия осталась без федерального военного аппарата. Это устраивало австрийцев, которые считали, что сильная федеральная структура в конечном итоге сыграет на руку Пруссии.

Первый шанс испытать на прочность военную политику Конфедерации предоставила французская Июльская революция 1830 года.11 Память о революции и наполеоновских вторжениях была еще жива, и многие современники, особенно на юге, опасались, что за потрясениями лета 1830 года последует (как и в 1790-е годы) вторжение в Западную Германию. Прусские политики быстро сообразили, как можно использовать французские военные страхи в интересах Пруссии. В письме королю от 8 октября 1830 года Бернсторф настаивал на проведении военных консультаций с южными дворами с целью выработки совместной политики безопасности. Это не только удовлетворит насущные потребности Пруссии в безопасности, утверждал Бернсторф, но и "создаст общее доверие к Пруссии, так что все будут полагаться на ее советы, ее предложения и ее благотворное влияние".12

В краткосрочной перспективе его политика была успешной. Весной 1831 года прусский генерал Август Рюле фон Лилиенштерн был отправлен с миссией в Южную Германию. Состоялись сердечные беседы с баварским королем Людвигом I, который выразил сомнения по поводу идеи прусского верховного командования объединенными федеральными силами, но с энтузиазмом отнесся к тесному сотрудничеству. "Я не знаю ни северной, ни южной Германии, только Германия", - писал баварский монарх Фридриху Вильгельму III 17 марта 1831 года. Бавария, как и Пруссия, в 1815 году приобрела незащищенную рейнскую территорию (Пфальц, расположенный напротив Бадена на западном берегу Рейна) и поэтому остро нуждалась в скоординированной оборонной политике. Безопасность", как выразился сам король, "можно было найти только в прочной связи с Пруссией".13 Рюле фон Лилиенштерн также был отчасти прав, когда сообщал, что "уверенная, мудрая, великодушная и благоразумная позиция" Пруссии и благотворное влияние ее таможенной политики заслужили "уважение, доверие и симпатию" баварских политических кругов.14 В Штутгарте (Вюртемберг) и Карлсруэ (Баден) прием был менее теплым, но и здесь было достигнуто общее согласие о необходимости федеральной военной реструктуризации и более тесного сотрудничества с Пруссией.

В итоге австрийцам оказалось легко блокировать эти прусские инициативы. В конце концов, южные государства, хотя и не доверяли Австрии и не верили в готовность Вены защищать западную Германию, также опасались дальнейшего усиления главенствующей роли Берлина. По мере того как прямая угроза со стороны Франции ослабевала, их готовность обменять независимость на безопасность уменьшалась. Самым важным австрийским активом была расколотая структура прусской политической элиты. Клам-Мартиниц, хитрый австрийский посланник, отправленный в Берлин в сентябре 1831 года, вскоре понял, что за новой федеральной военной политики стоит политически прогрессивная прусско-германская фракция в лице Бернсторфа, Эйххорна и Рюле фон Лилиенштерна. Им противостояла консервативная "независимая прусская фракция" в лице герцога Карла Мекленбургского, принца Вильгельма Людвига Сайн-Витгенштейна и гугенотского проповедника и королевского доверенного лица Ансильона (который интриговал против Клама, хотя, будучи чиновником министерства иностранных дел, он был подчиненным Бернсторфа). Таким образом, Кламу было относительно легко расколоть прусский истеблишмент, разыгрывая различные интересы друг против друга. Заручившись поддержкой антибернсторфовской фракции и получив прямой доступ к королю, он смог подмять под себя министра иностранных дел и отстранить его от участия в оставшихся австро-прусских переговорах.15

Вопрос о федеральной безопасности всплыл во время угрозы французского вторжения 1840-41 годов. На фоне международной напряженности, связанной с Восточным вопросом, премьер-министр Адольф Тьерс в Париже заговорил о нападении Франции на Рейн. По всей Германии "рейнский кризис" вызвал волну националистического возмущения. И снова группа внутри прусской администрации решила воспользоваться моментом. Высокопоставленный прусский эмиссар был отправлен к южногерманским дворам, чтобы обсудить более тесное военное сотрудничество. И снова был оказан теплый прием, по крайней мере, поначалу. Австрийский посланник в Берлине поспешил забить тревогу, сообщив, что прусский кабинет стремится создать "если не по имени, то хотя бы де-факто, прусскую Германию".16 Южногерманские государства играли в обе стороны, сообщая пруссакам, что они не доверяют австрийцам, а австрийцам - что они боятся пруссаков. Австрийский посланник следил за прусской миссией, работая с южногерманскими дворами, чтобы устранить нанесенный ущерб. И снова именно австрийцы в конечном итоге выиграли дипломатическую битву, заставив Пруссию отказаться от односторонних инициатив и работать в тесном сотрудничестве с Веной над урегулированием путем переговоров.

Таким образом, пруссаки мало что получили за свои усилия. Одна из причин этого заключалась в том, что южные государства с глубоким недоверием относились ко всем подобным инициативам, особенно если они исходили от Пруссии. Австрийцы, которые с самого начала зарекомендовали себя как гаранты автономии мелких немецких государств, могли с успехом сыграть на этих опасениях. Кроме того, Берлин еще не обладал унитарным правительственным аппаратом для выработки политики. Министры и другие высшие политические деятели все еще не были связаны коллективной ответственностью - реформаторы видели эту проблему, но не смогли найти для нее надежного решения. Вместо этого министры, королевские советники, придворные и даже подчиненные чиновники боролись друг с другом за влияние, создавая лазейки, которыми австрийцы с легкостью воспользовались. Логика "прихожей власти" продолжала беспокоить прусское высшее руководство. Только в 1850-1860-х годах эта проблема была устранена путем постепенного сосредоточения власти в руках первого министра.

Берлинцы, в свою очередь, не собирались рисковать открытым разрывом с Веной. Австро-прусская солидарность все еще была необходима перед лицом внутренних беспорядков и подрывной деятельности. Перспектива политических потрясений все еще была достаточно страшной, чтобы консервативное руководство Берлина и Вены периодически возвращалось к сотрудничеству. Так произошло весной 1832 года, когда после кризиса федеральной армии на юго-западе Германии поднялась волна радикальной агитации. Берлин и Вена быстро вернулись к режиму сотрудничества, работая вместе с представителями других немецких государств, чтобы укрепить Конфедерацию новыми полномочиями по цензуре, надзору и репрессиям. Только с маргинализацией радикальной политики после революций 1848-9 годов это ограничение было преодолено.

Как бы то ни было, берлинцы по-прежнему строили свои планы в рамках мысленных горизонтов политически разделенной Германии под властью австрийского императорского трона. Когда австрийский посланник генерал Генрих фон Гесс получил аудиенцию у Фридриха Вильгельма IV в Берлине в разгар французской войны 1840 года, он был удивлен и слегка озадачен силой сентиментальной привязанности нового монарха к Австрии: "О, как я люблю Вену, - сказал ему король. Чего бы я только не отдал, чтобы пожить там некоторое время в качестве частного лица! Императорский двор так любезен, и от каждого из его членов веет неповторимой человечностью".17 Советники короля по-прежнему видели (по словам австрийского посланника) "спасение Германии не в одностороннем Пруссанде, а в тесном союзе с Австрией".18 Унитарные замыслы радикальных националистов не привлекали ни государственных деятелей Пруссии, ни династию Гогенцоллернов на ее троне. Таким образом, Пруссия продолжала действовать, как выразился британский посланник в Берлине в 1839 году, "в рамках той робкой и пассивной системы, которая характеризует ее политический курс".19 Австрия оставалась - несмотря на Таможенный союз 1834 года - в положении хрупкой гегемонии. Она все еще могла впечатляюще играть на сложных реестрах Германской конфедерации.

Удивительно, но после 1815 года Пруссия оставалась скорее объектом, чем субъектом международной системы. Она была наименее значимой из европейских великих держав. Действительно, учитывая весьма ограниченное пространство для автономной прусской инициативы даже внутри Германии, есть основания полагать, что Пруссия занимала более низкую категорию, где-то между концертом настоящих великих держав и менее значительными континентальными государствами. Руководители Пруссии смирились с таким положением дел, и королевство вступило в очередную из своих длительных фаз внешнеполитической пассивности. На протяжении сорока лет европейского мира между Венским конгрессом и Крымской войной Берлин стремился быть в наилучших отношениях со всеми державами. Он стремился к консенсусу везде, где это было возможно. Он избегал раздражать британцев, оставаясь в стороне от каждого крупного международного кризиса. Он избегал прямого конфликта с Австрией. По словам британского посланника в 1837 году, политика Берлина заключалась в том, чтобы "удовлетворить все стороны путем примирения и таким образом сохранить мир в Европе".20

Прежде всего, Пруссия умиротворяла и умилостивляла Россию. Во время наполеоновских войн Россия мобилизовала армию численностью более миллиона человек и утвердилась в роли восточного гегемона на европейском континенте. Польское территориальное урегулирование 1815 года отодвинуло западный фланг Российской империи вглубь Центральной Европы. В послевоенные годы беспрекословное признание российской гегемонии стало аксиомой прусской внешней политики. Память о 1807 и 1812-13 годах, когда будущее Пруссии зависело от России, была еще жива. Отношения между Пруссией и ее восточным соседом углубились в 1817 году после брака дочери Фридриха Вильгельма III принцессы Шарлотты с великим князем Николаем, наследником престола Романовых. После восшествия на престол в 1825 году царь Николай I оказывал глубокое влияние на своих прусских родственников. Он участвовал в попытках заблокировать конституционную реформу и привязать монархию Гогенцоллернов к абсолютистской системе.21 Малейшего намека на его недовольство было достаточно, чтобы удержать пруссаков от любых действий, противоречащих российским интересам.22

КОНСЕРВАТИВНЫЙ ПОВОРОТ

В пять часов дня 23 марта 1819 года 24-летний Карл Санд, сын чиновника из бывшего прусского княжества Байройт и студент богословского факультета, позвонил в дверь драматурга Августа фон Коцебуэ в Мангейме.23 Фрау Коцебуэ принимала гостей, поэтому Санд ждал у лестницы, пока его не пригласил в гостиную драматург, который радушно его встретил. Между ними завязался разговор. Вдруг Санд достал из рукава пиджака кинжал и заявил: "Я совсем не горжусь тобой. Вот тебе, изменник родины!" Он дважды ударил 57-летнего хозяина в грудь и полоснул его по лицу. Коцебуэ упал и через несколько минут был мертв. Когда в доме поднялась суматоха, Санд, шатаясь, вернулся к ступеням, достал из куртки второй кинжал и дважды ударил себя ножом в живот, сказав "Спасибо Богу за победу!", после чего тоже упал.

Убийство Коцебуэ, совершенное Сандом, стало самым сенсационным политическим актом послевоенных десятилетий в Германии. Именно этого и добивался Санд. Он заранее спланировал убийство и позаботился о том, чтобы придать ему максимальный символический заряд. Придя к Коцебу, он был одет в экзотический "старонемецкий костюм", разработанный и популяризированный Фридрихом Людвигом Яном и ассоциировавшийся после 1815 года с устремлениями радикального националистического движения. На современной гравюре он изображен покидающим свою холмистую франконскую родину, его черты лица исполнены серафического спокойствия, длинные светлые волосы бесхитростно спадают из-под мягкой "немецкой шапочки", а рукоятка кинжала зловеще выглядывает из-под отворота пиджака. Орудие убийства Сэнд смастерил сам из французского охотничьего ножа, который он подобрал на поле боя под Лейпцигом. Жертва тоже была тщательно подобрана. Коцебуэ уже давно стал фигурой ненависти для пылких молодых людей из патриотического движения. В его популярных сентиментальных мелодрамах женщины играли главные роли, они привлекали множество зрительниц и часто дразняще обыгрывали двусмысленности господствующего кодекса буржуазной сексуальной морали. Националисты считали его пьесы женоподобными и аморальными и осуждали его как "соблазнителя немецкой молодежи". Коцебу, в свою очередь, критически относился к шовинизму и грубости молодых патриотов. В статье, опубликованной им в марте 1819 года - одной из последних, написанных им, - он высмеял филистерство и невоспитанность студенческого братства, с радикальным крылом которого Санд был тесно связан.

37. Идеализированное изображение Карла Санда, направляющегося в Мангейм для убийства Коцебу.

Благодаря этим резким символическим полярностям жестокость убийства затмевалась в сознании многих современников глубоким восторгом от радикальности поступка Санда и чистоты его мотивации. Оправившись от нанесенных себе ран, Санд выздоровел в тюрьме, где, по слухам, другие заключенные поднимали свои цепи, проходя мимо его камеры, чтобы пощадить спящего героя. К моменту казни через обезглавливание в пять часов утра 20 мая Санд стал знаменитостью. Толпы людей выстраивались на улицах, когда он шел на эшафот. После его обезглавливания зрители устремились вперед, чтобы окунуть свои носовые платки в его кровь - новый патриотический поворот к традиционной практике сбора крови приговоренных для лечебных и магических целей. Реликвии, включая локоны его знаменитых светлых волос, циркулировали в сетях националистов. Сообщалось даже, что палач, разобрав залитый кровью эшафот, использовал древесину для строительства небольшого сарая на своем винограднике, где позже принимал паломников, пришедших почтить память погибшего патриота.

После убийства прусские политические власти охватила паранойя. Казалось, поступок Санда обнажил непримиримое ядро зарождающегося националистического движения. Еще большую тревогу вызывало нежелание многих современников, симпатизировавших патриотам, выступать с резкими осуждениями убийства. Самым известным случаем такой двусмысленности стал профессор теологии Берлинского университета Вильгельм де Ветте. Через неделю после убийства он написал письмо с соболезнованиями матери убийцы, копии которого были широко распространены в братском движении. Де Ветте признал, что Санд совершила преступление, которое "карается мирским судьей", но утверждал, что это не то мерило, по которому следует оценивать его поступок.

Ошибка оправдывается непоколебимостью и искренностью убеждений, а страсть освящается добрым течением, из которого она вытекает. Я твердо убежден, что в случае с вашим благочестивым и добродетельным сыном было и то, и другое. Он был уверен в своем деле; он считал, что поступить так, как он поступил, было правильно, и поэтому он был прав.

В часто цитируемом отрывке профессор заключил, что поступок Санд был "прекрасным знаком времени".24 К несчастью для де Ветте, копия его письма попала в руки принца Вильгельма Людвига Георга фон Витгенштейна, главы прусской полиции. 30 сентября 1819 года де Ветте был уволен со своего профессорского поста. Последовала волна арестов, когда подозреваемые были собраны в рамках полицейской акции, известной как "преследование демагогов" (Demagogenverfolgung). Новые, более жесткие меры цензуры и слежки были введены в соответствии с Карлсбадскими указами, разработанными Меттернихом при поддержке Пруссии и ратифицированными всей Конфедерацией во Франкфурте 20 сентября.

Среди жертв консервативного поворота был и Эрнст Мориц Арндт, ныне профессор истории Боннского университета. Во время утренней облавы на дом Арндта собралась толпа студентов братства, чтобы осыпать полицейских свистом и криками, когда они покидали дом патриота с охапками конфискованных бумаг. Несмотря на возражения губернатора провинции Сольмса-Лаубаха, Арндт был отстранен от должности в ноябре 1820 года.25 Фридрих Людвиг Ян был еще одним подозреваемым. Его гимнастические общества были закрыты, тщательно продуманный стадион, созданный на Хазенхайде, был разобран, а ношение гимнастической формы и "старонемецкого костюма" было признано незаконным. Сам Ян впоследствии был заключен в крепость Кольберг.

Менее заметной жертвой репрессий стал возбудимый молодой дворянин Ганс Рудольф фон Плехве, лейтенант гвардии и страстный ученик Яна. Плеве присутствовал на празднествах в Вартбурге в 1817 году, и его часто можно было увидеть на улицах Берлина в старонемецком костюме. Среди современников он славился строгостью и регулярностью своих упражнений - один из первых пионеров бега трусцой, он имел привычку пробегать весь путь от центра Берлина до Потсдама и обратно; когда это стало слишком легко, он стал бегать по тому же маршруту с булыжниками, набитыми в карманы его гимнастической куртки. После участия в митинге в поддержку Яна он был арестован и переведен на гарнизонную службу в Глогау в Силезии.26

Прусские репрессии 1819 года были делом рук консервативной камарильи, сплотившейся вокруг монарха во время французской оккупации. После смерти королевы Луизы в 1810 году Фридрих Вильгельм III попал под влияние "замещающей семьи" придворных. Среди них был гугенотский проповедник Ансильон, который стал одним из первых советников, предоставивших монарху последовательные аргументы против конституционных замыслов реформаторов. Любая форма национального представительства, предупреждал Ансильон, неизбежно приведет к ограничению полномочий монарха. Опасности, скрытые в такой схеме, были проиллюстрированы ходом Французской революции, которая началась с национального собрания, а затем через отмену монархии перешла к диктатуре нелегитимного узурпатора. Еще одной фигурой, которая стала заметной после смерти Луизы, была графиня Восс, добродушная пожилая женщина консервативных взглядов, чье общество было очень важно для короля в первые месяцы тяжелой утраты. Именно графиня Восс ввела друга семьи, князя Витгенштейна, в ближний круг короля.27

Эта любопытная троица - 81-летняя графиня, сорокалетний аристократ и проповедник - составляла ядро влиятельной придворной фракции. Их незаменимость для короля, а значит, и власть, проистекали из того, что они обеспечивали ему противовес растущей власти Харденберга. Король стал сильно зависеть от своего канцлера, и он, что характерно, пытался компенсировать это, уравновешивая Харденберга своей собственной консультативной кликой. Когда Харденберг представлял предложения, тщательно разработанные его подчиненными в канцелярии, они передавались в интимный круг для комментариев. Это был возврат, по сути, к "кабинетному правительству", которое реформаторы намеревались упразднить в 1806 году.

Люди из камарильи работали на многих уровнях, чтобы обеспечить свое политическое влияние и нейтрализовать влияние своих противников. Принц Витгенштейн, Анкиллон и советник кабинета Даниэль Людвиг Альбрехт выступали в качестве неофициальных посредников между Меттернихом и Фридрихом Вильгельмом III, вбивая клин между королем и Харденбергом и используя все более консервативный международный климат в своих целях. Они также развернули кампанию доносов в прусской администрации, в ходе которой политически умеренные высокопоставленные лица обвинялись в укрывательстве, сочувствии или даже поощрении политических диверсий. Среди тех, кого Витгенштейн и его энергичный заместитель Карл Альберт фон Кампц выделили под подозрение, были Юстус Грюнер, ныне высокопоставленный чиновник в прусской Рейнской области, военный реформатор генерал Нейдхардт фон Гнейзенау и президент провинции Юлих-Клеве-Берг граф Фридрих цу Зольм-Лаубах, старый друг Штайна.

В ястребиной атмосфере, царившей теперь в Берлине, под подозрением оказывался любой, кто не придерживался ревностно новой линии. В первую неделю октября 1819 года, когда государственное министерство собралось для обсуждения последствий карлсбадских указов, Вильгельм фон Гумбольдт, один из самых прогрессивных деятелей эпохи реформ, представил своим коллегам проект резолюции с возражениями против указов. Гумбольдт утверждал, что, наделяя Конфедерацию новыми репрессивными полномочиями, декреты ставят под угрозу суверенитет прусской монархии. То, что этот либерально настроенный министр решил аргументировать свою позицию именно таким образом, показывает, насколько трудно было ссылаться на прогрессивные принципы управления в новых условиях. Гумбольдту не удалось получить большинство в министерстве, но его поддержали две весомые фигуры - министр юстиции Карл Фридрих фон Бейм и военный министр Герман фон Бойен. Все трое были глубоко причастны к реформам, проведенным после 1806 года. Гумбольдт и Бейме были уволены в последний день 1819 года, хотя король оговорил, что они сохранят свои министерские оклады в 6 000 талеров (Гумбольдт с отвращением отклонил это предложение). Герман фон Бойен также был уволен после ожесточенной ссоры из-за ухудшения состояния этого фетиша военных реформаторов - прусского ландвера. Среди тех, кто также покинул свои посты из-за этого вопроса, были реформаторы Грольман и Гнейзенау.

С самого Харденберга нельзя полностью снять ответственность за консервативный поворот. Его навязчивая забота об укреплении собственной власти в качестве канцлера и старшего министра оттолкнула коллег и подчиненных, заставив их перейти в оппозицию и тем самым укрепив руку консерваторов. Например, уход Гумбольдта в 1819 году был в равной степени делом рук Харденберга, который видел в нем соперника и оппонента, и консервативной фракции. Ведя столь неприкрытую борьбу за власть и пытаясь подавить независимость окружающих, Харденберг добился того, что идеологическая напряженность усилилась ожесточенным личным соперничеством. В тактическом плане Харденберг также играл на руку камарилье, поддерживая цензуру и слежку, предписанные Витгенштейном. Он всегда был сторонником авторитарного просвещения, а не "либералом" в современном смысле этого слова, и поэтому одобрял использование нелиберальных средств для достижения прогрессивных целей. Он также был искренне встревожен распространением подрывной деятельности в Пруссии.28 Возможно, он рассчитывал, что репрессии приведут к созданию более стабильного политического климата, а это, в свою очередь, будет благоприятствовать достижению его самой заветной цели - созданию "национального" представительства прусского народа.

Если это и была его надежда, то она оказалась обманчивой. Консерваторы давно предостерегали от уступки "национального" представительства в любом виде. По их мнению, любая действенная форма представительства должна была соответствовать интересам и привилегиям существующих, исторически сложившихся корпоративных структур в обществе. Напротив, конституция, направленная на представление прусской нации как недифференцированного целого, гарантированно приведет к мятежу и беспорядкам. По этой причине Меттерних в ноябре 1818 года советовал Витгенштейну, что король Пруссии "никогда не должен идти дальше учреждения провинциальных диет".29 Поощряемый камарильей и собственными страхами и неуверенностью, король отдалился от осажденного Харденберга. В комитет, созданный для решения конституционного вопроса в декабре 1820 года, вошли консерваторы, а канцлера в начале 1821 года отправили в зарубежную командировку, чтобы он не мешал работе комитета. Он умер 26 ноября 1822 года, прожив достаточно долго, чтобы увидеть, как разрушается его проект. Общим законом от 5 июня 1823 года правительство объявило общественности о своих намерениях. Пруссия не должна была получить ни писаной конституции, ни национального парламента. Вместо этого подданные короля должны были довольствоваться провинциальными советами.

Советы, созванные в соответствии с Общим законом, избирались и организовывались по корпоративному принципу: дворянство, города и крестьянство были представлены раздельно - мера, призванная продемонстрировать преемственность с традиционными сословными представлениями старого режима. Корпоративные квоты обеспечивали региональному дворянству численный перевес, хотя точное количество варьировалось от провинции к провинции. Вместе дворянские депутаты могли наложить вето на любое предложение ассамблеи. Чтобы не создавать проблем для центральной администрации, обязанности советов были очень узко определены. Они созывались только раз в три года и не имели никаких законодательных или утверждающих доходы полномочий. Их заседания были секретными, чтобы они не стали центром политической агитации, а публикация их материалов была незаконной. Короче говоря, они не должны были функционировать как представительные органы в современном понимании, а скорее как консультативные органы, которые также должны были выполнять различные административные функции, такие как надзор за основными государственными учреждениями в регионах.30

В глазах даже умеренно прогрессивного наблюдателя диеты выглядели вопиюще ретроградными. Помимо прочего, они не отражали структуру и соотношение сил в провинциальном обществе. Особенно это касалось Рейнской области: дворянство, традиционно игравшее второстепенную роль в большинстве регионов, было сильно перепредставлено, что вызывало недовольство общества, в котором преобладали буржуазные ценности и культурные предпочтения. Депутаты от крупных промышленных и торговых городов представляли в 120 раз больше избирателей и в тридцать четыре раза больше налоговых поступлений, чем их коллеги из благородного сословия. Весь процесс был еще более затруднен непрямыми выборами депутатов от третьего и четвертого сословий. Избиратели соответствующих социальных групп должны были выдвигать выборщиков, которые, в свою очередь, избирали окружных выборщиков, которые, в свою очередь, избирали депутатов, заседавших в ратуше. Эта система была призвана максимально оградить собрание от течений и конфликтов провинциального общества.31 Также была предпринята попытка предотвратить превращение диет в форум для политизации: депутаты распределялись по местам по жребию, чтобы фракции единомышленников не могли сформировать внутри собрания партийные блоки.32 В отличие от Бадена, Вюртемберга и Баварии, Пруссия, таким образом, оставалась предпарламентским государством.

*

Консерваторы одержали победу. Но их победа была не столь фундаментальной и не столь окончательной, как казалось. Начался процесс политических изменений, который уже нельзя было повернуть вспять.33 Приобретение Рейнской области в 1815 году необратимо изменило политическую химию королевства. Рейнская область с ее многочисленным и уверенным в себе городским средним классом привнесла элемент несогласия и турбулентности, который заряжал энергией прусскую политику на протяжении всех послевоенных десятилетий. Рейнская элита скептически относилась к "литовской" администрации в Берлине и упорно сопротивлялась массовой интеграции в королевство. Рейнские католики с подозрением смотрели на новую протестантскую администрацию, а рейнские протестанты вели двадцатилетнюю борьбу с Берлином в защиту своей (относительно демократической) синодальной конституции.34 Кроме того, шла борьба за наполеоновскую правовую систему, чьи эгалитарные социальные презумпции и мощная поддержка прав частной собственности гораздо лучше подходили для условий Рейнской области, чем прусский Общий кодекс. Попытки консерваторов навязать прусское право на западе встретили решительное сопротивление местных жителей, и в итоге от этой идеи отказались. Таким образом, Рейнская область оставалась чужой страной в правовом отношении, со своими правилами, институтами, включая, например, суд присяжных, и судебными учебными заведениями. И действительно, по мере того как рейнская наполеоновская система завоевывала приверженцев среди юристов из восточно-эльбских провинций, она становилась важной движущей силой перемен. Новый свод законов, введенный в Королевстве Пруссия после 1848 года, был создан по образцу рейнской системы, а не старого Фредериканского кодекса.35

Та же прогрессивная динамика прослеживается и в области таможенной реформы. Процесс экономического дерегулирования и таможенной гармонизации продолжился после 1815 года таможенным законом от 26 мая 1818 года, который установил первый в Пруссии однородный территориальный таможенный режим (восточные и западные провинции первоначально получили разные расписания, но в 1821 году они были унифицированы). С конца 1820-х годов тот же процесс таможенной гармонизации вышел за пределы королевства: министры и чиновники работали над созданием Германского таможенного союза под эгидой Пруссии. Это была область политики, которая интересовала некоторых из самых изобретательных людей в высшей администрации.

Образование было еще одной сферой, в которой после 1815 года продолжалось совершенствование и модернизация. Расширение и профессионализация подготовки учителей происходили быстрыми темпами, и к 1840-м годам более 80 процентов прусских детей в возрасте от шести до четырнадцати лет посещали начальные школы - показатель, не имеющий аналогов в современном мире, за исключением Саксонии и Новой Англии. Уровень грамотности был соответственно высок.36 Прусское образование вызывало восхищение за рубежом не только своей эффективностью и практически повсеместным доступом, но и либеральным тоном своих учреждений. Назначение в 1821 году Людольфа фон Бекедорфа директором прусской системы государственных школ поначалу выглядело как предвестие реакционного поворота в образовательной политике Пруссии - Бекедорф был противником либеральной песталоццианской педагогики, которая лежала в основе замыслов реформаторов. Но ему не удалось остановить процесс бюрократической реформы, поскольку ответственный министр Карл фон Альтенштейн по-прежнему поддерживал прогрессистов в системе образования. В любом случае Бекедорф, как и многие консерваторы той эпохи, был по сути прагматиком, готовым работать со структурами, доставшимися ему в наследство от предшественников, и расширять их. В 1840-х годах, когда американский реформатор образования Хорас Манн посетил Берлин, он был удивлен, заметив, что в Пруссии школьников учили самостоятельно развивать свои умственные способности учителя, чьи методы не были авторитарными. "Хотя я видел сотни школ и [...] десятки тысяч учеников, - писал Манн, - я ни разу не видел, чтобы хоть одного ребенка наказали за проступок. Я не видел ни одного ребенка в слезах от того, что его наказали, или от страха быть наказанным".37 Либеральные посетители из Великобритании часто выражали свое удивление тем, что столь "деспотичное" политическое устройство должно было породить такую прогрессивную и открытую систему образования.38

Как показывает пример Бекедорфа, консерватизм не означал непримиримого неприятия всего, что изменилось после кризиса 1806 года. Он был слишком подвижным, несфокусированным и открытым, чтобы попытаться всесторонне восстановить дореформенный статус-кво или даже остановить реформирующееся государство на его пути вперед. Более того, консерваторы сами постепенно приняли и усвоили многие идеи, лежащие в основе проекта реформ, например, идею о том, что прусская "нация" представляет собой единое целое (а не совокупность отдельных привилегированных сословий).39 В любом случае в администрации сохранялись значительные прогрессивные центры власти, причем не только в министерствах финансов и иностранных дел, но и в министерстве образования, здравоохранения и религиозных дел, которое само было продуктом эпохи реформ. После 1815 года его председателем стал просвещенный рационалист Карл фон Альтенштейн, друг, соратник и временами протеже Харденберга. Король - во многом дитя просвещения - никогда не был особенно последователен в своей политике назначений и не пытался навязать единый идеологический подход различным ветвям власти.

ПОЛИТИКА ПЕРЕМЕН

Провинциальные собрания, созданные в 1823 году, возможно, и не были теми надежными органами представительства, о которых мечтали радикалы, но по мере того, как они вживались в роль, они становились важными центрами политических изменений. Хотя они выглядели как традиционные сословные органы, на самом деле это были представительные учреждения нового типа. Их легитимность проистекала из законодательного акта государства, а не из авторитета внеправительственной корпоративной традиции. Депутаты голосовали по головам, а не по сословиям, и обсуждения проходили на пленарных заседаниях, а не в отдельных фракциях, как в корпоративных собраниях старого режима. Самое главное: "благородное сословие" (Ritterschaft) теперь определялось не по рождению (за исключением небольшого контингента "непосредственных" дворян в Рейнской области), а по имуществу. Важным было владение "привилегированной землей", а не рождение в привилегированном статусе.40 Буржуазные покупатели поместий, чья покупательная способность изменяла социальный ландшафт прусских земель с середины XVIII века, теперь были допущены в парадный круг политической нации (при условии, что они не были евреями, в этом случае они должны были назначить доверенное лицо, чтобы представлять их).

В этот момент пересеклись силы социальных и политических перемен, так как после реформ рынок сельской земли стал переходить в руки среднего класса еще более быстрыми темпами. В 1806 году 75,6 % дворянских поместий в сельской глубинке Кенигсберга все еще находились в дворянских руках. К 1829 году этот показатель снизился до 48,3 %. Еще большее падение произошло в восточно-прусском округе (департаменте) Морунген, где эта доля сократилась с 74,8 % до 40,6 %. Восточная Пруссия - относительно крайний случай, поскольку кризисы 1806-7 годов и наполеоновская блокада оказали разрушительное воздействие на зерновое хозяйство провинции, но цифры по Пруссии в целом подтверждают общую тенденцию: к 1856 году только 57,6 % дворянских земель оставались в руках знатных землевладельцев. Таким образом, диеты были более плутократическими, чем казалось на первый взгляд. Их тщательно продуманные сословные атрибуты скрывали зачатки франшизы, основанной на собственности.

С самого начала, сначала осторожно, а затем все более решительно, диеты стремились расширить отведенную им роль. Проекты резолюций, вносимые депутатами, часто носили откровенно политический характер и были направлены на проверку границ, установленных государством для работы диет. В них содержались призывы к распространению печатных стенограмм заседаний диета - мера, запрещенная правительственными цензурными правилами; петиции с требованием расширить сферу компетенции диета, чтобы она охватывала "все более разнообразный и всеобъемлющий" круг вопросов; призывы к созданию общего (т. е. всепрусского) собрания.41 Свобода прессы - еще одна постоянная тема, часто поднимавшаяся на диетах. Другими словами, они стали направлять либеральное политическое давление в провинции. Они выполняли эту роль не только для самих депутатов, но и для более широкой политически грамотной общественности. С конца 1820-х годов в диету стали поступать многочисленные петиции из городов Восточной Пруссии. Одна из них, представленная в январе 1829 года жителями города Морунген на юго-западе провинции, критиковала берлинскую администрацию за пренебрежение экономическими проблемами региона, упрекала в бессилии диетцентра и предлагала эстетам обратиться к монарху с просьбой выполнить свое обещание о даровании конституции. Другой документ из маленького сонного городка Шталлупёнен, расположенного к востоку от Кёнигсберга и недалеко от польской границы, повторил требование конституции и национального собрания и подкрепил свою просьбу ссылкой на вклад провинции в освободительную войну против Наполеона.42

В этих петициях, которые становились все более многочисленными в 1830-1840-е годы, поражает не только то, что они поступали со всех концов провинции, включая консервативный и дворянский Оберланд на западе, но и то, что они представляли довольно широкую социальную группу. Среди подписавших обращение 1843 года из Инстербурга, административного города в центре провинции, были не только купцы и коммунальные чиновники, но и значительная часть ремесленников: плотники, каменщики, слесари, пекари, изготовители поясов, меховщики, стеклодувы, переплетчики, мясники, мыловары и другие. Эта разношерстная группа требовала не только национального собрания и публичных разбирательств, но и "иного способа представительства", который бы придавал меньшее значение земельной собственности.43 Другими словами, попытки правительства отгородить диетчиков от их социального и политического окружения не увенчались успехом. Множество неформальных связей между депутатами и политической средой городских и малых городов обеспечивали резонанс обсуждений на диете по всей провинции. Эти связи поддерживались скромной, но растущей провинциальной прессой.

Диеты также стали центром политических устремлений и разногласий в Великом герцогстве Позенском, части Польши, переданной Берлину после 1815 года. В этом регионе конституционные вопросы отошли на второй план, уступив место вопросу о политике Пруссии в отношении польской национальности. В прокламации, изданной 15 мая 1815 года и часто цитируемой впоследствии, Фридрих Вильгельм III заверил своих польских подданных, что у них тоже есть родина и что они будут включены в состав прусской монархии без отказа от своей национальности. Их язык, наряду с немецким, будет использоваться во всех государственных учреждениях.44

В первые послевоенные годы были предприняты усилия по умиротворению польской элиты в регионе. Для посредничества между центральной исполнительной властью и местной шляхтой был назначен вице-король (Statthalter) (уникальное для Великого герцогства соглашение), а в 1821 году было основано кредитное общество для облегчения бремени шляхетских долгов. Польский язык оставался официальным языком для общения с бюрократией и в судопроизводстве, и польский был языком обучения в начальных и средних школах, за исключением последних классов гимназии, когда вводился немецкий язык для подготовки к поступлению в университет. Цель заключалась не в "германизации" поляков, а в том, чтобы они стали лояльными подданными Пруссии.45 Однако к концу 1820-х годов в Великом герцогстве уже накопилось разочарование. Недовольство вызвала неспособность правительства сформировать отдельную польскую дивизию прусской армии - план, горячо поддерживаемый сосновской шляхтой. На первом заседании диеты в 1827 году были представлены петиции, протестующие против использования немецкого языка в старших классах средней школы и возражающие против того, что многие прусские чиновники в регионе не могли ни говорить, ни понимать по-польски. Эти вопросы вызвали настолько сильные эмоции, что сторонники одной из петиций вызвали депутатов, выступавших против, на дуэль.

После 1830 года ситуация значительно ухудшилась. Польское восстание того года было сосредоточено в русской, а не прусской части Польши, но оно пробудило энтузиазм либералов по всему королевству. Кенигсбергский профессор Бурлах позже вспоминал, как он тайно пересек границу, чтобы "мечтать об освобождении [Польши] и привезти цветы польской свободы на нашу родину".46 Польское восстание также оказало предсказуемо тревожное влияние на политику внутри Великого герцогства, поскольку тысячи поляков пересекли границу, чтобы сражаться в поддержку национального дела, включая более 1000 человек, не прошедших прусской военной службы. Встревоженное перспективой националистической мобилизации, берлинское правительство отказалось от политики примирения. Великое герцогство было низведено до уровня "провинции" Позен. Польский наместник, чей пост означал особый статус Позена в составе объединенного прусского государства, был уволен без замены. Эдуард Генрих Флоттвелл, новый провинциальный президент, назначенный в декабре 1830 года, был сторонником жесткой линии и не видел смысла в умиротворении польской шляхты. "Большинство юношей этого дворянства, - заявил он, - были одурачены академическими аферами об отчизне и свободе, которые самым чудесным образом соединились в нелогичной голове поляка с гордой наглостью сарматского магната".

Представление о том, что Позен - это польское отечество, а поляки - отдельная национальность, было отброшено в пользу политики откровенной ассимиляции. Славянские жители провинции были не "поляками", утверждал Флотуэлл, а "пруссаками". Все притязания на нейтралитет были оставлены, так как Флоттвелл начал политику поощрения немецкого крестьянства, укрепил органы городского самоуправления, чтобы дать более весомый голос существенно немецкой бюргерской элите, и расширил использование немецкого языка в школьном обучении. Обанкротившиеся польские поместья скупались и продавались немецким покупателям. Эти изменения привели к быстрой радикализации польского мнения в провинции. На диетах 1834 и 1837 годов звучали ожесточенные протесты против дальнейшего использования немецкого языка. Поляки массово увольнялись с прусских государственных должностей. В середине 1830-х годов патриотически настроенные активисты из числа польской шляхты стали участвовать в движении "Органическая работа" - сети шляхетских клубов, целью которых было повышение уровня польской культурной и социальной жизни в провинции путем постепенного улучшения методов ведения сельского хозяйства и создания польской культурной инфраструктуры.47

В Рейнской области провинциальные советы также стали важными центрами либеральной (и консервативной) мобилизации. Политические активисты на западе могли опираться на живую память о совместном корпоративном самоуправлении, уходящую корнями в XVIII век.48 Здесь также использовались после 1830 года для противостояния правительству с требованием созыва общего собрания сословий и выполнения конституционного обещания.49 И в Рейнской области, как и на востоке, диета была средоточием многочисленных петиций. В Рейнской области, как и в Восточной Пруссии, рост политических ожиданий в провинциальном обществе придал повышенный статус диету и его членам: в декабре 1833 года эксклюзивный клуб "Казино" в Трире даже устроил банкет, чтобы поприветствовать вернувшихся в город депутатов.50 Медленно, но верно эта оживляющая коммерция вокруг диет должна была привести к расширению их притязаний. Как сказал либеральный историк XIX века Генрих фон Трейчке: "Диеты, отдавшие себя на волю общественного мнения, не могли долго довольствоваться необязательными рекомендациями; они должны были потребовать, чтобы им предоставили право принимать решения".51

КОНФЛИКТЫ ВЕРЫ

В религии, как и в политике, это была эпоха дифференциации, фрагментации и конфликтов. Движения возрождения мобилизовали верующих таким образом, что нарушалось равновесие в религиозных общинах. Государство вмешивалось в конфессиональную жизнь королевства более активно, чем когда-либо со времен правления Великого курфюрста, так что границы между религиозным нонконформизмом и политическим инакомыслием были размыты. Конфессиональные сети стали инкубаторами для партийных политических пристрастий. Религия была не просто резервуаром для языка и аргументов политического дискурса; она сама по себе являлась мощным мотивом для действий. Ее динамизм как социальной силы в эту эпоху был выше, чем когда-либо после XVII века.

В декабре 1827 года один англичанин вернулся из Берлина в Лондон с "приятными свидетельствами о росте религиозности среди влиятельных лиц в прусских владениях". Этот путешественник-евангелист рассказал известному лондонскому миссионерскому обществу о молитвенном собрании в Берлине, где он встретил "30 человек первого ранга". Он сообщил, что король и его служители были едины в осуществлении благочестивых проектов, и рассказал о многочисленных встречах с армейскими офицерами "истинно христианского духа".52 Английский путешественник стал свидетелем того, как Берлин стал одним из центров "Пробуждения", социально разнообразного движения религиозного возрождения, охватившего протестантский север Германии в первые десятилетия девятнадцатого века. Пробудившиеся христиане подчеркивали эмоциональный, покаянный характер своей веры. Многие из них переживали переход от неверия или просто номинальной христианской приверженности к полноте пробужденного религиозного сознания как травматический момент "возрождения". Один из участников ночного молитвенного собрания, состоявшегося в Берлине в 1817 году, вспоминал, что в полночь "Господь явился перед моей душой, живой и личный, как никогда прежде или с тех пор. С глубоким внутренним потрясением и горячим потоком слез я осознал свою греховность, которая стояла перед моими глазами как гора".53

Подобная религиозная приверженность была скорее личной и практической, чем церковной; она выражалась в удивительном спектре социальных инициатив: возникали добровольные христианские общества, занимавшиеся раздачей милостыни, устройством и "улучшением" "падших женщин", нравственным улучшением заключенных, заботой о сиротах, печатанием и распространением Библий, обеспечением нищих и бродяг работой, обращением евреев и язычников. Например, силезский дворянин Ханс Эрнст фон Коттвиц, центральная фигура раннего Пробуждения, основал "прядильный институт" для городских безработных; в 1822 году в Берлине была основана новая миссия для евреев, которую патронировали ключевые фигуры элиты, включая приближенных самого монарха.

На западе, в прусской Вестфалии, благочестивый граф Адальберт фон дер Реке основал в 1817 году Институт спасения в Дюссельтале, чтобы дать приют осиротевшим и брошенным детям, число которых возросло после наполеоновских войн; позже он добавил к нему работный дом для евреев, стремящихся принять христианство. Как и многими пробудившимися христианами, графом двигало чувство милленаристских ожиданий - он верил, что работает над построением Царства Божьего на земле. Грех и порок не оставались в стороне. В записи из дневника приюта Реке, датированной январем 1822 года, говорится, что девочку по имени Матильда пришлось "отшлепать около сорока раз", прежде чем она последовала за Реке в чтении молитвы54.54 Двумя неделями позже глухонемого мальчика, который был отдан в ученики к мастеру-кузнецу, пришлось "основательно выпороть" за то, что он защищался, когда его бил мастер.55 Воскресным мартовским утром мальчики Дюссельталя стали свидетелями публичной порки Якоба, который проделал дыру в бочке с бренди, варившимся в доме, чтобы выпить его содержимое. Между ударами его призывали раскаяться в содеянном, но он так и остался "необращенным" и был заключен в тюрьму на неделю с ногами, закованными в "деревянные ботинки". О приеме пищи, школьных занятиях и отходе ко сну оповещали звуки трубы, и заключенные маршировали к своим обязанностям в военном порядке. Институт спасения был мрачным местом для тех, кто попадал под его диккенсовскую дисциплину, но, как и многие другие подобные добровольные фонды, он был незаменимым дополнением к минимальному социальному обеспечению государственных властей. К 1823 году он стал официальным центром помощи брошенным детям в окрестностях Дюссельдорфа.

Протестантские миссии, институты и благочестивые общества послевоенной эпохи представляли собой разнообразную социальную группу. Среди отцов-основателей выделялись состоятельные люди из социальной (а зачастую и политической) элиты, поскольку только они обладали капиталом для приобретения помещений и оборудования и влиянием для получения привилегий от властей. Кроме того, существовала разветвленная сеть сторонников в небольших городах и деревнях прусских провинций, в которых подавляющее большинство составляли ремесленники. Они объединялись во вспомогательные общества, которые собирались для молитв, чтения Библии, дискуссий и сбора пожертвований на христианские цели. Заметное место добровольных ассоциаций - Vereine - в ландшафте евангелического протестантизма XIX века было чем-то новым и значительным. Возможно, это была не та скептическая, критическая, спорная, буржуазная "публичная сфера", которую идеализировал Юрген Хабермас, но она представляла собой впечатляющий самоорганизующийся импульс, способный питать протополитические сети и объединения. Она была частью более широкого разворачивания добровольной энергии, преобразовавшей общество среднего и ниже среднего классов XIX века.

Протестантское возрождение в Пруссии стремилось найти свое выражение вне рамок институциональной церкви. Церковная служба рассматривалась как один из возможных путей к назиданию, но пробужденные христиане предпочитали, по словам одного из них, "частные набожные встречи, проповедь в доме, сарае или поле, конвент".56 Некоторые пробужденные протестанты открыто пренебрегали официальными конфессиональными структурами, называя церковные здания "каменными домами", а церковных пасторов - "людьми в черных мантиях".57 В некоторых прусских сельских районах местное население отказывалось от услуг официального духовенства, предпочитая собираться на молитвенные собрания. В дворянском поместье Реддентин в Померании подобные молитвенные собрания начались в 1819 году, где они поощрялись помещиками Карлом и Густавом фон Белоу. Среди участников был пастух по имени Дуббах, который прославился своими импровизированными проповедями. Сообщается, что после одной из проповедей Дуббах выскочил в зал и ударил коленопреклоненных верующих - в том числе и хозяина поместья - по затылкам, восклицая "Смиряйтесь!".58 Эти харизматические мероприятия были призваны не просто дополнить, но и заменить службы, предоставляемые официальной церковью; пробудившихся христиан в поместье призывали не посещать проповеди местного священника и не обращаться к нему за пастырским советом. Другими словами, в своем более радикальном обличье возрожденческий евангелический протестантизм был движим открытой враждебностью к структурам официальной религии. Сепаратисты" - это те, кто хотел полностью отделиться от официальной церкви и отказывался допускать ее участие в своей жизни, даже в таких вопросах, как крещение младенцев, где священнослужители были обязательны по закону.

Здесь существовал огромный потенциал для конфликта со светскими властями. После 1815 года прусское государство стало более активно вмешиваться в религиозную жизнь королевства. 27 сентября 1817 года Фридрих Вильгельм III объявил о своем намерении объединить лютеранскую и кальвинистскую конфессии в единую Прусскую "евангелическо-христианскую церковь", позже известную как Церковь Прусского союза. Король сам был главным архитектором этого нового церковного образования. Он разработал новую объединенную литургию, собрав воедино тексты из немецких, шведских, англиканских и гугенотских молитвенников. Он издал правила украшения алтарей, использования свечей, облачений и распятий. Цель состояла в том, чтобы создать композицию, которая бы отвечала религиозным чувствам как кальвинистов, так и лютеран. Это была еще одна, заключительная глава в долгой истории усилий династии Гогенцоллернов по устранению конфессионального разрыва между монархией и народом. Король вкладывал в унию огромную энергию и возлагал на нее большие надежды. Возможно, отчасти это было связано с личными мотивами: конфессиональный разрыв не позволял королю причащаться вместе с его покойной женой-лютеранкой Луизой. Фридрих Вильгельм также верил, что уния стабилизирует церковную ткань протестантизма перед лицом значительно возросшего католического меньшинства в послевоенной Пруссии.59

Главным мотивом было желание внести порядок и однородность в религиозную жизнь королевства и предотвратить потенциально анархические последствия религиозного возрождения. Фридрих Вильгельм III инстинктивно неоабсолютистски относился к распространению сект. На протяжении 1820-х годов Альтенштейн, глава нового Культурминистериума (министерства религии, здравоохранения и образования, основанного в том же году, что и Церковный союз), внимательно следил за развитием сект как внутри королевства, так и за его пределами. Особый интерес представляли секты швейцарских долин Хасли, Гриндельвальда и Лаутербрунна, приверженцы которых молились обнаженными, считая, что одежда - знак греха и позора. Министерство составляло списки сектантских изданий, субсидировало распространение контрсектантских текстов и тщательно следило за религиозными группами и объединениями всех видов.60 Фридрих Вильгельм рассчитывал, что назидательные и доступные ритуалы и символическая культура Прусского союза остановят центробежное притяжение сектантских образований, подобно тому как Наполеон надеялся, что церковь Французского конкордата, основанная в 1801 году, закроет раскол, возникший среди французских католиков после революции.61

В основе унионистского проекта лежит навязчивая забота о единообразии, узнаваемо постнаполеоновская: упрощение и гомогенизация облачений у алтаря, как на поле боя, литургическое соответствие вместо плюрализма местных практик, которые были нормой в предыдущем веке, даже модульные Normkirchen (стандартизированные церкви), предназначенные для сборки из готовых частей и доступные в разных размерах для деревень и городов.62 Судя по всему, восстановление религиозной жизни в королевстве король рассматривал как неразрывно связанное с ликвидацией церковного плюрализма: "Если каждый безмозглый священник захочет выйти на рынок со своими немытыми идеями... - говорил он своему доверенному лицу и сотруднику епископу Эйлерту, - что из этого выйдет - или может выйти?63

На начальном этапе консолидация униатской церкви проходила достаточно гармонично, но в 1830-х годах оппозиция резко усилилась. Отчасти это было связано с тем, что прусская администрация постепенно расширяла сферу действия унии до такой степени, что ее литургические правила стали обязательными для всех протестантских общественных богослужений на территории королевства. Многие протестанты возражали против этого элемента принуждения. Более важным фактором стало изменение характера протестантского возрождения. Начавшись как экуменическое движение, протестантское возрождение примерно с 1830 года стало приобретать более резкую конфессиональную направленность. В частности, лютеранство пережило большой расцвет, отчасти вызванный празднованием 300-летия Аугсбургского исповедания 1530 года, ключевого доктринального текста лютеранства. Под давлением этого лютеранского конфессионального возрождения сформировалось старолютеранское движение, потребовавшее права на отделение от церкви Прусского союза.

Эмоциональным стержнем движения была глубокая привязанность к традиционной лютеранской литургии, которая была изменена под эгидой Прусского союза. В разгар старолютеранской агитации в Королевстве Пруссия полицейским властям было известно о примерно 10 000 активных сепаратистов, большинство из которых было сосредоточено в Силезии, где влияние соседней Саксонии, центра лютеранства, было особенно сильным. Король был разгневан и искренне озадачен таким сопротивлением. Он задумывал свой церковный союз как широкую церковь, в которой все протестантские христиане могли бы найти уютный дом - как кто-то мог возражать против этого? Подстрекаемые своим монархом, прусские власти совершили все обычные ошибки. Прежде всего, они предположили, что старолютеране - всего лишь незадачливые дуры злобных агитаторов. В отчете за июнь 1836 года 600 сепаратистов в округе Цюллихау описывались как люди "с ограниченными умственными способностями", которым "нечего терять в материальном плане", и поэтому они были уязвимы перед "усилиями фанатичного проповедника".64

Убежденные в том, что старолютеранское движение утихнет, как только будут нейтрализованы его главари, прусские власти обрушились на сепаратистских проповедников, вводя драконовские штрафы и сроки тюремного заключения и размещая войска в тех районах, где общины отказывались видеть в этом смысл. Эти меры оказались предсказуемо безрезультатными. Силезский сепаратизм был движением, имевшим глубокие корни в религиозности населения. Петиции, поданные в начале и середине 1830-х годов группами лютеран, испещренные неровными подписями крестьян и поденщиков, свидетельствуют о глубокой привязанности к словам и духу местной лютеранской традиции: "В том, чего мы добиваемся, нет ничего нового; мы твердо придерживаемся учения наших отцов".65 Репрессии лишь стимулировали симпатии к осажденным лютеранам, так что в 1830-х годах движение неуклонно распространялось из Силезии в соседние провинции Позен, Саксонию и Бранденбург. По мере усиления давления старолютеране уходили в подполье, проводя тайные синоды, на которых разрабатывались правила и процедуры для нелегального церковного управления. В 1838 году уволенный пастор-сепаратист Сенкель все еще разъезжал по Силезии в разных обличьях, совершая незаконные таинства для своих последователей. В июне 1838 года газета Neue Würzburger Zeitung сообщила, что Сенкель недавно был в Ратиборе, переодетый в женщину , чтобы причастить нескольких лютеран в подвале.66

Помимо трудностей с правоприменением, правительство столкнулось с гораздо более серьезным препятствием: неопределенностью в отношении правовой основы для антисепаратистских мер. В конце XVIII века прусские администраторы, как правило, заботились о сохранении автономии существующих конфессиональных общин. Религиозный эдикт Вёльнера от 9 июля 1788 года подтвердил право "трех основных конфессий христианской религии" на защиту монарха. В Общем кодексе 1794 года не было прямого положения об инициативе государства в религиозных делах. Неприкосновенность совести и свобода вероисповедания определялись как фундаментальные и неотъемлемые права; государство отказывалось от какой-либо роли в оказании влияния на религиозные убеждения индивида. Терпимые "религиозные партии", как они назывались в Общем кодексе, в равной степени находились под защитой государства, которое, по крайней мере теоретически, было беспристрастным к конфессиям. Из этого следовало, что государство не имело права "навязывать символические книги в качестве обязательной доктрины" или проявлять инициативу в увольнении проповедников по причине несостоятельности доктрины. Как объяснял будущему Фридриху Вильгельму III в 1791-2 гг. юрист Карл Готлиб Сварез, право на такие действия принадлежало не государству, а отдельной религиозной общине. Таким образом, кодифицированное прусское законодательство не давало никаких оснований для действий, предпринятых прусским государством против лютеранских сепаратистов в 1830-х годах.

Основание новых сект требовало официального разрешения по прусским законам, но лютеран вряд ли можно было обвинить в основании новой секты. С точки зрения сепаратистов, именно государство, а не лютеранские раскольники, создало в Пруссии новую конфессию. Лютеранство было признанным и публично терпимым вероисповеданием в немецких землях со времен Аугсбургского мира. Право лютеран на веротерпимость в провинции Силезия было гарантировано Фридрихом Великим в 1740 году и подтверждено Фридрихом Вильгельмом III в 1798 году. Сепаратисты прекрасно понимали, что законность правительственных репрессий вызывает сомнения. В петициях сепаратистов часто цитировались ключевые фрагменты Общего кодекса, определяющие права и юридическую автономию религиозных организаций, терпимых к общественному мнению. Они представляли свою оппозиционную позицию как основанную на велениях совести (Gewissen), тем самым претендуя на фундаментальные гарантии, предусмотренные кодексом.

По всем этим причинам усилия министра внутренних дел фон Рохова и его коллег покончить со старолютеранским движением оказались неудачными, хотя и заставили несколько тысяч сепаратистов искать свою судьбу в Северной Америке и Австралии. Пруссаки, жившие на берегах реки Одер, стали свидетелями удивительного зрелища: баржи, полные законопослушных, поющих гимны лютеран, направлялись в Гамбург для переправки в Лондон, а оттуда в Южную Австралию, спасаясь от религиозных преследований прусских властей. Словно великая драма зальцбургских протестантов (тоже лютеран!) разыгрывалась в обратном порядке. Исход широко освещался в немецкой прессе. Все это вызывало глубокое смущение. Конфликт удалось разрядить только в 1845 году, когда Фридрих Вильгельм IV объявил всеобщую амнистию и предоставил лютеранам право обосноваться в Пруссии в качестве автономного церковного объединения.

38. Старое лютеранское поселение в Клемзиге, Южная Австралия, Джордж Френч Ангас, 1845 г.

Обострение конфессиональной идентичности также нарушило отношения между государством и его католическими подданными, число которых значительно увеличилось в результате территориального урегулирования 1815 года. Католицизм, как и протестантизм, претерпел изменения в результате возрождения. Рационализм эпохи Просвещения уступил место повышенному вниманию к эмоциям, тайнам и откровениям. Возросло число популярных паломничеств - самое известное произошло в 1844 году, когда полмиллиона католиков съехались в город Трир в Рейнской области, чтобы посмотреть на одежду, которая, как считается, была одеянием Христа по пути на распятие. С католическим возрождением был тесно связан подъем "ультрамонтанизма" - этот термин обозначал тот факт, что Рим лежит за Альпами. Ультрамонтаны воспринимали церковь как строго централизованную и транснациональную структуру, ориентированную на власть Рима. Строгое подчинение церкви папской власти представлялось им самым надежным способом защиты от вмешательства государства. Это было в новинку для Рейнской области, епископства которой традиционно гордились своей независимостью и скептически относились к притязаниям Рима. Ультрамонтаны стремились привести разнообразные религиозные культуры католических регионов в более тесное соответствие с римскими нормами. Так, древние литургии рейнских епископальных городов, таких как Трир, с их переходами на местный диалект, были постепенно отменены и заменены стандартизированными заменителями на римской латыни.

Потенциал конфликта в этом новом "романизированном" католицизме стал очевиден в 1837 году, когда в Рейнской области разгорелась серьезная борьба по поводу воспитания детей в смешанных католическо-протестантских браках. Согласно католической доктрине, священник, совершающий обряд венчания смешанной пары, должен был получить от протестантского партнера подписанное обязательство о том, что дети будут воспитываться как католики, прежде чем он сможет совершить таинство брака. Такая практика противоречила прусскому законодательству, которое в духе межконфессионального паритета предусматривало, что в подобных браках дети должны воспитываться в религии отца. В первые послевоенные годы государственные власти и рейнское духовенство пришли к компромиссному решению: священнослужитель просто призывал супруга-протестанта воспитывать будущих детей в католичестве, не требуя подписания договора. Однако в 1835 году назначение ультрамонтана-жестокосердечника на архиепископский престол Кельна сделало дальнейший компромисс невозможным. При поддержке папы Григория XVI новый архиепископ, Клеменс Август граф Дросте-Вишеринг, в одностороннем порядке вновь ввел обязательный договор об образовании для супругов-некатоликов в смешанных браках.

Будучи главой и "верховным епископом" Прусской униатской церкви, Фридрих Вильгельм III воспринял это изменение политики как прямой вызов его власти. После неудачных попыток договориться монарх приказал арестовать Дросте-Вишеринга в ноябре 1837 года - это был вопрос, как выразились его министры, "демонстрации полноты королевской власти перед лицом власти католической церкви".67 В Кельн были тайно переброшены дополнительные войска, чтобы справиться с местными беспорядками, а архиепископ был сопровожден из своего дворца в апартаменты в стенах крепости Минден, где он оставался под домашним арестом, ему было запрещено принимать официальных гостей и обсуждать церковные вопросы. После того как были изданы королевские указы, криминализирующие практику требования контракта, прусская иерархия ужесточила свои позиции. На восточной периферии прусских владений, где также проживало многочисленное католическое население (в том числе много поляков), архиепископ Гнесена и Позена Мартин фон Дунин официально восстановил договор о брачном воспитании; он также был арестован и заключен в крепость Кольберг.

В ходе этих драматических интервенций на улицах крупных католических городов проходили демонстрации и происходили столкновения между прусскими войсками и католическими подданными. После публикации официальной папской декларации, осуждающей прусское правительство, сопротивление новым мерам быстро распространилось на Падерборн и Мюнстер, епископы которых также объявили, что вернутся к требованию соблюдения брачного контракта. К началу 1838 года вокруг этого вопроса разгорелась большая полемика. В прессе всех немецких земель (да и всей Европы) широко освещались эти события, выходил целый поток памфлетов, среди которых наиболее известным и читаемым был полемический "Афанасий", жесткое обличение прусского правительства, написанное рейнским радикалом и ультрамонтанским католиком Йозефом Герресом. В западных провинциях события 1837-8 годов привели к длительной радикализации католического мнения. Одним из протестантских современников, наблюдавших за этой борьбой со смешанным интересом и негодованием, был Отто фон Бисмарк, будущий прусский государственный деятель, которому сейчас было около двадцати лет.

Официальные церкви и различные сектантские или сепаратистские движения не полностью монополизировали духовную жизнь пруссаков. На задворках церквей, в многочисленных перерывах между религиозными верованиями и практиками процветало богатое разнообразие эксцентричных вариаций на тему нормы, в которых догматы лицензионной догматики органично сочетались с народными верованиями, спекулятивной натурфилософией и псевдонаукой. Это были выносливые сорняки, которые непрерывно прорастали между брусчаткой официальной религии. В какой-то степени они питались энергией, высвобождаемой религиозными возрождениями. В католических сельских общинах или небольших городках послевоенный поворот к тайнам и чудесам мог легко перерасти в легковерие и суеверие. Поздним летом 1822 года появились сообщения о "чудесном огненном свете" над образом Марии в маленькой католической церкви Зонса, небольшого городка на берегу Рейна между Кельном и Дюссельдорфом. Когда в город стали стекаться паломники, церковные власти Кельна и Ахена провели расследование, в ходе которого выяснилось, что свет был вызван преломлением солнечных лучей через окно, и постарались отговорить паломников от дальнейшего скопления в церкви. Такие необузданные местные энтузиасты требовали постоянной бдительности со стороны церковных властей.68

Католические церковные и протестантские светские власти легко пришли к согласию в случае с "огненным светом" из Зонса; другие формы веры в чудо были более проблематичны, поскольку находились в серой зоне между народной магией и народным благочестием. Практика "исцеления" людей, больных бешенством, путем вложения в разрез на лбу нити из святилища святого Губертуса, хорошо зарекомендовавшая себя в прусском Рейнланде, осуждалась государственными властями, но терпелась (большей частью) местным церковным руководством. Одной из характерных черт пробудившегося рейнского католицизма 1820-1830-х годов было стремление навести мосты между теологией и самыми необычными разновидностями современной спекулятивной науки и натурфилософии, включая месмеризм и животный магнетизм.69

С протестантской стороны религиозная вера также могла взаимодействовать с народной магией, что вызывало беспокойство властей. В 1824 году стало известно, что бывший конюх Иоганн Готлиб Грабе в Торгау (прусская Саксония) "исцеляет" более 100 "пациентов" в день с помощью комбинации молитв, заклинаний, магических движений и животного магнетизма. Правительственное расследование, проведенное в берлинской больнице Шарите, опровергло утверждения Грабе о его целительных способностях, но это нисколько не уменьшило его харизму как целителя. Сообщалось, что один торговец из Торгау даже купил кожаные штаны Грабе, чтобы укрепить себя с помощью остаточного магнетизма, все еще живущего в них.70 В 1842 году острая общественная полемика развернулась вокруг рейнского католического пастыря Генриха Мора из Нойрата, чьи целительские подвиги привлекали до 1000 человек в день, многие из которых пересекали регион, чтобы попасть к нему на прием. Такие личности, как Мор, восполняли потребность, которую не могла удовлетворить современная медицина, беспомощная перед лицом большинства хронических заболеваний. Но прежде всего пациентам требовалось его "благословение" - деталь, которая особенно встревожила власти католической церкви, поскольку подразумевала узурпацию одного из определяющих полномочий рукоположенного духовенства.71

Сложнее определить "секту", собравшуюся в Кенигсберге вокруг проповедников-чудаков Иоганна Вильгельма Эбеля и Генриха Дистеля в конце 1830-х годов. Эти двое предоставляли то, что сегодня мы бы назвали супружеским консультированием, основанным на эклектичной практической теологии, в которой идеи, почерпнутые из дохристианской натурфилософии, были соединены с хилиастическими ожиданиями, гуморальной теорией и озабоченностью середины XIX века вопросами брака и сексуальности. Опираясь на учение милленаристского мистика из Восточной Пруссии Иоганна Фридриха Шенхера, Эбель и Дистель утверждали, что акт соития между мужчиной и женщиной по сути является повторением момента творения, когда два огромных шара, один из огня, а другой из воды, столкнулись и образовали Вселенную72.72 Таким образом, сексуальный акт между мужчиной (огонь) и женщиной (вода) имел внутреннее космическое значение и ценность и должен был приниматься и культивироваться как неотъемлемая черта любых гармоничных супружеских отношений. Мужчинам, участвующим в круге, советовали заниматься любовью со своими женами при свете лампы, а не в темноте, чтобы изгнать эротические фантазии и превратить "слепую похоть" в "осознанную привязанность к супруге "73.73 Членов круга - включая женщин - призывали получать положительное удовольствие от сексуального акта. Эти два священнослужителя привлекли к себе круг высокопоставленных кенигсбержцев, включая мужчин и женщин из ведущих семей города.

В результате столкновения огня и воды настроение в кругу стало довольно жарким, произошла неожиданная беременность, и поползли слухи, что проповедники поощряют разврат и внебрачные связи. Утверждалось - причудливо - что мужчины и женщины посещали "конвенты" секты в обнаженном виде, что посвященные получали нечто под названием "серафический поцелуй", "с которым были связаны самые отвратительные излишества", и что "две молодые леди умерли от последствий чрезмерного либидинозного возбуждения".74 К своему большому смущению, Теодор фон Шён, лично знавший нескольких участниц, был вынужден начать расследование. Последовавшее за этим судебное разбирательство, известное в протестантской Германии как "Muckerprozess" (суд над фанатиками), получило интенсивное и противоречивое освещение в прессе.75 Мы привыкли думать о религии как об упорядочивающей силе, но граница между коллективной, внешне канонизированной идентичностью официальных конфессиональных партий и тем неопрятным набором частных человеческих потребностей и склонностей, который мы называем "религиозностью", стала крайне неустойчивой в десятилетия между революциями.

МИССИОНЕРСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Тесное отождествление светской власти с религиозной жизнью и практикой протестантского большинства имело далеко идущие последствия для прусских евреев. В ходе дебатов, вызванных знаменитым эмансипационным эссе Дома "О гражданском улучшении евреев" (1781), большинство комментаторов разделяли светскую концепцию задач и обязанностей государства; никто не был готов утверждать, что религия дает достаточные основания для гражданской дискриминации евреев, и никто не рассматривал гиюр как единственное или необходимое средство решения проблемы еврейского статуса. Эдикт Харденберга об эмансипации также был задуман в светском духе. В 1812 году реформаторы стремились не к религиозному обращению евреев (в христианство), а к их светскому обращению в безусловную принадлежность к прусской "нации". Впоследствии все изменилось. Благодаря эдикту евреи основных провинций перестали быть "иностранцами", проживающими на прусской земле по воле Его Величества, а стали "гражданами государства" наряду со своими согражданами христианской веры. Теперь встал вопрос: следует ли допустить евреев к участию в общественной жизни государства, если они уже получили право на равных участвовать как частные лица в сфере экономики и общества? Ответ на этот вопрос предполагал утверждения о целях, ради которых существует государство и его органы.

Наиболее яркой чертой еврейской политики Пруссии после 1815 года - и это отличает прусские события от событий в большинстве других немецких государств - стал новый акцент на религии как ключевом моменте в вопросе о статусе евреев. В ходе обсуждения этих вопросов в совете министров в 1816 году министерство финансов представило длинный меморандум, который открывался общими рассуждениями о роли религии как единственно верной основы для уверенного и независимого государства: "Сплоченный, независимый народ", - утверждалось в нем, - должен состоять из членов, разделяющих одни и те же "основные идеи, которые им наиболее дороги"; религия была единственной связью, достаточно сильной, чтобы превратить народ в "единодушное целое", способное к единым и решительным действиям во "времена внешней угрозы". Далее в докладе содержалась рекомендация "облегчить обращение евреев в христианство и предоставить им все гражданские права", но "до тех пор, пока еврей [остается] евреем, ему не должно быть позволено занимать должности в государстве".76 Та же тема была поднята в провинциях: в отчете за 1819 год окружное правительство Арнсберга в Рейнской области утверждало, что религия является главным препятствием на пути к эмансипации, и предлагало государству принять меры по поощрению обращения евреев в другую веру. Отчет окружных магистратов Мюнстера за 1820 год рекомендовал обязательное христианское образование для взрослых евреев и специальные льготы для обращенных в христианство.77

Фридрих Вильгельм III одобрял эти взгляды. Когда еврейский математик Давид Унгер, гражданин Пруссии, подал заявление на должность преподавателя в Берлинской баукадемии (должность, находящаяся на жаловании у прусского государства), монарх лично сообщил ему, что его заявление будет рассмотрено после его "обращения в евангелическую церковь" (т. е. в Прусский союз). Аналогичный случай произошел с еврейским лейтенантом Мено Бургом, который вступил в Гренадерскую гвардию в 1812 году в качестве добровольца-стрелка и с тех пор отличился. В 1830 году, когда Бург должен был получить звание капитана, король издал приказ, в котором выразил уверенность, что, учитывая его образование и опыт жизни среди прусских офицеров, у Бурга хватит ума признать истинность и искупительную силу христианской веры и тем самым "устранить любое препятствие для его продвижения".78 В дополнение к таким специальным мерам Фридрих Вильгельм III активно поощрял обращение в христианство, введя королевское вознаграждение для новообращенных евреев, у которых имя государя было записано в церковных записях о крещении как их номинальный "крестный отец". Государственные власти также предпринимали целенаправленные усилия, чтобы не допустить перехода в иудаизм женщин, планировавших выйти замуж за евреев, хотя правовая основа для таких действий была очень хрупкой, учитывая, что Общий кодекс Пруссии разрешал переход из любой терпимой "религиозной партии" или в любую другую после четырнадцати лет.79

Среди других инициатив - указ, запрещающий христианским священнослужителям посещать еврейские праздники (свадьбы и бар-мицвы), а также неоднократные попытки (в 1816, 1836 и 1839 годах) запретить евреям носить христианские фамилии, чтобы не стирать социально-правовые границы между двумя общинами. Наконец, король поддерживал работу Берлинского общества распространения христианства среди евреев, его дочерних обществ в Кенигсберге, Бреслау, Позене, Штеттине и Франкфурте-на-Одере, а также сеть вспомогательных групп в менее крупных городах. Миссионерские бесплатные школы в Позене - районе наиболее плотного еврейского поселения - использовали новые законы о начальном образовании, чтобы заманить еврейских детей в классы миссионеров. Прусское государство превратилось в миссионерский институт.80

Тенденция, наметившаяся в его политике после 1815 года, свидетельствует о том, что Фридрих Вильгельм III постепенно отходил от функциональной концепции религии, которую он впитал от просвещенных наставников своей юности, к убеждению, что государство может существовать для достижения целей, определяемых религией. "Какими бы сильными ни были притязания на терпимость, - заметил он в 1821 году, - необходимо проводить границу там, где это подразумевает шаг назад на пути к искуплению человечества".81 К 1840-м годам термин "христианское государство" был широко распространен; в 1847 году, после дебатов в Объединенном сейме о допуске евреев к государственной службе, Фридрих Юлиус Шталь, консервативный профессор права Берлинского университета и выходец из иудаизма, попытался придать этой идее теоретическую стройность. В его книге "Христианское государство" утверждалось, что, поскольку государство является "откровением этического духа нации", оно само должно выражать "дух христианского народа". Поэтому немыслимо, чтобы евреи (и другие неверующие) занимали государственные должности.82

Вполне понятно, что еврейские журналисты осудили "фантом христианского государства" как "самый последний предлог для отказа нам в наших правах".83 Однако дело было не только в этом. Христианский статизм послевоенной эпохи укоренился потому, что он дал выход активистской, утопической, евангелизационной части современного протестантизма. Более того, он создал, пусть и ограниченное, представление о конечной моральной цели государства. Она предполагала идентичность между государством и обществом, которая была религиозной, а не этнической, и таким образом предлагала альтернативу национализму, чьи аргументы так угрожали территориальному суверенитету немецких князей после 1815 года. За стремление к этим труднодостижимым преимуществам прусская монархия заплатила тяжелую цену. Агрессивный конфессиональный статизм послевоенной эпохи размыл границы между религиозным и политическим инакомыслием. Теологические дебаты и пристрастия политизировались. Политическое несогласие приобрело теологический привкус - оно стало одновременно более абсолютным и более диффузным.

АПОФЕОЗ ГОСУДАРСТВА

В 1831 году в Королевстве Пруссия насчитывалось 13 151 883 подданных. Из них около 5 430 000 (или примерно 41 %) проживали в провинциях Саксония, Рейнланд и Вестфалия - областях, которые стали прусскими только с 1815 года. Если добавить сюда жителей Великого герцогства Позен, аннексированного Пруссией после второго раздела Польши в 1793 году, вошедшего в состав наполеоновского Варшавского герцогства после Тильзитского мира 1807 года и "возвращенного" Пруссии только в 1815 году, то доля новых пруссаков возрастет почти до 50 %. Задачу создания пруссаков пришлось начинать заново. Эта проблема была характерна не только для Пруссии - Баден, Вюртемберг и Бавария также вышли из потрясений наполеоновской эпохи с новыми значительными территориями. Однако в этих государствах интеграция новых подданных была облегчена созданием территориальных парламентов и введением унитарной административной и судебной структуры. Пруссия, напротив, не получила ни "национального" парламента, ни "национальной" конституции.

Королевство оставалось раздробленным и в административном смысле. По-прежнему отсутствовала единая правовая система. В 1820-х годах берлинская администрация попыталась по частям унифицировать систему, но в западных провинциях по-прежнему действовало рейнское (то есть наполеоновское) право, в результате чего кандидаты в судебные органы должны были проходить обучение в Рейнской области или Вестфалии. На протяжении первой половины XIX века, помимо Обертрибунала в Берлине, существовало еще четыре верховных суда, в том числе один для Рейнской области, один для Позена и один в Грайфсвальде для бывшей шведской Померании.84 Бывшая шведская часть Померании сохранила свой традиционный правовой кодекс, свои институты общинного и городского самоуправления, а также свои собственные муниципальные конституции.85 В Рейнской области также сохранилась относительно либеральная система местного управления, введенная французами.86 Использование прусского Общего кодекса в большинстве других провинций скрывало большое разнообразие местных законов и постановлений. Эдикт об эмансипации от 11 марта 1812 года не был распространен на провинции , приобретенные в 1815 году, поэтому евреи королевства жили не менее чем под тридцатью тремя различными правовыми кодексами. Один из районных властей говорил о том, что государство капитулировало - по крайней мере, в этой сфере - перед провинциями и местностями.87

Таким образом, в 1840 году Пруссия была менее однородной в правовом отношении, чем в 1813 году. Стоит подчеркнуть эту раздробленность, поскольку Пруссия часто воспринимается как образец централизованного государства. Однако суть муниципальных реформ Штайна заключалась именно в передаче полномочий той системе городского самоуправления, которая стала предметом всеобщего восхищения. Даже более консервативный Пересмотренный муниципальный закон, введенный в Вестфалии в 1831 году, предоставил городам больше автономии, чем они имели при наполеоновской системе.88 На протяжении всей послевоенной эпохи центральные органы власти относились с почтением к грандам прусских провинций, а провинциальная элита продолжала осознавать свою самобытность, особенно в периферийных восточных и западных районах. Эта тенденция усиливалась тем, что в то время как каждая провинция имела свой собственный рацион, у королевства как такового его не было. Таким образом, одним из следствий конституционного урегулирования 1823 года стало повышение значимости провинций за счет прусского сообщества. Восточная Пруссия была не "просто провинцией", как сказал один из посетителей Кенигсберга в 1851 году, а самостоятельной землей. В этом смысле Пруссия была квазифедеративной системой.89

Децентрализованный прагматичный подход к управлению государством сопровождался неявным признанием культурного разнообразия. Пруссия начала XIX века представляла собой лингвистическую и культурную пестроту. Поляки Западной Пруссии, Позена и Силезии составляли крупнейшее языковое меньшинство; в южных районах Восточной Пруссии мазуры говорили на различных аграрных диалектах польского языка; кашубы в данцигской глубинке - на другом. До середины XIX века в школах бывшего герцогства Клеве по-прежнему широко использовался голландский язык. В валлонских округах Эупен-Мальмеди - небольшой восточно-бельгийской территории, отошедшей к Пруссии в 1815 году, - французский язык оставался языком школ, судов и администрации до 1876 года.90 Филиппонцы", общины старообрядцев, поселившиеся на Мазурах в качестве беженцев из России в 1828-32 годах, говорили по-русски - следы их характерных деревянных церквей можно увидеть в этом районе и сегодня. В Верхней Силезии существовали общины чехов, в районе Котбуса - сорбов, а в Шпреевальде под Берлином - носителей древнего славянского диалекта вендов, разбросанных по деревням . На длинном отрезке балтийского побережья, известном как Куришский Нерунг, прозябали курены, жители одного из самых скудных и меланхоличных ландшафтов Северной Европы. Эти выносливые рыбаки говорили на диалекте латышского языка и были известны тем, что дополняли свой однообразный рацион мясом ворон, которых они ловили и убивали укусом в голову. Некоторые районы, такие как округ Гумбиннен в Восточной Пруссии, были трехъязычными, где в непосредственной близости друг от друга проживали значительные общины мазуров, литовцев и немцев.91

Прусская политика в восточных провинциях традиционно рассматривала эти поселения как "колонии" с их собственной самобытной культурой; более того, прусская администрация способствовала укреплению провинциальных говоров, поддерживая их в качестве средства религиозного обучения и начального образования. Важную роль играли и протестантские клерикальные сети. Они распространяли сборники гимнов, библии и трактаты на разных местных языках и предлагали двуязычные услуги в районах проживания национальных меньшинств. Первое периодическое издание на литовском языке в королевстве, Nusidavimai, было миссионерским журналом, который редактировал немецкоязычный пастор, работавший среди литовцев.92 Немецкоязычные пруссаки, такие как государственный деятель и ученый Вильгельм фон Гумбольдт и кенигсбергский профессор богословия Мартин Людвиг Реза, сыграли решающую роль в становлении литовского языка и его народного наследия как объекта широкого культурного интереса.93 Только в 1876 году общим законом немецкий язык был определен как официальный язык всех частей Пруссии.

Таким образом, Пруссия оставалась, по словам шотландского путешественника, объехавшего провинции Гогенцоллернов в 1840-х годах, "королевством из лоскутков и заплаток". Пруссия, - заметил Сэмюэл Лаинг, - "в обыденном языке имеет только географическое или политическое значение, обозначая прусское правительство или провинции, которыми оно управляет, но не моральное или социальное значение. Прусская нация - это сочетание редко слышимых слов, никогда не высказывавшихся идей [...]".94 Комментарий Лаинга, хотя и враждебный, был проницательным. Что именно означало быть "пруссаком"? Пруссия эпохи реставрации не была "нацией" в смысле народа, определенного и связанного общей этнической принадлежностью. Не было и никогда не было прусской кухни. Не было также специфически прусского фольклора, языка, диалекта, музыки или формы одежды (если не считать военной формы). Пруссия не была нацией в смысле сообщества, имеющего общую историю. Более того, "прусскость" должна была каким-то образом определить себя на основаниях, которые еще не были заняты мощной конкурирующей идеологией немецкого национализма. В результате возникло абстрактное и фрагментарное чувство идентичности.

Для некоторых Пруссия означала верховенство закона; отсюда и уверенность, с которой старолютеранские сепаратисты в Силезии ссылались на прусский Общий кодекс в своей защите от произвола государственных властей.95 Для этих скромных подданных прусской короны кодекс был гарантией свободы совести, "конституцией", ограничивающей право государства вмешиваться в жизнь подданного. Закон, гарантировавший определенные индивидуальные свободы, также обещал общественный порядок, еще одну заветную черту прусского правления. В протестантской песне, распространившейся во время "кельнских событий" конца 1830-х годов, анонимный автор противопоставлял высокомерие и деспотизм католического духовенства упорядоченности прусского образа жизни:

Для нас, живущих на земле Пруссии

Король - всегда повелитель;

Мы живем по закону и по законам порядка,

Не как какая-то ссорящаяся орда.96

Таким образом, "прусскость" стала означать приверженность определенному порядку вещей. Вторичные добродетели" пруссофильских клише - пунктуальность, верность, честность, тщательность, точность - были атрибутами служения высшему идеалу.

К какому именно идеалу? Время для культа короля, который процветал после правления Фридриха Великого, прошло. В 1830-х годах правительство делало все возможное для пропаганды монархического патриотизма, но с ограниченным успехом. Песня "Пруссия", принятая правительством в качестве своеобразного территориального гимна в конце 1830-х годов, выражала официально одобренную версию прусских патриотических настроений. Написанная Бернхардом Тиршем, учителем гимназии в Хальберштадте, и положенная на веселую маршевую мелодию Генрихом Августом Нейтхардом, музыкальным руководителем II Гренадерского гвардейского полка, песня открывалась словами "Я пруссак, знаете ли вы мои цвета?", но вскоре терялась в сервилистских монархических излияниях. Воображаемый пруссак - стоический, сдержанный и мужественный - подходит к трону "с любовью и верностью" и слышит от него мягкий голос отца. Он клянется в сыновней верности; он чувствует, как призыв короля вибрирует в его сердце; он замечает, что народ может по-настоящему процветать только до тех пор, пока узы любви и верности между королем и подданными остаются нетронутыми и т. д. и т. п. Preussenlied" была хорошей маршевой частушкой, но она так и не стала популярной песней, и нетрудно понять почему.97 Ее сфера применения была слишком узко военной, монарх в центре слишком развоплощен, тон слишком покорный, чтобы передать бурные чаяния, выраженные в народном патриотизме.

Единственным общим для всех пруссаков институтом было государство. Неслучайно в этот период наблюдалась беспрецедентная дискурсивная эскалация вокруг идеи государства. Его величие звучало так убедительно, как никогда прежде, по крайней мере в среде ученых и высших чиновников. Ни один человек не сделал больше для провозглашения достоинства прусского государства после 1815 года, чем Георг Вильгельм Фридрих Гегель, швабский философ, который в 1818 году занял вакантную кафедру Фихте в новом Берлинском университете. Государство, утверждал Гегель, - это организм, обладающий волей, рациональностью и целью. Его судьба - как и судьба любого живого существа - состоит в том, чтобы изменяться, расти и прогрессивно развиваться. Государство - это "сила разума, актуализирующая себя как воля";98 оно было трансцендентной областью, в которой отчужденные, конкурирующие "особые интересы" гражданского общества сливались в целостность и идентичность. В гегелевских размышлениях о государстве было теологическое ядро: государство имело квазибожественное назначение, оно было "шествием Бога по миру"; в руках Гегеля оно стало квазибожественным аппаратом, с помощью которого множество субъектов, составлявших гражданское общество, было искуплено во всеобщность.

Приняв этот подход, Гегель порвал с распространенным среди прусских политических теоретиков со времен Пуфендорфа и Вольфа мнением о том, что государство - это не более чем машина, созданная для удовлетворения потребностей внешней и внутренней безопасности общества, которое его создало.99 Гегель решительно отвергал метафорическое государство-машину, которому отдавали предпочтение теоретики Высокого Просвещения, на том основании, что оно обращалось со "свободными человеческими существами" так, словно они были всего лишь винтиками в его механизме. Гегелевское государство было не навязанной конструкцией, а высшим выражением этической сущности народа, разворачиванием трансцендентного и рационального порядка, "актуализацией свободы". Из этого следовало, что отношения между гражданским обществом и государством были не антагонистическими, а взаимными. Именно государство позволяет гражданскому обществу упорядочить себя рациональным образом, а жизнеспособность государства, в свою очередь, зависит от того, насколько каждый из конкретных интересов, составляющих гражданское общество, "активен в своей конкретной функции - оснащает себя для своей конкретной сферы и тем самым способствует развитию универсального".100

Гегелевское видение не было либеральным - он не был сторонником унитарных национальных законодательных органов, видя, на что они способны в якобинской Франции. Но прогрессивная направленность его взглядов была неоспорима. При всех своих опасениях относительно якобинского эксперимента Гегель прославлял Французскую революцию как "великолепный рассвет", который с радостью встретили "все мыслящие люди". Берлинским студентам Гегель говорил, что Революция представляет собой "необратимое достижение мирового духа", последствия которого еще только разворачиваются.101 Центральная роль разума и ощущение движения вперед пронизывают все его размышления о государстве. В гегелевском государстве не было места привилегированным кастам и частным юрисдикциям. Подняв государство над плоскостью партизанских разборок, Гегель привлек внимание к волнующей возможности того, что прогресс - в смысле благотворной рационализации политического и социального порядка - может быть просто свойством разворачивающейся истории, воплощенной в прусском государстве102.102

С современной точки зрения трудно оценить опьяняющее воздействие гегелевской мысли на поколение образованных пруссаков. Дело было не в педагогической харизме Гегеля - он был печально известен тем, что стоял, сгорбившись над пюпитром, и читал свой текст невнятным и едва слышным бормотанием. По словам его студента Хото, посещавшего лекции Гегеля в Берлинском университете, "черты его лица были бледными и рыхлыми, как будто он был уже мертв", "он сидел угрюмо, устало склонив голову перед собой, постоянно листая туда-сюда свои обширные записи, даже продолжая говорить". Другой студент, будущий биограф Гегеля Карл Розенкранц, вспоминал о трудоемких параграфах, сопровождавшихся постоянным кашлем и чавканьем.103

Именно сами идеи и особый язык, который Гегель изобрел для их формулировки, колонизировали умы учеников по всему королевству. Отчасти объяснение кроется в контексте. Назначение Гегеля было делом рук некогда протеже Харденберга, просвещенного реформатора и министра образования Карла фон Альтенштейна. Труды философа обеспечили возвышенную легитимацию прусской бюрократии, чья растущая власть в исполнительной власти в эпоху реформ требовала обоснования. Гегель прокладывал путь между доктринерским либерализмом и реставраторским консерватизмом - в эпоху углубляющейся политической неопределенности многие находили этот путь чрезвычайно привлекательным. Он балансировал между противоположными точками зрения, часто с ослепительной виртуозностью. Его диалектическое мастерство в сочетании с оракульным и иногда запутанным способом изложения открывало работы для различных интерпретаций, позволяя гегелевскому языку и идеям легко вливаться в политические идеологии как правых, так и левых.104 Наконец, Гегель, казалось, предлагал способ примирить факт политического и социального конфликта с надеждой на конечную гармонию интересов и целей.

39. Гегель за кафедрой в окружении студентов. Литография 1828 года работы Франца Куглера.

Гегельянство" не было тем материалом, из которого делают популярные идентичности. Работы мастера, как известно, были сложны для чтения, не говоря уже о понимании. Рихард Вагнер и Отто фон Бисмарк были среди тех, кто безуспешно пытался понять его. Более того, его привлекательность была конфессионально окрашена. Гегель происходил из протестантской пиетистской среды, чей отпечаток можно обнаружить в его попытках ассимилировать земное с божественным порядком. Студенты-католики неоднозначно отреагировали на его учение. В 1826 году группа студентов-католиков Берлинского университета даже обратилась с официальной жалобой в министерство образования: похоже, Гегель несерьезно отнесся к католической доктрине, заметив, что если бы мышь обгладывала облатку после освящения, то, в силу таинственного чуда транссубстанциации, "Бог существовал бы в мыши и даже в ее экскрементах".105 Попросив министерство объясниться, Гегель сослался на принцип академической свободы и добавил, что католики могут не посещать его лекции, если пожелают. Даже без этих раздражителей было ясно, что гегелевская сакрализация государства более привлекательна для протестантских приверженцев прусской государственной церкви, чем для католиков, чьи отношения с протестантской светской властью были более проблематичными.

Однако в протестантском мейнстриме (не говоря уже об ассимилированных еврейских кругах) влияние Гегеля было глубоким и продолжительным. Его аргументы быстро распространились в культуре, отчасти благодаря студентам, толпившимся на его лекциях, а отчасти благодаря покровительству министра культуры Альтенштейна и его тайного советника Иоганнеса Шульце, бывшего студента Гегеля, которые поддерживали кандидатуры гегельянцев на ключевые научные посты, особенно в университетах Берлина и Галле. Гегельянство, как и постмодернизм, стало амбивалентным, проникая в язык и мышление даже тех, кто никогда не читал и не понимал трудов мастера.

Влияние Гегеля помогло утвердить современное государство в качестве привилегированного объекта исследования и рефлексии. Никто лучше не иллюстрирует дискурсивную эскалацию, происходившую вокруг концепции государства в годы перестройки, последовавшей за Французской революцией. Государство больше не было просто местом суверенитета и власти, оно стало двигателем, творящим историю, или даже воплощением самой истории. Эта характерная для Пруссии близость между идеей государства и идеей истории оставила неизгладимые следы на зарождающихся культурных дисциплинах университетов, и не в последнюю очередь на самой истории. Леопольд фон Ранке, основатель истории как современной научной дисциплины, не был энтузиастом Гегеля, чью философскую систему он осуждал как неисторическую. Между гегелевским метафизическим пониманием "истории человеческого сознания и духа" и навязчивым поиском достоверных источников и стремлением к точному описанию, которые были отличительной чертой зарождающейся прусской исторической школы, лежал мир. Однако молодой Ранке, саксонец, приехавший в Пруссию в 1818 году в возрасте двадцати трех лет и получивший в 1825 году академическую должность в Берлинском университете, не смог полностью избежать заражения прусским идеализмом. В эссе, опубликованных в 1833 и 1836 годах, Ранке заявил, что государство - это "моральное благо" и "идея Бога", органическое существо с "собственной изначальной жизнью", которое "пронизывает все свое окружение, тождественное только самому себе". На протяжении всего XIX и вплоть до XX века "прусская школа" истории будет по-прежнему уделять подавляющее внимание государству как проводнику и агенту исторических изменений.106

После смерти философа во время эпидемии холеры в 1831 году гегельянство распалось на враждующие школы и претерпело стремительные идеологические мутации. Среди буйных "младогегельянцев", объединившихся в Берлине в конце 1830-х годов, был молодой Карл Маркс, новоиспеченный пруссак из Рейнской области, сын еврея, принявшего христианство, который переехал в Берлин в 1836 году, чтобы продолжить обучение юриспруденции и политической экономии. Первое настоящее знакомство с мыслями Гегеля стало для Маркса откровением, сродни религиозному обращению. В течение нескольких дней, - рассказывал он отцу в ноябре 1837 года, - от волнения он был "совершенно не в состоянии думать"; он "безумно бегал по саду у грязной воды Шпрее", даже присоединился к своему хозяину на охоте и обнаружил, что его одолевает желание обнять каждого берлинского бездельника на углу улицы.107 Позже Маркс отвергнет гегелевское понимание государственной бюрократии как "общего сословия", но оно все равно осталось с ним. Ибо чем еще была идеализация Марксом пролетариата как "чистого воплощения общего интереса", как не материалистической инверсией гегелевской концепции? Марксизм тоже был создан в Пруссии.

13. Эскалация

В 1840-х годах политическое несогласие на европейском континенте стало более организованным, более уверенным и социально более разнообразным. Народная культура приобрела более жесткую критическую окраску. Усиливающийся социальный кризис порождал конфликты и насилие, сталкивая административные и политические институты с проблемами, которые они, казалось, не могли решить. Это была самая бурная фаза постнаполеоновской "эпохи колебаний и перерывов".1 В Пруссии эти тенденции были усилены сменой режима. Смерть Фридриха Вильгельма III 7 июня 1840 года оставила после себя гнетущий осадок незавершенных дел. Политические проблемы предыдущего царствования все еще оставались неразрешенными. Прежде всего, "торжественное и знаменитое обещание" Фридриха Вильгельма III принять конституцию так и осталось после его смерти "невыполненным обещанием".2 Надежды и ожидания либералов и радикалов всего королевства были направлены на его преемника.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ РОМАНТИК

Новому королю, Фридриху Вильгельму IV, было уже сорок пять лет, когда он взошел на трон. Он был чем-то загадочным даже для тех, кто хорошо его знал. Его предшественники, Фридрих Вильгельм III, Фридрих Вильгельм II и Фридрих Великий, были воспитаны в духе и ценностях эпохи Просвещения. Новый король, напротив, был продуктом эпохи романтизма. Он вырос на романтических исторических романах - его любимым писателем был прусский писатель Фридрих де ла Мотт Фуке, выходец из гугенотской колонии в Бранденбурге, в исторических романах которого были высокодуховные рыцари, дамы в беде, обдуваемые ветром скалы, старинные замки и мрачные леса. Фридрих Вильгельм был романтиком не только в своих вкусах, но и в личной жизни. Он часто плакал. Его письма к близким и родным были длинными невеселыми посланиями, обильно сдобренными партиями до семи восклицательных знаков.3

Фридрих Вильгельм IV был последним прусским - возможно, последним европейским - монархом, поставившим религию в центр своего понимания королевской власти. Он был "светским богословом на троне", для которого религия и политика были неразделимы.4 В моменты стресса и драматизма он инстинктивно обращался к библейскому языку и прецедентам. Но его христианство было не просто вопросом образов и формулировок; оно определяло его политику и влияло на выбор советников.5 Еще задолго до смерти отца в 1840 году кронпринц окружил себя друзьями-христианами-единомышленниками. Для его скептически настроенного младшего брата принца Уильяма, писавшего в 1838 году, было очевидно, что наследник престола попал в руки "секты энтузиастов". Принц Уильям жаловался, что эти "фанатики" смогли "получить полный контроль над всей его личностью и его неустойчивым воображением". По мнению принца Уильяма, этос пробужденного христианства настолько прочно укоренился в окружении кронпринца, что амбициозным придворным, положившим глаз на будущего государя, достаточно было освоить поведенческие рефлексы пиетистской набожности, чтобы обеспечить себе продвижение по службе. В результате воцарения многие христианские друзья кронпринца - Леопольд фон Герлах, Людвиг Густав фон Тиле (известный своим недоброжелателям как "Библейский Тиле"), граф Антон фон Штольберг-Вернигероде и граф Карл фон дер Гробен - заняли влиятельные политические позиции. Это были люди, причастные к протестантскому пробуждению 1810-х годов; некоторые из них имели тесные связи с пиетистскими и лютеранскими сепаратистскими движениями на периферии прусской государственной церкви.

Для Фридриха Вильгельма IV, как и для его отца, прусское государство было христианским институтом. Однако если Фридрих Вильгельм III стремился навязать протестантским общинам Пруссии свою собственную эклектичную марку кальвино-лютеранства и враждовал с католиками Пруссии, добиваясь конфронтации по вопросу о смешанных браках, то христианство его сына было более широким и экуменическим. К неудовольствию отца, Фридрих Вильгельм IV решил жениться на католической принцессе, Елизавете Баварской, и настоял на том, чтобы ей было позволено обратиться в христианство в свое время (что она и сделала). Его открытая поддержка реконструкции и завершения строительства великого собора в Кельне отражала не только характерный романтический вкус к готическому стилю, но и его решимость признать католицизм как религию с историческими и культурными претензиями на равенство в прусском государстве.

Англо-прусское епископство в Иерусалиме, основанное в 1841 году с целью евангелизации евреев Святой земли и налаживания контактов с восточными христианами, было уникальным экуменическим учреждением, в котором попеременно служили священнослужители Англиканской церкви и Прусского союза. Его главным архитектором был близкий друг короля Карл Йозиас Бунзен, специалист по литургической истории, разделявший энтузиазм Фридриха Вильгельма в отношении раннехристианской церкви.6 Уже будучи кронпринцем, Фридрих Вильгельм критически относился к жестким мерам, принятым администрацией его отца против лютеранских диссидентов в Силезии и Померании. Одним из первых его действий в качестве короля стало распоряжение об освобождении тех старолютеранских священнослужителей, которые были заключены в тюрьму во время противостояния в конце 1830-х годов. Препятствия на пути создания отдельной лютеранской территориальной церкви были постепенно устранены, и поток лютеранских эмигрантов в Северную Америку и Австралию прекратился.

Фридрих Вильгельм не был либералом. С другой стороны, он не был и авторитарным консерватором-статистом в духе Кампца-Рохова-Витгенштейна. Правительственный консерватизм эпохи Реставрации был укоренен в авторитарной ветви прусского просвещения. Фридрих Вильгельм, напротив, был погружен в корпоративистскую идеологию романтического контрпросвещения. Он не был против представительных органов как таковых, но они должны были быть "естественными", "органическими", "выращенными"; другими словами, они должны были соответствовать естественной и данной Богом иерархии человеческих статусов и достижений, примером которой является средневековое "общество заказов". В основе его видения политики и истории лежал акцент на преемственности и традициях - возможно, в ответ на травму, которую он пережил в 1806 году, когда вместе с матерью бежал на восток от наступавших французов, и на внезапную смерть матери в 1810 году, во время "железного времени" в Пруссии. Отношение Фридриха Вильгельма к современному бюрократическому прусскому государству было двойственным. По его мнению, государство не воплощало в себе живые силы исторической преемственности; оно было искусственной вещью, чьи притязания на универсальную власть нарушали более древний и священный авторитет местности, общины, корпорации. Таким образом, король был больше, чем верховный администратор, и уж точно больше, чем первый слуга государства. Он был священным отцом, связанным со своим народом мистическим союзом и одаренным Богом несравненным пониманием нужд своих подданных.7

Король сформулировал эти обязательства на языке, который мог звучать почти либерально. Особенность идиом политического романтизма заключалась в том, что они были склонны, по крайней мере поверхностно, стирать различия между прогрессивными и консервативными позициями. Фредерик Вильгельм с восхищением говорил о Британии и ее "древней конституции". Он, как и его романтичный баварский коллега Людвиг I, был открыт к привлекательности немецкого культурного национализма. Он прибегал к словам "обновление", "оживление" и "развитие" и осуждал зло "бюрократии" и "деспотизма", что, казалось, говорило о либеральных устремлениях. Один из ближайших друзей короля признавал, что он излагал диффузное сочетание "пиетизма", "средневековья" и "аристократизма" с "патриотизмом", "либерализмом" и "англоманией".8

Все это делало Фридриха Вильгельма IV сложным человеком для чтения. Гиперболические ожидания политических перемен часто сопутствуют смене режима. В данном случае они были подстегнуты первыми признаками более либерального курса. Новый монарх сразу же объявил, что все прусские провинциальные собрания должны собираться в начале 1841 года и в дальнейшем собираться каждые два года (при его отце они собирались раз в три года); он также говорил о "возрождении" представительной политики.9 В сентябре 1840 г., когда Кенигсбергский сейм представил меморандум с просьбой к монарху предоставить "представительство всей земли и народа", Фридрих Вильгельм ответил, что намерен "продолжать культивировать эту благородную работу" и наблюдать за ее дальнейшим "развитием".10 Что именно имел в виду король под этими словами, неясно, но они вызвали огромный ажиотаж. Политические преступники были освобождены из заключения, а Эрнсту Морицу Арндту было разрешено вернуться к преподаванию в Боннском университете. Цензурные ограничения были ослаблены. Также были сделаны уступки полякам в провинции Позен. 19 августа 1840 года была объявлена всеобщая амнистия для поляков, участвовавших в ноябрьском восстании 1830 года. В 1841 году был смещен провокатор Эдуард Флоттвелл, политическим эмигрантам из русской Польши было разрешено поселиться в провинции, была отменена политика немецких поселений, а новое постановление о школьном языке удовлетворило основные требования польских активистов.11

Новый министр образования, здравоохранения и религиозных дел Иоганн Альбрехт Фридрих Айххорн, вступивший в должность в октябре 1840 года, был бывшим сотрудником Штайна и одним из архитекторов Таможенного союза; его приход в государственное министерство породил либеральные надежды.12 Еще одним обнадеживающим знаком стала политическая реабилитация Германа Бойена, ветерана, выступавшего за военные и политические реформы, которого консервативные министры вытеснили из общественной жизни в 1819 году. Теперь, в возрасте семидесяти одного года, Бойен был отозван в Берлин и назначен военным министром. Новый король чествовал престарелого воина, предоставив ему первое место в государственном министерстве (по старшинству) и назначив его командиром I пехотного полка. На открытии памятника Гнейзенау Фридрих Вильгельм вручил Бойену орден Черного Орла - красноречивое свидетельство решимости короля ликвидировать разрыв между патриотическими и династическими воспоминаниями о войне с Наполеоном. Драматическая реабилитация Бойена послужила четким политическим сигналом - совсем недавно старик оскорбил консервативное мнение полемически пристрастной биографией великого патриота и военного реформатора Шарнхорста.

С воцарением нового монарха закончилась и карьера начальника полиции Карла Кристофа Альберта Генриха фон Кампца, ревностного охотника за демагогами, который вместе с Витгенштейном пресекал политическое инакомыслие в послевоенные годы. В 1830-х годах Кампц стал фигурой ненависти, чье имя часто всплывало в песнях и стихах радикальной оппозиции. Он был потрясен, получив летом 1841 года во время купания в Гаштейне записку из Берлина, в которой сообщалось, что "жизненная сила и духовная энергия" Его Величества требуют более молодых и энергичных слуг.13 Воздействие таких сигнальных интервенций усиливалось ярким личным стилем нового монарха. Фридрих Вильгельм IV, как и его предшественники, принимал почести от прусских сословий в Кенигсберге и Берлине, но он был первым из своей династии, кто продолжил официальную часть церемонии импровизированным публичным обращением к толпе, собравшейся перед дворцом. Эти две речи, произнесенные в страстном, евангелическом, плебисцитарном духе, оказали электризующее воздействие на зрителей и общественное мнение.14

Однако приподнятое настроение и оптимизм, вызванные церемониями инаугурации и речами короля, быстро рассеялись. Встревоженный интенсивностью либеральных спекуляций, король предпринял шаги, чтобы пресечь обсуждение в прессе своих конституционных планов. В распоряжении кабинета от 4 октября министру внутренних дел Густаву фон Рохову было приказано объявить, что король сожалеет о недоразумениях, возникших из-за его ответа кёнигсбергской диете, и желает, чтобы стало известно, что он не намерен удовлетворять ее просьбу о создании национального собрания. Это объявление вызвало разочарование и горечь, усугубленные тем, что плохие новости пришли из кабинета Рохова, сторонника жесткой линии предыдущего правления, которого ненавидели либералы всего королевства.15

Среди тех, кто оказался в ловушке с новым режимом, был долгое время занимавший пост провинциального президента в Кенигсберге Теодор фон Шен. Шён был знаковой фигурой даже для своих современников. В юности он неоднократно совершал поездки в Англию; на протяжении всей жизни он оставался смитианским экономическим либералом и поклонником британской парламентской системы. Он был близким соратником Штейна, более того, он составил "Политическое завещание" Штейна от 1808 года, которое призывало к "всеобщему национальному представительству". Только через "участие народа в деятельности государства", писал Шён, можно положительно пробудить и оживить "национальный дух".16 В первые послевоенные годы он с большим успехом работал над созданием основы для конструктивного взаимодействия между региональным правительством и корпоративными собраниями в Западной Пруссии. Как и многие умеренные реформаторы, он осознавал ограниченность провинциальных советов, созданных в 1823 году, но тем не менее приветствовал их как платформу для дальнейшего конституционного развития.17 Как президент провинции Пруссия (Восточная и Западная Пруссия были объединены под этим названием в 1829 году), он был влиятельным местным начальником, занимавшим один из ключевых постов в постнаполеоновском прусском государстве. Он также стоял во главе влиятельной партии либеральных дворян Восточной Пруссии, включая лорд-бургомистра Кенигсберга Рудольфа фон Ауэрсвальда.

Во время дебатов в прессе, последовавших за чествованием Сословного собрания в сентябре 1840 года, Шён написал эссе "Куда мы движемся?", в котором он прославлял эпоху реформ, сетовал на последовавшую за ней "бюрократическую [...] реакцию" и призывал к созданию общего Сословного собрания: "Только с национальными представительными учреждениями, - утверждал он, - общественная жизнь может зародиться и развиваться в нашем государстве". Изданная ограниченным тиражом в тридцать два экземпляра, книга "Куда мы направляемся?" распространялась в частном порядке среди ближайших друзей и соратников президента провинции. Шён также подарил один экземпляр королю, предположительно полагая, что он и новый монарх, которого он хорошо знал, в основном согласны по конституционному вопросу. Ответ Фридриха Вильгельма на трактат Шёна был резким и недвусмысленным. Он никогда не позволит "бумажке" (конституции) встать между ним и его подданными. Он заявил, что его священный долг - продолжать править Пруссией "патриархальным" способом; "искусственные" органы представительства не нужны.18

Отношения между Берлином и Кёнигсбергом быстро охладели, и консерваторы в Берлине воспользовались возможностью подтвердить свой контроль над политикой правительства.19 Министр внутренних дел Густав фон Рохов повысил ставки, отправив Шену текст радикальной песни, переданной в берлинскую полицию, в которой президент провинции Восточная Пруссия восхвалялся как "учитель свободы". Шён отреагировал на эту провокацию с нескрываемым презрением, упрекнув министра и осудив его как опасного для государства, которому он служил. Разгорелась ожесточенная вражда в прессе: друзья Шёна бросали залпы против министра внутренних дел в либеральные газеты Восточной Пруссии, а Рохов приказал своим подчиненным в министерстве подбрасывать ядовитые статьи не только в прусские журналы, но и в лейпцигские и аугсбургские Allegemeine Zeitungen - такое значение прусские чиновники придавали состоянию общественного мнения на других немецких территориях. Конфликт разгорелся в мае 1842 года, когда книга "Куда мы направляемся?" была переиздана без разрешения Шёна одним радикалом из Страсбурга. Новое издание содержало длинное послесловие с нападками на короля. Об увольнении Шёна было объявлено 3 июня, а Рохова - десять дней спустя; Фридрих Вильгельм IV хотел избежать видимости партийности, которую можно было бы создать, убрав только одного из двух антагонистов.

Знаменательным в противостоянии Шёна и Рохова была не вражда двух могущественных слуг прусской короны, в которой не было ничего нового, а необычайный общественный резонанс этой борьбы. В октябре 1841 года, когда он вернулся в Кенигсберг с заседания государственного министерства в Берлине, Шёна встречали как героя: лодки с праздничными вымпелами выплывали навстречу ему при входе в гавань, а окна его многочисленных кенигсбергских сторонников в тот вечер были освещены. 8 июня 1843 года, через год после его отстранения от должности, либералы в Кенигсберге устроили торжества по случаю пятидесятилетия вступления бывшего президента на государственную службу. Был организован сбор средств, и так широко распространилась слава Шёна по Германии, что пожертвования поступали от сочувствующих либералов даже из Бадена и Вюртемберга. Собранной суммы хватило на погашение оставшегося долга по семейному поместью Шёнов в Арнау, а оставшихся средств хватило на возведение памятного обелиска в городе. Впервые в истории Пруссии высокопоставленный государственный чиновник позволил прославить себя в качестве главы диссидентского политического движения.

Политическое разочарование, вызванное вступлением на престол Фредерика Вильгельма IV, не было мимолетной бурей; оно означало необратимое повышение политической температуры. Произошло резкое обострение и утончение критической политики. Радикальный еврейский врач Иоганн Якоби входил в группу друзей-единомышленников, которые собирались для политических дискуссий в кафе Зигеля в Кенигсберге. Его памфлет "Четыре вопроса, на которые ответил житель Восточной Пруссии", опубликованный в 1841 году, требовал "законного участия в делах государства", но не в качестве уступки или одолжения, а как "неотъемлемого права". Впоследствии Якоби был привлечен к суду по обвинению в государственной измене, но после череды судебных разбирательств был оправдан апелляционным судом; в результате он стал одной из самых известных фигур прусского оппозиционного движения. В отличие от благовоспитанного Теодора фон Шёна и его дворянского круга, Якоби представлял более нетерпеливую активность городских профессиональных классов. Радикально настроенные интеллектуалы из городской элиты нашли свое место в новых политических объединениях, которые распространились по всем крупным прусским городам: "Рессурс" в Бреслау, "Гражданский клуб" в Магдебурге и "Общество четверга" в Кенигсберге, которое было более формальной версией группы "Кафе Зигеля".20 Но политическое участие могло разворачиваться и во многих других контекстах - например, в Обществе строительства собора в Кельне, которое стало важным местом встречи либералов и радикалов, или на лекциях, которые читали приглашенные ораторы в винных садах города Галле.21

Внутри провинциальных собраний также наблюдалось явное изменение тона. Требования, выдвигавшиеся то тут, то там отдельными собраниями в 1830-е годы, теперь слились в общепрусский хор. В 1841 и 1843 годах практически все собрания приняли резолюции, призывающие к свободе прессы. В 1843 году рейнский совет, поддержанный широкими слоями среднего класса, отверг новый и во многих отношениях весьма прогрессивный прусский уголовный кодекс, поскольку он нарушал принцип равенства перед законом, предусматривая наказания, варьирующиеся в зависимости от корпоративного статуса человека.22 Кампании, организованные в поддержку петиций к диете, резко возросли по масштабам и общественному резонансу.23 Польское национальное движение в провинции Позен поначалу неохотно поддерживало либеральные призывы к созданию национального парламента, полагая, что это приведет к дальнейшей интеграции провинции в структуру королевства. Но к 1845 году польские патриоты и немецкие либералы среди депутатов сейма были готовы объединить усилия в требовании широкого спектра либеральных мер.24

Если либералы к 1840-м годам начали объединяться в "партию движения", то этого нельзя было сказать о консерваторах. Консерватизм (ретроспективная конструкция, поскольку термин еще не вошел в обиход) оставался разрозненным, фрагментарным явлением, чьи разнообразные нити не были сплетены в единую ткань. Ностальгический сельский патернализм, о котором так красноречиво говорил владелец поместья Фридрих Август Людвиг фон дер Марвиц, оставался вкусом меньшинства даже среди помещичьей знати. Историческая школа", сформированная противниками гегелевской философии в Берлинском университете, включала в себя слишком много противоречивых взглядов, не все из которых были "консервативными" в прямом смысле слова, чтобы создать основу для прочной коалиции. Консерваторам, чье мировоззрение было основано на неопиетистской приверженности Пробуждению, было трудно найти общий язык с теми, кто вдохновлялся светским авторитарным статизмом конца XVIII века. Амбивалентное отношение многих консерваторов к бюрократическому государству также затрудняло сотрудничество с властями. Берлинская политическая газета (Berliner Politisches Wochenblatt), основанная ультраконсерваторами в 1831 году, задумывалась как лоялистский орган, направленный против сил, развязанных Июльской революцией во Франции, но вскоре эта газета попала в руки прусских цензурных органов, чьи чиновники, по словам недовольного спонсора газеты, были людьми "либерального" темперамента. С трудом обретя надежную читательскую аудиторию, в 1841 году газета закрылась.25

Таким образом, консерваторы оказались не в состоянии скоординировать ответ на расширение либерального инакомыслия. Большинство из них либо искали компромиссы, либо смирялись с неизбежностью перемен. Даже внутри кабинета министров было мало признаков единого консервативного блока. Политические дискуссии между министрами носили удивительно спекулятивный, конфликтный и открытый характер, что поощрялось - или, по крайней мере, терпелось - самим королем.26 В октябре 1843 года Леопольд фон Герлах, командир I гвардейской ландверной бригады в Шпандау на окраине Берлина и близкий друг короля, размышлял о политической ситуации в Пруссии. Его беспокоило не только давление, которое нарастало за требованиями конституционной реформы, но и неспособность консерваторов - даже внутри правительства - сформировать единый фронт против нее. Несколько министров, в том числе якобы архиконсервативный "Библейский Тиль", начали "весьма развязно" говорить об уступке Палаты депутатов. Государственный корабль, заметил Герлах, плыл в направлении якобинизма, подгоняемый "всегда свежим ветром Zeitgeist". Он перечислил различные шаги, которые могли бы помочь остановить процесс либерализации, но не питал иллюзий относительно перспектив успеха. "Чего могут добиться эти маленькие маневры, - заключил он, - против настойчивого Zeitgeist, который с сатанинской хитростью ведет непрерывную и систематическую войну против власти, установленной Богом?27

В этих условиях было немыслимо, чтобы король смог переделать общество по образу и подобию своей неокорпоративной идеологии. Он предпринял неудачную попытку сделать это в 1841 году, когда в приказе кабинета министров объявил, что евреи Пруссии должны быть организованы для административных целей в Judenschaften (еврейские общины), избранные депутаты которых будут представлять интересы еврейских общин перед местными властями. В приказе также говорилось, что евреи должны быть освобождены от обязанности нести военную службу. Ни одна из этих мер так и не была реализована. Против них выступили министры самого короля - министр внутренних дел Рохов и новый министр по делам религии и образования Иоганн Альбрехт Фридрих Айххорн заявили, что эти предложения противоречат последним тенденциям развития прусского общества. Опрос районных властей показал, что они тоже были против плана короля. Местные администрации были готовы предоставить корпоративный юридический статус еврейским религиозным учреждениям, но они решительно выступали против введения корпоративного статуса в более широком политическом смысле, за который выступал Фридрих Вильгельм, и считали, что это препятствует столь важному процессу ассимиляции общества. Действительно, поразительны та ярость и откровенность, с которой они отвергали этого королевского хоббита. Окружное правительство Кельна даже настаивало на полной и безоговорочной эмансипации еврейского меньшинства, указывая на успех этой политики во Франции, Голландии, Бельгии и Англии. Чиновники 1840-х годов не были подневольными унтерменшами (подданными), которые должны были "работать на своего короля". Они рассматривали себя как самостоятельных участников процесса формирования политики.28

Как следует из "Еврейской инициативы", неокорпоративистское видение Фридриха Вильгельма не соответствовало не только общественному мнению в самом широком смысле, но даже преобладающей этике самой администрации, которой было все труднее достичь консенсуса по важнейшим политическим вопросам современности. Либералам и радикалам, и даже некоторым консерваторам, политика нового правления казалась в корне непоследовательной, "безумной смесью крайностей нашего времени".29 Никто лучше радикального теолога Давида Фридриха Штрауса не отразил возникшее чувство разобщенности, чей памфлет "Романтик на троне цезарей" был опубликован в Мангейме в 1847 году. Трактат Штрауса был написан якобы об императоре, известном как Юлиан Отступник, но на самом деле представлял собой карикатуру на прусского короля, который был изображен как несерьезный мечтатель, человек, превративший ностальгию по древним в образ жизни и закрывший глаза на насущные потребности современности.30

ПОПУЛЯРНАЯ ПОЛИТИКА

Расширение политической активности вокруг диет происходило на фоне более широкого процесса политизации, охватившего внутренние районы прусских провинций. В частности, в Рейнской области в 1840-х годах резко возросло потребление газет. Уровень грамотности в Пруссии был очень высок по европейским меркам, и даже те, кто не умел читать сам, могли слышать чтение газет вслух в тавернах. Помимо газет, гораздо большей популярностью у населения пользовались "народные календари" (Volkskalender) - традиционный, дешевый, массово распространяемый печатный формат, предлагавший смесь новостей, художественной литературы, анекдотов и практических советов. К 1840-м годам рынок календарей стал весьма дифференцированным и удовлетворял самые разные политические предпочтения.31 Даже традиционная торговля популярными печатными пророчествами приобрела в 1840-х годах более острую политическую окраску. Особое беспокойство прусских властей вызвало "Пророчество Лехнина", текст неясного происхождения, в котором, как оказалось, предсказывалось будущее дома Гогенцоллернов. Пророчество Лехнина, широко распространявшееся в Рейнской области, традиционно предсказывало скорое обращение королевского дома в католичество, что само по себе было достаточной причиной, чтобы привлечь враждебное внимание властей, но в начале 1840-х годов появилась более радикальная версия, предсказывавшая, что "печально известный король" будет наказан смертью за свою роль в "злодеянии".32

Эта ползучая политизация популярной культуры не ограничивалась печатными СМИ. Песня была еще более распространенным средством выражения политического несогласия. В Рейнской области, где воспоминания о Французской революции были особенно яркими, записи местной полиции полны упоминаний о пении запрещенных "песен свободы", включая бесконечные вариации на тему "Марсельезы" и "ça ira". Песни свободы напоминали о жизни и деяниях убийцы Коцебу Карла Санда, воспевали добродетельную борьбу греков или поляков против османской или русской тирании и отмечали моменты народного восстания против нелегитимной власти. Кроме того, ни одна ярмарка или народное гуляние не обходились без странствующих исполнителей баллад (Bänkelsänger), чьи песни часто были непочтительно политическими по содержанию. Даже "подглядыватели" - странствующие артисты, демонстрировавшие тромплейные сцены, - умели вплести в свои комментарии остроумную политическую критику, так что даже безобидные на первый взгляд пейзажные виды становились поводом для сатиры.33

С 1830-х годов карнавалы и другие популярные традиционные празднества, такие как церемонии на Майском поле и харивари, также все чаще несли в себе политический посыл (инакомыслие).34 К 1840-м годам карнавалы в Рейнской области - особенно тщательно продуманные шествия, организуемые в понедельник перед Пепельной средой, - стали очагом политической напряженности между местными жителями и прусскими властями. Благодаря своей анархической атмосфере двенадцатой ночи, в которой обычные социальные и политические отношения перевертывались или сатиризировались, карнавал мог стать красноречивым средством выражения политического протеста. Именно для того, чтобы дисциплинировать неуправляемую энергию уличного праздника, в 1820-1830-х годах в Рейнской области были основаны карнавальные общества. Однако к началу 1840-х годов в них тоже проник дух инакомыслия. В 1842 году Кельнское карнавальное общество раскололось, когда радикально настроенные члены заявили, что "республиканская карнавальная конституция" - единственная, "при которой может процветать истинное дурачество". Они намеревались возвести на престол "карнавального короля", власть которого должна была защищать "постоянная армия дураков". Необычайно радикальное карнавальное общество Дюссельдорфа также было известно своими жесткими сатирами на монарха.35

Высмеивание короля становилось все более заметной чертой высказываний инакомыслящих в Пруссии в 1830-1840-е годы. Хотя за десятилетие с 1837 по 1847 год было расследовано всего 575 дел об оскорблении короля, записи свидетельствуют о том, что множество других подобных проступков остались безнаказанными, и мы можем предположить, что многие другие вообще не попали в поле зрения полиции. Однако те дела, которые все же доходили до суда, как правило, рассматривались серьезно. Когда портной Йозеф Юровский из Вармбрунна в Силезии в пьяном виде заявил: "Наш Фредди - негодяй, король - негодяй и мошенник", он получил удивительно суровый приговор - восемнадцать месяцев тюрьмы. Судебный чиновник Бальтасар Мартин из окрестностей города Хальберштадт был приговорен к шести месяцам тюремного заключения за то, что, сидя в таверне, заявил, что король "выпивает пять или шесть бутылок шампанского в день". "Как король может заботиться о нас?" - спросил Мартин своих слушателей, предположительно не подозревая, что среди них сидит полицейский информатор. Он пышнотелый, пышнотелый из пышнотелых, он пьет только очень крепкие напитки".36

Эти клеветнические измышления относились к образу короля, который к середине 1840-х годов прочно закрепился в народном воображении. Фридрих Вильгельм IV, пухлый, простой, невоенный человек, которого его братья и сестры, а также близкие друзья называли "жирной камбалой", был наименее харизматичной личностью, занимавшей трон Гогенцоллернов со времен правления первого короля. Он также стал первым прусским королем, которого высмеяли в многочисленных сатирических изображениях. Пожалуй, самое известное современное изображение, созданное в 1844 году, изображает монарха в виде грузного, пьяного босяка, сжимающего в левой лапе бутылку шампанского, а в правой - пенящийся бокал, и патетически пытающегося подражать Фридриху Великому на фоне дворцового комплекса в Сан-Суси. Ослабив литературную цензуру вскоре после своего восшествия на престол, Фридрих Вильгельм вновь ввел цензуру изображений, но оказалось невозможным предотвратить широкое распространение гротескных визуальных сатир на монарха по всему королевству.37

Пожалуй, самым крайним проявлением пренебрежения к персоне государя стала песня Tschechlied, напоминающая о попытке убийства короля психически неуравновешенным бывшим бургомистром Генрихом Людвигом Тшехом. Не добившись официальной поддержки крестового похода против местной коррупции в родном Шторкове, Тшех впал в заблуждение, что в его несчастье виноват лично монарх. 26 июля 1844 года, сфотографировавшись в театральной позе у дагерротиписта в Берлине, Чех подошел к королевской карете и произвел два выстрела с близкого расстояния, оба из которых промахнулись. Общественность поначалу отреагировала на это сочувствием к королю, хотя многие ожидали, что Щех будет избавлен от смертной казни в связи с его ненормальным психическим состоянием. Фридрих Вильгельм поначалу был склонен помиловать его, но его министры настояли на том, чтобы он стал примером для подражания. Когда в декабре стало известно, что Щех был казнен тайно, общественные настроения резко изменились в сторону короля.38 В последующие годы в Берлине и во всех немецких землях распространился целый ряд песен о Щехе. Их непочтительность отражена в следующей строфе:

40. Фридрих Вильгельм IV в роли подвыпившего пусс-ин-бутса, тщетно пытающегося пойти по стопам Фридриха Великого. Анонимная литография.

Несравненное состояние

Бедный Тшех, староста деревни,

Что он, хоть и стреляет в упор,

Не смог попасть в этого раздувшегося человека!39

СОЦИАЛЬНЫЙ ВОПРОС

Летом 1844 года силезский текстильный район вокруг Петерсвальдау и Лангенбилау стал ареной самых кровавых беспорядков в Пруссии до революции 1848 года. Беспорядки начались 4 июня, когда толпа напала на штаб-квартиру крупной текстильной фирмы Zwanziger Brothers в Петерсвальдау. В округе эта фирма считалась недобросовестным работодателем, который использовал избыток рабочей силы в регионе для снижения заработной платы и ухудшения условий труда. "Братья Цванцигер - палачи", - гласила популярная местная песня.

Их слуги - рыцари.

Вместо того чтобы защищать своих работников,

Они раздавят нас, как рабов.40

Ворвавшись в главную резиденцию, ткачи разгромили все, что попалось им под руку, - от изразцовых печей и позолоченных зеркал до люстр и дорогого фарфора. Они разорвали в клочья все книги, облигации, векселя, записи и бумаги, которые смогли найти, а затем ворвались в прилегающий комплекс магазинов, прокатных прессов, упаковочных цехов, сараев и складов, круша все на своем пути. Разрушительная работа продолжалась до ночи, а группы ткачей добирались до места происшествия из соседних деревень. На следующее утро ткачи вернулись, чтобы разрушить те немногие строения, которые остались нетронутыми, включая крышу. Вероятно, весь комплекс был бы сожжен, если бы кто-то не указал, что это дает владельцам право на компенсацию по страховке от пожара.

Вооруженные топорами, вилами и камнями, ткачи, которых к этому времени насчитывалось около 3 000 человек, вышли из Петерсвальдау и направились к дому семьи Дириг в Лангенбилау. Здесь испуганные служащие фирмы сообщили им, что любому ткачу, который согласится не нападать на здания фирмы, обещана денежная выплата (пять серебряных грошей). Тем временем из Швайдница прибыли две роты пехоты под командованием майора Розенбергера для восстановления порядка; они расположились на площади перед домом Дирига. Все составляющие последующей катастрофы были налицо. Опасаясь, что дом Дирига вот-вот будет атакован, Розенбергер отдал приказ открыть огонь. После трех залпов на земле лежали одиннадцать человек, среди которых были женщина и ребенок, находившиеся в толпе, а также несколько случайных прохожих, в том числе маленькая девочка, которая шла на урок шитья, и женщина, наблюдавшая за происходящим из своего подъезда на расстоянии около 200 шагов. Очевидцы рассказывали, что одному мужчине выстрелом раздробило голову; окровавленная черепная коробка была отброшена на несколько футов от его тела. Непокорность и ярость толпы теперь не знали границ. Войска были отброшены отчаянной атакой, а ночью ткачи устроили погром в доме Дирига и прилегающих к нему зданиях, уничтожив товаров, мебели, книг и бумаг на восемьдесят тысяч талеров.

41. Как страдали ткачи, и как на это отреагировало государство. Эта гравюра на дереве, опубликованная в радикальном журнале Fliegende Blätter в 1844 году, рассказывает о восстании в Силезии в том же году и снабжена надписью: Голод и отчаяние.

Худшее было позади. Рано утром следующего дня в Лангенбилау прибыло подкрепление с артиллерийскими орудиями, и толпа тех, кто остался в зданиях Дирига или рядом с ними, была быстро рассеяна. В соседнем Фридрихсгрунде, а также в Бреслау, где толпа ремесленников напала на еврейские дома, произошли новые беспорядки, но войскам, расквартированным в городе, удалось предотвратить дальнейшие волнения. В связи с беспорядками было арестовано около пятидесяти человек; из них восемнадцать были приговорены к тюремному заключению с каторжными работами и телесными наказаниями (двадцать четыре удара плетью).41

В 1840-х годах в прусских землях происходило множество беспорядков и голодных бунтов, но ни один из них не вызвал такого резонанса в обществе, как восстание силезских ткачей. Несмотря на все усилия цензоров, новости о восстании и его подавлении в считанные дни распространились по всему королевству. От Кенигсберга и Берлина до Билефельда, Трира, Ахена, Кельна, Эльбер-фельда и Дюссельдорфа в прессе появились обширные комментарии и общественные дискуссии. Расцвели радикальные стихи о ткачах, среди которых апокалипсическое заклинание Генриха Гейне 1844 года "Бедные ткачи", в котором поэт вызывает страдания и тщетную ярость бесконечной жизни за голодную зарплату:

Треск ткацкого станка и полет шаттла;

Мы ткут весь день и всю ночь.

Германия, мы плетём ваш гроб;

Все еще ткут, вечно ткут!

В последующие месяцы появилось множество эссе, в которых восстание анализировалось со всех возможных сторон.

Силезские события произвели фурор, потому что они были связаны с модной в то время одержимостью тем, что становилось известным как "социальный вопрос" - есть параллели с почти современными британскими дебатами, которые приветствовали появление эссе Карлайла "Состояние Англии" в 1839 году. Социальный вопрос" охватывал целый комплекс проблем: условия труда на фабриках, проблема жилья в густонаселенных районах, распад корпоративных образований (например, гильдий, поместий), превратности капиталистической экономики, основанной на конкуренции, упадок религии и морали среди зарождающегося "пролетариата". Но центральной и доминирующей проблемой была "пауперизация", прогрессирующее обнищание низших слоев общества. Пауперизм" предмартовской эпохи отличался от традиционных форм бедности по ряду важных признаков: он был массовым явлением, коллективным и структурным, а не зависел от индивидуальных случайностей, таких как болезни, травмы или неурожаи; он был постоянным, а не сезонным; и он имел признаки охвата социальных групп, положение которых ранее было относительно безопасным, таких как ремесленники (особенно подмастерья и ученики) и мелкопоместные крестьяне. "Пауперизм, - отмечалось в энциклопедии Брокгауза в 1846 году, - возникает, когда многочисленный класс может существовать только за счет самого интенсивного труда...42 Ключевой проблемой было снижение стоимости труда и его продуктов. Это коснулось не только неквалифицированных рабочих и тех, кто занимался ремеслом, но и большой и растущей части сельского населения, которая жила за счет различных форм кустарного производства.

Усугубление бедственного положения отразилось на структуре потребления продуктов питания: если в 1838 году жители прусской Рейнской провинции потребляли в среднем сорок один килограмм мяса в год, то к 1848 году эта цифра упала до тридцати.43 Статистическое исследование 1846 года показало, что от 50 до 60 процентов населения Пруссии жили на прожиточный минимум или близко к нему. В начале 1840-х годов углубление нищеты по всему королевству вызвало моральную панику среди прусских литераторов. Книга Беттины фон Арним "Эта книга принадлежит королю", опубликованная в Берлине в 1843 году, открывалась последовательностью причудливых литературных диалогов, общей темой которых был социальный кризис в королевстве.44 В текст было включено подробное приложение, в котором записаны наблюдения Генриха Грюнхольцера, 23-летнего швейцарского студента, в трущобах Берлина. За три десятилетия с 1816 по 1846 год население столицы выросло с 197 000 до 397 000 человек. Многие из самых бедных иммигрантов - в основном наемные рабочие и ремесленники - селились в густонаселенном районе трущоб на северной окраине города, известном как "Фогтланд", поскольку многие из самых первых прибывших были родом из Фогтланда в Саксонии. Именно здесь Грюнхольцер записал свои наблюдения для книги Арнима.

В эпоху, когда документалистика стала привычной к эффекту достоверности, трудно повторить очарование бесхитростных описаний жизни в самых заброшенных уголках столицы, сделанных Грюнхольцером. Он потратил четыре недели на то, чтобы прочесать несколько отдельных домов и опросить их обитателей. Свои впечатления он записал в свободной прозе, которая была построена на коротких неформальных предложениях и включала жестокую статистику, определяющую жизнь беднейших семей города. В повествование вплетены отрывки диалогов, а частое использование настоящего времени наводит на мысль о заметках, набросанных на месте.

В подвальном помещении No. 3 я обнаружил дровокол с больной ногой. Когда я вошел, жена схватила со стола картофельные очистки, а шестнадцатилетняя дочь смущенно отошла в угол комнаты, пока ее отец начал рассказывать мне свою историю. Он стал безработным, когда помогал строить новую инженерную школу. Его просьбу о помощи долго игнорировали. Только когда он полностью разорился, ему выдали ежемесячное пособие в размере 15 серебряных грошей (полталера). Ему пришлось вернуться в семейную квартиру, потому что он больше не мог позволить себе квартиру в городе. Теперь он получает два талера в месяц от Бюро по делам бедных. В те времена, когда неизлечимая болезнь ноги позволяет, он может заработать один талер в месяц; его жена зарабатывает вдвое больше, дочь может принести еще полтора талера. Но их проживание обходится в два талера в месяц, "картофельная трапеза" - в один серебряный грош и девять копеек; при двух таких трапезах в день получается три с половиной талера в месяц на основную пищу. Таким образом, один талер остается на покупку дров и на все, что нужно семье, кроме сырого картофеля, чтобы выжить.45

Другой работой в том же духе стала широко читаемая статья Фридриха Вильгельма Вольфа о "склепах Бреслау", районе бывших казарм и военных складов на окраине силезской столицы, которая появилась в ноябре 1843 года в газете Breslauer Zeitung. Вольф, сын бедного силезского фермера, ставший известным журналистом-радикалом, утверждал, что описывает мир, который был одновременно близким и далеким, мир, который, по его словам, лежал, как "открытая книга", перед стенами города, но был невидим для большинства его более обеспеченных жителей. В потреблении таких текстов буржуазными читателями, несомненно, присутствовал элемент вуайеристского удовольствия - большое влияние на зарождающуюся литературу описания социальной толщины оказал замечательный взрывной десятитомный роман Эжена Сю о парижском преступном мире "Парижские тайны", который выходил частями в течение 1842-3 годов и был широко растиражирован по всей Европе. Если читатели готовы потерять себя в красочном демимонде Сю, заявил Вольф, то они должны проявить еще больший интерес к реальным "тайнам Бреслау" перед их собственным порогом.46 Почти таким же языком Август Брасс, автор книги "Тайны Берлина" (1844), утверждал, что любой человек может наблюдать за несчастьями преступного мира столицы, если только "возьмет на себя труд отбросить удобную завесу эгоистических удобств" и бросить взгляд за пределы своего "привычного круга".47

К началу 1844 года все внимание было приковано к горным текстильным районам Силезии, где годы падения цен и спада спроса довели целые общины ткачей до нищеты. В текстильных городах Рейнской области проводились сборы в пользу силезцев. В марте поэт и радикальный литературовед Карл Грюн ездил из города в город, читая популярные лекции о Шекспире, средства от которых были направлены через правительство провинции в помощь ткачам района Лигниц. В том же месяце в Бреслау была основана Ассоциация по облегчению нужды ткачей и прядильщиков Силезии. В мае, накануне восстания, Александр Шнеер, чиновник провинциальной администрации и член ассоциации в Бреслау, ходил от дома к дому в наиболее пострадавших районах, тщательно документируя положение семей ткачей в манере, которую впервые применил Грюнхольцер.48 В такой обстановке неудивительно, что современники рассматривали восстание в июне 1844 года не как недопустимое волнение, а как неизбежное проявление глубинного социального недуга.

Очевидная корреляция между ростом населения и массовой бедностью может заставить нас заподозрить, что социальный кризис той эпохи был результатом "мальтузианской ловушки", когда потребности населения превышали доступные запасы продовольствия.49 Такая точка зрения ошибочна, по крайней мере, в отношении Пруссии. В послевоенные десятилетия технические усовершенствования (искусственные удобрения, модернизированное животноводство и трехпольная система севооборота) и увеличение обрабатываемых земель удвоили производительность сельского хозяйства. В результате предложение продовольствия увеличивалось примерно в два раза быстрее, чем рост населения. Таким образом, проблема заключалась не в хроническом недопроизводстве. Однако большие излишки сельскохозяйственной продукции могли оказывать пагубное влияние на производство, поскольку приводили к снижению цен на сельскохозяйственную продукцию. Последовавшее за этим падение доходов аграриев повлекло за собой соответствующее снижение спроса на товары переполненного производственного сектора.

Что еще более важно, несмотря на впечатляющий рост общего объема сельскохозяйственного производства, продовольственные запасы оставались уязвимыми, поскольку природные катаклизмы - неурожаи, эпидемии скота, болезни сельскохозяйственных культур - все еще могли превратить излишки в острую нехватку. Примером тому может служить кризис, разразившийся зимой 1846 года, когда неурожай привел к росту цен на продовольствие вдвое и даже втрое по сравнению с обычным средним уровнем. Кризис 1846-7 годов был усугублен спадом экономического цикла и болезнью, уничтожившей урожай картофеля, от которого зависели бедняки во многих районах (Грюнхольцер, например, в 1842 году обнаружил, что картофель был основным - и практически единственным - продуктом питания беднейших семей, которые он посетил в берлинском Фогтланде).

Давление, оказываемое кризисом пропитания, порождало волны беспорядков. Только в апреле-мае 1847 года, когда цены на продовольствие были максимальными, в Пруссии произошло 158 продовольственных бунтов, включая беспорядки на рынках, нападения на магазины и лавки, а также транспортные блокады. 21-22 апреля население Берлина штурмовало и грабило рыночные прилавки и магазины, а также нападало на торговцев картофелем.50 Интересно, что география продовольственных бунтов не совпадала с географией наиболее острого дефицита. Беспорядки чаще происходили в районах, производящих продовольствие на экспорт, или в транзитных районах с высоким уровнем транспортировки продовольствия. Так, прусские территории, граничащие с Королевством Саксония, были особенно подвержены беспорядкам, поскольку спрос, создаваемый относительно промышленно развитой саксонской экономикой, обеспечивал экспорт зерна через эти районы.

Далекие от политического подрыва, такие протесты обычно были прагматичными попытками контролировать поставки продовольствия или напомнить властям об их традиционной обязанности обеспечивать страждущих подданных, в соответствии с "моральной экономией", знаменитой теорией Э. П. Томпсона в его исследовании английской толпы XVIII века.51 Бунтовщики действовали не как представители какого-то класса, а как представители местного сообщества, чье право на справедливость было отклонено. Человеческими объектами их гнева, скорее всего, были посторонние: купцы, торговавшие на дальних рынках, таможенные чиновники, иностранцы или евреи. Таким образом, не было никакой автоматической или необходимой связи между беспорядками 1846-7 годов и революционной активностью 1848 года. Многие из наиболее бунтующих районов 1846-7 годов оставались спокойными во время революций, а наиболее политически активной группой в Силезии во время революций 1848 года были не силезские ткачи, восставшие в 1844 году, а более обеспеченные крестьяне. Из крестьян активную позицию заняли наиболее продвинутые, они создавали ассоциации и сотрудничали с городской демократической интеллигенцией среднего класса.

Даже если они часто были спонтанными или аполитичными по мотивам, тем не менее, по своим последствиям бунты, связанные с прожиточным минимумом, несомненно, были очень политическими. Они ускорили процессы политизации, которые вышли далеко за пределы среды их участников. Консерваторы и протекционисты обвиняли в росте цен и массовом обнищании бездействие правительства или дерегу латорные реформы, проводимые либеральными бюрократами. Некоторые консерваторы обвиняли "фабричную систему". С другой стороны, либералы утверждали, что индустриализация и механизация - это лекарство, а не причина социального кризиса, и призывали к отмене государственных норм, которые препятствовали инвестициям и экономическому росту. Консерваторы, встревоженные чрезвычайной социальной ситуацией 1844-7 годов, экспериментировали с рецептами, предвосхитившими немецкое государство всеобщего благосостояния конца XIX века.52 Для радикалов, в частности, бунты, связанные с прожиточным минимумом, дали возможность сфокусировать и отточить свою риторику и теорию. Некоторые левые гегельянцы, подобно "социальным консерваторам", утверждали, что ответственность за прекращение поляризации общества должна лежать на государстве как хранителе общих интересов. Силезские события 1844 года побудили писателя Фридриха Вильгельма Вольфа разработать и усовершенствовать свой социалистический анализ кризиса. Если его отчет 1843 года о трущобах Бреслау был построен на свободных бинарных оппозициях, таких как "богатые" и "бедные", "эти люди" и "богатый человек" или "поденщик" и "независимая буржуазия", то его подробная статья о силезском восстании, написанная семь месяцев спустя, была гораздо более теоретически амбициозной. Здесь "пролетариат" противопоставляется "монополии капитала", "те, кто производит" - "тем, кто потребляет", а "трудящиеся классы народа" - сфере "частной собственности".53

Спор между Арнольдом Руге и Карлом Марксом о значении силезского восстания является еще одной иллюстрацией этого процесса. В ржавой статье для "Vorwärts! ("Вперед"), журнале немецких эмигрантов-радикалов в Париже, Руге утверждал, что восстание ткачей было простым голодным бунтом, не представлявшим серьезной угрозы для политических властей Пруссии. Карл Маркс ответил на размышления своего бывшего друга двумя длинными статьями, в которых изложил противоположную точку зрения, утверждая, что ни английские, ни французские "рабочие восстания" не носили такого "теоретического и сознательного характера", как силезское восстание, с почти прусской патриотической гордостью. Только "пруссаки", объявил Маркс, приняли "правильную точку зрения". Сжигая книги компаний Цванцигеров и Диригов, полагал он, ткачи направили свой гнев на "титулы собственности" и тем самым нанесли удар не только по самому промышленнику, но и по системе финансового капитала, лежащей в его основе54.54 Этот спор, который в конечном итоге свелся к вопросу об условиях, при которых угнетенное население может быть успешно революционизировано, ознаменовал бесповоротное расставание двух мужчин. Ожесточенный социальный конфликт из-за ресурсов породил негативную энергию, которая ускорила темпы политической дифференциации в Пруссии.

БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ ХАРДЕНБЕРГА

К 1840-м годам прусская политическая система жила в долг. Это было связано не только с ростом политических ожиданий населения, но и с финансовой необходимостью. Согласно закону о государственной задолженности от 17 января 1820 года, прусское правительство не имело права привлекать займы, если они не были одобрены "национальным собранием сословий". Таким образом, реформаторы (автором законопроекта был Кристиан Ротер, начальник центральной директории министерства финансов и близкий соратник Харденберга) связывали руки правительству до тех пор, пока оно не сочтет возможным согласиться на дальнейшую конституционную реформу. Это была бомба замедленного действия, заложенная Харденбергом в сердце прусского государства. Она тихо тикала в течение 1820-х и 1830-х годов, пока сменявшие друг друга министры финансов концентрировались на привлечении займов косвенным путем через номинально независимый Seehandlung и сводили общий объем заимствований к минимуму. В результате в 1820-1830-х годах Пруссия занимала меньше, чем любое другое немецкое правительство.55

Так не могло продолжаться вечно, о чем прекрасно знал Фридрих Вильгельм IV. Король был страстным поклонником железных дорог в то время, когда экономическое, военное и стратегическое значение революции в транспортных технологиях становилось все более очевидным.56"Каждое новое развитие железных дорог - это военное преимущество, - заметил в 1843 году молодой Гельмут фон Мольтке, - и для национальной обороны несколько миллионов на достройку наших железных дорог гораздо выгоднее, чем на наши крепости".57 Поскольку эта сфера была слишком важна, чтобы отдавать ее на откуп частному сектору, было ясно, что прусское государство вскоре столкнется с инфраструктурными расходами, которые оно не сможет покрыть без привлечения значительных займов.

Однако король не спешил смириться с неизбежностью создания единой национальной диеты. Как заметил один из его ближайших помощников, существовала опасность, что национальное собрание "не ограничится консультациями по государственному займу, а будет действовать по любому поводу, который сочтет срочным".58 В 1842 году король созвал Объединенный комитет, состоящий из двенадцати делегатов от каждого из провинциальных собраний, в надежде, что этот орган будет проводить консультации по таким вопросам, как необходимость государственного финансирования железных дорог, не пытаясь расширить свою собственную конституционную роль. Петиции в Объединенный комитет были запрещены, вопросы для обсуждения были узко определены, а правила дискуссии гарантировали, что о настоящих дебатах не может быть и речи - делегаты должны были выступать в алфавитном порядке и только один раз по каждому вопросу. Это скромное собрание не смогло добиться ничего существенного; самое главное, как имел смелость заметить один рейнский делегат во время обсуждения вопроса о финансировании железных дорог, оно не имело полномочий одобрить государственный заем.59 К концу 1844 года Фридрих Вильгельм смирился с тем, что созыв национального собрания провинциальных советов состоится в течение следующих трех лет.

К середине 1840-х годов железнодорожный вопрос стал решаться. За последние годы сеть прусских железных дорог впечатляюще выросла: со 185 километров в 1840 году до 1 106 километров к 1845 году.60 Но этот рост был сосредоточен в тех областях, где частные инвесторы могли получить прибыль; предприниматели, понятно, не были заинтересованы в убыточных крупных проектах, направленных на удовлетворение макроэкономических и военных потребностей. Однако осенью 1845 года до Берлина дошли новости о том, что французское правительство приступило к строительству стратегической железнодорожной сети, восточные терминалы которой представляли потенциальную угрозу безопасности Германской конфедерации. Призывы Берлина к согласованной общегерманской стратегической железнодорожной политике оказались тщетными: Конфедерация не смогла достичь консенсуса среди стран-участниц даже по вопросу о подходящей ширине колеи для интегрированной сети. Было ясно, что Пруссии придется самой заботиться о своих нуждах.61 В центре программы, которая выкристаллизовалась в 1846 году, был Остбан - железнодорожная артерия, которая должна была связать Рейнскую область и французскую границу с Бранденбургом и Восточной Пруссией.

Бомба замедленного действия Харденберга была готова взорваться. В королевском патенте от 3 февраля 1847 года, объявившем о созыве Объединенного сейма, было четко указано, что речь идет об органе, предусмотренном Законом о государственных долгах 1820 года. Это был не новый конституционный документ, а всего лишь объединение всех провинциальных сеймов в единый орган. Таким образом, он унаследовал неудобную гибридную структуру своих предшественников: делегаты рассаживались по провинциям и сословиям, но голосование проводилось по головам, и ассамблея в большинстве случаев работала как единый орган, подобно национальному парламенту. Существовала верхняя палата, состоявшая из принцев, графов, дворян-посредников и членов королевской семьи. Остальные делегаты, представлявшие земельное дворянство, города и крестьянство, заседали в Курии трех сословий. Сложный порядок голосования обеспечивал отдельным провинциям право накладывать вето на предложения, наносящие ущерб их интересам, - в этом отношении диета отражала "федеративное" устройство прусского государства после 1815 года. Из текста Патента было ясно, что главным делом диеты станет введение новых налогов и утверждение государственного займа на строительство железных дорог.62

Объединенная диета вызывала споры еще до своего заседания. Был небольшой хор умеренно-консервативных энтузиастов, но их заглушал рев либеральной критики. Большинство либералов считали, что договоренности, изложенные в Патенте, не соответствуют их законным ожиданиям. Мы просили у вас хлеба, а вы дали нам камень!" - гремел силезский либерал Генрих Симон в полемическом эссе, опубликованном - чтобы избежать прусской цензуры - в саксонском Лейпциге. Теодор фон Шен придерживался мнения, что делегаты должны использовать первое заседание, чтобы объявить себя некомпетентными в качестве генеральной диеты и потребовать новых выборов. Если патент был оскорбителен для либералов, то он также встревожил консерваторов, которые увидели в нем дверь к полномасштабному конституционному урегулированию. Многих мелких дворян-землевладельцев - даже консервативных - оттолкнул особый статус, предоставленный высшему дворянству; преобладание силезских и вестфальских фамилий в верхней палате также раздражало провинциальных депутатов из старых провинций.63 И в то же время объявление о создании Объединенного сейма вызвало дальнейшее расширение политических ожиданий.

В воскресенье 11 апреля 1847 года - холодным, серым, дождливым берлинским днем - толпа провинциальных делегатов, насчитывавшая более 600 человек, была загнана в Белый зал королевского дворца на церемонию открытия Объединенного сейма. Вступительная речь короля, произнесенная без записок в течение более получаса, была предупредительным выстрелом. Разгневанный приемом своего Патента, король не был настроен на компромисс. "Нет такой силы на земле, - объявил он, - которая смогла бы заставить меня превратить естественные отношения между принцем и народом [...] в традиционные конституционные отношения, и я никогда не позволю даже клочку бумаги встать между Господом Богом на небесах и этой землей". Речь завершилась напоминанием о том, что диета не была законодательным парламентом. Он был созван для конкретной цели, а именно для утверждения новых налогов и государственного займа, но его будущее зависело от воли и решения короля. В его задачу категорически не входило "представлять мнения". Он сказал депутатам, что вновь соберет диету, только если сочтет ее "хорошей и полезной, и если эта диета предоставит мне доказательства того, что я могу сделать это без ущерба для прав короны".64

В итоге заседания диеты доказали правоту консерваторов. Впервые прусские либералы всех мастей оказались вместе на одной сцене. Они развернули кампанию по превращению диеты в полноценный законодательный орган - закрепив за ней право регулярно собираться, потребовав полномочий утверждать все законы, защитив ее от произвола государственных властей, уничтожив все остатки корпоративной дискриминации. Без удовлетворения этих требований, настаивали они, диета не сможет утверждать планы правительства по расходам. Для либеральных политиков из регионов это был потрясающий шанс пообщаться и обменяться идеями с коллегами-единомышленниками со всего королевства. Начала формироваться либеральная партизанская культура.

Рейнский промышленник и железнодорожный предприниматель Давид Ганземанн с 1843 года был депутатом рейнской провинциальной думы и занимал видное место в рейнских либеральных кругах. Он позаботился о приобретении большой квартиры недалеко от королевского дворца, где проводил встречи с либеральными делегациями из других провинций. Партии либералов также собирались в отеле Russischer Hof для политических дискуссий, дебатов и общего общения. Либеральным депутатам было рекомендовано прибыть в столицу не менее чем за восемь дней до первого заседания, чтобы было время для предварительных встреч. Трудно переоценить важность этого опыта в государстве, где пресса и политические сети все еще были раздроблены по региональному признаку. Он вселил в либералов чувство уверенности и целеустремленности, а также преподал им первый серьезный урок достоинств политического сотрудничества и компромисса. Как с горечью заметил один консерватор, либералы регулярно работали "до поздней ночи", координируя свою стратегию для ключевых политических дебатов.65 Благодаря этому им удалось сохранить за собой инициативу во многих дебатах в палате.

Консерваторы, напротив, были в некотором замешательстве. На протяжении большей части заседаний они, казалось, находились в обороне, вынужденные реагировать на предложения и провокации либералов. Будучи поборниками провинциального разнообразия и местной автономии, им было сложнее работать вместе в общепрусской плоскости. Для многих консервативных дворян их политика была неразрывно связана с элитным корпоративным статусом - это затрудняло выработку общей платформы с потенциальными союзниками более скромного положения. Если либералы могли договориться о некоторых общих принципах (конституционализм, представительство, свобода прессы), то консерваторы, казалось, были далеки от четко сформулированной совместной платформы, не считая смутной интуиции, что постепенная эволюция на основе традиций предпочтительнее радикальных перемен.66 Консерваторам не хватало лидеров, и они медленно формировали партийные фракции. Одно поражение следует за другим", - заметил Леопольд фон Герлах 7 мая, после четырех недель заседаний.67

С чисто конституционной точки зрения, диета не была событием. Ему не позволили превратиться в парламентский законодательный орган. Перед тем как прервать заседание 26 июня 1847 года, он отклонил просьбу правительства о государственном займе для финансирования восточной железной дороги, заявив, что будет сотрудничать только тогда, когда король предоставит ему право собираться через регулярные промежутки времени. "В денежных делах, - знаменито заметил либеральный предприниматель и депутат Дэвид Хансеманн, - гениальность имеет свои пределы". Однако с точки зрения политической культуры Объединенный сейм имел огромное значение. В отличие от своих провинциальных предшественников, он был государственным органом, заседания которого протоколировались и публиковались, так что дебаты в палате звучали на весь политический ландшафт королевства. Диета самым убедительным образом продемонстрировала, что стратегия сдерживания монарха исчерпала себя. Она также сигнализировала о неизбежности - неизбежности - реальных конституционных изменений. Однако как именно эти перемены произойдут, оставалось неясным.

РОССИЯ НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ

В своей стихотворной сатире "Германия - зимняя сказка" поэт, эссеист, остроумец и радикальный сатирик Генрих Гейне описал свое возвращение в Пруссию после тринадцати лет парижского изгнания. Гейне происходил из скромной еврейской торговой семьи в Дюссельдорфе, посещал лекции Гегеля в Берлине, а в юности принял христианство, чтобы устранить все препятствия для карьеры в бюрократии, - напоминание об ассимиляционном давлении, которое оказывало на еврейских подданных "христианское государство" Пруссия. В 1831 году, отказавшись от стремления поступить на государственную службу и приобретя значительную репутацию поэта и писателя, он покинул Пруссию , чтобы работать журналистом в Париже. В 1835 году, благодаря его откровенно критическим комментариям к современной немецкой политике, Конфедеральный совет издал общенациональный запрет на публикацию и распространение его книг. О литературной карьере внутри Конфедерации теперь не могло быть и речи. Книга "Германия - зимняя сказка" была опубликована в 1844 году, после краткого и несчастливого визита в родную Рейнскую область. Первыми пруссаками, встретившими его дома, были, конечно же, таможенники, которые тщательно обыскали его багаж. В последовательности искрометных четверостиший Гейне рассказывает о своем опыте на прусской границе:

Они сопели и рылись в брюках и рубашках.

И хендкерчиес - ничего не было упущено;

Они искали перо, безделушки и драгоценности.

И для книг из списка контрабанды.

Глупцы! Если вы думаете, что найдете здесь что-нибудь

Вас, должно быть, ввели в заблуждение!

Контрабанда, которая путешествует со мной

Он хранится здесь, в моей голове!

[...]

Так много книг сложено в моей голове -

Число, не поддающееся оценке!

Моя голова - птичье гнездо из книг.

Все подлежит конфискации!

Было бы нелепо отрицать, что в этих стихах запечатлено нечто реальное о прусском государстве. Деспотичное, лишенное чувства юмора и мелочности отношение прусских цензурных властей к политическому инакомыслию вызывало многочисленные сетования вольнодумцев по всему королевству. В дневнике берлинского либерала Карла Варнхагена фон Энзе постоянно звучит тема тягот цензуры. Он пишет о "страданиях, связанных с мелкотемьем, озорством и препятствиями", об изобретательности цензоров, придумывающих "все новые и новые провокации", о разочарованиях, связанных с ведением критического литературного журнала под произволом цензурного ведомства.68

С другой стороны, как было известно даже Варнхагену, прусская цензура была до смешного неэффективна. Ее истинная цель, заметил он в августе 1837 г., заключалась не в том, чтобы контролировать читательские привычки, а в том, чтобы оправдать себя перед остальными членами королевской администрации: "Народ может читать все, что хочет, независимо от содержания; но все, что может предстать перед королем, тщательно проверяется".69 В любом случае, контролировать контрабандную печать было практически невозможно. Политическая раздробленность немецкой Европы была недостатком с точки зрения цензоров, поскольку означала, что произведения, запрещенные в одном государстве, могли быть легко напечатаны в другом и контрабандой перевезены через слабо охраняемые границы. Радикальный вюртембергский продавец открыток Томас Бек часто пересекал границу с прусской Рейнской областью со снопами запрещенных изданий, спрятанных в шляпе.70Я теперь крупный импортер запрещенных книг в Пруссию", - писал Фридрих Энгельс, радикальный сын благочестивого барменского текстильщика, своему другу Вильгельму Греберу из Бремена в ноябре 1839 года. "Франкофоб" Бёрне в четырех экземплярах, "Письма из Парижа" того же автора в шести томах, "Пруссия и пруссачество" Венедея, запрещенные самым строгим образом, в пяти экземплярах, лежат готовые к отправке в Бармен".71 Запреты Конфедерации на такие книги, как "Пруссия и пруссачество" Якоба Венедея, гневный трактат рейнского либерала против прусской администрации, были неэффективны, поскольку немецкие книготорговцы регулярно скрывали от властей свои контрабандные запасы.72 Песни было еще труднее приструнить, поскольку они занимали так мало бумаги и могли распространяться без печатного текста. Политизация популярной культуры столкнула правительство с таким способом выражения несогласия, который никогда нельзя было эффективно контролировать, поскольку он был неформальным, протеиновым и вездесущим.

Фигура прусского солдата с его высокомерной, аффектированной, надменной позой для многих, особенно в радикальной среде, символизировала худшие черты государственного устройства. Именно в городе Ахене, некогда древней столице Карла Великого, а ныне сонном рейнском текстильном центре, вернувшийся Генрих Гейне впервые увидел прусских военных:

Я бродил по этому скучному гнезду.

В течение часа или более

Вновь увидел прусские войска

Они выглядели так же, как и раньше.

[...]

Все та же деревянная, педантичная манера поведения.

Те же прямоугольные шаги

И обычная застывшая маска презрения.

На лицах каждого из них остались отпечатки.

Они все так же чопорно вышагивают по улице.

Такой ухоженный и такой строго усатый,

Как будто они каким-то образом проглотили палку.

С помощью которых их били.

Антипатия населения к военным варьировалась по интенсивности в разных частях королевства. Наиболее сильной она была в Рейнской области, где питалась местным патриотическим недовольством протестантским Берлином. Во многих рейнских городах напряженность между солдатами и гражданским населением, особенно молодыми мужчинами из ремесленного и рабочего классов, была частью повседневной жизни. Солдаты, стоявшие на страже у общественных зданий, были легкой мишенью для молодых людей, отправлявшихся на ночную прогулку; многие случайные насильственные столкновения между солдатами и гражданскими происходили в тавернах или рядом с ними.73 Войска также ненавидели за их роль в охране правопорядка. В прусских городах полиция состояла из крошечных отрядов плохо обученных констеблей, в чьи официальные обязанности входил широкий круг задач, таких как обеспечение порядка при утилизации "сырья и отходов", очистка "улиц и стоков", расчистка препятствий, уборка навоза, вручение повесток, "оповещение об официальных объявлениях с помощью ручного колокола" и т. д. 74.74 Слабость гражданской полиции означала, что прусские власти часто были вынуждены прибегать к помощи военных для восстановления порядка. В случаях серьезных беспорядков немногочисленные местные жандармы, как правило, не давали о себе знать и ждали военной помощи, в то время как толпа, почувствовав свою силу, брала инициативу в свои руки - именно это произошло в Петерсвальдау и Лангенбилау в 1844 году. Не владея тонкой техникой управления толпой, военные командиры, как правило, резко переходили от устных предупреждений к конным атакам с ударами сабель и даже выстрелами. Но это была не чисто прусская проблема. В Англии и Франции использование военных подразделений для восстановления порядка тоже оставалось нормой. И крайняя жестокость, проявленная в Лангенбилау в 1844 году, была не более типична для прусских условий, чем бойня в Питерлоо в 1819 году для полицейских методов в Великобритании.

Конечно, Британия - как постоянно отмечали британские путешественники - была несравненно более либеральным государством, но она не обязательно была более гуманной. Британцы терпимо относились к такому уровню государственного насилия, который был бы немыслим в Пруссии. Количество смертных приговоров в Пруссии в период с 1818 по 1847 год колебалось между двадцатью одним и тридцатью тремя в год. Число реальных казней было гораздо меньше - от пяти до семи - благодаря активному использованию королевского помилования, ставшего в этот период важным знаком суверенитета. Для сравнения, в Англии и Уэльсе, чье совокупное население (около 16 миллионов человек) было сопоставимо с населением Пруссии, в период 1816-35 годов в среднем ежегодно выносилось 1137 смертных приговоров. Конечно, лишь немногие из этих приговоров (менее 10 %) приводились в исполнение, но число казненных все равно превышало прусский показатель в шестнадцать раз к одному. В то время как подавляющее большинство английских и валлийских смертных приговоров выносилось за имущественные преступления (в том числе и совсем незначительные), большинство прусских казней было совершено за убийства. Единственной "политической" казнью дореволюционной эпохи стала казнь сельского бургомистра Тшеха, который был признан виновным в государственной измене за попытку убийства короля.75 Короче говоря, в Пруссии не было параллели с рутинной резней на виселицах в соответствии с "кровавым кодексом" Англии.

Как ни ужасны были крайности бедности в "голодные сороковые", они меркнут в сравнении с голодной катастрофой, охватившей Ирландию под британским управлением. Сегодня мы возлагаем вину за это бедствие на сочетание административных ошибок с динамикой свободного рынка. Если бы такой массовый голод обрушился на поляков в Пруссии, возможно, сейчас мы бы увидели в нем предтечи нацистского правления после 1939 года. Стоит также помнить, что пруссаки столкнулись в Польше с трудностями, не имевшими аналогов в Ирландии. Польша была неспокойной границей между Пруссией и Российской империей, и прусская политика в этом регионе должна была учитывать российские интересы. Прусская корона, разумеется, не признавала легитимность польских националистических устремлений. Однако она с пониманием относилась к стремлению своих польских подданных культивировать свою самобытную национальность. Действительно, поощрение правительством начального и среднего школьного образования на польском языке привело к резкому росту уровня польской грамотности в оккупированном Пруссией секторе старой Речи Посполитой. Конечно, был десятилетний период, когда губернатор провинции Флоттвелл перешел к политике ассимиляции через "германизацию" - зловещее предвестие последующих событий. Но эта политика проводилась крайне непоследовательно, закончилась с приходом к власти романтического полонофила Фридриха Вильгельма IV и в любом случае была ответом на польскую революцию 1830 года, которая вызвала серьезные сомнения в политической лояльности провинции.

В начале 1840-х годов, когда Гейне жил в литературной эмиграции в Париже, прусская Польша оставалась привлекательным убежищем для польских политических изгнанников с востока от познаньской границы. Русские диссиденты тоже находили дорогу в Пруссию. Радикальный литературный критик Виссарион Григорьевич Белинский жил в Зальцбрунне (Силезия) в 1847 году, когда написал свое знаменитое "Письмо к Гоголю", обличающее политическую и социальную отсталость его родины, за что был заочно приговорен русским судом к смерти. Этот крик протеста был настолько резонансным в кругах русских диссидентов, что Тургенев, посетивший Белинского в Силезии, решил подписать "Пристав", зверский портрет тиранического помещика в "Набросках из альбома охотника", "Зальцбрунн, 1847", зашифрованным указанием на свою поддержку критики Белинского. В том же году другой изгнанник, русский радикал Александр Герцен, пересек прусскую границу с востока. Прибыв в Кенигсберг, он выразил глубокое чувство облегчения: "Неприятное чувство страха [и] гнетущее чувство подозрительности рассеялись".76

14. Блеск и страдания прусской революции

БАРРИКАДЫ В БЕРЛИНЕ

К концу февраля 1848 года население Берлина все больше привыкало к известиям о революции. Зимой 1847 года протестантские либералы в Швейцарии вступили в гражданскую войну с консервативными католическими кантонами и победили в ней. В результате было создано новое федеральное государство Швейцария с либеральной конституцией. Затем, 12 января 1848 года, после сообщений о беспорядках на итальянском полуострове, пришло известие о том, что повстанцы захватили власть в Палермо. Две недели спустя успех палермской революции был подтвержден, когда король Неаполя стал первым итальянским монархом, предложившим своему народу конституцию.

Прежде всего, город был наэлектризован новостями из Франции. В течение февраля во французской столице набирала обороты либеральная кампания протеста, вылившаяся в кровавые столкновения между войсками и демонстрантами. 28 февраля в дополнительном выпуске берлинской газеты Vossische Zeitung была опубликована "телеграфная депеша", сообщавшая об отречении короля Луи Филиппа от престола. Учитывая "нынешнее состояние Франции и Европы", - заявили редакторы, - "такой поворот событий - столь внезапный, столь бурный и совершенно неожиданный - представляется более экстраординарным и, возможно, более значительным по своим последствиям, чем даже Июльская революция [1830 года]".1 Когда новости из Парижа дошли до столицы Пруссии, берлинцы высыпали на улицы в поисках информации и обсуждений. Помогла погода - это были самые мягкие и яркие дни ранней весны, которые только можно вспомнить. Читательские клубы, кофейни и всевозможные общественные заведения были забиты до отказа. Тот, кому удавалось заполучить в руки новую газету, должен был забраться на стул и вслух читать ее содержание".2 Ажиотаж нарастал по мере того, как приходили известия о событиях, происходящих ближе к дому: о крупных демонстрациях в Мангейме, Гейдельберге, Кельне и других городах Германии , об уступке политических реформ и гражданских свобод королем Баварии Людвигом I, об отставке консервативных министров в Саксонии, Бадене, Вюртемберге, Ганновере и Гессене.

Одним из важных центров дебатов и протестов было Городское собрание, где регулярно собирались избранные представители мещанской элиты для обсуждения городских дел. После 9 марта, когда толпа ворвалась в здание мэрии, обычно довольно спокойное собрание стало превращаться в митинг протеста. Ежедневно политические собрания проходили и в "палатках" - зоне Тиргартена, расположенной сразу за Бранденбургскими воротами и предназначенной для угощений и развлечений на открытом воздухе. Начавшись как неформальные собрания, они вскоре приобрели очертания импровизированного парламента, с процедурами голосования, резолюциями и выборными делегациями - классический пример "демократии публичных собраний", которая развернулась в немецких городах в 1848 году.3 Муниципальное собрание и палатки начали сотрудничать уже вскоре; 11 марта собрание обсудило проект петиции палаток с требованием провести длинный список политических, правовых и конституционных реформ. К 13 марта на собрании у палаток, насчитывавшем уже более 20 000 человек, стали звучать речи рабочих и ремесленников, которых больше всего волновали не правовые и конституционные реформы, а экономические нужды трудящегося населения. Собрание рабочих на одном из углов образовало отдельную ассамблею и составило собственную петицию, требующую новых законов для защиты труда от "капиталистов и ростовщиков" и просящую короля учредить министерство труда. В мобилизованной толпе города уже выкристаллизовывались различные политические и социальные интересы.

Встревоженный растущей "решительностью и дерзостью" толпы, циркулирующей по улицам, президент полиции Юлиус фон Минутоли 13 марта приказал ввести в город новые войска. Той же ночью в столкновениях вокруг дворцового квартала было убито несколько гражданских лиц. Толпа и солдаты стали коллективными антагонистами в борьбе за контроль над городским пространством. В течение следующих нескольких дней толпы проникали в город ранними вечерами. Они, по памятному выражению Мандзони, были похожи на "облака, все еще рассеянные и разбегающиеся по ясному небу, заставляющие всех смотреть вверх и говорить, что погода еще не установилась".4 Толпа боялась войск, но в то же время тянулась к ним. Она уговаривала, убеждала и дразнила их. У войск были свои тщательно разработанные ритуалы. При столкновении с неуправляемыми людьми они должны были трижды зачитать закон о беспорядках от 1835 года, а затем дать три предупредительных сигнала барабаном или трубой, после чего отдавался приказ атаковать. Поскольку многие из собравшихся служили в армии, эти сигналы были почти всеми узнаваемы и понятны. Чтение закона о беспорядках обычно встречалось свистом и насмешками. Битье барабана, сигнализирующее о скором наступлении или нападении, оказывало более сильный сдерживающий эффект, но, как правило, он был временным. В ряде случаев во время боев в Берлине толпа заставляла стоявших на страже солдат снова и снова повторять свои предупредительные действия, провоцируя их, исчезая при звуке барабана, а затем появляясь вновь, чтобы начать игру.5

42. Из клубной жизни Берлина в 1848 году. Современная гравюра.

Настроение в городе было настолько ядовитым, что люди в форме, гуляющие в одиночку или небольшими группами, подвергались серьезной опасности. Либеральный писатель и дневник Карл Август Варнхаген фон Энзе со смешанными чувствами наблюдал из окна своего первого этажа 15 марта, как три офицера медленно шли по тротуару прилегающей к его дому улицы, а за ними следовала кричащая толпа из примерно 200 мальчиков и юношей. Я видел, как в них попадали камни, как поднятый посох обрушился на спину одного человека, но они не дрогнули, не повернулись, прошли до угла, свернули на Вальштрассе и укрылись в административном здании, вооруженная охрана которого отпугнула мучителей". Позже трое мужчин были спасены отрядом войск и доставлены в безопасное место - в городской арсенал.6

Военному и политическому руководству было трудно договориться о том, как действовать дальше. Мягкий и интеллигентный генерал фон Пфуэль, губернатор Берлина, отвечавший за все войска, размещенные в столице и ее окрестностях, выступал за сочетание такта и политических уступок. Младший брат короля, принц Вильгельм, напротив, призывал монарха отдать приказ о тотальной атаке на повстанцев. Генерал фон Приттвиц, командующий лейб-гвардией короля и сторонник жесткой линии принца Вильгельма, позже вспоминал о хаотической атмосфере, царившей при дворе. Притвиц утверждал, что король был раздираем противоречивыми советами толпы советников и доброжелателей. Переломным моментом стало известие о том, что канцлер Меттерних пал после двухдневных революционных волнений в Вене (в Берлине 15 марта). Министры и советники короля, как всегда, преклонявшиеся перед Австрией, восприняли это как предзнаменование и решились на дальнейшие политические уступки. 17 марта король согласился опубликовать королевские патенты, объявляющие об отмене цензуры и введении конституционного строя в Королевстве Пруссия.

К этому времени, однако, уже были разработаны планы дневного митинга, который должен был состояться на следующий день, 18 марта, на Дворцовой площади. Утром правительство передало по городу новость о своих уступках. Муниципальных депутатов видели танцующими на улицах вместе с представителями общественности. В знак благодарности городские власти распорядились вечером осветить город.7 Но останавливать запланированную демонстрацию было уже поздно: примерно с полудня на Дворцовую площадь начали стекаться потоки людей, среди которых были зажиточные мещане и "офицеры защиты" (безоружные чиновники, набранные из среднего класса и назначенные посредниками между войсками и толпой), а также многочисленные ремесленники из трущоб за чертой города. По мере распространения новостей о решениях правительства настроение становилось праздничным, эйфорическим. Воздух наполнился звуками ликования. Толпа, все плотнее сгрудившаяся на освещенной теплым солнцем площади, хотела увидеть короля.

Настроение во дворце было легкомысленным. Когда шеф полиции Минутоли прибыл около часа дня, чтобы предупредить короля о том, что, по его мнению, крупные потрясения все еще неминуемы, его встретили снисходительными улыбками. Король поблагодарил его за работу и добавил: "Есть одна вещь, которую я должен сказать, мой дорогой Минутоли, и это то, что вы всегда смотрите на вещи слишком негативно! Услышав аплодисменты и одобрительные возгласы с площади, король и его свита направились в сторону народа. "Мы отправляемся собирать наши "ура", - прокомментировал генерал фон Пфуль.8 Наконец монарх вышел на каменный балкон, выходящий на площадь, где его встретили неистовыми овациями. Затем вперед вышел премьер-министр фон Бодельшвингх, чтобы сделать объявление: "Король желает, чтобы свобода прессы восторжествовала! Король желает, чтобы Объединенный совет был созван немедленно! Король желает, чтобы конституция на самой либеральной основе охватила все немецкие земли! Король желает, чтобы существовал германский национальный флаг! Король желает, чтобы все таможенные турпики пали! Король желает, чтобы Пруссия встала во главе движения! Большая часть толпы не слышала ни короля, ни его министра, но через толпу передавали печатные копии его недавних патентов, и дикое ликование, раздававшееся с балкона, вскоре охватило площадь волной восторга.

На горизонте толпы было лишь одно темное облако: под арками дворцовых ворот и во дворах за ними виднелись шеренги войск. При виде этого знакомого врага настроение стало портиться. На окраинах, где люди боялись столкнуться с солдатами, возникла паника. Начались скандирования: "Солдаты вон! Солдаты вон! Казалось, ситуация на площади вот-вот выйдет из-под контроля. В этот момент - это было около двух часов дня - король передал командование войсками в столице от Пфуэля более ястребиному Приттвицу и приказал немедленно очистить площадь от солдат и "положить конец скандальной ситуации, сложившейся там". Кровопролития следовало избегать: кавалерия должна была продвигаться походным шагом, не доставая мечей.9 Последовала сцена полного замешательства. Эскадрон драгун медленно продвигался вперед в толпе, но не смог ее разогнать. Управлять людьми было трудно, поскольку шум стоял такой сильный, что не было слышно никаких приказов. Некоторые лошади испугались и начали пятиться назад. Двое мужчин упали, когда их лошади потеряли опору на булыжниках. Только когда драгуны подняли сабли и приготовились к атаке, толпа покинула центр площади.

Поскольку на восточной окраине дворцового квартала между Лангенбрюкке и Брайтенштрассе все еще оставалось значительное количество людей, для их зачистки был отправлен небольшой отряд гренадеров. Именно во время этих действий произошло случайное разряжание двух орудий. Мушкет гренадера Кюна зацепился за рукоятку его сабли, а пистолет прапорщика Хеттгена выстрелил, когда демонстрант ударил его палкой по молотку. Ни один из выстрелов не причинил вреда, но толпа, думая своими ушами, была уверена, что войска начали стрелять в гражданских лиц. Слухи об этом возмущении быстро распространились по городу. Дворец предпринял довольно сюрреалистичную попытку исправить эту дезинформацию, наняв двух гражданских лиц, которые прошли по улицам с массивным полотняным знаменем со словами: 'Недоразумение! У короля самые добрые намерения!" оказалась предсказуемо тщетной.

По всему Берлину возникали баррикады, сооруженные из подручных материалов. Эти импровизированные заграждения стали центрами большинства боев, которые проходили по всему городу по одной и той же схеме: пехота, наступавшая на баррикаду, попадала под обстрел из окон близлежащих зданий. С крыш сыпались черепица и камни. В дома входили войска и очищали их. Баррикады разрушались артиллерийскими выстрелами или разбирались солдатами с помощью пленных, взятых во время боя. Варнхаген фон Энзе описал, как защитники баррикады возле его дома отреагировали на звук приближающихся войск: "Бойцы были мгновенно готовы. Было слышно, как они перешептываются, и по приказу юношеского звучного голоса: "Господа, на крыши!" - каждый отправился на свой пост".10 Рядовой Шадевинкель, участвовавший в штурме баррикады на Брайтенштрассе, позже вспоминал о своей роли в этой акции. После того как находившийся рядом с ним человек был убит выстрелом в голову, Шадевинкель присоединился к горстке солдат, ворвавшихся в здание, где были замечены демонстранты. Охваченные убийственной яростью, бойцы взбирались по лестницам и заходили в квартиры, "рубя всех, кто сопротивлялся". Я не могу дать точный отчет о событиях внутри дома", - заявил Шадевинкель. Я был в таком возбужденном состоянии, в каком никогда не был раньше".11 Здесь, как и во многих других районах Берлина, вместе с участниками боев были убиты невинные прохожие и полукровки.

Взять город под контроль оказалось гораздо сложнее, чем предполагали военные командиры. Около полуночи 18 марта генерал Приттвиц, новый главнокомандующий контрвосстанием, докладывал Фридриху Вильгельму IV во дворце, и ему пришлось признать, что, хотя его войска контролируют территорию между рекой Шпрее, Нойе Фридрихштрассе и Шпиттельмаркт, дальнейшее продвижение невозможно. Притвиц предложил эвакуировать город, окружить его и подвергнуть бомбардировке. Король отреагировал на эту мрачную новость с почти потусторонним спокойствием. Поблагодарив генерала, он вернулся к своему столу, где Притвиц заметил, "как Его Величество, сняв сапоги и чулки, с особым удобством натянул на ноги меховую муфту, чтобы, как казалось, начать писать очередной объемный документ".12 Документом, о котором идет речь, было обращение "Моим дорогим берлинцам", опубликованное в ранние часы следующего дня, в котором король обращался к жителям города с призывом вернуться к порядку: "Вернитесь к миру, очистите баррикады, которые еще стоят [...], и я даю вам свое королевское слово, что все улицы и площади будут очищены от войск, а военная оккупация сократится до нескольких необходимых зданий".13 Приказ о выводе войск из города был отдан на следующий день вскоре после полудня. Король отдал себя в руки революции.

43. Баррикада на Кроне и Фридрихштрассе 18 марта 1848 года, как ее видел очевидец; литография Ф. Г. Нордмана, 1848 год

Это было судьбоносное и неоднозначное решение. Вынужденный отход из Берлина стал самым сложным испытанием для прусской армии с 1806 года. Неужели у короля просто сдали нервы? Такого мнения, безусловно, придерживались "ястребы" в армии.14 Принц Вильгельм Прусский, чье предпочтение жестких мер принесло ему прозвище "принц шрапнели", был самым яростным ястребом из всех. Услышав новость о выводе войск, он подошел к старшему брату и изрыгнул слова: "Я всегда знал, что ты болтун, но не то, что ты трус! Я больше не могу служить тебе с честью", после чего бросил свой меч к ногам короля. Со слезами ярости на глазах король, как говорят, ответил: "Это очень плохо! Ты не можешь оставаться здесь. Ты должен уйти! Вильгельма, ставшего к этому времени самой ненавистной фигурой в городе, в конце концов уговорили покинуть Берлин под видом маскировки и успокоиться в Лондоне.15

Оглядываясь назад, можно сказать, что решение короля было правильным. Ранний уход войск предотвратил дальнейшее кровопролитие. Это было очень важно, учитывая ожесточенность боев в ночь с 18 на 19 марта. В Берлине погибло более 300 демонстрантов и около 100 солдат и офицеров, что стало одним из самых кровопролитных городских боев мартовской революции в Германии. Для сравнения, число погибших в мартовские дни в Вене составило около пятидесяти человек.16 Решение Фридриха Вильгельма также уберегло Берлин от артиллерийского обстрела, который в тот год постиг несколько европейских городов. Кроме того, это позволило королю выступить в качестве публичной фигуры с репутацией, не запятнанной жестокими столкновениями в столице, что имело определенное значение, если он намеревался воспользоваться возможностью, предоставленной революцией, чтобы вновь утвердить лидирующую роль Пруссии среди немецких государств.

ПОВОРОТ СТОЛОВ

Влияние берлинских событий усилили новости о беспорядках и восстаниях по всему королевству. С начала марта участились нелицензированные митинги и массовые собрания, беспорядки, насилие и поломки машин. Некоторые протесты (в основном в городах) были направлены на формулирование либеральных политических требований, таких как призыв к принятию конституции, гражданских свобод и правовой реформы. Другие были направлены против заводов, складов или машин, которые, как считалось, подрывали благосостояние районов, страдающих от высокой безработицы. Например, в окрестностях вестфальского города Золинген 16 и 17 марта рабочие-столяры напали на литейные и фабричные цеха и разгромили их.17 В Варендорфе, текстильном городе, безработные ткачи и кожевники протестовали против фабрик, использующих механизированные методы производства.18 В прибрежных городах Рейна проходили акции протеста против использования пароходов, которые сделали ненужными небольшие речные порты и предоставляемые ими услуги; в некоторых местах протестующие даже стреляли из ружей и небольших пушек по проходящим судам.19

Иногда либералы и радикалы боролись за контроль над процессом мобилизации. Например, в Кельне 3 марта собрание городских депутатов, собравшихся для обсуждения либеральной петиции к монарху, было разогнано большой толпой, требовавшей всеобщего избирательного права для мужчин и отмены постоянной армии. Депутаты покинули зал заседаний, один из них сломал ногу, выпрыгнув из окна. В Силезии, где аграрная эмансипация была достигнута меньше, чем в любой другой провинции, именно крестьяне взяли на себя инициативу, массово маршируя к административным учреждениям и требуя полной отмены "феодальной" системы.20 Города были центрами переменчивой уличной политики революции. Только в Берлине было зафиксировано 125 эпизодов общественных беспорядков; сорок шесть - в Кельне, сорок пять - в Бреслау и двадцать один - в либеральном Кенигсберге. В небольших городах - особенно в Рейнской области и Вестфалии - также происходили сильные волнения и конфликты.21 Одновременность и сила этой волны протеста, охватившей не только королевство Пруссия, но и все немецкие земли и европейский континент, были ошеломляющими.

В Берлине король теперь находился во власти горожан. Это стало ясно днем 19 марта, когда он с женой согласился стоять на дворцовом балконе, пока трупы повстанцев, павших во время ночного боя, несли через площадь, укладывая на двери и деревянные доски, украшенные листьями, а их одежда была содрана, чтобы показать раны, нанесенные дробью, шрапнелью и штыком. Король оказался в военной фуражке: "Снять фуражку!" - прокричал пожилой мужчина, стоявший в первых рядах толпы. Монарх снял фуражку и склонил голову. "Теперь не хватает только гильотины", - пробормотала королева Елизавета, побелев от ужаса. Это было травмирующее ритуальное унижение".22

И все же уже через несколько дней король начал вживаться в свою новую роль с определенным рвением. Утром 21 марта, после того как в городе появились плакаты, призывающие его встать на сторону немецкого национального движения, Фридрих Вильгельм объявил, что решил поддержать создание общегерманского парламента. Затем он предпринял эффектную акцию по связям с общественностью. Сев на лошадь во дворе дворца, он выехал в город в сопровождении гвардейцев с немецким триколором, к удивлению и ужасу своих придворных. Маленькая процессия медленно двигалась сквозь толпы ликующих людей, то и дело останавливаясь, чтобы монарх мог произнести короткую импровизированную речь, выражающую его поддержку немецкого национального дела.23

Четыре дня спустя король отправился в Потсдам, чтобы встретиться с командующими армиями, все еще разъяренными тем, что их вывезли из Берлина. "Я приехал поговорить с вами, - сказал он собравшимся офицерам, - чтобы доказать берлинцам, что они не должны ожидать реакционного удара из Потсдама". Кульминацией стало экстраординарное заявление короля о том, что он "никогда не чувствовал себя свободнее и спокойнее, чем под защитой своих граждан".24 По словам одного из очевидцев, Отто фон Бисмарка, эти слова были встречены "таким ропотом и лязгом сабель, какого король Пруссии в окружении своих офицеров никогда не слышал и, надеюсь, никогда больше не услышит".25 Немногие эпизоды более лаконично, чем этот, передают всю сложность положения короля в первые дни революции. Он подозревал - как оказалось, вполне обоснованно - что среди его отчужденных командиров начинают распространяться реакционные заговоры, и намеревался пресечь их в зародыше, заручившись новой уверенностью в их верности его персоне.26 Но встреча имела и более широкую общественную функцию: тексты выступления короля были почти сразу же опубликованы в берлинских газетах Vossische и Allgemeine Preussische Zeitung, чтобы заверить город, что король отделил себя (по крайней мере, на данный момент) от своих военных, что его приверженность революции была подлинной.

В течение следующих нескольких недель в Пруссии начал формироваться новый политический порядок. 29 марта премьер-министром был назначен выдающийся рейнский предприниматель Людольф Кампхаузен, один из ведущих либералов в Объединенном сейме 1847 года. В состав нового кабинета министром финансов вошел либеральный рейнский предприниматель и провинциальный делегат Давид Ганземанн. Через несколько дней после открытия сессии в начале апреля Второй объединенный сейм принял закон о выборах в учредительное прусское Национальное собрание. Выборы были непрямыми - избиратели выбирали коллегию выборщиков, которые, в свою очередь, голосовали за депутатов. В остальном это был удивительно прогрессивный механизм: все взрослые мужчины имели право голоса при условии, что они проживали в одном и том же месте не менее шести месяцев и не получали пособие по бедности. Майские выборы привели к формированию собрания, в котором преобладали либеральные и леволиберальные взгляды. Около шестой части депутатов составляли ремесленники и крестьяне - это больше, чем во франкфуртских или венских революционных собраниях. Консерваторов было мало; только 7 % депутатов нового Национального собрания были землевладельцами.27 Соответственно, собрание проявило твердость в решении ключевых символических вопросов. Летом и ранней осенью 1848 года оно приняло резолюции, предлагавшие сузить пределы власти монархической исполнительной власти, требовавшие подчинения армии власти конституции и призывавшие отменить права сеньоров на охоту без компенсации - охотничья политика была мощным оружием классовой войны.

Правительство Кампхаузена приложило немало усилий, чтобы новая Пруссия управлялась на либеральных принципах. С королем и его консервативными советниками велась ожесточенная борьба по поводу политики в отношении поляков: министр иностранных дел Кампхаузена барон Генрих Александр фон Арним-Суков, либерал, занимавший пост прусского министра в Париже до марта 1848 года, выступал за уступки польскому национальному движению, в то время как король и его советники не хотели отдалять Россию, создавая впечатление, что она поощряет поляков. Предсказуемо, министр иностранных дел был вынужден уступить в этом вопросе, и прусская армия была направлена в Позен для подавления волнений в мае. Разногласия возникли и по деликатному вопросу о совместной ответственности министров за ведение военных дел. Фридрих Вильгельм, как и его предшественники, считал личное командование прусским монархом армией, так называемый Kommandogewalt, неотъемлемым атрибутом своего суверенитета и не желал идти на какие-либо уступки в этой области; сделать это, сообщил он кабинету в характерных экстравагантных выражениях, было бы "несовместимо с моей честью как человека, пруссака и короля и привело бы меня прямо к отречению от престола".28 И снова министерство пошло на попятную.

Неудивительно, что много споров вызвал и проект новой конституции, подготовленный в спешке правительством Кампхаузена в надежде, что он будет готов к представлению Национальному собранию после его открытия 22 мая. Фридрих Вильгельм был недоволен многими аспектами этого документа и позже назвал свои обсуждения конституции с министрами "самыми отвратительными часами в моей жизни". В исправленный проект были внесены изменения, утверждавшие, что монарх является королем "по милости Божьей", что он осуществляет исключительный контроль над армией и что конституция должна пониматься как "соглашение" (Vereinbarung) между ним и его народом (в отличие от основного закона, навязанного государю народной волей).29

К тому времени, когда в июне этот долго обсуждавшийся документ предстал перед Национальным собранием, настроение в городе и в самом собрании начало портиться. В Берлине, как и во многих других частях Пруссии и Германии, левые радикалы становились все более многочисленными и уверенными в себе. Появлялись организации и газеты, которые выражали чаяния тех, кто отвергал элитарность либеральной программы. На улицах тоже появились признаки того, что либеральное правительство теряет власть над народным мнением. Возникли ожесточенные разногласия по поводу того, как распорядиться наследием мартовского восстания. Следует ли ретроспективно декриминализировать восстание? Этот вопрос вызвал ожесточенные споры в Национальном собрании Берлина. Когда большинство депутатов отказалось признать законность восстания, радикальный депутат Юлиус Берендс выступил с громогласной речью, в которой напомнил депутатам, что своим существованием собрание обязано баррикадным бойцам 18-19 марта. Примерно в то же время демократическая газета Die Lokomotive обвинила Национальное собрание в отрицании своего происхождения, "как плохо воспитанный мальчик, который не уважает своего отца".30 Мемориальная процессия в честь "мартовских павших" собрала более 100 000 человек, но практически все они были рабочими, работницами и подмастерьями, или, говоря проще, людьми из того же социального слоя, что и сами погибшие баррикадные бойцы. Мещане из среднего класса, которые преобладали в Национальном собрании, были заметной редкостью.

В этой все более неспокойной обстановке шансы получить большинство в Национальном собрании для принятия компромисса, закрепленного в первом проекте конституции, были невелики. Когда ему это не удалось, 20 июня Кампхаузен подал в отставку, и Ганземану было предложено сформировать новое правительство. Премьер-министром нового кабинета стал либеральный восточно-прусский дворянин Рудольф фон Ауэрсвальд (Ганземан остался министром финансов). В течение следующего месяца конституционный комитет собрания, под председательством выдающегося демократа Бенедикта Вальдека, представил на рассмотрение собрания контрпредложение. Новый проект конституции ограничивал право монарха блокировать законодательство, предусматривал создание подлинно народного ополчения (отголосок программы радикальных военных реформаторов), предлагал введение гражданского брака и устранял последние следы родовых привилегий в сельских районах.31 Этот проект вызвал не меньше споров, чем предыдущий. Последовавшие за этим дебаты еще больше раскололи собрание, и соглашение не было достигнуто. Конституция так и осталась в подвешенном состоянии.

Именно вопрос взаимоотношений между гражданскими и военными властями - проблема, к которой Пруссия будет возвращаться еще не одно поколение, - в наибольшей степени подорвал хрупкий политический компромисс в Берлине. 31 июля в силезском городке Швайдниц в результате ожесточенного столкновения из-за произвольных приказов местного армейского командира погибли четырнадцать мирных жителей. Поднялась волна возмущения, в ходе которой депутат от Бреслау Юлиус Штайн внес в Национальное собрание предложение о принятии мер по обеспечению того, чтобы офицеры и солдаты действовали в соответствии с конституционными ценностями. Под этим он подразумевал, что все военнослужащие должны "дистанцироваться от реакционных тенденций" и брататься с гражданским населением в качестве доказательства своей приверженности новому политическому порядку.

В ретроспективе Штайна можно упрекнуть в разбросанности формулировок, но он выразил вполне понятную растущую тревогу новой политической элиты по поводу неослабевающей власти военных. Если бы армия оставалась податливым орудием интересов, противостоящих новому порядку, то можно было бы сказать, что либералы и их институты живут на пособие, что их дебаты и законотворчество - не более чем фарсовый спектакль. Предложение Штейна затронуло глубокую жилу нервозности в Ассамблее и было принято значительным большинством голосов. Чувствуя, что король не уступит давлению в военном вопросе, правительство Ауэрсвальда Ганземана сделало все возможное, чтобы избежать действий, которые могли бы ускорить конфронтацию. Но терпение собрания вскоре иссякло, и 7 сентября оно приняло резолюцию, требующую от правительства реализовать предложения Штейна. Фридрих Вильгельм был в ярости и заговорил о том, что восстановит порядок в своей "нелояльной и никчемной" столице силой. Тем временем споры вокруг предложений Штейна вынудили правительство уйти в отставку.

Новым премьер-министром стал генерал Эрнст фон Пфуэль, тот самый человек , который командовал войсками в Берлине и его окрестностях накануне 18 марта. Пфуэль был хорошим выбором - он не был жестким консерватором, но был человеком, сформировавшимся под влиянием энтузиазма и политического брожения революционной эпохи. Его юность прошла под знаком интенсивной гомоэротической дружбы с романтическим драматургом Генрихом фон Клейстом. Пфуэль был среди тех, кто эмигрировал в духе раненого патриотизма во время французской оккупации. Популярный в еврейских салонах и друг Вильгельма фон Гумбольдта, он вызывал восхищение либеральных современников своей терпимостью и эрудицией. Но даже мягкий Пфуэль не мог успешно выступать посредником между непокорным королем и упрямым собранием, и 1 ноября он тоже подал в отставку.

Объявление о том, что его преемником станет граф Фридрих Вильгельм фон Бранденбург, было с тревогой встречено в либеральных кругах. Бранденбург был дядей короля и бывшим командующим VI армейским корпусом в Бреслау. Он был любимым кандидатом консервативного окружения короля, и цель его назначения была очевидна. Его задачей, по словам Леопольда фон Герлаха, одного из самых влиятельных советников короля, должно было стать "показать всеми возможными способами, что в этой стране по-прежнему правит король, а не собрание".32 2 ноября ассамблея направила делегацию к Фридриху Вильгельму, чтобы выразить протест против нового назначения, но она была грубо отклонена. Неделю спустя, туманным утром 9 ноября, Бранденбург предстал перед собранием в его временном доме на Жандарменмаркт и объявил, что заседание прерывается до 27 ноября, когда оно соберется в городе Бранденбурге. Через несколько часов новый военный главнокомандующий, генерал Врангель, во главе 13 000 солдат въехал в столицу и поскакал на Жандарменмаркт, чтобы лично сообщить депутатам собрания, что они должны разойтись. В ответ собрание призвало к "пассивному сопротивлению" и объявило налоговую забастовку.33 11 ноября было объявлено военное положение, распущены (и разоружены) гвардейцы, закрыты политические клубы, запрещены известные радикальные газеты. Многие депутаты все же попытались собраться в Бранденбурге 27 ноября, но вскоре были разогнаны, а 5 декабря собрание было официально распущено. В тот же день правительство Бранденбурга объявило о принятии новой конституции.

Революция закончилась в столице, но она тлела в Рейнской области , где исключительно хорошо организованные политические сети радикалов сумели мобилизовать массовое сопротивление контрреволюционным мерам берлинского правительства. По всей Рейнской провинции был широко поддержан налоговый бойкот, объявленный Национальным собранием в последние часы его работы. Каждый день в течение месяца газета Neue Rheinische Zeitung, орган левых социалистов, помещала в своем заголовке слова "Нет налогам!". В поддержку бойкота в Кельне, Кобленце, Трире и других городах возникли "народные комитеты" и "комитеты граждан". Возмущение по поводу роспуска ассамблеи смешалось с враждебностью провинций к Пруссии, конфессиональными обидами (особенно среди католиков) и недовольством, связанным с экономическими трудностями и лишениями в регионе. В Бонне разъяренные толпы оскорбляли и избивали налоговых инспекторов, уродовали или снимали прусских орлов, прикрепленных к общественным зданиям. В Дюссельдорфе 20 ноября состоялся парад (теперь уже незаконной) Гражданской гвардии, завершившийся публичной клятвой бороться до победного конца за Национальное собрание и права народа. Кампания налогового бойкота показала силу и социальную глубину демократического движения в Рейнской области и, конечно, встревожила прусские власти в этом регионе. Но формальный роспуск собрания в Бранденбурге 5 декабря лишил демократов политической опоры. Прибытие войскового подкрепления, а также введение военного положения в некоторых горячих точках и разоружение временных левых ополчений оказались достаточными для восстановления государственной власти.34

Как это произошло? Почему революция, с такой силой развернувшаяся в марте, была так легко остановлена в ноябре? Часто отмечалось, что подавляющее большинство пролетарских бойцов, погибших на баррикадах в Берлине, и богатые либеральные бизнесмены, занявшие министерские посты в "мартовском министерстве", представляли совершенно разные социальные миры и соответственно противоположные политические ожидания. Возникший в результате раскол прошел через всю историю революции. Например, неспособность либералов и радикалов договориться о совместных кандидатах на майских выборах в Национальное собрание привела к тому, что вместо них победили консервативные и праволиберальные кандидаты.35 В Национальном собрании в Берлине либералы последовательно маргинализировали и клеймили социальные вопросы, стоявшие в центре радикальной программы. Что касается демократических левых, то им удалось мобилизовать массовую поддержку, особенно в Рейнской области, чему способствовала политизация народной культуры в 1600-1840-х годах. Но и левые оказались расколоты. В мае 1849 года, когда в Рейнской области было организовано демократическое восстание в поддержку имперской конституции, разработанной Франкфуртским парламентом, движение раскололось на "конституционных" и "марксистских" или коммунистических демократов, которые воздержались на том основании, что судьба "буржуазной" конституции должна быть безразлична для рабочего класса.36

Что действительно перевесило чашу весов в Пруссии, так это прочность традиционной власти. В этой связи стоит отметить, что Фридрих Вильгельм IV, "романтик на троне", действовал во время кризиса с большим умом и гибкостью, чем ему часто приписывают. На самом деле он исполнил свою новую роль с удивительным апломбом. Оставшись в столице после ухода войск и дав принципиальное согласие на конституционализацию монархии, он втянул либералов в тяжелый переговорный процесс, выжидая время и выискивая возможность вернуть себе свободу маневра. За кулисами он собрал вокруг себя заговорщиков-консерваторов, решивших покончить с революцией при первой же возможности. Ассоциируя себя с унионистскими целями немецкого национального движения, он даже обеспечил себе определенную легитимность в народе. В августе 1848 года, когда он посетил Рейнскую область, народный энтузиазм был настолько сильным, что "Neue Rheinische Zeitung" Карла Маркса была вынуждена отменить выпуск после того, как рабочие в редакции взяли выходной, чтобы поддержать короля. Возможно, Фридрих Вильгельм IV страдал от "психопатического" страха перед революционными потрясениями, но его действия в течение нескольких месяцев беспорядков демонстрировали здравый тактический инстинкт.37

Кроме того, революция ограничилась отдельными районами королевства. Это было прежде всего городское событие. Конечно, в сельской местности протесты были широко распространены, но, за исключением некоторых районов Рейнской области, сельские беспорядки, как правило, носили очень локальный характер; городским политикам было трудно завоевать интерес и поддержку людей в сельской местности, а протестующие там редко бросали принципиальный вызов власти короля или государства и его органов. В большинстве своем сельские жители, особенно в восточно-эльбских провинциях, продолжали поддерживать корону. Именно здесь консервативная оппозиция революции начала оформляться в массовое движение. Летом 1848 года в Бранденбурге и Померании, старых провинциях , где привязанность к монархии Гогенцоллернов была наиболее глубокой, возникли различные консервативные объединения - общества ветеранов, патриотические лиги, прусские лиги и крестьянские ассоциации. К маю 1849 года подобные организации насчитывали более 60 000 членов. Это было движение ремесленников, крестьян и лавочников - людей, которые традиционно поддерживали евангелический волюнтаризм миссионерских обществ.38

Еще одним признаком жизнеспособности народного консерватизма стало распространение "военных клубов" для ветеранов-патриотов. Подобные группы существовали с 1820-х годов, но обычно они были ориентированы на ветеранов Освободительных войн, и их было немного. Их число резко возросло летом 1848 года; в Силезии, где до 1848 года было восемь военных клубов, сразу после революции было основано еще шестьдесят четыре. В общей сложности, по оценкам, около 50 000 мужчин в Бранденбурге, Померании и Силезии вступили в такие ассоциации в течение 1848 и 1849 годов.39 В этом смысле можно сказать, что революция 1848 года ознаменовала собой наступление совершеннолетия прусского консерватизма, который начал искать путь к практической партийной артикуляции консервативных интересов, а также способы включения в них голосов и чаяний простых людей.

Важнее всего была неизменная верность и эффективность прусской армии. Вряд ли стоит говорить, что армия сыграла решающую роль в подавлении революции. Она вошла в Позен в мае 1848 года, чтобы положить конец польскому восстанию; она изгнала Национальное собрание из его берлинских помещений в ноябре и закрыла его преемника в Бранденбурге несколькими неделями позже; она была призвана справиться с бесчисленными местными беспорядками по всей стране. Однако лояльность армии была не таким простым явлением, как мы можем себе представить. В конце концов, это была армия прусских граждан. Большинство солдат были набраны из тех самых социальных слоев, которые поддерживали революцию. Более того, многие из них были отозваны из отпуска летом по первому требованию, что означало, что они перешли от участия в революции к помощи в ее подавлении.40

Поэтому имеет смысл задаться вопросом, почему большее число рядовых не дезертировало, не отказалось от службы и не сформировало революционные ячейки в рядах вооруженных сил. Некоторые, конечно, дезертировали. В частности, радикалы предпринимали активные усилия, чтобы склонить солдат к переходу линии пикета, и иногда им это удавалось. Некоторые местные подразделения ландвера раскололись на противоборствующие демократические и лоялистские фракции - в Бреслау радикальному клубу ландвера удалось собрать более 2 000 членов.41 Однако, несмотря на худшие опасения военного руководства , подавляющее большинство войск оставалось верным королю и своим командирам. Это относилось не только к восточно-эльфийским войскам (хотя к ним это относилось в первую очередь), но и к большинству тех, кто был родом из таких горячих точек, как Вестфалия и Рейнская область. Мотивы, побудившие их подчиниться, очевидно, варьировались в зависимости от местных условий и индивидуальных обстоятельств, но один фактор выделяется особо. Это широко распространенное среди солдат, которым было поручено подавление местных мятежей, убеждение, что они не закрывают, а, наоборот, защищают революцию, оберегают конституционный порядок от анархии и беспорядков радикалов. Солдаты в целом видели себя не как ударные отряды контрреволюции, а как хранителей "мартовских достижений" от угрозы, исходящей от радикальных беспорядков. Действительно, идентификация некоторых подразделений с борьбой прусского государства за восстановление порядка была настолько сильна, что могла на время отбросить партикуляризм местных и региональных идентичностей. Так, кампания налогового бойкота, поддерживаемая радикалами в Дюссельдорфе, была прекращена в ноябре 1848 года двумя ротами XVI Вестфальского пехотного полка, которые вошли в город, распевая "Прусскую песню": "Я пруссак, знаете ли вы мои цвета?".42

Эта точка зрения приобрела определенную правдоподобность благодаря тому, что инициатива в революции действительно быстро перешла к левым радикалам. С середины апреля по июль 1849 года немецкие земли вновь потрясла волна восстаний, прокатившаяся от Саксонии и прусского Рейнланда до Бадена, Вюртемберга и баварского Пфальца. Хотя повстанцы, участвовавшие в этой второй революции, заявляли, что поднимаются в поддержку Франкфуртского парламента и его национальной конституции, по сути, они были социальными революционерами, чья программа напоминала политику якобинского радикализма. Особенно критическое положение сложилось в Бадене, где падение боевого духа в армии открыло путь к созданию Комитета общественной безопасности и революционного временного правительства. Прусские войска, действовавшие совместно с контингентами из Вюртемберга, Нассау и Гессена, сыграли решающую роль в подавлении последнего радикального всплеска революции: они помогли саксонской армии подавить восстание в Дрездене (в котором участвовали Рихард Вагнер и анархист Михаил Бакунин), а затем двинулись на юг, чтобы вновь занять Пфальц. 21 июня войска Конфедерации разгромили повстанческую армию при Вагаузель и положили конец революции в Великом герцогстве Баден. Это были ожесточенные и смертельно опасные столкновения: в отличие от 1848 года, революционеры второго этапа сформировали вооруженную силу численностью более 45 000 человек и вели с врагом вязкие бои, в которых защищались мужественно и отчаянно.

Кампания на юге закончилась только после капитуляции голодных и деморализованных остатков революционной армии в крепости Раштатт 23 июля 1849 года. Под руководством прусской оккупационной администрации во Фрайбурге, Мангейме и Раштатте были созданы три специальных суда для рассмотрения дел ведущих повстанцев. Укомплектованные баденскими юристами и прусскими офицерами и действовавшие в соответствии с баденским законодательством, эти трибуналы вынесли приговоры шестидесяти четырем гражданским и пятидесяти одному военному. Был вынесен тридцать один смертный приговор, из которых двадцать семь были приведены в исполнение - их казнили прусские войска. По словам одного из очевидцев, видевшего работу расстрельных команд в стенах крепости Раштатт, пруссаки в точности выполняли их приказы, хотя возвращались с мест казни с лицами "белыми как мел".43

ГЕРМАНИЯ ЗВОНИТ

1848 год стал годом националистов. По всей Европе политические и социальные потрясения, вызванные революцией, переплелись с национальными устремлениями. Национализм был заразителен. Немецкие и итальянские националисты вдохновлялись примером швейцарских либералов, чья победа над консервативным Зондербундом в 1847 году открыла путь к созданию первого швейцарского федерального государства. В южных землях Германии республиканские националисты даже формировали добровольческие бригады, чтобы сражаться вместе с протестантскими швейцарскими кантонами. Итальянский революционный национализм, в свою очередь, будоражил амбиции хорватов, чьим главным националистическим органом, в отсутствие согласованного хорватского литературного идиома, была выходившая в Дубровнике на итальянском языке газета L'Avventura. Немецкий национализм стимулировал чешское патриотическое движение. Национальная идея была настолько сильным заклинанием, что европейцы могли получать викарное возбуждение от национальных дел друг друга. Либералы в Германии, Франции и Великобритании стали энтузиастами польской, греческой и итальянской свободы. Национализм был потенциально радикальной силой по двум причинам. Во-первых, националисты, как либералы и радикалы, претендовали на то, чтобы говорить от имени "народа", а не короны. Для либералов "народ " был политическим сообществом, состоящим из образованных, платящих налоги граждан; для националистов он обозначал этнос, определяемый общим языком и культурой. В этом смысле либерализм и национализм были идейными кузенами. Действительно, национализм в некоторых отношениях был более инклюзивным, чем либерализм, чьи горизонты ограничивались богатой, образованной и преимущественно городской элитой. Национализм, напротив, по крайней мере в теории, охватывал всех до единого членов этнического сообщества. Здесь прослеживается тесная связь с демократической ориентацией радикализма середины века; не случайно многие немецкие радикалы стали бескомпромиссными националистами. Во-вторых, национализм носил подрывной характер, поскольку во многих частях Европы реализация национального видения предполагала фундаментальные преобразования политической карты. Венгерские националисты стремились отделиться от содружества народов под властью Габсбургов; ломбардские и венецианские патриоты страдали от габсбургского правления; поляки мечтали о воссоздании Польши в границах 1772 года - некоторые польские националисты даже призывали к "возвращению" Померании. Греческие, румынские и болгарские националисты мечтали сбросить иго османской империи.

Если национализм подразумевал политическую дезинтеграцию монархии Габсбургов, то в Германии его направленность была интегративной, он стремился спаять воедино разрозненные части якобы единого немецкого отечества. Как именно будет выглядеть новая Германия на практике, было неясно. Как единство новой нации будет сочетаться с правами и полномочиями традиционных монархий? Сколько власти будет сосредоточено в руках центральной власти? Возглавит ли новый германский союз Австрия или Пруссия? Где будут проходить его границы? Эти вопросы вызывали бесконечные споры и дебаты по мере развития революции. Национальный вопрос обсуждался во всех канцеляриях и законодательных органах немецких государств, но главным театром публичных дебатов стал национальный парламент, открывшийся 18 апреля 1848 года в церкви Святого Павла во Франкфурте-на-Майне. Это собрание, состоящее из депутатов от всех немецких земель, избранных на основе общенационального избирательного права, поставило перед собой задачу разработать конституцию для новой объединенной Германии. Интерьер парламентской палаты, элегантной эллиптической ротонды, был задрапирован в национальные цвета, а доминантой служила огромная картина "Германия" художника Филиппа Вейта. Монументальная аллегорическая работа Вейта, написанная на холсте и висевшая перед органной ложей в главном зале, изображала стоящую женскую фигуру , увенчанную дубовыми листьями, с отброшенными путами у ног; позади нее восходящее солнце пробивается сквозь трехцветное полотнище национального флага.

Отношение прусских властей к национальному проекту по необходимости было двойственным. Поскольку националисты бросали принципиальный вызов власти германских территориальных корон, они признавались подрывной и опасной силой. Такова была логика кампании, развернутой против "демагогов" в послевоенные годы. С другой стороны, прусские правительства в принципе не возражали против создания более тесной и сплоченной политической организации германских государств, если этот процесс отвечал властно-политическим интересам Берлина. Именно по этой логике Пруссия поддерживала Таможенный союз и выступала за укрепление конфедеративных механизмов безопасности. К 1840-м годам это последовательное и корыстное стремление к большей межтерриториальной сплоченности предполагало более тонкую реакцию на национализм, чем это было возможно в ближайшие послевоенные годы: если национальными чувствами можно управлять, если их можно кооптировать в некое партнерство с прусским государством, то национальный энтузиазм - это сила, которую можно культивировать и использовать. Разумеется, такая политика могла принести плоды только в том случае, если националистов удавалось убедить в том, что интересы Пруссии и Германии в целом - это одно и то же.

В 1840-х годах идея союза между Пруссией и либеральным националистическим движением казалась все более правдоподобной. После войны 1840-41 годов и кризиса 1846 года, связанного с будущим этнически смешанных герцогств Шлезвиг и Гольштейн на границе с Данией, умеренные либералы по всей Германии все чаще обращались к Пруссии как к заменителю слаборазвитых механизмов безопасности Конфедерации. Пруссия должна встать во главе Германии", - сказал Фридриху Энгельсу в 1843 году гейдельбергский профессор Георг Готфрид Гервинус, добавив, однако, что сначала Берлину придется провести конституционную реформу. Либеральный журнал Deutsche Zeitung, основанный в мае 1847 года, прямо выступал за стремление к единству Германии путем активной внешней политики, которая должна была быть достигнута за счет союза между прусским государством и националистическим движением.44

Обращение к национальным чаяниям занимало видное место в первых реакциях прусского короля на революционные потрясения марта 1848 года. Утром 21 марта, через два дня после восстания и ухода армии из столицы, уполномоченный королем плакат передал следующее прорицательное объявление:

Сегодня для вас начинается новая и славная история! Отныне вы снова единая великая нация, сильная, свободная и могущественная в самом сердце Европы! Веря в вашу героическую поддержку и ваше духовное возрождение, Фридрих Вильгельм IV из Пруссии поставил себя во главе движения за искупление Германии. Сегодня вы увидите его верхом на лошади среди вас с почтенными цветами немецкой нации.45

Конечно, прусский король появился в полдень в трехцветной нарукавной повязке (некоторые говорят о поясе в национальных цветах), с национальным флагом за спиной, который держал в руках член берлинского стрелкового клуба. На протяжении всей этой любопытной прогулки короля по столице речь шла о нации. Студенты приветствовали проезжающего короля как нового германского императора, а Фридрих Вильгельм периодически останавливался, чтобы обратиться к зрителям с речью о важности происходящих событий для будущего немецкой нации. Чтобы донести эту мысль до людей, в тот вечер с купола королевского дворца был поднят красно-черно-золотой флаг. В приказе, направленном в военное министерство, сообщалось, что, поскольку король отныне полностью посвятит себя "германскому вопросу" и ожидает, что Пруссия сыграет свою роль в его решении, он желает, чтобы войска его армии носили "немецкую кокарду так же, как и прусскую".46

Больше всего поразила декларация, опубликованная вечером 21 марта под названием "К моему народу и немецкой нации". Обращение начиналось с воспоминаний об опасных днях 1813 года, когда король Фридрих Вильгельм III "спас Пруссию и Германию от позора и унижения", и далее утверждалось, что в нынешнем кризисе необходимо сотрудничество германских князей под единым руководством:

Сегодня я принимаю это руководство [...]. Мой народ, который не боится опасности, не оставит меня, и Германия присоединится ко мне в духе доверия. Сегодня я принял старые германские цвета и поставил себя и свой народ под почтенное знамя Германского рейха. Отныне Пруссия вливается в состав Германии.47

Было бы ошибкой рассматривать эти экстравагантные жесты просто как оппортунистическую попытку собрать массовую поддержку вокруг осажденной монархии . Энтузиазм Фридриха Вильгельма по отношению к "Германии" был совершенно искренним и возник задолго до начала революций 1848 года. Действительно, можно утверждать, что он был первым по-настоящему по-немецки настроенным монархом, занимавшим трон Гогенцоллернов. Фридрих Вильгельм принимал активное участие в проекте возобновления строительства Кельнского собора - грандиозного готического сооружения, начатого в 1248 году, но не завершенного после того, как в 1560 году работы были остановлены. Разговоры о достройке собора велись с начала века, и Фредерик Вильгельм стал горячим сторонником и приверженцем этой идеи. В 1842 году, через два года после своего воцарения, король отправился в Рейнскую область, чтобы принять участие в торжествах по случаю начала строительных работ. Он посетил протестантские и католические службы и председательствовал на церемонии закладки фундамента, на которой, к изумлению и восторгу зрителей, произнес искрометную импровизированную речь, восхваляющую "дух немецкого единства и силы", воплощенный в проекте собора.48 Примерно в то же время он написал Меттерниху, что решил посвятить себя "обеспечению величия, мощи и чести Германии".49

Когда Фридрих Вильгельм говорил о немецком "единстве", он имел в виду не политическое единство национального государства, а диффузное, культурное, сакральное единство средневекового Германского рейха. Поэтому его рассуждения не обязательно подразумевали вызов традиционному капитанству Австрии в сообществе немецких государств. Даже во время военного кризиса 1840-41 годов, когда Фридрих Вильгельм поддерживал усилия по расширению влияния Пруссии на меры безопасности южногерманских государств, он не хотел думать о прямой конфронтации с Веной. В весенние месяцы 1848 года представления прусского короля о будущем Германии все еще оставались, по сути, представлениями о прошлом. 24 апреля Фридрих Вильгельм заявил ганноверскому либералу и франкфуртскому депутату Фридриху Кристофу Дальману, что его видение Германии - это своего рода возрожденная Священная Римская империя, в которой "король немцев" (возможно, пруссак) будет избираться возрожденной коллегией курфюрстов и осуществлять исполнительную власть под почетным капитанством габсбургского "римского императора".50 Будучи романтиком монархического легитимизма, он осуждал идею односторонней борьбы за власть, которая ущемила бы исторические права других германских корон. Поэтому он признался, что пришел в ужас, когда его новый либеральный министр иностранных дел (Генрих Александр фон Арним-Суков, назначен 21 марта) предложил ему принять корону новой "Германской империи" . "Против моей собственной объявленной и хорошо мотивированной воли, - жаловался он близкому консервативному соратнику, - [Арним-Суков] хочет преподнести мне императорский титул... Я не приму корону".51

Однако возражения короля против прусского императорского титула отнюдь не были категоричными. Совсем другое дело, если бы другие немецкие князья добровольно избрали его на главенствующую должность, а австрийцы были готовы отказаться от своих древних притязаний на лидерство в Германском содружестве. При таких обстоятельствах, сказал он королю Саксонии Фридриху Августу II в первую неделю мая, он был бы готов рассмотреть возможность принятия короны нового германского рейха.52 В то время это были весьма умозрительные рассуждения, но по мере развития событий летом и осенью 1848 года они стали казаться все более правдоподобными.

Уже через месяц после начала революции у Пруссии появилась возможность продемонстрировать свою готовность проявить лидерство в защите национальных интересов Германии. Назревал кризис, связанный с будущим герцогств Шлезвиг и Гольштейн, преимущественно аграрных княжеств, которые находились на границе между немецко- и датскоязычной Северной Европой. Сложный правовой и конституционный статус двух герцогств определялся тремя неудобными фактами: во-первых, закон XV века запрещал разделение двух княжеств; во-вторых, Гольштейн был членом Германской конфедерации, а Шлезвиг на севере - нет; в-третьих, герцогства действовали по иному закону наследования, чем Королевство Дания - наследование по женской линии было возможно в королевстве, но не в герцогствах, где господствовал салический закон. Вопрос наследования стал вызывать беспокойство в начале 1840-х годов, когда стало ясно, что датский кронпринц Фредерик VII, скорее всего, умрет без потомства. Перед правительством в Копенгагене замаячила перспектива того, что Шлезвиг с его многочисленным датским населением может быть навсегда отделен от датского государства. Чтобы предотвратить такое развитие событий, отец Фредерика, Кристиан VIII, издал так называемое "Открытое письмо" 1846 года, в котором объявил о применении к Шлезвигу датского наследственного права. Это позволило бы датской короне сохранить свои права на княжество по женской линии, если бы будущий король умер бездетным. Кризис, вызванный "Открытым письмом" в немецких землях, привел к резкому усилению националистических настроений; как мы уже видели , он также побудил многих умеренных либералов обратиться к Пруссии за лидерством перед лицом угрозы, которую представляло для немецких интересов (и в частности для немецкого меньшинства в Шлезвиге) датское правительство.

Вскоре после своего восшествия на датский престол 20 января 1848 года Фредерик VII поставил точку в этом вопросе, объявив о скором опубликовании национальной датской конституции и заявив, что король намерен включить Шлезвиг в состав датского унитарного государства. Теперь процесс эскалации происходил по обе стороны границы: в Копенгагене руку Фредерику VII навязало националистическое движение Эйдердана; в Берлине на Фредерика Вильгельма IV оказал давление Арним-Сакков, бенефициар мартовского восстания. 21 марта новое датское правительство аннексировало Шлезвиг. В ответ немцы на юге Шлезвига сформировали революционное временное правительство. Возмущенные датской аннексией, власти Конфедерации проголосовали за вхождение Шлезвига в состав Германской конфедерации. Действуя с официального одобрения Германской конфедерации, пруссаки собрали военный контингент, усиленный небольшими отрядами из нескольких других северных земель Германии, и 23 апреля вошли в Шлезвиг. Немецкие войска быстро захватили датские позиции и продвинулись на север в датскую Ютландию, хотя им не удалось сломить превосходство датских сил на море.

Националисты ликовали, особенно во Франкфуртском парламенте, где несколько самых видных либеральных депутатов, включая Георга Беселера, Фридриха Кристофа Дальмана и историка Иоганна Густава Дройзена, имели тесные личные связи с герцогствами. Националисты не смогли в должной мере оценить тот факт, что шлезвиг-голштинский вопрос стремительно превращался в международное дело. В Петербурге царь Николай был взбешен тем, что его прусский шурин работает, как ему казалось, рука об руку с революционными националистами. Он пригрозил ввести русские войска, если Пруссия не выведет войска из герцогств. Этот энергичный демарш России, в свою очередь, вызвал беспокойство английского правительства, опасавшегося, что шлезвиг-голштинский вопрос может послужить предлогом для установления российского протектората над Данией. Поскольку датчане контролировали выход к Балтийскому морю (датские проливы Сунд и Каттегат называли "Северным Босфором"), этот вопрос вызывал у Лондона большую стратегическую озабоченность. Давление на Пруссию с целью заставить ее уйти стало нарастать. Вскоре в борьбу вступила Швеция, а также Франция, и Пруссия была вынуждена согласиться на взаимную эвакуацию войск по условиям Мальмёского перемирия, подписанного 26 августа 1848 года.53

Перемирие стало глубоким шоком для франкфуртских депутатов. Пруссаки подписали его в одностороннем порядке, без малейшего согласования с Франкфуртским парламентом. Ничто не могло лучше продемонстрировать бессилие этого собрания, которое возглавлялось временным "имперским правительством", но не имело собственных вооруженных сил и средств, чтобы обязать территориальные правительства подчиниться его воле. Это был серьезный удар по легитимности парламента, который уже начал терять свою власть над общественным мнением в немецких землях. На фоне первоначального возмущения, вызванного известием о перемирии, большинство депутатов 5 сентября проголосовало за блокирование его реализации. Но это была лишь провокация, поскольку исполнительная власть во Франкфурте не имела возможности контролировать ситуацию на севере. 16 сентября депутаты проголосовали еще раз; на этот раз они капитулировали перед властно-политическими реалиями и приняли перемирие. Во время последовавших за этим беспорядков на улицах Франкфурта разъяренная толпа зарезала двух консервативных депутатов. Таким образом, Пруссия разрушила надежды немецких националистов. И все же эта неудача парадоксальным образом способствовала укреплению пруссофилии многих умеренных либералов-националистов, поскольку подтвердила центральную роль Пруссии в любом будущем политическом решении немецкого вопроса.

Тем временем Франкфуртский парламент пытался решить вопрос о взаимоотношениях между Габсбургской монархией и остальной Германией. В конце октября 1848 года депутаты проголосовали за принятие "великогерманского" (grossdeutsch) решения национального вопроса: немецкие (и чешские) земли Габсбургов должны были войти в состав нового Германского рейха, а негерманские земли Габсбургов должны были быть выделены в отдельное конституционное образование и управляться из Вены на основе личной унии. Проблема заключалась в том, что австрийцы не собирались соглашаться на такое соглашение. Австрия к этому времени оправлялась от травмы, нанесенной революцией. В результате мстительного крестового похода, унесшего 2 000 жизней, в конце октября Вена была вновь взята правительственными войсками. 27 ноября принц Феликс цу Шварценберг, главный министр нового консервативного правительства Вены, взорвал великогерманский вариант, объявив, что он намерен сохранить монархию Габсбургов как единое политическое образование. Теперь консенсус во Франкфурте сместился в сторону "меньшей Германии" (kleindeutsch), за которую выступала фракция умеренных протестантско-либеральных депутатов-националистов. Согласно условиям "менее германского" варианта, Австрия исключалась из нового национального государства, главенство в котором переходило бы (по умолчанию, если не по умыслу) к Королевству Пруссия.

Размышления Фридриха Вильгельма о прусско-имперской короне превращались из мечты в реальность. В конце ноября 1848 года Генрих фон Гагерн, новый министр-президент (премьер-министр) временного правительства Рейха во Франкфурте, отправился в Берлин, чтобы попытаться убедить Фридриха Вильгельма принять - в принципе - германскую имперскую корону. Фридрих Вильгельм сначала отказался, заметив, что предложенный ему императорский титул - это "выдуманная корона из грязи и глины", но при этом он не исключил возможности принятия, если австрийцы и другие немецкие князья будут согласны. Сигналы, передаваемые правительством в Берлине, были достаточно обнадеживающими, чтобы поддерживать малогерманский вариант на плаву в течение следующих нескольких месяцев. 27 марта 1849 года Франкфуртское собрание проголосовало (с небольшим перевесом) за принятие монархической конституции для новой Германии, а на следующий день большинство проголосовало за Фридриха Вильгельма IV в качестве германского императора. В одном из знаменитых эпизодов немецкой истории делегация собрания во главе с прусским либералом Эдуардом фон Симсоном отправилась в Берлин, чтобы сделать официальное предложение. Король принял их 3 апреля, горячо поблагодарил за доверие, которое они от имени немецкого народа оказали его персоне, но отказался от короны на том основании, что Пруссия может принять такую честь только на условиях, согласованных с другими законными князьями немецких государств. В письме, адресованном его сестре Шарлотте - официально известной как царица Александра Федоровна, - но предназначенном для глаз ее мужа, он говорил на другом языке: "Вы прочли мой ответ делегации "человек-обезьяна-собака-свинья-кошка" из Франкфурта. На простом немецком языке это означает: "Господа! Вы не имеете никакого права предлагать мне что бы то ни было. Просить - да, вы можете, но давать - нет, ибо для того, чтобы давать, вы должны были бы прежде всего обладать чем-то, что можно дать, а этого нет!" '54

После того как Фридрих Вильгельм отказался от короны, судьба великого парламентского эксперимента во Франкфурте была предрешена. Однако идея германского союза под руководством Пруссии еще не умерла. В течение апреля правительство Берлина целым рядом заявлений дало понять, что Фридрих Вильгельм IV по-прежнему готов возглавить некое федеральное государство . 22 апреля старый друг короля Йозеф Мария фон Радовиц, занимавший пост депутата франкфуртского парламента, был отозван в Берлин для координации политики в отношении германского союза. Радовиц стремился снять возражения Вены, предложив систему из двух концентрических союзов. Пруссия возглавила бы относительно сплоченный "узкий союз", который, в свою очередь, был бы слабо связан с Австрией через более широкий союз. В течение мая 1849 года велись напряженные переговоры с представителями малых германских королевств - Баварии, Вюртемберга, Ганновера и Саксонии. В то же время было признано, что новое образование не будет успешным, если не будет обладать определенной степенью легитимности в общественном мнении. С этой целью Радовиц собрал либеральных и консервативных сторонников идеи малой Германии на широко разрекламированной встрече в городе Гота. Удивительно, но австрийцы, казалось, были готовы рассмотреть план Радовица; австрийский посланник в Берлине, граф Прокеш фон Остен, был настроен гораздо менее враждебно, чем можно было ожидать.

44. Фридрих Вильгельм IV принимает делегацию Франкфуртского парламента. К королю обращается депутат Эдуард фон Симсон. Рядом с монархом стоит граф Бранденбург.

Несмотря на эти позитивные признаки, проект союза вскоре столкнулся с серьезными проблемами. Найти компромисс, приемлемый для всех ключевых игроков, оказалось чрезвычайно сложно. Двадцать шесть меньших территорий выразили готовность присоединиться, но Бавария и Вюртемберг, как всегда, с подозрением отнеслись к намерениям Пруссии и остались в стороне. К зиме 1849 года Саксония и Ганновер также отступили, за ними последовал Баден. Австрийцы, со своей стороны, решительно выступили против этой идеи и стали настаивать сначала (с конца февраля 1850 года) на включении в любой предлагаемый союз всей монархии Габсбургов, а затем (с начала мая) на восстановлении старой Германской конфедерации. В этом их поддержали русские, которые искренне не одобряли Радовица и его программу и намеревались оказать Австрии помощь против любого серьезного вызова ее положению в Германии.

Накапливающееся напряжение между Берлином и Веной достигло своего апогея в сентябре 1850 года. Очагом напряженности стал политический конфликт в курфюршестве Гессен-Кассель - небольшой территории, через которую проходила сеть прусских военных дорог, связывавших Рейнланд и Вестфалию с основными провинциями Восточной Эльбии. Гессен-Кассельский курфюрст, известный своей реакционностью, попытался провести контрреволюционные меры вопреки воле территориального совета, или ландтага. Когда влиятельные элементы в армии и бюрократии отказались подчиниться, он призвал на помощь возрожденную Германскую конфедерацию (2 сентября во Франкфурте был восстановлен диет, хотя и без делегатов от союзных территорий). Шварценберг сразу же увидел свою возможность: ввод войск Конфедерации в Гессен-Кассель заставит пруссаков отказаться от своих унионистских планов и признать возрожденный Конфедеративный совет с австрийским председателем в качестве легитимной политической организации немецких государств. Руководимый австрийцами, сейм проголосовал за восстановление власти курфюрста в Гессен-Касселе посредством "федеральной казни". Разгневанный этой провокацией, Фридрих Вильгельм IV назначил Радовица министром иностранных дел, чтобы дать понять, что Пруссия не намерена отступать.

Теперь гражданская война в Германии казалась неизбежной. 26 октября диета во Франкфурте разрешила ганноверским и баварским войскам вмешаться в дела Гессен-Касселя. Пруссаки направили свои собственные силы к гессенской границе, готовые противостоять вторжению Конфедерации. Далее последовала цепочка остановок и стартов. 1 ноября в Берлин пришло известие о начале казни федералов - баварские войска перешли гессенскую границу. Поначалу прусский кабинет склонялся к тому, чтобы не проводить полную мобилизацию и искать пути урегулирования путем переговоров, но все изменилось четыре дня спустя, когда Шварценберг, настаивая на откровенном унижении, потребовал от Берлина вывести небольшие воинские контингенты, охранявшие ключевые прусские военные пути через Гессен-Кассель. Теперь Фридрих Вильгельм и его министры неохотно решились отдать приказ о полной мобилизации. 24 ноября Шварценберг, поддержанный Россией, предъявил Берлину ультиматум с требованием полного вывода прусских войск из Гессен-Касселя в течение ближайших сорока восьми часов. Как раз в тот момент, когда время поджимало, Пруссия согласилась на дальнейшие переговоры, и все отступили от войны. На конференции в Ольмюце (Богемия), состоявшейся 28-29 ноября, пруссаки отступили. По условиям соглашения, известного как Ольмютцский пунктик, Берлин обязался участвовать в совместной федеральной интервенции против Гессен-Касселя и демобилизовать прусскую армию. Пруссия и Австрия также согласились работать вместе на равных в переговорах о реформировании и реорганизации Конфедерации. Эти переговоры состоялись, но обещание реформ не было выполнено; старая Конфедерация была восстановлена с небольшими изменениями в 1851 году.

УРОКИ НЕУДАЧ

Сквозь крики и стрельбу мартовских дней Фридрих Вильгельм IV слышал немецкую музыку. Среди многих немецких государей, опасавшихся за свои троны в тот бурный год, он был единственным, кто облачился в цвета нации. В то время как Габсбургская монархия обратилась внутрь себя, чтобы противостоять многочисленным внутренним революциям, Пруссия начала играть ведущую роль в делах Германии, противостоя датчанам за Шлезвиг и возглавив усилия по подавлению второй революции 1849 года в южных землях. С определенным успехом Берлин культивировал пропрусскую фракцию, возникшую в немецком либеральном движении, создавая определенную степень общественной легитимности для своих гегемониальных замыслов. Пруссия реализовывала проект союза в духе гибкости и компромисса, надеясь таким образом создать германское образование, которое было бы одновременно популярным (в элитарном, либеральном смысле) и монархическим, не отторгая Вену. Но проект союза провалился, а вместе с ним и надежды короля поставить Пруссию во главе объединенной Германии. Какой свет проливает эта неудача на состояние Пруссии и ее место в содружестве немецких государств после революций 1848 года?

События 1848-50 годов показали, в частности, насколько разрозненной была прусская исполнительная власть. Поскольку в центре процесса принятия решений по-прежнему находился монарх, а не кабинет министров или государственное министерство, фракционность и соперничество в преддверии власти оставались серьезной проблемой. Более того, в некоторых отношениях эта тенденция была усилена революциями, которые заставили короля пойти на поводу у консервативных кругов при дворе. Это стало источником бесконечных проблем для Радовица, который был ненавидим придворной камарильей и жил в постоянном страхе перед заговорами против него. Это также означало, что поддержка Берлином инициативы унионистов порой выглядела половинчатой, поскольку влиятельные министры и советники, приближенные к королю, давали понять соотечественникам и иностранным эмиссарам, что они не поддерживают политику Радовица. Даже сам Фридрих Вильгельм IV, любивший рассматривать вопросы со всех возможных сторон, время от времени подавал признаки колебаний в своей поддержке любимого фаворита. Эта системная нерешительность в Берлине, в свою очередь, укрепила решимость Шварценберга оказать сильное давление на пруссаков из-за Гессен-Касселя. Его конечной целью была не война против Пруссии, а "избавление от радикального руководства" и "заключение соглашения с консерваторами, с которыми можно было бы спокойно разделить власть в Германии".55 Другими словами, австрийцы все еще могли использовать раскол в прусской исполнительной власти, как они делали это в 1830-х и 1840-х годах. Проблема была решена только тогда, когда могущественному премьер-министру удастся подавить прихожую и навязать свою власть правительству.

Еще одним препятствием стал партикуляризм низших земель. Бавария отказалась присоединиться к прусскому союзу, Баден и Саксония - остаться в нем. Это была плохая награда за ту кровавую работу, которую пруссаки проделали для восстановления монархической власти во всех трех государствах. В Бадене великий герцог был обязан самим своим существованием в качестве государя вмешательству пруссаков, которые оставались в оккупации до 1852 года. Как будто сокровищница заслуг, которую пруссаки с таким трудом накопили благодаря Таможенному союзу, политике безопасности Германии и подавлению революции, не имела никакого значения. Эта ирония не ускользнула от внимания двух проницательных современных пруссаков, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которые писали из Лондона в октябре 1850 года:

Пруссия повсеместно восстановила господство сил реакции, и чем больше эти силы восстанавливали свои позиции, тем больше мелких князьков покидали Пруссию и бросались в объятия Австрии. Теперь, когда они снова могли править, как до марта [1848 года], абсолютистская Австрия была им ближе, чем держава, чья способность быть абсолютистом была не больше, чем желание быть либералом.56

Таким образом, разрядка 1850 года соответствовала проверенной временем схеме. Габсбурги уже никогда не смогут трубить в яркие трубы германского единства, но они все еще могли виртуозно играть на хрипящем органе Конфедерации. Для ушей меньших немецких династий это была более приятная музыка.

Успех Шварценберга в борьбе с пруссаками за Гессен-Кассель был бы немыслим без преимуществ международной обстановки, которая благоприятствовала Вене против Берлина. Это был еще один урок, который прусским государям приходилось периодически усваивать на протяжении всей истории королевства. Германский вопрос в конечном счете был европейским вопросом. Его нельзя было рассматривать (не говоря уже о том, чтобы решать) в изоляции. Россия, Франция, Британия и Швеция объединились, чтобы заставить Берлин отступить в войне с Данией летом 1848 года, и помощь России была необходима для восстановления Вены, чтобы она могла решительно ответить на вызов Берлина. Именно русские перевесили чашу весов в борьбе между силами Габсбургов и венгерской революцией, самым крупным, хорошо организованным и решительным восстанием 1848 года в Европе. За спиной Шварценберга в Ольмюце стояла неисчислимая мощь русского царя. По приказу царя, - предсказывали Маркс и Энгельс в октябре 1850 года, - мятежная Пруссия окончательно сдастся без единой капли пролитой крови "57.57 С точки зрения ноября 1850 года было ясно, что успешная попытка Пруссии добиться германского единства потребует фундаментальных изменений во властно-политической констелляции Европы. Как эта трансформация может произойти и какие последствия она повлечет за собой, было вопросом, выходящим за рамки кругозора даже самых богатых воображением современников.

Для энтузиастов унионистского проекта Пункция казалась шокирующим поражением, унижением, пятном на чести королевства, взывающим к отмщению. Либеральный историк-националист Генрих фон Зюбель, учившийся у Леопольда Ранке в Берлине, позже вспоминал о настроении разочарования. Пруссаки, писал он, приветствовали своего короля, когда он поднял национальное дело против датчан и защищал достойный народ Гессен-Касселя от тиранического курфюрста. Но вот наступила перемена: кинжал выскользнул из дрожащего кулака, и многие отважные воины пролили горькие слезы в бороду. [...] Из тысячи горл вырвался единый крик боли: во второй раз дело Фридриха Великого было уничтожено".58 Сибель преувеличивал. Новость об Ольмюце приветствовали многие, в том числе, конечно, и консервативные враги Радовица. Одним из них был Отто фон Мантёффель, который давно настаивал на урегулировании отношений с Австрией путем переговоров и был назначен министром-президентом и министром иностранных дел 5 декабря 1850 года - ему предстояло оставаться на обоих постах в течение почти всего следующего десятилетия. Еще одним консервативным депутатом был Отто фон Бисмарк. В знаменитой речи перед прусским парламентом 3 декабря 1850 года Бисмарк приветствовал Ольмюцкое соглашение, добавив, что, по его мнению, не в интересах Пруссии "играть в Дон Кихота по всей Германии от имени недовольных парламентских знаменитостей [gekraänkte Kammerzelebritaäten]".59

И даже те националистически настроенные протестантские либералы, которые поддерживали унионистский проект, признали, что Ольмюц также стал моментом трезвости и прояснения после риторических эксцессов революции. "Реальность, - писал в 1851 году мелкогерманский националист и историк Иоганн Густав Дройзен, - начала торжествовать над идеалами, интересы - над абстракциями[...] Не с помощью "свободы", не с помощью национальных резолюций было бы достигнуто единство Германии. Требовалось, чтобы одна держава выступила против других держав".60 Неудачи 1848-50 годов не только не подорвали веру Дройзена в немецкое призвание Пруссии, но и укрепили ее. В эссе, опубликованном в 1854 году накануне Крымской войны, он выразил надежду, что решительная Пруссия в один прекрасный день утвердит свое лидерство над другими немецкими государствами и тем самым создаст единую протестантскую немецкую нацию. После 1806 года наступил 1813 год, после Линьи - Ватерлоо. По правде говоря, нам нужно только крикнуть "Вперед", и все придет в движение".61

НОВЫЙ СИНТЕЗ

Исторические повествования о революциях 1848 года в Европе обычно заканчиваются элегическими размышлениями о провале революции, триумфе реакции, казнях, тюремном заключении, преследовании или изгнании радикальных активистов и согласованных усилиях последующих администраций по насильственному стиранию памяти о восстании. Общеизвестно, что восстановление порядка в 1848-9 годах положило начало эпохе реакции в Пруссии. Были предприняты целенаправленные усилия, чтобы стереть память о восстании из общественного сознания. Церемонии в честь "мартовских павших" и шествия к их могилам на Фридрихсхайнском кладбище были строго запрещены. Полиция была укреплена, увеличена и расширена сфера ее ответственности.

Демократическое избирательное право, предоставленное прусскими властями по конституции декабря 1848 года, было отменено в апреле 1849 года. Согласно новому избирательному праву, почти все жители королевства мужского пола имели право голоса, но их голоса различались по стоимости, так как они были разделены на три "класса" в зависимости от их налогооблагаемого дохода. Каждый класс голосовал за одну треть выборщиков, которые, в свою очередь, выбирали депутатов в парламент. В 1849 году резкая разница в доходах населения королевства означала, что за первый класс, представлявший самые богатые 5 % избирателей, проголосовало столько же выборщиков, сколько за второй (12,6 %) и третий (82,7 %).62 В 1855 году парламент обзавелся новой верхней палатой, Херренхаусом, созданной по образцу британской Палаты лордов и не содержащей ни одного выборного члена. Возрожденная Германская конфедерация вернулась к своей проверенной временем роли органа внутренних репрессий во всех немецких землях и издала Конфедеральный закон от 6 июля 1854 года, который, в сочетании с поддерживающим законодательством в отдельных землях, ввел ряд инструментов для пресечения распространения подрывных публикаций. Еще более значимым был принятый чуть более недели спустя Конфедеральный закон об ассоциациях, который подвергал все политические объединения полицейскому надзору и запрещал им поддерживать отношения друг с другом.63

Однако возврата к условиям домартовской эпохи не произошло. Мы также не должны считать революции неудачей. Прусские потрясения 1848 года не были, по выражению А. Дж. П. Тейлора, "поворотным пунктом", куда Пруссия "не смогла повернуть". Они стали водоразделом между старым миром и новым. Десятилетие, начавшееся в марте 1848 года, стало свидетелем глубоких преобразований в политической и административной практике, "революции в управлении".64 Сам переворот мог закончиться неудачей, маргинализацией, изгнанием или тюремным заключением для некоторых из его протагонистов, но его импульс, подобно сейсмической волне, распространился по ткани прусской (и не только прусской) администрации, меняя структуры и идеи, привнося новые приоритеты в управление или реорганизуя старые, переосмысливая политические дебаты.

Пруссия впервые в своей истории стала конституционным государством с выборным парламентом. Этот факт сам по себе создавал совершенно новую точку отсчета для политических событий в королевстве.65 Прусская конституция 1848 года была промульгирована короной, а не разработана выборным собранием. Тем не менее она пользовалась популярностью у подавляющего большинства либералов и умеренных консерваторов.66 Ведущие либеральные газеты приветствовали конституцию и даже защищали ее от левых противников, утверждая, что она вобрала в себя большинство требований либералов и, таким образом, является "делом рук народа". Тот факт, что правительство пошло на нарушение либеральных принципов, издав ее без санкции парламента, был широко освещен.67 В последующие годы конституция стала "частью прусской общественной жизни".68 Более того, нежелание умеренных либералов рисковать возвращением к открытой конфронтации и революции, с одной стороны, и готовность правительства продолжать политику реформ - с другой, послужили основой для правительственной коалиции фракций, которая в целом смогла собрать большинство в нижней палате парламента.69

В отличие от старых провинциальных эстафет домартовской эпохи, в которых доминировало региональное дворянство, новая представительная система, центром которой стал ландтаг в Берлине, постепенно сократила политическое господство в сельских районах старого класса землевладельцев и тем самым надолго изменила баланс сил в прусском обществе.70 Этот эффект был усилен Законом о коммутации 1850 года, который завершил работу, начатую аграрными реформаторами наполеоновской эпохи, и окончательно ликвидировал родовую юрисдикцию в сельской местности.71 Отто фон Мантёффель, министр-президент Пруссии с 1850 по 1858 год, не ошибался, считая себя наблюдателем наступления новой эры для Пруссии. Основа того, что позже назовут "новой эрой" либерального возрождения после 1858 года, уже была видна в конституционной системе, созданной революцией.

После 1848 года тон задавала свободная послереволюционная коалиция, отвечавшая чаяниям как более статичных и умеренных элементов либерализма, так и более новаторских и предприимчивых элементов среди старой консервативной элиты - здесь можно провести параллели с "браком" (connubio) между праволиберальными и реформаторско-консервативными интересами, которые доминировали в новом парламенте в послереволюционном Пьемонте, и с межпартийными коалициями Регенерации в Португалии и Либеральной унии в Испании.72 Эта неформальная коалиция не ограничивалась парламентом и бюрократией, но и охватывала часть гражданского общества. Открылись новые каналы связи между администрацией и влиятельными лоббистскими группами либеральных предпринимателей, которые нашли способы заявить о себе и повлиять на выработку политики. В результате произошло слияние старой и новой элит, основанное не на тождестве интересов, а на "согласованном урегулировании", из которого обе стороны могли извлечь выгоду.73

Эта новая политически и социально составная элита настолько эффективно контролировала среднюю часть политики, что успешно маргинализировала как демократических левых, так и старых правых. Старые консерваторы" оказались в обороне, даже при дворе, где их перехитрили те менее доктринерные консерваторы, которые были готовы работать в рамках новой политической констелляции и прагматично ориентироваться на государство. Примечательно, как быстро сам король и многие консерваторы из его окружения смирились с новым конституционным порядком. Монарх, который когда-то публично поклялся, что никогда не позволит "написанному клочку бумаги" встать между его Господом Богом на небесах и его страной, вскоре примирился с новым режимом, хотя и продолжал искать пути укрепления собственной власти в нем. Важной фигурой в процессе консервативного приспособления стал новый министр-президент Отто фон Мантёффель, крепкий и незлобивый карьерный бюрократ, считавший, что цель правительства - посредничество между конфликтующими интересами субъектов, составляющих гражданское общество.74 Консервативный университетский профессор Фридрих Юлиус Шталь был еще одним важным модернизатором; он возглавил работу по примирению консервативных целей с современной представительной политикой.

Даже принц Вильгельм Прусский, который изначально был более ярым консерватором, чем Шталь, быстро приспособился к требованиям новой ситуации. "Что прошло, то прошло!" - написал он в примечательном письме правительству Кампхаузена спустя всего три недели после мартовских событий. Ничего нельзя вернуть назад; пусть все попытки будут оставлены! Теперь "долг каждого патриота" заключался в том, чтобы "помочь построить новую Пруссию".75 Бывший "принц виноградных косточек" вернулся из Великобритании летом 1848 года готовым к работе в рамках послереволюционного порядка. Политика традиционного консерватизма с его благочестивым легитимизмом и привязанностью к корпоративным структурам теперь казалась узкой, своекорыстной и ретроградной. Немыслимо, указывал министр-президент Пруссии Отто фон Мантёффель консервативным сельским противникам фискальной реформы, чтобы прусское государство продолжало управляться "как дворянское поместье".76 Не желая принимать новый порядок, сторонники неперестроенного предмартовского консерватизма рисковали получить клеймо оппозиционеров или даже изменников.

Революция также поставила прусское государство на новую финансовую основу. Помимо прочего, она позволила администрации освободиться от оков закона Харденберга о государственной задолженности, который ограничивал государственные расходы в эпоху Реставрации. Как заявил один из депутатов прусского парламента в марте 1849 года, предыдущая администрация "упорно отказывалась" предоставить суммы, необходимые для развития страны. "Однако, - добавил он, - теперь мы стоим на стороне правительства и всегда одобрим выделение средств, необходимых для развития транспорта и поддержки торговли, промышленности и сельского хозяйства...".77 Ни новый подоходный налог, введенный в 1851 году (легитимность которого воспринималась как следствие избирательного права), ни долгожданная реформа старого земельного налога в 1861 году не были бы возможны до революции.78 Получив новые деньги, прусская администрация 1850-х годов могла позволить себе значительный рост государственных расходов на коммерческие и инфраструктурные проекты, причем не только в абсолютном выражении, но и по сравнению с расходами на оборону, которые традиционно поглощали львиную долю прусских государственных бюджетов.79 Проблема привлечения кредита для Восточной железной дороги, из-за которой правительство было вынуждено созвать Объединенный сейм в 1847 году, была решена благодаря новой конституции; 33 миллиона талеров были должным образом утверждены для этой и двух других недостроенных магистралей.80

Эта непривычная либеральность была подкреплена новым акцентом на праве и обязанности государства направлять общественные средства на цели модернизации.81 Подобные аргументы были обусловлены благоприятным климатом современной немецкой экономической теории, которая в середине XIX века переориентировалась с жестко антигосударственных позиций немецкой "школы свободной торговли" на точку зрения, согласно которой государство должно решать определенные макро- экономические задачи, которые не могут быть достигнуты отдельными лицами или группами внутри общества.82 С этим целостным представлением об экономической компетенции государства было тесно связано настаивание на необходимости разработки административных мер в соответствии со всеобъемлющим заранее продуманным планом. Во время делового кризиса 1846-8 годов некоторые видные прусские либералы призывали государство взять на себя управление железными дорогами королевства и объединить их в "органическое целое".83 Но только в 1850-х годах министр финансов Пруссии Август фон дер Хейдт, сам либеральный торговый банкир из Эльберфельда, возглавил постепенную "национализацию" прусских железных дорог, руководствуясь убеждением, что только государство способно обеспечить рациональность созданной системы с точки зрения государства в целом - одних частных интересов недостаточно. В этом его полностью поддержала нижняя палата нового парламента. Парламентская комиссия по железным дорогам, созданная для консультирования правительства, выразила мнение, что "передача всех железных дорог в собственность государства должна оставаться целью правительства" и что власти должны "стремиться достичь ее всеми доступными средствами".84

С другой стороны, неявные условия послереволюционного урегулирования также требовали, чтобы государство иногда отступало и уважало автономию предпринимательского сектора. Так произошло в 1856 году, когда консерваторы в кабинете министров попытались остановить распространение "командных" банков в Королевстве Пруссия. Эти банки были, по сути, частными инвестиционными структурами, которые использовались деловыми кругами в обход нежелания правительства учреждать акционерные банки. Консерваторы (включая самого короля) рассматривали эти учреждения как сомнительные французские инновации, которые могли бы способствовать рискованным спекуляциям и дестабилизировать общественный порядок. Поэтому в 1856 году кабинет министров разработал проект декрета, запрещающего создание коммандитных банков. Мантёффель, к которому обратились ведущие бизнесмены, смог заблокировать эту инициативу, и правительство постепенно отказалось от полномочий контролировать кредитные потоки в финансовых учреждениях. Даже в угольной и металлургической отраслях, которые традиционно находились под пристальным контролем правительства, предпринимателям удалось договориться об ослаблении государственного контроля.85

После 1848 года также были предприняты шаги по обеспечению единства и согласованности действий центральной администрации. В 1852 году министр-президент Отто фон Мантёффель добился от короля распоряжения, согласно которому министр-президент становился единственным каналом официальной связи между министерством и монархом. Этот важный документ означал попытку реализовать единство администрации, за которое Харденберг боролся в 1810-х годах, но он также был ответом на вызов, брошенный революцией, которая толкнула короля в объятия его камарильи и тем самым подорвала согласованность действий верховной исполнительной власти. В краткосрочной перспективе порядок в кабинете не был достаточным для того, чтобы устранить влияние придворных, интриганов и фаворитов. Мантёффель, как и все его предшественники, страдал от непрекращающихся заговоров ультраконсерваторов, группировавшихся вокруг короля. Интриги достигли накала в 1855 году, когда начавшаяся Крымская война расколола политическую элиту на привычные западные и восточные фракции. Ультраконсерваторы, выступавшие за союз с самодержавной Россией против Запада, сделали все возможное, чтобы отвратить короля от его приверженности нейтралитету.

Раздосадованный этими махинациями и не уверенный в доверии короля к себе, Мантёффель следил за ситуацией, наняв шпиона, чтобы получить копии конфиденциальных бумаг из квартир ключевых ультрас, включая почтенного Леопольда фон Герлаха, все еще верно служившего своему королю в качестве генерал-адъютанта. Когда шпион, бывший лейтенант по имени Карл Течен, был задержан полицией и на допросе признался, что приобрел их по поручению министра-президента, это вызвало глубокое замешательство. Неловкость еще более усилилась, когда в одном из украденных писем выяснилось, что Герлах сам нанимал шпиона для наблюдения за братом короля, принцем Вильгельмом, который считался влиятельным противником союза с Россией. Этот "прусский Уотергейт86 показал, что проблема "прихожей власти" так и осталась нерешенной. Прусская центральная исполнительная власть по-прежнему представляла собой рыхлое скопление лобби, сгруппировавшихся вокруг короля. Тем не менее, распоряжение о кабинете министров 1852 года стало важным началом. В последующие годы, при премьерстве гораздо более безжалостного и амбициозного Отто фон Бисмарка, он стал механизмом концентрации власти, достаточным для обеспечения единства кабинета и администрации.

В годы, последовавшие за революциями 1848 года, также произошел пересмотр отношений между правительством и общественностью. Революции 1848 года привели к переходу к более организованному, прагматичному и гибкому отношению к прессе, чем это было принято в эпоху Реставрации. Центральным элементом этого перехода стал отказ от цензуры. Цензура - в смысле проверки печатных материалов на предмет их политического содержания перед публикацией - была важным инструментом государственной власти в эпоху Реставрации, и призыв к ее отмене был одной из центральных тем либерального и радикального диссидентства до 1848 года. В ходе революций цензурные режимы по всей Германии были ликвидированы, а свобода прессы закреплена в законах и конституциях. Конечно, многие из разрешительных законов о прессе, изданных в 1848 году, не пережили восстановления порядка. С другой стороны, это не означало - в большинстве государств - возврата к домартовским условиям. В Пруссии, как и в ряде других немецких государств, акцент в политике прессы сместился с обременительной предварительной цензуры печатных материалов на наблюдение за политическими группами, которые их выпускали. Таким образом, существенный компонент либеральной программы пережил дебют революции.87

Это был важный сдвиг, поскольку переход от превентивной к репрессивной политике привел к тому, что правительственные меры стали открытыми. Наказывать газеты и журналы можно было только после того, как они начали распространяться, то есть после того, как "ущерб", так сказать, был нанесен. Таким образом, администрация была вынуждена искать другие, менее прямые способы воздействия на прессу. В то же время разногласия между полицейскими, судебными органами и ответственными министрами по поводу того, что считать незаконной печатной продукцией, приводили к тому, что усилия первых часто срывались. Особенно остро эта проблема проявилась при министре-президенте фон Мантёффеле, который расходился во мнениях с крайне консервативным министром внутренних дел Фердинандом фон Вестфаленом относительно того, что допустимо в печати, а что нет.88 Тот факт, что все граждане теперь имели право, по крайней мере теоретически, выражать свое мнение в печати, дал основание всем, кто был связан с производством политической литературы - книготорговцам и газетным киоскам, издателям и главным редакторам - осаждать власти петициями, возражениями против конституции и апелляционными разбирательствами. В таких случаях правительства оказывались лицом к лицу не просто с отдельным журналистом или редактором, а со всем кругом тех, кто поддерживал конкретный журнал.89

В Пруссии, как и в большинстве европейских государств, расширение политической печати и политизированной читающей публики, произошедшее во время революции, оказалось необратимым. Правительство решило эту проблему, приняв более гибкий и скоординированный подход к формированию общественных настроений. Здесь, как и во многих других областях административных инноваций, именно опыт революции послужил толчком к реформам. Летом 1848 года при либеральном правительстве министра-президента Ауэрсвальда прусская администрация создала Литературный кабинет, чтобы координировать официальный ответ как на критику либеральной политики, так и на более фундаментальную антиконституционную оппозицию старых консерваторов и их органа, "Нойе Преуссише Цайтунг".90 Первый Литературный кабинет распался в ноябре 1848 года после смены правительства, но в следующем месяце он был воссоздан под руководством Отто фон Мантёффеля, и его деятельность постепенно расширялась, включая стратегическое размещение благоприятных для правительства статей в ключевых журналах и покупку полуофициальной газеты "Немецкая реформа", которая должна была поддерживать линию кабинета, сохраняя при этом видимость и авторитет независимого издания. 23 декабря 1850 года координация политики в области прессы наконец-то получила надежную институциональную основу в виде Центрального агентства по делам прессы (Zentralstelle für Pressangelegenheiten). В обязанности агентства входило управление средствами, выделенными на субсидирование прессы, надзор за субсидируемыми газетами и налаживание "отношений" с отечественными и зарубежными изданиями.91 Центральное бюро также выпускало собственную газету Die Zeit, которая была известна своими яростными нападками на главных представителей консервативного лагеря, включая Отто фон Бисмарка, пиетиста Ганса Гуго фон Клейста-Ретцова и даже самого министра внутренних дел Вестфалена.92

Мантёффель считал, что настало время выйти за рамки традиционно конфронтационных отношений между прессой и правительством, которые были нормой до 1848 года. Администрация не должна была напрямую вступать в политические дебаты, но через свое агентство печати она должна была начать "органичный обмен [Wechselwirkung] между всеми ветвями власти и прессой"; она должна была работать на опережение, чтобы заранее установить правильное отношение к правительственной деятельности. Правительство будет опираться на привилегированные источники в различных министерствах для распространения новостей о жизни государства и важных событиях за рубежом.93 В начале 1850-х годов Центральному агентству удалось создать сеть контактов с прессой, которая глубоко проникла в провинциальную прессу. Редакторам кооперативов предоставлялась привилегированная информация или финансирование, и многие местные газеты стали финансово зависеть от различных льгот, которые давало присоединение к системе: гонорары за официальные объявления, субсидии, подписка на министерские блоки и т. д.

Таким образом, нововведение Мантёффеля ознаменовало переход от системы, основанной на фильтрации материалов прессы через громоздкий аппарат цензуры, к более тонкому методу управления новостями и информацией. Все это убедительно свидетельствовало о необратимости перемен, вызванных 1848 годом. Каждое столетие в сферу традиционной жизни входят новые культурные силы, которые не должны быть уничтожены, а должны быть инкорпорированы [verarbeitet]", - писал Мантёффель в июле 1851 года. Наше поколение признает прессу такой силой. Ее значение возросло с расширением участия народа в общественных делах, участия, которое отчасти выражается, отчасти подпитывается и направляется прессой".94 Среди тех, кому было поручено распределять деньги Мантёффеля среди дружественных журналистов и редакторов газет, был не кто иной, как Отто фон Бисмарк, который в 1851 году занял пост представителя Пруссии в Конфедеральном сейме.

15. Четыре войны

В течение почти полувека после 1815 года Пруссия стояла на обочине европейской политики, держась в стороне от великих держав, избегая обязательств и уклоняясь от конфликтов. Она избегала вражды со своими могущественными соседями. Она смирилась с российской опекой над своей внешней политикой. Пруссия была единственной крупной европейской державой, сохранившей нейтралитет во время Крымской войны (1854-6). Некоторым даже казалось, что статус Пруссии как члена концерта великих европейских держав устарел. Пруссия, отмечалось в статье газеты "Таймс лидер" в 1860 году, была

Всегда опирается на кого-то, всегда просит кого-то помочь ей, никогда не хочет помогать себе сама [...] присутствует на конгрессах, но отсутствует в сражениях [...] готова предоставить любое количество идеалов или чувств, но стесняется всего, что имеет отношение к реальности. У нее большая армия, но, как известно, она не в состоянии сражаться. [...] Никто не рассчитывает на нее как на друга, никто не боится ее как врага. Как она стала великой державой, рассказывает история; почему она остается таковой, никто не может сказать.1

И все же за одиннадцать лет после этой резкой оценки Королевство Пруссия восстановило свои вооруженные силы, вытеснило Австрию из Германии, уничтожило военную мощь Франции, создало новое национальное государство и изменило европейский баланс сил в результате всплеска политической и военной энергии, поразившего весь мир.

ИТАЛЬЯНСКАЯ ВОЙНА

Объединение Италии и Германии не случайно произошло в течение одного десятилетия после друг друга. Культурная предыстория немецкого национального государства уходит корнями в XVIII век и дальше, но цепь событий, сделавших его создание политической возможностью, началась со второй итальянской объединительной войны. 26 апреля 1859 года Австрийская империя объявила войну североитальянскому королевству Пьемонт. Этот конфликт был спланирован заранее. Летом 1858 года пьемонтский премьер-министр Камилло ди Кавур заключил оборонительный союз с императором Франции Наполеоном III. Весной 1859 года Кавур спровоцировал Вену, разместив пьемонтские войска у границы с австрийской Ломбардией. Последовавшее за этим объявление войны Австрией активизировало обязательства Франции по секретному договору. Французские войска устремились на юг через Альпы в рамках первой крупной мобилизации по железной дороге. С конца апреля по начало июля совместные франко-пьемонтские войска заняли Ломбардию, одержав две крупные победы над австрийцами при Мадженте (4 июня) и Сольферино (24 июня). Пьемонт аннексировал герцогство Ломбардия; герцогства Парма, Модена, Тоскана и папская территория Романья были принуждены к союзу с Турином. Теперь Пьемонт контролировал север полуострова, и все могло бы так и остаться, если бы не вторжение на юг отряда добровольцев под командованием Джузеппе Гарибальди. Неаполитанское королевство быстро распалось, освободив место для объединения большей части полуострова под властью Пьемонтской монархии. В марте 1861 года было провозглашено Итальянское королевство.

Прусский монарх Вильгельм I и его министр иностранных дел Александр фон Шлейниц отреагировали на эти события с обычной для Пруссии осмотрительностью. В условиях надвигающегося франко-австрийского конфликта Пруссия придерживалась золотой середины, не принимая ни "консервативный" вариант союза с Веной, ни "либеральный" вариант партнерства с Францией против Австрии. При этом, как обычно, предпринимались усилия по постепенному усилению Германии за счет Австрии. Берлин, например, обещал помочь Австрии против Франции, но только при условии, что Пруссия получит в командование все неавстрийские контингенты Конфедерации. Это предложение, напоминавшее инициативы Бернсторфа и Радовица по обеспечению безопасности во время военных тревог 1830-32 и 1840-41 годов, было отвергнуто австрийским императором по соображениям престижа. Примерно в то же время Берлин направил в Рейнскую область крупные контингенты войск, чтобы удержать Наполеона III от расширения сферы своих операций на западную Германию. В этих мерах не было ничего особенно примечательного или неожиданного. Реагируя таким образом на итальянский кризис (и сопутствующий ему французский военный испуг), прусское правительство действовало в рамках хорошо отработанных пазов временного дуалистического соперничества, которое стремилось избежать прямой конфронтации, используя при этом возможность расширить прусское влияние за счет Австрии.

Однако в ретроспективе становится ясно, что итальянская война поставила национальную политику Пруссии на новую основу. Современникам было очевидно, что между итальянским и немецким положением существуют параллели. В обоих случаях сильное чувство (в среде образованной элиты) исторической и культурной нации сосуществовало с фактом династического и политического разделения (хотя в Италии было всего семь отдельных государств, а в Германии - тридцать девять). В обоих случаях именно Австрия стояла на пути национальной консолидации. Между Пьемонтом и Пруссией также прослеживались явные параллели. Оба государства отличались уверенной бюрократией и модернизационными реформами, и оба были конституционными монархиями (с 1848 года). Каждое из них стремилось подавить народный национализм и в то же время лавировало, чтобы расширить свое собственное влияние во имя нации на менее значимые государства, входящие в сферу его интересов. Поэтому мелкогерманским энтузиастам союза под руководством Пруссии было легко спроецировать итальянские события 1859-61 годов на политическую карту Германии.2

Итальянская война также продемонстрировала, что в европейской политической системе открылись новые двери. Самой важной из них было отчуждение между Австрией и Россией. В 1848 году русские спасли Австрийскую империю от расчленения венгерским национальным движением. Однако во время Крымской войны 1854-6 годов австрийцы приняли роковое решение присоединиться к антироссийской коалиции, что было расценено в Петербурге как предательство. Таким образом, Вена безвозвратно лишилась поддержки России, которая когда-то была краеугольным камнем ее внешней политики.3 Кавур стал первым европейским политиком, показавшим, как можно использовать эту перестройку в интересах своего государства.

События 1859 года были поучительны и в других отношениях. При Наполеоне III Франция превратилась в державу, готовую силой бросить вызов европейскому порядку, установленному в Вене в 1815 году. Пруссаки теперь как никогда остро ощущали родовую угрозу с запада. Шоковый эффект французской интервенции в Италии был усилен воспоминаниями о первом Наполеоне, чье восхождение началось с покорения итальянского полуострова и продолжилось вторжением в Рейнскую область. Возможно, прусская мобилизация 1859 года и не стала катастрофой, которую описывают некоторые историки, но она нисколько не ослабила чувство уязвимости перед возрождающейся бонапартистской Францией.4 Что касается австрийцев, то они вели ожесточенную борьбу за сохранение своих итальянских владений, нанеся франко-пьемонтцам 18 000 потерь при Мадженте и Сольферино. Не будут ли они также сражаться, чтобы отстоять свое политическое превосходство в разделенной Германии? Положение Пруссии в некоторых отношениях было хуже, чем Пьемонта, поскольку казалось очевидным, что средние государства "третьей Германии" (в отличие от мелких североитальянских княжеств) поддержат Австрию в любой открытой борьбе между двумя потенциальными немецкими гегемонами. "Почти вся Германия в течение последних сорока лет [...] лелеяла враждебный дух против Пруссии, - писал Вильгельм Шлейницу 26 марта 1860 года, - и в течение года он явно усиливался".55

Таким образом, итальянская война стала напоминанием о центральной роли вооруженной силы в разрешении укоренившихся властно-политических конфликтов, и в военном руководстве утвердилось мнение, что Пруссии придется реформировать и укреплять свою армию, если она хочет справиться с вызовами, стоящими перед ней в ближайшем будущем. Эта проблема не была новой. Начиная с 1810-х годов финансовые трудности привели к тому, что численность армии не успевала за ростом населения Пруссии. К 1850-м годам в армию призывалось лишь около половины молодых людей подходящего возраста. Опасения вызывало и качество ополчения ландвера, созданного для борьбы с Наполеоном военными реформаторами Шарнхорстом и Бойеном, поскольку его офицеры проходили подготовку по гораздо менее строгим стандартам.

Во главе кампании за военную реформу стоял новый регент, принц Вильгельм Прусский. Вильгельм был уже 61-летним мужчиной с внушительной копной усов, когда в 1858 году он начал замещать своего старшего брата, потерявшего трудоспособность в результате череды инсультов. Эмоциональная привязанность Вильгельма к прусской армии имела глубокие корни в его биографии. Он носил военную форму с шестилетнего возраста. 1 января 1807 года, в возрасте девяти лет, он получил звание прапорщика (вместе с повышением до лейтенанта в качестве рождественского подарка). Его первые впечатления от службы были связаны с воспоминаниями о вторжении и бегстве королевской семьи в Восточную Пруссию. В отличие от своего более умственно развитого старшего брата, Уильям не любил уроки и никогда не был так счастлив, как в компании своих товарищей-кадетов и военных наставников.6 Легко представить, насколько важными должны были стать товарищеские будни службы после травмы, нанесенной ему смертью матери в 1810 году. Преданность Вильгельма была направлена на регулярную армию линии, а не на вспомогательные ополчения ландвера. Вильгельма отталкивал гражданский дух ландвера, который он считал неэффективным в военном отношении и политически ненадежным. Бойен и Шарнхорст поставили перед собой задачу создать военное ведомство, которое бы чувствовало и поддерживало патриотический энтузиазм народа. Вильгельм и его военные советники хотели иметь вооруженные силы, которые подчинялись бы только воле государя.

Было бы слишком далеко заходить, если бы мы предположили, что Вильгельм уже имел в виду объединение Германии вооруженной прусской силой - его мысли по немецкому вопросу были гораздо более неопределенными, чем это. Однако нет никаких сомнений в том, что он был последовательным энтузиастом идеи более тесного объединения Германии, и что он представлял себе это объединение под прусским капитанством. Вильгельм разделял энтузиазм своего брата в отношении злополучного Эрфуртского союза и был разочарован отступлением Пруссии при Ольмюце. Тот, кто хочет управлять Германией, должен сначала завоевать ее", - писал он в 1849 году. Пришло ли время для этого объединения, одному Богу известно; но то, что Пруссии суждено стоять на вершине Германии, является основополагающим фактом нашей истории. Но когда и как? Вот в чем вопрос". Во время своей командировки в Рейнскую область в качестве военного губернатора в 1849 году Вильгельм налаживал контакты с "малогерманскими" либеральными энтузиастами союза под руководством Пруссии. Историческое развитие Пруссии показывает, что ей суждено возглавить Германию", - писал он в апреле 1851 года.7

Чтобы ответить на вызовы более агрессивной политики Германии, Пруссия нуждалась в гибком и высокоэффективном военном инструменте. Вильгельм и его военные советники стремились удвоить численность прусской армии за счет увеличения числа новобранцев в каждом ежегодном сборе, продления срока базовой подготовки на шесть месяцев до трех лет и увеличения срока службы в резерве регулярной армии с двух до пяти лет. Регент также предложил провести более четкую границу между регулярной армией и ландвером, который должен был быть отделен от передовой и регулярных резервных частей и отведен на подчиненное положение в тылу.

Призыв правительства к военной реформе сам по себе не вызывал особых споров. Военные расходы относительно сократились с 1848 года, и либеральное большинство в парламенте широко поддерживало идею о том, что Пруссии нужна более сильная армия, если она хочет сохранить способность к независимым действиям. Более того, события 1859 года вызвали заметную мобилизацию либеральных националистических настроений на севере Германии, кульминацией которой стало создание в сентябре 1859 года Национального общества (Nationalverein). Возглавляемое ганноверским дворянином Рудольфом фон Беннигсеном, оно представляло собой элитный орган, состоящий из нескольких тысяч депутатов парламента, университетских профессоров, юристов и журналистов, целью которого было лоббирование интересов прусского правительства в интересах малогерманского дела.

Настоящая проблема заключалась в политических отношениях между армией и парламентом. Три аспекта программы реформ регента особенно возмущали либералов. Первым был план покончить с тем, что осталось от независимости ландвера. Военные начальники рассматривали ландвер как отживший остаток ушедшей эпохи, но для многих либералов он оставался мощным воплощением идеала народной армии. Вторым предметом разногласий стало требование регента о трехлетнем периоде обучения для солдат линии. Либералы отвергли эту идею, отчасти из-за расходов, а отчасти потому, что считали - с некоторой долей справедливости - что трехлетний период был задуман не столько как военная, сколько как политическая мера, призванная обеспечить проникновение в солдат консервативных и милитаристских ценностей, а также обучение ведению войны. В основе обеих этих проблем лежал центральный вопрос об уникальном, внеконституционном праве монарха на командование - Kommandogewalt.8

Конфликт по поводу вооруженных сил был запрограммирован в прусской политической системе после 1848 года. Проблема имела как конституционное, так и более широкое культурное измерение. Конституционная проблема заключалась в том, что монарх и парламент обладали потенциально противоречивыми правами в отношении армии. Монарх отвечал за командные функции и в целом за состав и функциональность военного ведомства. Но именно парламент контролировал финансирование. С точки зрения короны, армия была организацией, связанной личной преданностью монарху и совершенно независимой от парламента. Либеральные парламентарии, напротив, считали, что их бюджетные полномочия подразумевают ограниченное право на совместное определение характера армии. Это подразумевало не только контроль за расходами, но и обеспечение того, чтобы армия отражала ценности более широкой политической культуры - именно этот последний вопрос и стал спусковым крючком, спровоцировавшим кризис Берлинского парламента в 1848 году. Для обеих сторон эти вопросы имели основополагающее значение. Вильгельм настаивал на том, что Kommandogewalt - неотъемлемый атрибут его суверенитета, а либералы считали, что сокращение их бюджетных полномочий или создание реакционной преторианской гвардии, заточенной под внутренние репрессии, сделает бессмыслицей полномочия, предоставленные парламенту по новой конституции.

В результате военно-конституционного конфликта прусская конституционная система, созданная в 1848 году, постепенно зашла в тупик. В начале 1860 года правительство представило парламенту два законопроекта: один - о реформах, другой - об утверждении средств. Вильгельм рассматривал эти законопроекты как разные по своему конституционному статусу: допустимо, чтобы парламент имел право голоса в вопросе финансирования, поскольку бюджетные полномочия были неотъемлемым атрибутом собрания. С другой стороны, он не признавал за депутатами права вмешиваться в детали самой предлагаемой реформы, которая, по его мнению, относилась к сфере его власти. Парламент ответил на этот гамбит лишь предварительным выделением дополнительных средств - как оказалось, тактически неразумный шаг, поскольку он позволил правительству приступить к реализации первого этапа реформ, хотя окончательное одобрение еще не было получено.

Среди либералов начался процесс политической радикализации. В январе группа из семнадцати депутатов откололась от основной части либеральной фракции и стала ядром новой Прогрессивной партии (Fortshrittspartei). Полагая, что более консервативный парламент может облегчить жизнь администрации, Вильгельм распустил парламент и назначил новые выборы. Новый состав палаты, вернувшийся в конце 1861 года, был еще более решительно либеральным, чем прежний, в нем было более 100 членов Прогрессивной партии. Консервативная фракция, правившая в 1850-х годах, была сокращена до пятнадцати членов. Новая палата одобрила военные реформы не более охотно, чем ее предшественница; весной 1862 года она тоже была распущена. Новые выборы в мае 1862 года лишь подтвердили непримиримость противостояния. Более 230 из 325 депутатов принадлежали к либеральным фракциям.

Среди людей, управлявших военным ведомством Пруссии, были и те, кто теперь выступал за полный разрыв с конституционной системой. Самым влиятельным из них был глава военного кабинета Эдвин фон Мантёффель, двоюродный брат министра-президента, чей консервативный реформизм сделал так много для обеспечения новой конституционной системы после революций 1848 года. Эдвин был одновременно более харизматичным и менее политически гибким, чем его кузен. Он был военным старой школы и приравнивал свои отношения с монархом к верности немецкого племени своему вождю. На современных гравюрах он изображен с прямой, гипермужественной фигурой с густыми вьющимися волосами, нижняя половина лица скрыта за живой изгородью густой бороды.9 Будучи членом военного кабинета, органа, непосредственно связанного с личностью короля, он стоял совершенно вне парламентского/конституционного порядка.

Мантёффель мог быть безжалостным, защищая свою "честь" и честь прусской армии (что, по всей видимости, он считал одним и тем же). Весной 1861 года, когда либеральный городской советник по имени Карл Твестен опубликовал статью с критикой предложенных военных реформ и нападками на Мантёффеля лично за стремление отдалить армию от народа, генерал предложил советнику выбор между полным публичным опровержением и дуэлью. Не желая терпеть унижения, связанные с отказом, Твестен выбрал дуэль, хотя и не был метким стрелком. Пуля советника пролетела мимо, а пуля генерала пробила противнику руку. Этот эпизод подчеркнул не только поляризацию, вызванную военным вопросом, но и все более грубый стиль общественной жизни в Пруссии после 1848 года.

В первые месяцы 1862 года был момент коллективной паранойи, когда крайние взгляды Мантёффеля нашли отклик среди консерваторов, близких к монарху, но послереволюционный консенсус устоял, и "великий час" генерала так и не наступил.10 Ни король Вильгельм (Фридрих Вильгельм IV умер в январе 1861 года), ни большинство его политических и военных советников не рассматривали всерьез возможность полного разрыва с конституцией. Военный министр Альбрехт фон Рун, главный архитектор предложенных реформ, предпочитал искать компромисс, который позволил бы пощадить систему, сохранив при этом суть программы реформ.11 Даже королю Вильгельму было легче представить свой добровольный уход с поста, чем думать о возвращении к абсолютизму. К сентябрю 1862 года он, похоже, был готов отречься от престола в пользу своего сына, кронпринца Фредерика Вильгельма, который, как известно, симпатизировал либеральной позиции. Именно Альбрехт фон Рун убедил короля отступить от края пропасти и принять крайнюю меру: назначить Отто фон Бисмарка министром-президентом Пруссии.

45. Отто фон Бисмарк в возрасте тридцати двух лет. Гравюра на дереве, по анонимному рисунку 1847 года.

БИСМАРК

Кем был Отто фон Бисмарк? Начнем с письма, которое он написал весной 1834 года, когда ему было всего девятнадцать лет. Его свидетельство об окончании школы было задержано, и в результате возникли сомнения, сможет ли он поступить в Берлинский университет. В этот переходный момент, вынужденный бездельничать и полный неуверенности в завтрашнем дне, молодой Бисмарк был вынужден задуматься о том, что с ним будет, если он не сможет поступить в университет. Из родового поместья в Книпхофе он написал своему школьному другу Шарлаху следующие строки:

Несколько лет я буду развлекаться, размахивая мечом над новобранцами, а потом возьму жену, нарожаю детей, буду обрабатывать землю и подрывать нравственность своих крестьян неумеренной дистилляцией спиртных напитков. Так что, если через 10 лет вы окажетесь поблизости, я приглашаю вас прелюбодействовать с легкой и изящной девушкой, выбранной в поместье, пить столько картофельного бренди, сколько вам заблагорассудится, и ломать себе шею на охоте столько раз, сколько сочтете нужным. Вы найдете здесь мясистого офицера внутренней стражи с усами, который ругается и матерится так, что земля дрожит, питает должное отвращение к евреям и французам и с вопиющей жестокостью избивает своих собак и домашнюю прислугу, когда над ним издевается жена. Я буду носить кожаные штаны, выставлять себя дураком на шерстяном рынке в Штеттине, а когда ко мне будут обращаться как к барону, я буду благосклонно поглаживать усы и немного сбивать цену; я буду выходить из себя в день рождения короля и громко его приветствовать, а в остальное время буду регулярно говорить, и каждое мое второе слово будет: "Боже, какая великолепная лошадь!12

Это письмо стоит привести так подробно, потому что оно демонстрирует, насколько ироничной была дистанция в восприятии молодым Бисмарком его собственной социальной среды - среды восточно-эльбских юнкеров. Бисмарку часто нравилось играть роль краснощекого фрицюнкера из прусской глубинки, но в действительности он был довольно нетипичным представителем этого типа. Его отец был настоящим человеком: он происходил из пятивекового рода знатных восточно-эльбских землевладельцев. Но семья его матери несла на себе отпечаток другой традиции. Мать Бисмарка, Вильгельмина Менкен, происходила из академической семьи из Лейпцига в Саксонии. Ее дед был профессором права, который поступил на службу в прусское государство и служил секретарем кабинета министров при Фридрихе Великом.13

Именно Вильгельмина Менкен принимала ключевые решения об образовании своих сыновей; в результате Бисмарк получил довольно нехарактерное для представителя своего класса воспитание: он начал не с кадетской школы, а с классического буржуазного образования в качестве пансионера в Институте Пламманна в Берлине - школе для сыновей высокопоставленных государственных служащих. Оттуда он перешел в гимназию Фридриха Вильгельма, а затем в Геттингенский (1832-3) и Берлинский (1834-5) университеты. Затем последовал четырехлетний период обучения на государственной службе в Аахене и Потсдаме. Наскучив однообразием и отсутствием личной самостоятельности, которые были отличительными чертами обучения на государственной службе, молодой Отто, к удивлению и ужасу своей семьи, удалился работать в собственном имении в Книпхофе, где он пробыл с 1839 по 1845 год. Во время этого долгого перерыва он играл юнкера в героическом стиле; это были годы обильных застолий и пьянства, с эпическими завтраками из мяса и эля. И все же при ближайшем рассмотрении жизнь дома у Отто фон Бисмарка обнаруживает некоторые совершенно неюнкерские занятия, такие как широкое чтение трудов Гегеля, Спинозы, Бауэра, Фейербаха и Штрауса.

В этих наблюдениях прослеживаются темы, важные для понимания политической жизни Бисмарка. Его происхождение и отношение помогают объяснить разрыв отношений между Бисмарком и консерваторами, которые - по крайней мере, в их собственных глазах - были естественными представителями земельной аристократии. Бисмарк никогда не был одним из них, и они, чувствуя это, никогда не доверяли ему. Он никогда не разделял корпоративизм старых консерваторов; его никогда не привлекало мировоззрение, в котором юнкерские интересы рассматривались как корпоративная солидарность с государством. Его мало интересовала защита прав местности и провинции против притязаний центральной власти; он не рассматривал революцию и государство-реформатора как два лица одного и того же сатанинского заговора против естественного исторического порядка. Напротив, в высказываниях Бисмарка о политике и истории всегда сквозило глубокое уважение к абсолютистскому государству, а порой и грубое прославление его способности к автономному действию. Когда в его речах упоминалась Пруссия, то это была Пруссия Великого курфюрста и Фридриха, а не заоблачная утопия корпоративного государства, сдерживающего абсолютизм".14

Как и его предки по материнской линии, Бисмарк в зрелом возрасте будет искать свою реализацию в служении государству. Но он будет служить государству, не будучи слугой. Связь с поместьем сама по себе не была судьбой - для этого она была слишком узкой и скучной, - но она представляла собой гарантию независимости. Связь с поместьем, с тем чувством хозяина и обособленности, которое она приносила, была фундаментальным шагом в концепции личной автономии Бисмарка - как он объяснил в письме к своей кузине в возрасте двадцати трех лет, человек, стремящийся играть роль в общественной жизни, должен "перенести в общественную сферу автономию частной жизни".15 Его концепция этой автономии частной жизни была явно не буржуазной; она исходила из социального мира помещичьего хозяйства, лорд которого не несет ответственности ни перед кем, кроме самого себя.

Последствия такого понимания своего места в мире можно проследить в его поведении как общественного деятеля, и особенно в его склонности к неподчинению. Бисмарк никогда не вел себя так, будто у него есть начальник. Наиболее ярко это проявилось в его отношениях с Вильгельмом I. Будучи канцлером, Бисмарк часто проводил политику против воли монарха; когда король создавал препятствия, Бисмарк прибегал к истерикам и приступам рыданий, подкрепляя их угрозой - иногда невысказанной, иногда явной - уйти в отставку и вернуться в уют и покой своего поместья. Когда Бисмарк хотел укрепить свои отношения с монархом, он обычно делал это не путем прямого расположения к государю, а путем организации кризисов, которые подчеркивали его собственную незаменимость, подобно рулевому, который направляется в шторм, чтобы продемонстрировать свое мастерство управления кораблем.

Бисмарк, как оказалось, стоял вне идеологических предписаний какого-либо одного интереса. Он не был аристократическим корпоративистом; с другой стороны, он не был и не мог быть либералом. При всем своем опыте работы на государственной службе он также никогда не отождествлял себя с "четвертым сословием" бюрократов (на протяжении всей своей жизни он относился к "толкателям пера" (Federfuchser) административной бюрократии с некоторым презрением). Результатом стала свобода от идеологических ограничений, которая делала его поведение непредсказуемым - можно назвать это реализмом, прагматизмом или оппортунизмом - способностью в любом случае переходить из одного лагеря в другой, ставя противников не на свои места или используя различия между ними. Бисмарк не был подотчетен. Он мог сотрудничать с силами либерализма против консерваторов (и наоборот), он мог развивать демократическую франшизу как оружие против элитарного либерализма, он мог уколоть притязания националистов, казалось бы, взяв на себя ответственность за национальное дело.

Бисмарк прекрасно понимал все это. Он пренебрежительно отзывался о теории и принципах как о мерилах политической жизни: "Политика - это не наука, это искусство, и тот, кто не умеет в ней разбираться, должен оставить ее в покое".16Если я должен идти по жизни, опираясь на принципы, это все равно что идти по узкой тропинке в лесу, держа во рту длинный шест". Способность Бисмарка отбросить шест, когда он стал мешать, шокировала тех друзей, которые считали себя его идейными единомышленниками. Одним из них был консервативный дворянин Людвиг фон Герлах (брат Леопольда), который рассорился с Бисмарком в 1857 году из-за того, что Наполеон III должен считаться законным монархом, несмотря на то, что он пришел к власти в результате революции. Таким образом, Бисмарк не был человеком принципа; его лучше назвать человеком отстранения от принципа, человеком, который оторвался от романтических привязанностей старшего поколения, чтобы проводить политику нового типа, гибкую, прагматичную, освобожденную от жестких идеологических обязательств. Общественные эмоции и общественное мнение были для него не авторитетами, которым нужно потакать или следовать, а силами, которыми нужно управлять и направлять.

Постромантическая политика Бисмарка также была частью более широких преобразований, вызванных революциями 1848 года. В этом смысле Бисмарк стоит в одном ряду с Кавуром, фельдмаршалом Салданья, Пием IX и Наполеоном III. Иногда высказывается мнение, что Бисмарк многое почерпнул из популистского авторитаризма французского императора, и что его правление в качестве канцлера Германии после 1871 года было запоздалой немецкой версией "бонапартизма".17 Однако не стоит преувеличивать значение французской модели. В самой Пруссии, как мы уже видели, после 1848 года произошла трансформация правительственной практики. Как и Отто фон Мантёффель, и сам новый король, Бисмарк был "человеком 1848 года", готовым смешивать политику в новых комбинациях. Как и Мантёффель, он считал монархическое государство ключевым актором политической жизни. Именно в период правления Мантёффеля Бисмарк приобрел свое проницательное "уважение" к общественному мнению, но не как к арбитру будущего, а как к подчиненному партнеру, которого можно склонить к сотрудничеству и манипулировать им. Как представителю Пруссии в штаб-квартире Германской конфедерации во Франкфурте, Бисмарку было поручено тайно направлять правительственные средства дружественным редакторам газет и журналистам. Правительственное манипулирование прессой стало приемом, который Бисмарк впоследствии возведет в ранг высокого искусства.

Осенью 1862 года Бисмарк был назначен министром-президентом в Берлине. Его целью, как он объяснял в письме кронпринцу, было добиться "взаимопонимания с большинством депутатов", сохранив при этом полномочия короны и боеспособность армии.18 Бисмарк начал игру, придумав модифицированную программу военной реформы, которая должна была увеличить армию и обеспечить правительственный контроль в ключевых областях, удовлетворяя при этом либеральное требование о двухлетней службе. Этот гамбит натолкнулся на сопротивление Эдвина фон Мантёффеля, которому удалось убедить короля отказаться от поддержки. Это была старая проблема прихожей власти. Бисмарк сразу понял, что ключ к сохранению власти теперь лежит в нейтрализации всех соперников за доверие короля, и изменил свою политику соответствующим образом. Попытка компромисса была оставлена, и Бисмарк перешел к политике открытой конфронтации, призванной уверить короля в его абсолютной преданности короне и ее интересам. Военные реформы проводились в жизнь, налоги собирались без одобрения парламента, государственные служащие были уведомлены о том, что неповиновение и участие в политической жизни оппозиции будет караться немедленным увольнением, а парламент был привлечен к неэффективному и самооправдывающемуся выражению возмущения. Всего этого было достаточно, чтобы убедить короля в умении и надежности Бисмарка, и вскоре он стал затмевать других конкурентов за влияние на монарха.

Однако в других отношениях положение Бисмарка оставалось крайне шатким. В результате очередных выборов в октябре 1863 года в палате оказалось всего тридцать восемь проправительственных депутатов. Битва за общественное мнение была, очевидно, проиграна. Король был настолько подавлен результатами выборов, что, по слухам, впал в уныние и заметил, глядя из окна на Дворцовую площадь: "Там, внизу, для меня поставят гильотину".19 Политический паралич в Берлине, похоже, также подрывал способность Пруссии добиваться успеха в решении германского вопроса. В 1863 году, пока Бисмарк боролся с палатой, австрийцы были заняты разработкой и предложением реформ, которые должны были вдохнуть новую жизнь в Германскую конфедерацию.

Берлин, казалось, дрейфовал. Достижения прусского министра-президента в области внешней политики были, мягко говоря, скромными: в 1863 году ему удалось заблокировать австрийский проект реформ и продолжать препятствовать попыткам Вены присоединиться к Германскому таможенному союзу. Более важным было сближение Бисмарка с Россией, оформленное Альвенслебенской конвенцией (8 февраля 1863 года). Это соглашение, по которому Пруссия и Россия обязались сотрудничать в подавлении польского национализма, заручилось доброй волей Петербурга, но было глубоко непопулярно среди полонофильских либералов и помогло сделать Бисмарка широко ненавидимой фигурой. За восемнадцать месяцев пребывания на посту новый министр-президент успел зарекомендовать себя как необычайно энергичный, безжалостный и изобретательный политический тактик. Однако с точки зрения современников было легко представить, что он продержится еще год или два, прежде чем будет отправлен в отставку, чтобы освободить место для компромиссного соглашения с нижней палатой парламента. Именно датская война 1864 года изменила судьбу Бисмарка.

ДАТСКАЯ ВОЙНА

Зимой 1863 года Шлезвиг-Гольштейн снова оказался в центре новостей. 15 ноября 1863 года умер Фредерик VII Датский, что вызвало кризис престолонаследия. Поскольку прямого наследника по мужской линии не было (датская корона перешла по материнской линии к Кристиану Глюксбургскому), возник спор о том, кто имеет законные наследственные права на управление герцогствами. Детали шлезвиг-гольштейнского спора всегда были сложны для понимания - тем более что почти всех участников звали либо Фредериком, либо Кристианом, - и ниже приводится краткий обзор основных моментов. В начале 1850-х годов в соответствии с рядом международных договоров было установлено, что новый король Дании Кристиан Глюксбургский будет преемником на тех же условиях, что и его предшественник Фредерик VII.20 Однако в 1863 году ситуация помутилась из-за появления соперника, принца Фредерика Августенбургского. У Августенбургов были давние притязания на герцогства, но отец принца Фредерика, Кристиан Августенбургский, согласился отказаться от них в рамках Лондонского договора 1852 года. Однако в 1863 году Фредерик Августенбургский объявил себя не связанным договором 1852 года и демонстративно принял титул "герцог Шлезвиг-Гольштейнский". Его притязания были с энтузиазмом поддержаны немецким националистическим движением.

Стоит немного поразмыслить над отличительными особенностями кризиса в Шлезвиг-Гольштейне. В нем переплелись современные и премодернистские темы. С одной стороны, это был старомодный династический кризис, вызванный, как и многие другие кризисы XVII и XVIII веков, смертью короля, не имевшего потомства. В этом смысле конфликт 1864 года можно назвать "Войной за датское наследство". С другой стороны, Шлезвиг-Гольштейн стал очагом масштабной войны только благодаря той роли, которую сыграл национализм как массовое движение. Гальванизирующее влияние шлезвиг-гольштейнского вопроса на немецкое национальное движение проявилось уже во Франкфуртском парламенте 1848 года; в 1863-4 годах немецкие националисты требовали создания на основе герцогств нового немецкого федерального государства под властью династии Аугустенбургов. Национализм имел решающее значение и для датской стороны: датское националистическое движение требовало, чтобы Дания защитила свои права на Шлезвиг, и его поддерживало основное либеральное мнение Дании. Таким образом, неопытный и неэффективный новый король Кристиан IX столкнулся с взрывоопасной внутренней ситуацией, когда вступил на престол. В какой-то момент демонстрации, проходившие у королевского дворца в Копенгагене, стали настолько бурными, что начальник полиции города предупредил о неминуемом крахе правопорядка в столице. Именно тревога по поводу перспективы политических потрясений заставила нового короля взять себя в руки. Подписав ноябрьскую конституцию 1863 года, Кристиан IX объявил о своем намерении присоединить герцогство Шлезвиг к датскому унитарному государству - жест, осужденный немецкими националистами как непростительная провокация.

Теперь по вопросу о герцогствах существовало три противоречивых позиции. Датчане настаивали на включении Шлезвига в состав страны в соответствии с ноябрьской конституцией 1863 года. Немецкое националистическое движение и большинство государств Конфедерации выступали за притязания Августенбурга и были готовы поддержать вооруженную интервенцию. Пруссаки и австрийцы выступали против притязаний Аугустенбурга и настаивали на том, чтобы датчане (и Аугустенбурги) соблюдали обещания, данные в международных договорах 1850 и 1852 годов. После долгих препирательств на декабрьском заседании Конфедерального сейма была принята резолюция (всего одним голосом) о том, что интервенция может быть осуществлена на основании Лондонских договоров. 23 декабря 1863 года небольшая оперативная группа Конфедерации пересекла датскую границу и без сопротивления двинулась на север, заняв большую часть Гольштейна к югу от реки Эйдер. Напряжение внутри Конфедерации вскоре дало о себе знать. Оперативной группы (насчитывавшей всего 12 000 человек) было достаточно для захвата необороняемого Гольштейна, но Шлезвиг был бы совсем другим делом. Ожидалось, что датчане будут упорно обороняться, и для обеспечения успеха потребуются гораздо более крупные силы. Все еще действуя сообща, Пруссия и Австрия заявили, что готовы вторгнуться в Шлезвиг, но только как европейские державы и только на основании договоров 1851 и 1852 годов, а не как представители Германской конфедерации и не в поддержку притязаний Аугустенбурга. В январе 1864 года обе державы предъявили Дании свой совместный ультиматум по отдельности (без согласования с другими государствами Конфедерации) и, когда датчане отказались подчиниться, перебросили свои объединенные силы через реку Эйдер и вошли в Шлезвиг.

Это был удивительный поворот. Австро-прусское соперничество 1850-х и начала 1860-х годов, казалось, уступило место настроению сладкой гармонии и сотрудничества. Но за кажущимся единством целей скрывалось столпотворение противоречивых ожиданий. Для австрийского канцлера графа Иоганна Бернхарда Рехберга совместная кампания была шансом дискредитировать немецкое националистическое движение, одновременно установив австро-прусский кондоминиум над Германией и оживив транстерриториальные институты Германской конфедерации. Кроме того, это был способ помешать Берлину добиться крупных односторонних успехов (например, аннексии Шлезвига) за счет Дании (и Австрии). На задворках сознания Рехберга маячила еще одна угрожающая перспектива: Наполеон III, которому начала нравиться его роль европейского смутьяна, предложил пруссакам, чтобы Франция поддержала прямое присоединение Шлезвиг-Гольштейна вместе с малыми землями северной Германии к Пруссии. Создавалось впечатление, что Париж готовится к новой антиавстрийской войне, в которой Пруссия будет играть роль Пьемонта. Рехберг, которого Бисмарк полностью информировал об этих инициативах, знал, что это война, которую Австрийская империя не может себе позволить.

Программа Бисмарка вряд ли могла быть более иной. Конфедерация как таковая не играла никакой роли в его планах. Его конечной целью было присоединение герцогств к Пруссии. Ключевое влияние здесь мог оказать начальник прусского генерального штаба Гельмут фон Мольтке. Мольтке был категорически против превращения герцогств в независимое княжество на том основании, что новое образование может стать сателлитом Габсбургов и открыть брешь в северном приморском фланге Пруссии. Однако, как знал Бисмарк, односторонняя аннексия подвергла бы Пруссию угрозе совместных репрессий со стороны Австрии, остальных членов Конфедерации и, возможно, одной или нескольких европейских держав. Дополнительные войска также пригодились бы, особенно если бы, как предупреждал Мольтке, датчанам удалось использовать свое превосходство на море для эвакуации своих войск с материка. Таким образом, соглашение о сотрудничестве с Австрией было временной мерой, призванной ограничить риск и гарантировать, что все варианты останутся открытыми.21

Датская война завершилась 1 августа 1864 года, когда датчане были вынуждены заключить мир. Три особенности конфликта заслуживают внимания. Первая заключается в том, что пруссаки не превзошли австрийцев в военном отношении. Одной из первых ошибок было назначение прусского фельдмаршала графа Фридриха Генриха Эрнста фон Врангеля главнокомандующим союзными войсками. Восьмидесятилетний Врангель был стар для своих лет и, хотя и пользовался популярностью у консерваторов при дворе, в лучшем случае был посредственным генералом. Весь его боевой опыт был приобретен в борьбе с гражданскими повстанцами во время революций 1848 года. В то время как Врангель метался от ошибки к ошибке в Дании, австрийские части проявили себя мужественно и умело. 2 февраля 1864 года одна австрийская бригада атаковала и заняла датские позиции у Обер-Зелька с таким пафосом, что старый Врангель бросился обнимать и целовать в щеки ее командира, к смущению его прусских коллег. Четыре дня спустя австрийская бригада Ностица прорвалась через хорошо защищенные датские укрепления у Оверзее, в то время как прусская гвардейская дивизия на их фланге смотрела на это почти безучастно. Это были досадные неудачи для армии, которая не воевала полвека и отчаянно нуждалась в том, чтобы доказать свою состоятельность как международному сообществу, так и

внутреннее население, которое следило за политической борьбой вокруг военной реформы.22

Второй яркой особенностью конфликта стал примат политического руководства над военным. Датская война стала первым прусским вооруженным конфликтом, в котором контроль осуществлял гражданский политик. На протяжении всей войны Бисмарк следил за тем, чтобы развитие конфликта служило целям его дипломатии. В первые недели войны он не позволил прусским войскам преследовать датскую армию в Ютландии, чтобы заверить великие державы в том, что совместная кампания не направлена против территориальной целостности Датского королевства. Конечно, не обошлось без промахов - в середине февраля Врангель отправил передовой отряд гвардейцев к северу от Ютландской границы, несмотря на противоположные инструкции. Но Бисмарк убедил военного министра отправить пожилому генералу резкий выговор, и в середине мая Врангель был освобожден от командования по настоянию Бисмарка. Именно Бисмарк контролировал связи Пруссии с Веной, следя за тем, чтобы условия союза развивались в пользу Пруссии. И в апреле именно Бисмарк настоял на том, чтобы прусские войска атаковали датские укрепления у Дюппеля в Шлезвиге, а не организовали затяжное вторжение в Данию, которое могло бы втянуть в конфликт другие державы.

Решение атаковать Дюппель было спорным. Датские позиции там были сильно укреплены и укомплектованы, и было ясно, что лобовая атака прусских войск увенчается успехом, если вообще увенчается, то только с многочисленными потерями. "Должна ли быть политическая необходимость в том, чтобы взять фальшборты?" - спросил принц Фредерик Карл, брат короля, которому было поручено командование осадой. Это будет стоить много людей и денег. Я не вижу в этом военной необходимости".23 Доводы в пользу того, чтобы устроить разборки в Дюппеле, были скорее политическими, чем военными. Полномасштабное вторжение в Данию было нежелательно по дипломатическим причинам, а пруссаки остро нуждались в эффектной победе. Среди командующих было много недовольства, но воля Бисмарка возобладала, и дело было сделано. 2 апреля пруссаки начали интенсивную бомбардировку оборонительных сооружений, используя свои новые нарезные полевые орудия. 18 апреля в дело вступила пехота под командованием Фридриха Карла. Это был нелегкий бой. Датчане оказывали ожесточенное сопротивление из-за своих разбитых оборонительных сооружений и подвергали пруссаков шквальному огню, когда те взбирались по склонам перед окопами. Более 1000 пруссаков были убиты или ранены, датчане понесли потери в 1700 человек.

46. Прусские войска штурмуют датские укрепления под Дюппелем, 18 апреля 1864 года. Современная гравюра.

Доминирование Бисмарка на протяжении всего конфликта вызывало значительное напряжение и неприязнь. Когда командиры протестовали, Бисмарк быстро напомнил им, что армия не имеет права вмешиваться в политику - необычное заявление для прусской обстановки, которое показывает, как все изменилось со времен революций 1848 года. Однако армия не собиралась соглашаться с этим вердиктом, о чем военный министр Альбрехт фон Рун дал понять в меморандуме от 29 мая 1864 года:

Вряд ли существовала и существует армия, которая считала и считает себя чисто политическим инструментом, ланцетом для дипломатического хирурга. [...] Когда правительство зависит - а именно такова наша ситуация - в первую очередь от вооруженной части населения [...] мнение армии о том, что делает и чего не делает правительство, конечно, не является безразличным вопросом".24

В ликовании победы эти стычки быстро забылись, но проблема, лежащая в их основе, позже всплывет в более яростных и угрожающих формах. Утверждение Бисмарком контроля практически над всеми ветвями исполнительной власти прикрыло, но не решило структурную проблему военно-гражданских отношений на вершине прусского государства. Революции 1848 года парламентаризировали монархию, но не демилитаризировали ее. В основе послереволюционного урегулирования лежало упущенное решение, которое будет преследовать прусскую (и немецкую) политику вплоть до краха монархии Гогенцоллернов в 1918 году.

Победы Пруссии в Дании - за Дюппелем в конце июня последовал успешный десант на остров Альсен - также изменили внутриполитический ландшафт. Последовавшая за этим волна патриотического энтузиазма вскрыла скрытые разногласия в прусском либеральном движении. Петиция Арним-Бойценбурга в мае 1864 года, призывавшая к аннексии герцогств, собрала 70 000 подписей, причем не только консерваторов, но и многих либералов. Военные успехи Пруссии также имели тревожный эффект в целом, поскольку они, казалось, демонстрировали эффективность программы реформ, против которой так яростно выступали либералы. В обществе росло стремление к соглашению с правительством, подкрепленное опасением, что если конфликт затянется, либеральное движение утратит свою власть над общественным мнением.

В течение 1864 и 1865 годов Бисмарк и "его" министры умело играли с парламентом, сталкивая его с законопроектами, которые разделяли либеральное большинство, или заставляя его занимать непопулярные позиции. Например, в законопроекте о военно-морском строительстве 1865 года правительство просило парламент одобрить строительство двух вооруженных фрегатов и военно-морской базы в Киле стоимостью чуть менее 20 миллионов талеров. Создание германского флота было фетишем для либерального националистического движения, особенно после Датской войны, в которой военно-морские операции играли заметную роль. Подавляющее большинство депутатов решительно поддержало предложенные расходы, но, тем не менее, они были вынуждены отклонить законопроект на том основании, что в отсутствие законного бюджета парламент не может утвердить новые средства. Бисмарк воспользовался случаем, чтобы выступить с тирадой против "бессильно негативного" отношения палаты.25

Министр-президент мог позволить себе такую авантюру, поскольку казна прусского правительства была переполнена до отказа. В 1850-1860-х годах прусская экономика испытала на себе преобразующий эффект первого мирового бума. Быстрый рост железнодорожной сети и связанных с ней предприятий, таких как выплавка стали и машиностроение, был подкреплен феноменальным расширением добычи ископаемого топлива. В 1860-х годах угольные шахты Рурского района в прусской Рейнской области росли в среднем на 170 % в год, что привело к экономическим и социальным изменениям, не имеющим аналогов в истории региона. Этот рост поддерживался благодаря слиянию изменений на разных уровнях: повышение качества на каждом этапе производства, экономия за счет улучшения транспортной инфраструктуры, высоколиквидный рынок капитала (поддержанный золотой лихорадкой в Австралии и Калифорнии), благоприятный торговый баланс и, как мы уже видели, отказ прусского правительства от различных форм регулирования, которые ранее препятствовали росту.

Хотя бум несколько замедлился во время "первого мирового спада" 1857-8 годов, в 1860-х годах вновь начался активный рост, хотя и на более широкой отраслевой основе, чем в предыдущее десятилетие. В отличие от 1850-х годов, когда рост происходил в основном за счет тяжелой промышленности, в 1860-х годах наблюдалось более скоординированное развитие тяжелой промышленности, текстильной промышленности и сельского хозяйства. Этому способствовало постоянное увеличение инвестиций через банки и акционерные общества, которые приносили все более высокую прибыль.26

Сочетание этого продолжительного бума с финансово-бюджетными улучшениями 1850-х годов и расширением производства на государственных рудниках предсказуемо сказалось на государственных доходах. В марте 1865 года Бисмарк похвастался одному из доверенных лиц, что датская война была в основном профинансирована за счет бюджетных излишков предыдущих двух лет; из государственной казны пришлось выделить всего 2 миллиона талеров. Не похоже было и на то, что деньги закончатся в ближайшем будущем. Обязательные предприниматели, такие как кельнский банкир Абрахам Оппенгеймер и его берлинский коллега Герсон Бляйхредер, осаждали министра-президента выгодными предложениями приватизировать государственные предприятия или выкупить принадлежащие государству акции полугосударственных компаний. "Финансисты требуют от нас кредитов без одобрения парламента, - заявил Бисмарк, - но мы могли бы дважды вести Датскую войну, не нуждаясь в нем".27

ВОЙНА ПРУССИИ ПРОТИВ ГЕРМАНИИ

1 августа 1864 года король Дании Кристиан уступил все права на герцогства Пруссии и Австрии, и они перешли под совместную австро-прусскую военную оккупацию в ожидании решения Германской конфедерации относительно их будущего . Все это выглядело как открытие эры гармоничной двойной гегемонии, основанной на сотрудничестве между двумя главными германскими державами. Австрийцы, безусловно, стремились именно к этому, и Бисмарк сделал все возможное, чтобы поддержать их надежды. В инструкции от августа 1864 года прусскому послу в Вене он вкрадчиво заметил, что "настоящая германская политика возможна только тогда, когда Австрия и Пруссия объединятся и будут играть ведущую роль". С этой высокой точки зрения, тесный союз двух держав был нашей целью с самого начала. [...] Если Пруссия и Австрия не объединены, то политически Германия не существует".28 Это было не более чем очковтирательством. Целью Бисмарка по-прежнему было присоединение обоих герцогств к Пруссии и нейтрализация австрийского политического влияния в Германии. Он планировал сделать это, если потребуется, с помощью войны. Уже в 1863 году он предположил русским, что Пруссия может вскоре совершить внезапное нападение на Австрийскую империю, "как при Фридрихе II в 1756 году".29 Его тактика заключалась в том, чтобы сохранить все возможности для совместной оккупации и в то же время при любой возможности затевать драки с австрийцами.

В ходе дипломатической борьбы, развернувшейся вокруг будущего Шлезвиг-Гольштейна, австрийцы оказались в невыгодном геополитическом положении. Герцогства были чрезвычайно удалены от Вены, и заинтересованность Австрии в сохранении там военного присутствия была соответственно невысокой. Осенью 1864 года австрийцы предложили Берлину выбор между двумя вариантами действий: пруссаки могли либо (а) признать герцогства в качестве отдельного государства под властью династии Аугустенбургов, либо (б) присоединить их к Пруссии и компенсировать Австрии землями вдоль силезской границы. Бисмарк отверг оба варианта, заявив, что Силезия не подлежит обсуждению, и довольно загадочно добавив, что Берлин имеет особые права на оба герцогства. В феврале 1865 года последовало провокационное заявление о том, что Пруссия намерена рассматривать любую форму "независимого" Шлезвиг-Гольштейна как сателлита Пруссии. Тем временем пруссаки в герцогствах продолжали расширять свой контроль, вызывая яростные жалобы австрийцев, которые в ответ вынесли этот вопрос на рассмотрение Конфедеративного совета и вновь поставили на обсуждение вопрос о престолонаследии Аугустенбургов. К лету стало казаться, что война неизбежна. Кризис удалось отсрочить, когда Франциск Иосиф отправил посла для переговоров с королем Вильгельмом о новом соглашении.

Результатом стала Гаштейнская конвенция, подписанная 14 августа 1865 года. Основанная на предложении Бисмарка, конвенция сохраняла совместный австро-прусский суверенитет в герцогствах, передавая Шлезвиг под контроль Пруссии, а Гольштейн - Австрии. Но Гаштайн был не более чем промежуточным соглашением, задуманным Бисмарком как средство выиграть время. Прусские провокации в Голштинии продолжались, и в январе 1866 года Берлин воспользовался собранием проавгустенбургских националистов в Голштинии, чтобы напрямую обвинить Вену в нарушении условий договора. 28 февраля коронный совет в Берлине постановил, что война между двумя германскими державами неизбежна. Собравшиеся генералы, министры и высокопоставленные дипломаты согласились с тем, что Австрия не соблюдает Гаштейнскую конвенцию и продолжает относиться к Пруссии как к сопернику и врагу. Бисмарк выразил общее одобрение, указав на то, что миссия Пруссии - возглавить Германию, и что это "естественное и оправданное" стремление было несправедливо блокировано Австрией. Кронпринц был одинок в своем стремлении найти невоенное решение.30

Следующим шагом Бисмарка стало стремление к союзу с Италией. Переговоры начались вскоре после совета короны, и 8 апреля 1866 года был подписан договор против Австрии. Теперь два государства обязывались оказывать друг другу помощь в случае начала войны с Австрией в течение следующих трех месяцев. (Бисмарк также возродил проверенную временем прусскую традицию венгерской пятой колонны, задействованной Фридрихом Великим во время Семилетней войны и в 1790-х годах Фридрихом Вильгельмом II, но его контакты с венгерским революционным движением не привели ни к каким последствиям). На совете короны 28 февраля Бисмарк также объявил, что намерен добиваться "более определенных гарантий" от Франции, и в Париж были направлены соответствующие запросы. Они породили целую цепь туманных предложений и контрпредложений. Какие именно гарантии Бисмарк дал Наполеону, до сих пор горячо оспаривается, но представляется вероятным, что французский нейтралитет был куплен обещанием компенсаций в Бельгии, Люксембурге и, возможно, в регионе между Рейном и Мозелем (охватывающем прусский Саар и баварский Пфальц). Поскольку австрийцы тайно купили французский нейтралитет на очень похожих условиях (включая создание французского государства-сателлита в Рейнской области!), у Наполеона III были все основания быть уверенным, что Франция окажется в выигрыше от прусско-австрийского конфликта, кто бы ни вышел из него победителем.31

Россия была третьей державой, чье отношение имело решающее значение для успеха прусских замыслов. В 1848-50 годах Россия блокировала унионистские замыслы Фридриха Вильгельма IV и Радовица, помогая при этом восстановить состояние Австрии . Однако к 1866 году ситуация изменилась. Россия была втянута в процесс фундаментальных внутриполитических реформ. Отношения с Австрией оставались прохладными (российское стратегическое планирование предусматривало Австрию и Британию, а не Пруссию, как наиболее вероятных противников в будущей войне). Посткрымское отчуждение между двумя восточными империями уже принесло дивиденды Кавуру в 1859 году. Этот урок не остался незамеченным для Бисмарка, который только что покинул свой пост во Франкфурте и оказался в прусском посольстве в Санкт-Петербурге, когда разразился итальянский кризис. С момента вступления в должность министра-президента Бисмарк очень осторожно налаживал отношения с Россией, и, казалось, не было причин опасаться вмешательства с этой стороны.32

Эти дипломатические приготовления были подкреплены другими мерами, призванными дезориентировать немецкий либеральный лагерь и подорвать доверие общества к Германской конфедерации. 9 апреля Бисмарк внес на рассмотрение диеты предложение о создании немецкого национального парламента, который должен был избираться на основе всеобщего прямого избирательного права. Представители Конфедерации еще раздумывали над этой неожиданной инициативой, когда 21 апреля известие о передвижении войск в Италии вызвало частичную мобилизацию Австрии. Началась цепь перебросок войск и контрмер, которые завершились полномасштабной мобилизацией с обеих сторон.

По мере того как две немецкие великие державы готовились к войне, стало ясно, что большинство мелких государств Конфедерации поддерживают Австрию. 9 мая большинство представителей в диете проголосовали за резолюцию, требующую от Пруссии объяснить причины мобилизации. В конце месяца австрийцы официально передали Конфедерации ответственность за герцогства. В первую неделю июня прусские войска вошли в Гольштейн, не встретив сопротивления со стороны австрийцев, которые отступили в Ганновер. 11 июня австрийский посол в диете осудил оккупацию Голштинии Пруссией как незаконную и нарушающую условия Гаштейнской конвенции и предложил резолюцию, призывающую к мобилизации Конфедерации против Пруссии. 14 июня на последнем пленарном заседании диеты во Франкфурте эта резолюция была принята большинством голосов, а прусский посол вышел, заявив, что его правительство считает Конфедерацию распущенной. Пять дней спустя итальянцы объявили войну Австрии.33

При практически гарантированном нейтралитете России и Франции Пруссия вступила в войну с Австрией летом 1866 года под благоприятным созвездием великих держав. Однако исход войны отнюдь не был предрешен. Большинство осведомленных современников, включая императора Наполеона III, который действительно сражался с австрийцами в 1859 году, предсказывали победу Австрии.34 Боевые действия двух армий в датской войне не смогли развеять это мнение. Правда, после 1859 года пруссаки приступили к программе военных реформ, но они не были столь революционными, как это часто утверждается.35 Как бы то ни было, Австрия тоже отреагировала на катастрофу 1859 года собственной программой реформ. Ее артиллерия была усовершенствована и использовалась хорошо обученными батарейными командами. Правда, на богемском театре военных действий, где решалась судьба войны, Пруссия имела небольшое превосходство в численности: 254 000 пруссаков противостояли 245 000 солдат Северной армии Австрии. Ситуация, конечно, была бы совсем иной, если бы итальянцы не направили более 200 000 человек на наступление в Венеции, вынудив австрийцев перебросить дополнительные 100 000 солдат на юго-западный фронт.

Австрия также имела важное стратегическое преимущество: в дипломатическом поединке 1866 года большинство средних немецких государств предпочли выступить на стороне Вены против Берлина. Таким образом, пруссаки были вынуждены мобилизоваться не только против австрийцев, но и против других воюющих немецких государств, включая, прежде всего, Ганновер и Саксонию. В общей сложности армии Конфедерации 1866 года насчитывали около 150 000 человек, рассредоточенных по нескольким отдельным армиям. Это, в свою очередь, означало, что начальник генерального штаба Пруссии Гельмут фон Мольтке должен был разбить прусскую армию на четыре части, достаточно небольшие для быстрой транспортировки по широко разветвленным железнодорожным линиям Пруссии к австрийским, саксонским и ганноверским границам. Австрия, напротив, могла действовать на гораздо более концентрированной местности и обладала преимуществом внутренних линий.

Почему же пруссаки победили? Знаменитое обращение Бисмарка к "крови и железу" часто рассматривается как ссылка на роль промышленности в укреплении власти Пруссии. Пруссия или, по крайней мере, отдельные ее части, безусловно, пережили резкий рост промышленного потенциала в конце 1850-х и в 1860-х годах. Но это сыграло меньшую роль в победе Пруссии над Австрией, чем можно было бы предположить.36 Цифры, необходимые для прямого сравнения, нам недоступны, но мало что указывает на то, что в 1866 году экономики двух антагонистов разделял серьезный качественный разрыв. В некоторых отношениях прусская экономика, действительно, была более отсталой, чем австрийская - например, в сельском хозяйстве работало большее количество пруссаков, чем австрийцев . Из различных видов оружия, сыгравших свою роль в 1866 году, наиболее сложными в производстве были полевые артиллерийские орудия, и здесь австрийцы с их точными нарезными пушками явно имели преимущество. В любом случае, это не была война, в которой промышленные экономики сталкивались друг с другом. Это была короткая, острая схватка, в которой обеим сторонам удалось обойтись заранее закупленным оружием и боеприпасами. Мольтке, правда, придавал большое значение использованию железных дорог, но в итоге его продуманное планирование едва не обернулось катастрофой для пруссаков, чьи поезда снабжения догнали их армии только тогда, когда битва при Кениггратце была уже выиграна. Тем временем прусские армии жили за счет земли или платили за проезд, как это делали армии Фридриха Великого. Таким образом, промышленная мощь имела меньшее значение, чем политика и военная культура.

Хотя армия Германской конфедерации насчитывала около 150 000 человек, их вряд ли можно было назвать грозной боевой силой. Они не представляли собой армию, так как никогда не тренировались вместе и не имели единой командной структуры - это было следствием полувекового партикуляризма внутри Конфедерации. Кроме того, армии средних государств не желали брать на себя инициативу в борьбе с Пруссией. Апеллируя к положениям конституции Конфедерации, запрещавшей германским государствам решать свои разногласия силой, они предпочитали ждать, пока Пруссия открыто нарушит мир. Например, Бавария, контролировавшая самый крупный контингент - 65 000 человек VII федерального корпуса, - в начале июня 1866 года сообщила Вене, что австрийцы могут рассчитывать на баварскую поддержку только в том случае, если пруссаки действительно вторгнутся в соседнее немецкое государство. Таким образом, они не желали рассматривать возможность упреждающих действий любого рода.

Многим другим отдельным федеральным корпусам мешали внутренние политические разногласия, которые делали быстрые и согласованные действия практически невозможными. Например, в VIII конфедеральном корпусе, состоявшем из войск Вюртемберга, Бадена и Гессен-Дармштадта, командующий, принц Александр Гессенский, был австрофилом и выступал за интервенцию в пользу Австрии, но начальником штаба был более осторожный вюртембержец. Его приказ от государя состоял в том, чтобы замедлить развертывание войск принца и сделать все возможное, чтобы предотвратить их продвижение на восток, чтобы в случае необходимости войска могли защитить границы самого Вюртемберга. Перед лицом прусского наступления ханьская армия отступила на юг в тщетной надежде на то, что баварцы или австрийцы пойдут на север, чтобы присоединиться к ним. После небольшой победы над численно уступающими силами при Лангензальце они были вытеснены с оборонительных позиций прусскими подкреплениями, вынуждены капитулировать 29 июня и получили бесплатные билеты на поезд домой. Известие о поражении ганноверцев еще больше укрепило решимость южногерманских земель сидеть тихо и охранять свои границы. Единственный по-настоящему эффективный вклад внесли саксонцы, которые покинули свои родные места, чтобы сражаться вместе с австрийской Северной армией в Богемии.

Главным автором прусской победы 1866 года был начальник Генерального штаба Гельмут фон Мольтке. В Богемии, в гораздо большей степени, чем в Дании, Мольтке удалось реализовать новаторскую стратегическую концепцию. Его подход к войне с Австрией заключался в том, чтобы разбить прусские войска на группы, достаточно мелкие, чтобы их можно было с максимально возможной скоростью перебросить к месту атаки. Цель заключалась в том, чтобы соединить сходящиеся части крыло к крылу только в последнюю минуту, чтобы нанести решающий удар в бою. Преимущество такого подхода заключалось в том, что он снижал логистическую нагрузку на узкие проселочные дороги и одноколейные железные дороги и тем самым избавлял от отставаний и пробок. Повышенная скорость и маневренность войск в полевых условиях увеличивала вероятность того, что пруссаки, а не их противники, смогут определить время и место решающего сражения. Такая концепция мобилизации требовала продуманного использования самых современных инфраструктурных ресурсов: в частности, железных и автомобильных дорог, а также телеграфа, поскольку отдельные армии должны были находиться вне непосредственного контакта друг с другом и нуждались в строгой координации из штаба. Главный потенциальный недостаток этого подхода заключался в том, что он, как мы видели, мог так легко пойти не по плану. Если армии сбивались с курса или не успевали друг за другом, существовал риск, что противник может атаковать их по отдельности, имея превосходящие силы.

Этот агрессивный стратегический подход дополнялся комплексом мер, направленных на то, чтобы сделать прусского пехотинца лучшим в Европе. В середине 1860-х годов Пруссия была единственной европейской великой державой, вооруженной винтовкой Дрейзе (Dreyse Zündgewehr, или "игольчатое ружье"). По сути, это была винтовка современного типа, в которой патрон, состоящий из снаряда, закрепленного в небольшой цилиндрической гильзе с зарядом взрывчатки, заряжался в металлическую камору и приводился в действие ударом молотка (получившего название "игла" из-за своей удлиненной формы). Игольчатое ружье имело одно важнейшее преимущество перед традиционным дульнозарядным оружием, до сих пор используемым в большинстве европейских армий. Его можно было перезаряжать и стрелять в три-пять раз быстрее. Человек, лежащий за комом травы или стоящий за деревом, мог перезарядить, прицелиться и выстрелить из своего игольчатого ружья, не выходя из укрытия; не было необходимости сбрасывать порох, пыжи и дробь в ствол оружия. Это позволило гораздо более гибко и смертоносно применять огневую мощь пехоты на близких расстояниях, чем это было возможно ранее.

В игольчатом пистолете не было ничего особенно загадочного. Технология была широко известна. Тем не менее большинство военных ведомств предпочитало не внедрять его в качестве основного оружия пехоты. На это были веские причины. Ранние прототипы игольчатых ружей были печально известны своей ненадежностью: газовые уплотнения иногда оказывались неисправными, и тогда патронник взрывался или выбрасывал струю горящего пороха, что не вызывало энтузиазма у рядового стрелка. Многие солдаты, прошедшие обучение на игольчатых ружьях раннего поколения, обнаружили, что затворная рама была склонна к заеданию, и иногда ее приходилось открывать камнем; кроме того, при частой стрельбе она могла заклинить. Еще одно опасение заключалось в том, что бойцы, получившие в свое распоряжение этот сложный инструмент, будут стрелять слишком быстро, расходовать дорогостоящие боеприпасы, а затем выбрасывать бесполезное оружие и покидать поле боя. Напротив, утверждалось, что старые дульнозарядные ружья с их медленным темпом стрельбы налагают определенную дисциплину на пехотные линии. Возможно, самой важной причиной отказа от игольчатого ружья стало широко распространенное в наши дни предпочтение так называемой "шоковой тактики". В их основе лежало представление - своего рода ортодоксия среди военных мыслителей Европы середины XIX века - о том, что огневая мощь пехоты в конечном итоге имеет второстепенное значение в любом серьезном военном противостоянии. Именно артиллерия должна сосредоточиться на высокоточном, высокоэффективном огне. На передовой важна была способность выбить противника с желанной позиции, а этого лучше всего добиваться быстрыми атаками пехоты с примкнутыми штыками.

Пруссаки преодолели большинство практических возражений против нового оружия путем тщательных испытаний и модификации прототипа Дрейзе, в результате чего его технические характеристики неуклонно улучшались на протяжении последующих партий, а стоимость производства и боеприпасов снижалась. В то же время была разработана политика, направленная на повышение технического мастерства и огневой дисциплины бойцов, использующих это оружие. В период с 1862 по 1864 год австрийцы сократили ежегодные расходы на тренировки по стрельбе по мишеням, сделав ставку на ударную тактику, а пруссаки ввели обширный режим меткой стрельбы: пехотинцев учили пользоваться своим оружием на всех дистанциях, обучали, как использовать прицел для компенсации дуги пули, и требовали записывать свои успехи и неудачи в "стрелковый журнал". Здесь военное командование могло пожинать плоды образцовой системы образования Пруссии. Без исключительно высокого уровня грамотности и счета в королевстве подобный режим был бы невозможен. Все это подразумевало передачу рядовому солдату гораздо большей автономии и самоуправления, чем это было принято в европейских армиях середины века. Новая прусская пехота - по крайней мере, в теории - была профессионалами, а не скотом, который офицеры должны были гнать в сторону врага. Способность прусской армии добиваться технических инноваций в ряде отдельных, но взаимозависимых областей была во многом заслугой Генерального штаба, который специализировался на интеграции исследований в области вооружений с эволюцией стратегии и тактической доктрины.

Результатом этих изменений стала растущая взаимодополняемость между прусской и австрийской практикой в полевых условиях. В то время как австрийцы сосредоточились на совершенствовании своей ударной тактики - особенно после катастрофы 1859 года, - пруссаки сосредоточились на "тактике огня", в центре которой находилось игольчатое ружье. Мольтке удалось совместить гибкость и скорость в наступательном стратегическом развертывании крупных соединений с контролируемым и оборонительным тактическим развертыванием пехотных частей на поле боя. Австрийцы, напротив, были склонны к стратегической обороне и тактическому наступлению. Все это не делало победу Пруссии неизбежной. Не было особых оснований без оглядки полагать, что огонь одержит верх над ударом. Австрийцы с большим успехом использовали шоковую тактику против итальянцев при Кустоцце 24 июня 1866 года, а пруссаки с успехом применяли ее против датчан, закрепившихся под Дюппелем. С точки зрения австрийцев, также имело смысл проводить оборонительную стратегическую политику, исходя из того, что атакующие пруссаки с их отдельными армиями и растянутыми линиями снабжения в какой-то момент подвергнут себя сокрушительному австрийскому удару. Также не было очевидно, что игольчатое ружье окажется решающим преимуществом - в конце концов, дульнозарядное ружье образца 1854 года, которым пользовалось большинство австрийских пехотинцев, было более точным оружием с большим радиусом действия.

Однако война в Богемии показала, что преимущества скорости перевешивают преимущества дальности, а волны пехотинцев, наступающих со штыками наперевес, имеют мало шансов против шквального огня хорошо расположенных пехотинцев, вооруженных казнозарядными ружьями. 28 июня австрийцы на собственном опыте убедились в силе огневой тактики, когда генерал Клам-Галлас, командующий австрийским I корпусом, вступил в бой с двумя ротами прусских стрелков на мосту через реку Изер у небольшого городка Подол. Первоначально бойцы I корпуса очистили город без особого труда. Когда подошли прусские подкрепления, австрийцы бросились в штыковую атаку, чтобы отбить их. Но вместо того чтобы бежать, пруссаки остановились на месте, развернули свои передовые взводы и начали вести шквальный огонь по наступающим австрийцам. Перестрелка продолжалась в течение тридцати минут. После того как темп австрийской атаки был сломлен, пруссаки прочесывали город улица за улицей, "поддерживая связь вспышками винтовочных выстрелов, когда сумерки перешли в ночь".37 Из 3 000 австрийцев, участвовавших в бою за Подол, около 500 были расстреляны; потери пруссаков составили около 130 человек. К двум часам ночи австрийцы выдохлись и отступили.

В предыдущий день на плато Наход в Богемии произошло столкновение между частями прусской 2-й армии и австрийским VI корпусом, которое привело к таким же неравным потерям - 1200 пруссаков против 5700 австрийцев. В этой кровавой схватке более пятой части австрийцев были убиты или ранены. Даже в тех случаях, когда австрийцы одерживали верх, как, например, при Траутенау, где пруссаки оказались в затруднительном положении и были вынуждены отступить из Богемии в горы, под косым огнем игольчатых пушек потери австрийцев составили 4 800 человек против 1 300 пруссаков.38

Победа прусских армий, конечно, не может быть приписана исключительно игломету. Хотя трудно точно оценить влияние таких факторов, есть свидетельства того, что австрийцы страдали от более низкого морального духа по сравнению со своими прусскими противниками. Поляки, украинцы, румыны и венецианцы занимали видное место среди тех, кто дезертировал или попал в плен к пруссакам раненым, что позволяет предположить, что мотивация среди негерманских (хотя и не венгерских) войск была ниже, чем среди собственно австрийцев. У итальянских подданных Габсбургской короны, очевидно, не было причин радоваться войне, которая велась и против их соотечественников. Один прусский офицер, участвовавший в стычке при Хюнервассере 26 июня 1866 года, был удивлен , наткнувшись на трех венецианских пехотинцев, пережидавших перестрелку в высокой кукурузе вокруг деревни. При виде приближающегося пруссака они, как сообщается, бросили винтовки, покрыли его руки поцелуями и взмолились о пощаде. Были и проблемы со связью: во многих австрийских частях офицеры и солдаты говорили на разных языках. Вспоминая битву при Мюнхенгратце, начальник штаба I австрийского корпуса докладывал о смешанном польско-украинском XXX полке, что тот храбро сражался до наступления сумерек, когда бойцы уже не могли видеть своих офицеров, мимикой показывающих, что нужно делать.39 В отличие от них, польские новобранцы в прусской армии оказались добровольными и надежными солдатами.

Еще одним фактором поражения стала культура австрийского командования. Если у прусских подчиненных командиров, безусловно, были недоразумения, сбои в связи и случаи неповиновения, то австрийцы страдали от систематического пересечения командных линий, из-за чего движение армий часто преследовали непоследовательные или противоречивые приказы; была тенденция терять время на обсуждение достоинств распоряжений сверху, а офицеры не имели четкого представления о ближайших и долгосрочных целях того или иного сражения. Поезда со снабжением не прибывали, и войска после затяжных боев уходили без еды и питья. Австрийцам также не удалось создать штабную организацию, обладающую мощью и сплоченностью прусского Генерального штаба. К началу июля штаб Северной армии в Богемии превратился в нестройное сборище курьеров и исполнителей приказов. Наконец, австрийский полевой командир генерал Людвиг Бенедек допустил ряд серьезных ошибок, самой катастрофической из которых стало развертывание австрийских войск в начале июля вокруг крепости Кениггратц - в позиции, где они могли быть прижаты пруссаками, а река Эльба отрезала их с тыла.

Именно здесь 3 июля 1866 года произошло решающее сражение. В течение семнадцати часов около полумиллиона вооруженных людей сражались на фронте между речным фортом Кениггратц и богемским городом Садова. Это грандиозное сражение не было триумфом военного планирования. Бенедек изначально не собирался давать сражение под Кениггратцем; он попал туда по пути в Ольмюц и сначала надеялся, что император отпустит его, вступив в мирные переговоры с пруссаками. Что касается пруссаков, то еще 30 июня две их разделенные главные армии по-прежнему с трудом поддерживали связь, а среди прусских командиров царила путаница относительно точного расположения австрийской Северной армии. Когда 3 июля началось сражение, это произошло отчасти случайно. Принц Фридрих Карл, командующий 1-й прусской армией, накануне вечером столкнулся с австрийскими войсками, убедился, что Бенедек решил стоять и сражаться, и начал атаку в ранние утренние часы, не посоветовавшись со своим главнокомандующим. Шансы были на стороне австрийцев, которые занимали выгодные позиции, были хорошо укреплены и имели решающее преимущество в тяжелой артиллерии. Однако победу одержали пруссаки. После того как прусская 1-я армия большую часть утра сражалась с австрийцами, 2-я армия под командованием кронпринца Фридриха двинулась в атаку на австрийский фланг. По мере того как петля затягивалась вокруг австрийских позиций, Бенедеку не удавалось в полной мере использовать бреши в рядах противника. Он также совершил ошибку, направив сорок три батальона на отчаянный бой в Свипвальде, густом лесу на левом фланге Пруссии, где пехотинцы с помощью игольчатых пушек сбивали волну за волной австрийских войск. К концу дня австрийцы были вынуждены отступить. Прусская победа была всеобъемлющей. Более 40 000 человек Северной армии были убиты или ранены. На поле боя не осталось ни одной боеспособной австрийской пехотной бригады.

22 июля 1866 года император Франц Иосиф капитулировал перед пруссаками. Австро-прусская война закончилась всего через семь недель после ее начала. Австрийский император был избавлен от аннексий, но вынужден был согласиться на роспуск Германской конфедерации и создание новой Северогерманской конфедерации с преобладанием Пруссии к северу от реки Майн. Пруссия получила карт-бланш на аннексии по своему усмотрению на севере, за исключением верного союзника австрийцев, королевства Саксония. Были присоединены Шлезвиг и Гольштейн, часть Гессен-Дармштадта, а также Ганновер, Гессен-Кассель, Нассау и город Франкфурт. На несчастных франкфуртских бюргеров, ставших местом дипломатического унижения Пруссии накануне войны с Австрией, была наложена штрафная репарация в размере 25 миллионов гульденов.

Бисмарк одержал победу над своими немецкими врагами. Он одержал верх и над своими прусскими врагами. К концу февраля 1866 года прусские либералы сформировали прочный оппозиционный блок, сплоченный тираническим и провокационным поведением администрации Бисмарка. В отличие от Австрии, где наблюдался значительный энтузиазм в отношении войны, общественное мнение Пруссии было в подавляющем большинстве случаев враждебным. Антивоенный митинг, состоявшийся 25 марта в промышленном городе Золинген в Рейнской области, положил начало волне оппозиционных митингов по всей монархии. Хлынул поток петиций и антивоенных манифестов. Очень похоже, что либералам удалось мобилизовать настоящее массовое движение.

Известие о мобилизации и победе Пруссии в корне изменило ситуацию. Прусская оккупация Ганновера, Дрездена и Касселя была встречена волной ликования. Толпы ликующих людей толпились вокруг Бисмарка при каждом его появлении на публике. Политические последствия дали о себе знать в первом туре выборов в ландтаг 25 июня, когда голосование в коллегии выборщиков показало резкий поворот в сторону консерваторов. 3 июля, когда прусские войска наступали на австрийские позиции под Кениггратцем, в результате второго тура голосования палата получила 142 консервативных мандата (по сравнению с 28 мандатами в предыдущей палате). Бисмарк предвидел это: "В момент принятия решения, - сказал он графу фон дер Гольцу, прусскому послу в Париже, - массы встанут на сторону монархии".40

Известие о победе под Кениггратцем и последующая капитуляция поставили старый либеральный парламентский блок в безвыходное положение. Они больше не могли оспаривать легитимность военных реформ. Австрийская компенсация в размере 40 миллионов флоринов восстановила ликвидность правительства и подчеркнула его независимость от парламента. Более того, многие ведущие деятели либерального лагеря сами были потрясены масштабами успеха Пруссии. Характерный пример - Густав Мевиссен, бывший революционный министр 1848 года, который наблюдал за парадом победы по Унтер-ден-Линден в состоянии, близком к опьянению: "Я не могу избавиться от впечатления этого часа. Я не поклонник Марса; я больше привязан к богине красоты и матери милостей, чем к могущественному богу войны, но военные трофеи оказывают магическое очарование на дитя мира. Взгляд невольно приковывается к [...] бесконечным рядам мужчин, прославляющих бога момента - успех". Другим подобным примером был промышленник Вернер Сименс, для которого новость о победе над Австрией стала преобразующим моментом. В течение нескольких месяцев он порвал со своими леволиберальными друзьями и выступил за примирение с Бисмарком, а затем полностью отошел от политики, чтобы сосредоточиться на строительстве своей фирмы.41

Многим либералам казалось очевидным, что события 1866 года создали совершенно новую точку отсчета. Поражение неоабсолютистской Австрии (и неявное поражение католицизма как силы в немецких делах) в глазах многих выглядело внутренне либеральным достижением. Обещание Бисмарка создать более тесный национальный союз на конституционной основе отвечало глубоко укоренившимся либеральным устремлениям. Либералы рассматривали национальное единство на условиях, предложенных Бисмарком, как основу для более рационального политического порядка, который открыл бы путь к дальнейшему политическому и конституционному прогрессу. В основе этого оптимистичного видения лежала вера в прогрессивный характер прусского государства, что, в свою очередь, узаконивало доминирующую роль Пруссии в новой Германии. У него были общие взгляды с представителями военного руководства. Мольтке, тоже в свое время изучавший Гегеля, рассматривал Пруссию как образец прогрессивного, свободного от предрассудков, рационального государства, которому обязательно должно принадлежать политическое лидерство, поскольку оно стоит на переднем крае исторического развития.42 Этот консенсус относительно прогрессивных и добродетельных качеств государства - какими бы ни были замыслы нынешнего правительства - сыграл решающую роль в устранении бреши, образовавшейся в результате конституционного кризиса.

Бисмарк признал, что пришло время вновь связать прусскую политическую систему воедино. Либерализм был слишком важной и потенциально плодотворной политической силой, чтобы навсегда отойти на второй план - признав это, Бисмарк показал себя настоящим исполнителем послереволюционного урегулирования 1850-х годов. К большому огорчению консерваторов из глубинки, которые охотно принимали Бисмарка за своего, переворота против конституции не произошло. Парламенту был предложен законопроект о возмещении ущерба; это было открытым признанием того, что правительство действовало незаконно в кризисные годы; это также давало возможность подтвердить авторитет парламента и вернуть лодку конституции на ровный киль.43 Этих и других хитроумно придуманных уступок оказалось достаточно, чтобы разрушить и без того хрупкое единство либеральной оппозиции. Из рядов парламентских прогрессистов, все еще державшихся против Бисмарка, все чаще стали выходить дезертиры. Такие перебежчики, как Карл Твестен (всего за четыре года до этого он был ранен в руку главой военного кабинета), были тепло встречены Бисмарком, который обезоружил оставшихся сомневающихся, почтительно привлекая их к консультациям по поводу дальнейших уступок либеральным интересам.44

Под давлением этого соглашения между Бисмарком и умеренной оппозицией либеральный фронт, объединившийся во время конституционного кризиса , окончательно распался. Открылся раскол между национал-либералами, которые видели в национальном единстве обещание более рационального политического порядка, и прогрессистами, которые вместо этого сосредоточились на вопросах свободы и парламентских полномочий, которые были в центре конституционного конфликта. Интересно, что в зарождающемся национал-либеральном движении вскоре стали преобладать "новые пруссаки" - два самых выдающихся его лидера, Рудольф фон Беннигсен и Йоханнес Микель, были ганноверцами, избранными после аннексии 1866 года (многим из старых прусских либералов было трудно избавиться от антипатий кризисных лет).

В рядах консерваторов наметился дополнительный раскол. Многие консерваторы надеялись, что победа над Австрией приведет к окончательному развенчанию парламентско-конституционной системы, и были горько разочарованы решением Бисмарка предложить законопроект о возмещении ущерба. В результате произошел раскол между "свободными консерваторами", готовыми поддержать авантюрного министра-президента, и "старыми консерваторами", которых глубоко возмущали любые попытки примирить либералов с помощью политических уступок. В центре политического спектра возник гибридный блок умеренных либералов и гибких бисмарковских консерваторов, который должен был сыграть решающую роль в обеспечении стабильной платформы для правительства в прусском парламенте и новом рейхстаге Северогерманской конфедерации. Это было не просто следствием государственной мудрости Бисмарка; это было возвращение к послереволюционному политическому урегулированию 1850-х годов. Именно конституционный кризис сплотил либералов в единый блок; как только давление ослабло, они распались на фундаменталистское и реалистическое крылья. С консервативной стороны раскол 1866-7 годов также проходил по устоявшемуся расколу между теми, кто принял конституционный порядок 1848-9 годов, и теми, кто его не принял. После Кёниггратца этот раскол усугубился разрывом между теми (включая значительную часть пиетистски настроенных восточно-эльбских землевладельцев), кто оставался приверженцем специфически прусской государственной идентичности, и теми, кто был готов принять более широкое дело немецкой нации.

С победой 1866 года завершилась долгая история соперничества Пруссии с Австрией за гегемонию над немецкими землями. Теперь между Францией и Бельгией на западе и равниной русской Литвы на востоке простирался сплошной блок прусской территории. В Пруссии проживало более четырех пятых населения новой Северогерманской конфедерации - федеративного образования, состоящего из двадцати трех северных земель с центром в Берлине. Южные земли - Гессен-Дармштадт, Баден, Вюртемберг и Бавария - избежали аннексии, но были вынуждены подписать союзы, в результате которых они оказались в сфере влияния Пруссии.

Северогерманская конфедерация могла выглядеть как продолжение старого Немецкого бунда (чей совет 28 июля в столовой отеля "Три мавра" в Аугсбурге проголосовал за прекращение своего существования), но на самом деле это название было не более чем фиговым листком для доминирования Пруссии. Пруссия осуществляла исключительный контроль над военными и внешними делами; в этом смысле Северогерманская конфедерация была, по выражению самого короля Вильгельма, "вытянутой рукой Пруссии". В то же время, однако, новая конфедерация придавала определенную полудемократическую легитимность властно-политическому урегулированию 1866 года. С точки зрения конституции, это было экспериментальное образование, не имевшее прецедентов в прусской или немецкой истории. В нем был парламент, представляющий (мужское) население всех стран-участниц, депутаты которого избирались на основе избирательного закона Рейха, разработанного революционерами в 1849 году. Не было предпринято попытки навязать прусское трехклассовое избирательное право; вместо этого все мужчины в возрасте двадцати пяти лет и старше получили право на свободное, равное и тайное голосование. Таким образом, Северогерманская конфедерация стала одним из поздних плодов послереволюционного синтеза. В ней сочетались элементы старой политики княжеских кабинетов с новой и непредсказуемой логикой национального парламентского представительства.45

ВОЙНА С ФРАНЦИЕЙ

Уже в августе 1866 года Бисмарк признался близкому соратнику великого герцога Баденского, что, по его мнению, объединение севера и юга Германии - лишь "вопрос времени".46 Однако во многих отношениях условия для такого союза после австрийской войны оставались неблагоприятными. Франция, которая больше всех теряла от дальнейшего расширения прусского влияния, очевидно, выступила бы против него. Австрийцы все еще надеялись отменить вердикт 1866 года. Новый австрийский министр иностранных дел Фридрих Фердинанд фон Бойст был саксонским пруссофобом, который надеялся, что южные земли Германии могут послужить - возможно, в сговоре с Францией - рычагом для нарушения прусской гегемонии. В южногерманских землях, особенно в Вюртемберге и Баварии, общественное мнение по-прежнему решительно выступало против более тесного союза. В марте 1867 года было поднято возмущение, когда стало известно, что южногерманские правительства подписали свои автономии после австрийской войны в "вечных" наступательно-оборонительных договорах с Северогерманской конфедерацией. В Баварии и Вюртемберге на парламентских выборах 1869 года антилиберальное большинство выступило против союза малых Германий. В частности, в Баварии католическое духовенство с кафедр агитировало против более тесного союза с Северогерманской конфедерацией, в которой доминировала Пруссия, и распространяло петиции, собравшие сотни тысяч подписей. Начал выкристаллизовываться антипрусский фронт, состоящий из патриотов-партикуляристов, проавстрийских католиков и южногерманских демократов. Политический католицизм стал грозным внутренним препятствием на пути к достижению юнионистских целей. Антиунионистская агитация изображала Пруссию как антикатолическую, авторитарную, репрессивную, милитаристскую и представляющую угрозу экономическим интересам юга.

Бисмарк, как всегда, сохранял гибкость в вопросе о том, как и когда произойдет объединение Германии. Вскоре он отказался от своей ранней надежды на то, что объединение произойдет путем мирного объединения. Некоторое время он интересовался планами создания "южной конфедерации" (Südbund), объединяющей Баден, Вюртемберг и Баварию, но взаимное недоверие южных земель (особенно Баварии) сделало такое соглашение невозможным. Тогда был разработан план постепенной интеграции южных земель путем создания "таможенного парламента" (Zollparlament), в который члены Zollverein, не входящие в Северогерманскую конфедерацию, могли бы направлять депутатов. Но выборы в этот орган на юге Германии в марте 1868 года лишь выявили глубину оппозиции более тесному союзу.

Мысль о том, что объединение может быть ускорено угрозой безопасности со стороны Франции, была еще одной темой в размышлениях Бисмарка. Летом 1866 года он заметил, что "в случае войны с Францией барьер на реке Майн будет сломан и вся Германия будет втянута в борьбу".47 Это замечание относилось непосредственно к современным опасениям, что Франция может решиться применить силу, чтобы обратить вспять завоевания Пруссии после Кениггратца, но оно также соответствовало политике Пруссии с 1820-х годов, которая всегда была склонна рассматривать угрозы безопасности Франции как содействие прусским замыслам. Потенциал для трений между двумя могущественными соседями, безусловно, был велик. Император Наполеон III был потрясен масштабами успеха Пруссии в 1866 и был убежден, что это представляет угрозу французским интересам. Его также возмущал тот факт, что Франция не получила традиционной "компенсации", несмотря на щедрые, хотя и туманные, обещания, данные Бисмарком перед войной. Весной 1867 года Бисмарк воспользовался этими противоречиями в эпизоде, известном как Люксембургский кризис. Тайно поощряя Наполеона III удовлетворить свои ожидания путем аннексии Люксембурга, Бисмарк сначала сообщил о планах императора в немецкую прессу, зная, что это вызовет волну националистического возмущения, а затем публично выступил как немецкий государственный деятель, обязанный по чести и убеждению исполнить волю своего народа. Кризис был разрешен на международной конференции, которая гарантировала Люксембургу статус независимого княжества, но он легко мог привести к объявлению войны Франции, о чем знал и сам Бисмарк.48 Здесь Бисмарк снова показал себя мастером смешанных регистров, умевшим с непревзойденным мастерством сочетать тайное маневрирование и публичное позирование, высокую дипломатию и народную политику.

Еще одна возможность использовать трения с Францией возникла в связи с вопросом о кандидатуре Гогенцоллернов на испанский престол. После низложения королевы Изабеллы в результате испанской революции 1868 года новое правительство в Мадриде определило принца Леопольда Гогенцоллерн-Зигмарингенского, католического южногерманского родственника прусской царствующей семьи, имевшего жену-португалку, как подходящую фигуру для того, чтобы занять ее место. Бисмарк понимал, что этот вопрос может быть использован для возникновения трений с Францией, и стал горячим сторонником престолонаследия принца Леопольда. Выдвижение кандидатуры принца было нелегким делом, поскольку и Вильгельм I, и отец Леопольда поначалу были категорически против. Однако к лету 1870 года ему удалось путем терпеливых уговоров и интриг заручиться согласием обоих мужчин. В июле новость о том, что кандидатура была официально утверждена, вызвала волну националистического возмущения во Франции. В воинственной речи перед французским парламентом неопытный новый министр иностранных дел Антуан Аженор, герцог де Грамон, пообещал французскому народу, что Леопольду никогда не будет позволено взойти на "трон Карла V" - отсылка к XVI веку, когда немецкая династия Габсбургов угрожала окружить Францию. Французский посол в Берлине Винсент де Бенедетти был отправлен в Бад-Эмс, где Вильгельм I проводил летние каникулы на водах, чтобы уладить этот вопрос с прусским королем.

Поскольку Вильгельм I примирительно отреагировал на заявления Бенедетти и в итоге согласился с тем, что Леопольд должен отказаться от своих притязаний на испанский престол, дело могло бы просто закончиться дипломатической победой Парижа. Но Грамон совершил серьезную тактическую ошибку. Бенедетти был отправлен обратно к императору, чтобы потребовать дальнейших и более далеко идущих гарантий того, что прусский король никогда больше не поддержит кандидатуру. Требовать, чтобы прусский монарх связал себе руки навечно, было слишком далеко, и Вильгельм ответил вежливым отказом. Когда Бисмарк получил телеграмму короля (увековеченную как "эмсская телеграмма") с кратким изложением сути встречи с Бенедетти, он сразу увидел, что появилась возможность нанести французам пощечину, не уступая при этом моральных позиций. 13 июля он опубликовал слегка отредактированную версию текста (несколько слов было удалено, но ни одно не было добавлено), в которой отказ выглядел как грубый отпор, а посол - как дерзкий проситель. Французский перевод отредактированной версии также просочился в прессу. Французское правительство, разгневанное и ожидавшее взрыва народного возмущения, на следующий день ответило мобилизационными приказами.

Здесь, как и в 1864 и 1867 годах, Бисмарк, который лучше других понимал, как использовать неустойчивые отношения между династическими механизмами и силами массового национализма, пережил политический кризис в полной мере. Однако мастерство и хитрость Бисмарка, какими бы замечательными они ни были, могут быть и обманчивыми. Он не контролировал события. Он не планировал кандидатуру Гогенцоллернов, и хотя он упорно настаивал на ней весной и летом 1870 года, он также был готов отступить, когда казалось, что прусский король согласился на отступление и готов принять дипломатическую победу Франции. Даже если сказать, что французы сыграли ему на руку, то это отчасти искажает ситуацию, поскольку готовность Франции пойти на риск войны не была результатом действий Бисмарка как таковых, а выражала принципиальный отказ смириться с любым снижением своего привилегированного места в европейской международной системе. Французы вступили в войну в 1870 году, потому что верили - достаточно обоснованно - в то, что смогут победить. Поэтому было бы преувеличением сказать, что Бисмарк "планировал" войну с Францией. Бисмарк не был сторонником превентивной войны. Как он однажды заметил, это было равносильно тому, чтобы выстрелить себе в голову, потому что боишься умереть.49 С другой стороны, война с Францией, безусловно, была в его меню политических вариантов, при условии, что французы проявят инициативу и начнут действовать первыми. На протяжении Люксембургского и Испанского кризисов Бисмарк проводил открытую политику, которая предусматривала возможность войны, но при этом служила и другим целям, таким как ускорение интеграции южногерманских государств и вызов французским притязаниям.50 Если бы депеша из Эмса просто вызвала трения и угрозы со стороны Парижа, это тоже послужило бы целям Бисмарка, напомнив южным немцам, что они останутся уязвимыми, пока не вступят в союз с Севером.

Известие о мобилизации и последующее объявление войны Франции вызвали волну патриотических чувств в Пруссии и других немецких государствах. Когда Вильгельм I возвращался на поезде из Бад-Эмса, на каждой станции его встречали ликующие толпы. Даже южные немцы были возмущены воинственностью и высокомерием речи Грамона во французском парламенте и возмущены его наглым обращением с прусским королем. В министерстве иностранных дел и военном министерстве царило уверенное настроение, и на то были веские причины. Уже были разработаны планы по координации военных действий с южногерманскими государствами в соответствии с условиями, установленными в их союзах с Северогерманской конфедерацией. Дипломатическая обстановка также была благоприятной: Вена все еще боролась с последствиями далеко идущих внутренних реформ и не желала рисковать совместными действиями; проект договора 1869 года так и остался неподписанным. Что касается итальянцев, то они вряд ли стали бы помогать Парижу, пока французские войска продолжали оккупировать оставшиеся папские государства (тем самым предотвращая поглощение Рима и его внутренних территорий в состав Итальянского королевства). Британия уже примирилась с идеей единой Германии, в которой доминировала бы Пруссия, а русские были легко переубеждены обещанием Бисмарка, что Пруссия поддержит Петербург в пересмотре наиболее обременительных условий Крымского мирного соглашения. Таким образом, было мало оснований опасаться, что Россия вмешается в конфликт в поддержку Франции.51 Окно возможностей, созданное крымским конфликтом, было еще открыто.

С военной точки зрения пруссаки имели все шансы на победу - даже лучше, чем думало большинство современников. Они располагали - в полном составе - более многочисленной, подготовленной и дисциплинированной армией, чем французская. Они также превосходили их в тактике и инфраструктуре. Как и в австрийской войне, решающее значение имело превосходство прусской военной организации. В отличие от прусско-германского Генштаба, который подчинялся непосредственно королю, французский Генштаб был всего лишь департаментом военного министерства; в вопросах стратегии, тактики и дисциплины он всегда подвергался политическому давлению со стороны леворадикального Национального собрания. Прусский генеральный штаб, репутация которого была закреплена победой 1866 года, после Богемской войны продолжал внедрять усовершенствования в области транспорта и снабжения, в результате чего Пруссия провела мобилизацию гораздо быстрее, чем ее противник, перебросив к границе с Францией более полумиллиона человек, в то время как французская армия на Рейне все еще насчитывала всего 250 000. Старинные гладкоствольные полевые орудия, так неудачно выступившие против австрийской артиллерии в 1866 году, были сняты с вооружения и заменены нарезными пушками, созданными по последнему слову техники. Огромные усилия были потрачены на улучшение тактического развертывания артиллерии для поддержки пехоты - области, в которой пруссаки потерпели неудачу в 1866 году.

Все это не делало победу Пруссии неизбежной. Несмотря на все усилия Генерального штаба, вооружение обеих сторон в 1870 году было более тесным, чем в предыдущем конфликте. Решающее преимущество, которое в Австрии дало игольчатое ружье, в 1870 году было сведено на нет превосходной пехотной винтовкой (известной как chassepot) французов, не говоря уже о mitrailleuse, раннем пулемете, который сеял хаос везде, где вступал в бой с прусскими войсками. Пруссаков преследовали обычные недоразумения и ложные шаги. Генерал Штейнметц в очередной раз отличился своим беззастенчивым пренебрежением к указаниям Генерального штаба, а августовские бои под Шпихереном, Виссембургом и Фрошвиллером были скорее спонтанными, чем запланированными. Даже Мольтке допустил несколько серьезных ошибок, особенно в начале кампании, когда он перебросил более 200 000 человек через французский фронт, подвергнув свои войска разрушительной фланговой атаке; к счастью для пруссаков, французский командующий генерал Базен не воспользовался этой возможностью.

Кроме того, пруссаки все более умело использовали свое незначительное превосходство в артиллерии, применяя полевые орудия для отвлечения огня французов от наступающей прусской пехоты. Самое важное, пожалуй, то, что пруссаки совершали меньше ошибок, чем их противники. При Марс-ла-Туре командующий французской Рейнской армией Базен не смог организовать наступление, превратив потенциальную французскую победу в катастрофу, в результате которой стратегический опорный пункт Верден оказался беззащитным перед немецким наступлением. К началу сентября 1870 года, когда до начала войны оставалось всего шесть недель, французы потеряли ряд решающих сражений, а вместе с ними и невосполнимый резерв оружия, офицеров и опытных кадров. После сокрушительного поражения и капитуляции французских войск под командованием генерала Патриса де Макмаона 1 и 2 сентября под Седаном сам Наполеон III попал в плен вместе со 104 000 человек. Война затянулась еще на много недель, пока немцы брали Страсбург и Мец и вели длительную осаду Парижа, а франкисты несли все большие потери в тылу. После тяжелых переговоров с новым республиканским премьер-министром Адольфом Тьером (тем самым, чьи вольные разговоры об аннексии Франции в 1840 году спровоцировали Рейнский кризис) в конце февраля был подписан временный мир. Только 10 мая 1871 года, после того как французские правительственные войска подавили восстание Парижской коммуны, во Франкфурте был заключен окончательный договор. Тем временем Бисмарк преодолел возражения южных штатов и добился их согласия на союз. 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца была провозглашена новая Германская империя. Ровно через 170 лет после коронации Фридриха I в качестве прусского короля король Вильгельм I принял титул германского императора.

НОВАЯ ЕВРОПА

На протяжении веков немецкий центр Европы был политически раздроблен и слаб. На континенте доминировали государства на периферии, чьи интересы заключались в сохранении вакуума власти в центре. Однако теперь впервые центр стал единым и сильным. Отношения между европейскими государствами отныне будут определяться новой и незнакомой динамикой. Бенджамин Дизраэли, лидер консервативной оппозиции в Палате общин, видел это яснее многих: "Эта война представляет собой германскую революцию, более значительное политическое событие, чем французская", - заявил он перед Палатой общин. Нет ни одной дипломатической традиции, которая не была бы сметена".52 Насколько верными были эти наблюдения, станет ясно лишь постепенно.

Эпоха австро-прусского дуализма - некогда структурирующего принципа политической жизни германских государств - закончилась. Уже в мае 1871 года министр иностранных дел Австрии граф Фридрих Фердинанд фон Бойст признал бесперспективность политики сдерживания и посоветовал императору Франциску Иосифу, чтобы Вена впредь стремилась к "соглашению между Австро-Венгрией и Пруссией-Германией, охватывающему текущие дела".53 Сам Бойст не дожил до новой ориентации - он был уволен в ноябре 1871 года, - но его преемник, граф Дьюла Андраши, продолжал ту же генеральную линию. Первым ее плодом стала Лига трех императоров, заключенная в октябре 1873 года между Австро-Венгрией, Россией и Германией; шесть лет спустя Бисмарк заключил более всеобъемлющий Двойственный союз 1879 года, превративший Австро-Венгрию в младшего союзника Германии. Отныне политика Австрии была направлена на то, чтобы как можно глубже вовлечь Берлин в интересы безопасности Австро-Венгрии, даже если это означало согласие с подчиненным статусом в отношениях. Эти два государства оставались привязанными друг к другу до 1918 года.

47. 18 января 1871 года: Король Пруссии Вильгельм I провозглашен германским императором в Зеркальном зале Версальского дворца; гравюра по рисунку Антона фон Вернера

Война 1870 года также поставила отношения с Францией на совершенно новую основу. Аннексия Эльзас-Лотарингии, за которую активно выступал Бисмарк, травмировала французскую политическую элиту и наложила неизгладимый отпечаток на франко-германские отношения.54 Эльзас-Лотарингия стала святым Граалем французского культа реванша, обеспечив фокус для последовательных волн шовинистической агитации. Нажатие на нее, возможно, стало "худшей ошибкой" в политической карьере Бисмарка.55Однако даже без аннексии само существование новой Германской империи изменило бы отношения с Францией. Слабость Германии была одной из традиционных основ французской политики безопасности. "Легко понять, - писал в 1779 году министр иностранных дел Франции Шарль Гравье графу Верженну, - какое преимущество [Германия] имела бы над нами, если бы эта грозная держава не была ограничена формой своей конституции. [...] Таким образом, мы обязаны нашим превосходством и нашей безопасностью силам [немецкой] разобщенности".56 После 1871 года Франция была вынуждена искать любую возможность сдержать новую силу на своей восточной границе. Таким образом, длительная вражда между Францией и Германией - несмотря на периодические попытки обеих сторон достичь сближения - была в определенной степени запрограммирована в европейской международной системе после войн за объединение.

Если рассматривать эти два фактора - тесную связь с Австро-Венгрией и длительную вражду с Францией - как характерные черты европейской сцены в десятилетия после объединения, то становится понятным, почему Пруссии-Германии было так трудно избежать дрейфа в изоляцию, который был столь яркой чертой десятилетий до 1914 года. С точки зрения Парижа, главной целью должно было стать сдерживание Германии путем создания антигерманского альянса. Наиболее привлекательным кандидатом на такое партнерство была Россия. Берлин мог предотвратить это, лишь присоединив Россию к собственной системе альянсов. Но любая союзная система, включающая Россию и Австро-Венгрию, должна была быть нестабильной: будучи отторгнутой от Германии и Италии, австро-венгерская внешняя политика все больше концентрировалась на Балканах - регионе, где интересы Вены напрямую противоречили интересам России.57

Именно напряженность на Балканах привела к разрыву Лиги трех императоров в 1885 году. Бисмарку удалось наладить отношения Германии с Россией, заключив договор о перестраховании 1887 года, но к 1889 году стало все труднее примирять обязательства Берлина перед Австро-Венгрией с обязательствами перед Россией. В 1890 году преемник Бисмарка, Лео фон Каприви, допустил расторжение договора о перестраховании. Франция немедленно вмешалась, предложив Санкт-Петербургу щедрые кредиты и субсидии на вооружение. Результатом стали франко-русская военная конвенция от 17 августа 1892 года и полномасштабный союз 1894 года, оба из которых четко предусматривали Германию в качестве будущего врага. Чтобы компенсировать это неблагоприятное развитие событий, Германия в свою очередь сблизилась с Турцией в 1890-х годах, освободив Великобританию от ее традиционной роли хранителя проливов Дарданеллы и Босфор и позволив ей (после 1905 года) проводить политику умиротворения по отношению к России.58 Двуполярная Европа, которая вступит в войну в 1914 году, была уже создана. Это не означает, что с государственных деятелей объединенной Германии следует снять вину за грандиозные просчеты и упущения, которые так сильно подорвали международный авторитет Германии в последние полтора десятилетия перед 1914 годом. Но это говорит о том, что судьбоносный дрейф в изоляцию можно лишь частично объяснить с точки зрения политических провокаций и ответных мер. На более глубоком уровне он представляет собой разворачивание структурных преобразований, вызванных "немецкой революцией" 1866-71 годов в Пруссии.

16. Объединение с Германией

Весной 1848 года, когда толпы людей толпились на улицах революционного Берлина, король Фридрих Вильгельм IV заявил, что Пруссия "отныне будет вливаться в Германию" (Preussen geht fortan in Deutschland auf). Его слова были преждевременными, но, тем не менее, прозорливыми. Они намекали на неоднозначные последствия национального объединения для прусского государства. Германия была объединена под руководством Пруссии, но долгожданное завершение положило начало процессу распада. С образованием немецкого национального государства закончилась и та Пруссия, историю которой мы проследили в этой книге. Пруссия больше не была самостоятельным актером на международной арене. Она должна была научиться жить в большом и громоздком теле новой Германии. Требования немецкой нации усложнили внутреннюю жизнь прусского государства, усиливая его диссонансы, нарушая его политическое равновесие, ослабляя одни связи и укрепляя другие, приводя одновременно к диффузии и сужению идентичности.

ПРУССИЯ В ГЕРМАНСКОЙ КОНСТИТУЦИИ

Формально место Пруссии в новой Германии было определено имперской конституцией от 16 апреля 1871 года. Этот замечательный документ стал плодом сложного исторического компромисса. Необходимо было найти баланс между амбициями суверенных образований, которые объединились в Германский рейх. Сам Бисмарк был в основном заинтересован в укреплении и расширении власти Пруссии, но эта программа не слишком привлекала правительства Бадена, Вюртемберга или Баварии. Конституция, которая была принята в результате, носила ярко выраженный децентрализованный характер. По сути, это была не столько конституция в традиционном смысле слова, сколько договор между суверенными территориями, которые согласились образовать Германскую империю.1 Это было ясно видно из преамбулы, которая открывалась словами:

Его Величество король Пруссии от имени Северогерманской конфедерации, Его Величество король Баварии, Его Величество король Вюртемберга, Его Королевское Высочество великий герцог Баденский, Его Королевское Высочество великий герцог Гессенский [...] для тех частей герцогства Гессен, которые находятся к югу от реки Майн, заключают вечную федерацию [Бунд] для защиты территории федерации и ее прав - а также для заботы о благосостоянии немецкого народа.

В соответствии с представлением о новой империи как о конфедерации суверенных княжеств (Fürstenbund), государства-члены продолжали иметь собственные парламентские законодательные органы и конституции. Право устанавливать и взимать прямые налоги принадлежало исключительно государствам-членам, а не рейху, доходы которого формировались в основном за счет косвенных сборов. Сохранялось множество германских корон и дворов, все из которых по-прежнему пользовались различными привилегиями и традиционными достоинствами. Крупные германские государства даже продолжали обмениваться послами друг с другом, как это было в рамках старой Германской конфедерации. Иностранные державы, по той же логике, отправляли посланников не только в Берлин, но и в Дрезден и Мюнхен. В конституции не было упоминания о немецкой нации и официального немецкого гражданства, хотя она также обязывала федеральные земли предоставить равные права гражданства всем членам новой империи.2

Пожалуй, самым ярким аспектом нового политического порядка - как его определяла конституция - была слабость центральной власти. Этот аспект становится более рельефным, если сравнить его с несостоявшейся имперской конституцией, разработанной либеральными юристами Франкфуртского парламента в 1848-9 годах. Если Франкфуртская конституция устанавливала единые политические принципы для правительств всех отдельных государств, то более поздний документ этого не делал. Если Франкфуртская конституция предусматривала создание "власти рейха", отличной от властей государств-членов, то конституция от 16 апреля 1871 года гласила, что суверенной властью Германии является Федеральный совет, состоящий из "представителей членов федерации".3 Совет определял, какие законопроекты должны быть внесены в рейхстаг, его согласие требовалось для того, чтобы законопроекты стали законом, и он отвечал за контроль над исполнением законодательства рейха. Каждый член федерации имел право предлагать законопроекты и обсуждать их в совете. Конституция 1871 года даже объявила (статья 8), что Федеральный совет сформирует из своих членов ряд "постоянных комитетов", отвечающих за различные сферы, включая иностранные дела, армию и крепости, а также военно-морские вопросы. Непосвященный читатель конституции мог бы сделать вывод, что Федеральный совет был истинным местом не только суверенитета, но и политической власти в Германской империи. Такое тщательное соблюдение федеральных прав, казалось, оставляло мало места для осуществления прусской гегемонии.

Но конституции часто являются ненадежными проводниками политической реальности - стоит только вспомнить "конституции" стран советского блока после 1945 года с их благочестивыми ссылками на свободу прессы и мнений. Рейхсверфассунг 1871 года не был исключением. Практическая эволюция германской политики в последующие десятилетия подорвала авторитет Федерального совета. Хотя канцлер Бисмарк всегда настаивал на том, что Германия была и остается "конфедерацией княжеств" (Fürstenbund), конституционное обещание Совета так и не было выполнено. Самой важной причиной этого было подавляющее превосходство Пруссии в военном и территориальном отношении. В рамках федерации Пруссия, занимавшая 65 % территории и 62 % населения, фактически обладала гегемонией. Прусская армия превосходила по численности южногерманские военные учреждения. Король Пруссии, как германский император, согласно статье 63 конституции, являлся верховным главнокомандующим имперских вооруженных сил, а статья 61 гласила, что "весь прусский военный кодекс" должен быть "введен во всем рейхе без промедления".

Это делало бессмысленными любые претензии федерации на регулирование военных дел через "постоянный комитет". Доминирование Пруссии ощущалось и в Федеральном совете. За исключением ганзейских городов-государств Гамбурга, Любека и Бремена, мелкие княжества в центральной и северной Германии составляли клиентуру Пруссии, на которую в случае необходимости всегда можно было оказать давление. Пруссия сама по себе обладала лишь семнадцатью из пятидесяти восьми голосов в Совете, что было меньше, чем оправдывал ее размер, но поскольку для наложения вето на законопроекты требовалось всего четырнадцать голосов , Пруссия могла блокировать нежелательные инициативы других государств. Будучи прусским министром-президентом, министром иностранных дел Пруссии и имперским канцлером, Бисмарк добился того, что федеральный Комитет по иностранным делам остался мертвой буквой, несмотря на положения конституции, предусмотренные статьей 8. В результате прусское министерство иностранных дел фактически стало министерством иностранных дел Германской империи. В сфере внутренней политики Федеральный совет не обладал бюрократическим аппаратом, необходимым для разработки законов. Это ставило его в зависимость от многочисленной и хорошо обученной прусской бюрократии, в результате чего Совет все больше превращался в орган, рассматривающий законопроекты, которые были сформулированы и обсуждены в прусском государственном министерстве. Подчиненная роль Федерального совета отразилась даже в политической архитектуре Берлина: не имея собственного здания, он размещался в имперской канцелярии.

Главенство Пруссии было еще более обеспечено относительной слабостью имперских административных институтов. Своеобразная администрация рейха все же возникла в 1870-х годах, когда были созданы новые ведомства для решения растущих задач рейха, но она по-прежнему зависела от прусской административной структуры. Главы рейхсминистерств (иностранных дел, внутренних дел, юстиции, почтовых служб, железных дорог, казначейства) были, собственно говоря, не министрами, а статс-секретарями низшего ранга, подчинявшимися непосредственно имперскому канцлеру. Прусская бюрократия была больше, чем рейхская, и оставалась таковой вплоть до начала Первой мировой войны. Большинство чиновников, работавших в имперской администрации, были пруссаками, но это не был односторонний процесс, в котором пруссаки заполонили командные высоты нового немецкого государства. Правильнее было бы сказать, что прусские и немецкие национальные институты росли вместе, переплетаясь своими ветвями. Например, все чаще непруссаки становились имперскими чиновниками и даже прусскими министрами. Персонал прусских министерств и имперских секретариатов становился все более переплетенным.4 К 1914 году около 25 процентов офицеров "прусской" армии не имели прусского гражданства.5

Но даже когда мембраны между Пруссией и другими немецкими государствами стали более проницаемыми, остаточный федерализм немецкой системы обеспечил Пруссии сохранение ее отличительных политических институтов. Наиболее важным из них с конституционной точки зрения был двухпалатный законодательный орган Пруссии. Германский рейхстаг избирался на основе всеобщего мужского избирательного права. В отличие от него нижняя палата прусского ландтага, как мы уже видели, была обременена трехклассовым избирательным правом, мощный перекос которого в пользу собственников обеспечивал преобладание консервативных и праволиберальных сил. В то время как выборы в национальный парламент проводились на основе прямых и тайных голосований, прусский ландтаг формировался с помощью системы публичных голосований и непрямого избирательного права (избиратели выбирали коллегию представителей, которые, в свою очередь, выбирали депутатов).

Эта система казалась достаточно разумным ответом на проблемы, с которыми столкнулась администрация после революций 1848 года, и не помешала либералам организовать мощную кампанию против Бисмарка во время конституционного кризиса начала 1860-х годов, но в последующие десятилетия после объединения она стала выглядеть все более проблематичной. Трехклассовая система была, прежде всего, печально известна тем, что коллегии представителей с их публичными голосованиями были гораздо более прозрачными и управляемыми, чем широкая общественность.6 В 1870-х годах либеральные гранды в провинциях вовсю эксплуатировали эту систему, используя свой контроль над местным патронажем для того, чтобы сельские избирательные округа возвращали либеральных депутатов. Но все изменилось в конце 1870-х годов, когда администрация Бисмарка начала систематически манипулировать избирательным процессом в пользу консервативных кандидатов: местная бюрократия была очищена от политически ненадежных элементов и открыта для консервативных претендентов, которых поощряли играть активную роль в проправительственной агитации; границы избирательных участков были изменены, чтобы обеспечить консервативное большинство; избирательные участки были перенесены в консервативные районы внутри маятниковых сельских округов, так что избирателям из оплотов оппозиции приходилось пробираться через километры открытой местности, чтобы отдать свой голос.

Консерваторы также выиграли от изменения политических взглядов: сельские избиратели, обеспокоенные экономическим спадом середины семидесятых, отказались от либерализма и приняли протекционистскую и проаграрную отраслевую политику. В сельской местности в результате возникла почти бесшовная преемственность между консервативной помещичьей элитой, прусским чиновничеством и консервативным контингентом в ландтаге. Сплоченность этой сети еще больше усиливалась благодаря прусской верхней палате, еще более консервативному органу, чем ландтаг, в котором наследственные пэры и представители земельных интересов заседали рядом с делегатами ex officio от городов, духовенства и университетов. Учрежденная в 1854 году Фридрихом Вильгельмом IV (по образцу британской Палаты лордов) с целью усиления корпоративного элемента в новой конституции, верхняя палата помогала блокировать либеральные законопроекты в "новую эру" и оставалась впоследствии - вплоть до своего роспуска в 1918 году - весомым консервативным "балластом" в системе.7

Это частичное слияние консервативных сельских интересов с органами власти и представительства имело далеко идущие последствия. Прусская избирательная система способствовала укреплению мощного аграрного лобби. Это, в свою очередь, означало, что значительная часть сельского населения, на долю которого приходилось подавляющее большинство мандатов, стала рассматривать трехклассовую систему как наилучший гарант аграрных интересов. Разумно было предположить, что введение прямого, тайного и равного избирательного права в Пруссии подорвет консервативную и национал-либеральную фракции и тем самым поставит под угрозу фискальные привилегии аграрного сектора, который пользовался льготными налоговыми ставками и протекционистскими тарифами на импортные продукты питания. После 1890 года, когда социал-демократы стали крупнейшей партией на выборах в Рейхстаг, стало возможным утверждать, что трехклассовая система была единственным оплотом, защищавшим Пруссию, ее институты и традиции от революционного социализма. Этот аргумент показался убедительным не только консерваторам, но и многим правым либералам и некоторым сельским католикам.8 Таким образом, трехклассовая избирательная система имела пагубный эффект усиления влияния консервативных сельских интересов до такой степени, что далеко идущая реформа системы стала невозможной. Канцлеры - или даже кайзер - пытавшиеся изменить особые права сельского населения, рисковали столкнуться с яростным и хорошо скоординированным противодействием со стороны аграрного фронта. Усвоение этого урока стоило двум канцлерам (Каприви и Бюлову) их постов.9

Таким образом, прусская система обездвижила себя; в конституционном плане она стала консервативным якорем в германской системе, как и предполагал Бисмарк.10 В эгоистической отраслевой политике аграриев не было ничего особенно гнусного - левые либералы столь же откровенно выступали за бизнес и низкие налоги, а социал-демократы утверждали, что говорят только от имени немецкого "пролетариата", чья будущая "диктатура" - в сырой марксистской риторике, которую все еще предпочитала партия, - была гарантирована. Но именно аграриям и их консервативным союзникам удалось запечатлеть свои интересы и, в некоторой степени, свою политическую культуру в самой системе, претендуя в процессе на право собственности на саму идею уникальной и независимой Пруссии. В период с 1899 по 1911 год, в то время как практически все остальные немецкие территории (за исключением Мекленбургов и крошечного княжества Вальдек) подверглись существенной избирательной реформе, Пруссия оставалась в плену своих все более аномальных избирательных механизмов.11 Накануне Первой мировой войны прусским гражданам по-прежнему отказывали в равном, прямом и тайном голосовании. Только летом 1917 года под давлением войны и растущей внутренней оппозиции прусская администрация отказалась от приверженности старому избирательному праву. Но прежде чем появилась возможность выяснить, как поведет себя монархическая система в условиях более прогрессивных избирательных механизмов, она была поглощена поражением и революцией 1918 года.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И КУЛЬТУРНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

В то время как прусская конституция оставалась застывшей во времени, прусская политическая культура не менялась. Гегемония консерваторов была впечатляющей, но и она была ограничена в важных аспектах. Между Пруссией, чьи депутаты - многие из которых были социалистами и левыми либералами - заседали в Рейхстаге, и сельской Пруссией, чьи представители доминировали в Ландтаге, существовала чреватая последствиями полярность. На выборах в рейхстаг наблюдался удивительно высокий уровень участия избирателей - от 67,7 % в 1898 году до ошеломляющих 84,5 % в 1912 году, на последних выборах перед окончанием войны, когда социал-демократы набрали более трети всех голосов немцев. В отличие от этого, прусские избиратели из более бедных слоев населения демонстрировали свое презрение к трехклассовой системе, просто не приходя на избирательные участки во время выборов в прусских землях - на выборах 1893 года только 15,2 процента избирателей третьего класса (составлявших подавляющее большинство населения) потрудились отдать свой голос.

Крайнее региональное разнообразие прусских земель также ограничивало сферу консервативной политики. Накануне Первой мировой войны прусский консерватизм был почти исключительно восточно-эльбским явлением. Из 147 депутатов-консерваторов в прусском ландтаге 1913 года 124 были из старых провинций Пруссии; только один депутат-консерватор вернулся из прусской Рейнской области.12 В этом смысле трехклассовая система усиливала разрыв между востоком и западом, увеличивая эмоциональную дистанцию между политически прогрессивным промышленным, коммерческим, городским и в значительной степени католическим западом и "азиатской степью" прусской Восточной Эльбии.13 А эта социально-географическая обособленность, в свою очередь, препятствовала возникновению буржуазно-дворянской "составной элиты", задававшей тон в южногерманских землях, благодаря чему политика юнкерского окружения приобрела привкус непримиримости и экстремизма, отличавший ее от других.14

Однако за пределами консервативных районов, особенно в западных провинциях и крупных городах, процветала активная политическая культура с преобладанием среднего класса. Во многих крупных городах либеральные олигархии, опираясь на ограниченные городские франшизы, контролировали прогрессивные программы рационализации инфраструктуры и социального обеспечения.15 Особенно в годы после 1890 года резкое увеличение разнообразия и массового потребления газет в прусских городах высвободило огромную критическую энергию, поставив сменявшие друг друга администрации перед проблемой имиджа, которую они не могли решить. Это была, как заметил один высокопоставленный политический деятель в 1893 году, "эпоха безграничной гласности, когда бесчисленные нити тянутся то туда, то сюда, и ни один звонок не может прозвучать без того, чтобы каждый не составил свое суждение о его тоне".1616

1890-е годы стали поворотным пунктом и для социалистов, чьи важнейшие опорные пункты находились в промышленной зоне вокруг Берлина и растущих пригородах Рурской области. На выборах 1890 года социалисты вышли из периода драконовских репрессий как самая многочисленная партия Германии. Сформировалась социалистическая субкультура со специализированными клубами и заведениями, обслуживающими зарождающийся электорат промышленных рабочих, разнорабочих, торговцев и низкооплачиваемых служащих. К началу века Пруссия стала местом сосредоточения самого крупного и хорошо организованного социалистического движения в Европе, что стало достойной данью уважения двум прусским дедам, Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу.

Раздоры и поляризация, столь характерные для европейской культурной жизни в эпоху Наследия, наложили свой отпечаток и на Пруссию. Здесь был еще один мир, который быстро выходил из-под контроля консервативной элиты. Самой большой театральной сенсацией начала 1890-х годов в Берлине стала пьеса Герхарда Гауптмана "Вебер", сочувственная инсценировка восстания силезских ткачей в 1844 году. Консерваторы осудили пьесу по политическим мотивам как социалистический манифест, но они также были потрясены жестким натурализмом ее идиомы, которая, по их мнению, отрицала основные ценности театра. Министерство внутренних дел Берлина наложило запрет на публичные представления пьесы, но не смогло предотвратить ее появление перед восторженной публикой в крупных частных театрах, таких как Freie Bühne и Neue Freie Volksbühne, театр, связанный с социал-демократами. Дальнейшие запреты в прусских провинциях не смогли помешать "Веберу" добиться огромного общественного успеха. Еще более тревожным, с точки зрения правительства, был тот факт, что дебаты по поводу запретов в нижней палате прусского ландтага выявили глубокие разногласия по вопросу о том, является ли традиция государственной театральной цензуры все еще законной в эпоху "свободы искусства". Даже в самом министерстве возникли сомнения в разумности жесткого подхода министра внутренних дел.17

Открылся разрыв между официальной культурой двора и экспериментами и антитрадиционализмом все более фрагментированной культурной сферы. Это можно увидеть, например, в расхождении придворной и народной танцевальных культур. На рубеже веков в танцевальные центры крупных городов хлынули новые североамериканские и аргентинские танцы. Модный срок годности отдельных стилей становился все короче и короче по мере того, как молодые люди приветствовали "Cakewalk", "Two-Step", "Bunny Hug", "Judy Walk", "Turkey" и "Grizzly Bear". Но в то время как все более широкая публика потребляла эти трансатлантические импорты, при дворе Вильгельма II наблюдалось возрождение помпезности и старинного церемониала. Все придворные балы были организованы таким образом, чтобы не выделять членов королевской семьи: "Если в танце участвует принцесса, - отмечал журнал Der Bazar в 1900 году, - то одновременно могут танцевать только две другие пары, кроме той, в которой находится принцесса". Вильгельм II прямо запретил военнослужащим исполнять новые танцы на публике: "Джентльмены армии и флота настоящим просят не танцевать ни танго, ни One-Step, ни Two-Step в форме и избегать семей, в которых исполняются эти танцы".18

Тот же растущий культурный разрыв можно наблюдать в архитектуре и изобразительном искусстве. Рассмотрим, например, контраст между тяжеловесной необарочной мегаломанией нового Берлинского собора, завершенного в 1905 году после десяти лет строительных работ, и изящным, строгим протомодернизмом новых архитекторов - таких как Альфред Мессель, Ганс Поэльциг и Петер Беренс, среди прочих - чьи работы между 1896 и 1912 годами были решительным отказом от эклектичного "исторического стиля", который предпочитала официальная Пруссия.19 Арбитры общественного вкуса - от императора Вильгельма II до ректоров и профессоров финансируемых государством академий - считали, что искусство должно назидать, черпая сюжеты из средневековых легенд, мифологии или волнующих исторических эпизодов, оставаясь при этом верным вечным канонам древних. Но в 1892 году в Берлине разгорелась ожесточенная полемика вокруг выставки, организованной одиннадцатью художниками, которые хотели освободиться от строгостей официального салона. Мрачный и дикий натурализм" (так выразился один возмущенный критик) Макса Либермана, Вальтера Лейстикова и их единомышленников шел прямо вразрез с официально одобренной художественной практикой. К 1898 году бунт расширился и перерос в "Берлинский сецессион", первая выставка которого, состоявшаяся в 1898 году, продемонстрировала широкий спектр стилей и перспектив, сформировавшихся в мире неофициального искусства, и имела огромный общественный успех.

Сецессионисты были интересны не только своим оппозиционным отношением к господствующим культурным авторитетам, но и специфически прусским и местным содержанием большинства своих работ. Вальтер Лейстиков, уроженец Бромберга в Западной Пруссии, был хорошо известен своими призрачными образами Марка Бранденбурга: деревья в тени у озер, плоские пейзажи с неподвижной, светящейся водой. Его картина "Грюневальдзее", мрачный, атмосферный вид на озеро на лиственной юго-западной окраине Берлина, была отклонена для выставки официальным Берлинским салоном в 1898 году - именно споры вокруг этого решения побудили сецессионистов создать свой собственный форум в следующем году. Картины и офорты Лейстикова беспокоили современников отчасти потому, что они овладевали бранденбургским пейзажем во имя новой и потенциально подрывной чувствительности. Вильгельм II, ненавидевший работы Лейстикова, зафиксировал это чувство вытеснения, когда пожаловался, что художник "испортил для него весь Грюневальд" ("er hat mir den ganzen Grunewald versaut").20 Кете Кольвиц претендовала на специфически прусскую традицию в другом смысле: в широко известном цикле офортов, вдохновленном пьесой Гауптмана, она обратилась к восстанию силезских ткачей в 1844 году. Это были сцены горького конфликта и страданий, в которых эпическое полотно исторической живописи было перевернуто, чтобы служить социалистическому видению прошлого. Даже протомодернистские архитекторы Мессель, Поэльциг и Беренс вели диалог со спецификой прусской среды: их воздушные и технически новаторские архитектурные проекты на многих уровнях отвечали сдержанному неоклассицизму "прусского стиля", ассоциирующегося с Гилли и Шинкелем.21

Последние десятилетия перед войной ознаменовались резким увеличением количества возводимых общественных памятников и статуй. В Пруссии, как и во всей Европе, общественная скульптура этой эпохи тяготела к весомости и величественности. Патриотические темы занимали большое место. Исследование, опубликованное в 1904 году, показало, что за последние годы только императору Вильгельму I было воздвигнуто 372 памятника, большинство из которых находились в прусских провинциях. Некоторые из них финансировались из государственных средств, но во многих районах свою роль играли местные "комитеты по памятникам", которые получали необходимые разрешения и собирали пожертвования. Однако к началу века общественное отношение к таким объектам было неоднозначным. Показательным моментом стало открытие в 1901 году проспекта Победы (Siegesallee) - цепи монументальных статуй, протянувшейся на 750 метров вдоль одной из осевых дорог столицы. В длинной череде просторных альковов с каменными балюстрадами расположились отдельно стоящие фигуры на возвышенных постаментах, представляющие правителей Бранденбургского дома, а по бокам - бюсты генералов и высших государственных деятелей эпохи правления. Уже в момент открытия этот гигантский проект казался несовременным. Торопясь завершить проспект в срок, император Вильгельм II поручил исполнение статуй самым разным скульпторам - все они были шаблонными и напыщенными, многие - неуклюжими и безжизненными. В результате получилась дорогостоящая помпезность и монотонность. Со свойственной им непочтительностью берлинцы окрестили аллею Puppenallee, или "аллеей марионеток", а многочисленные современные визуальные сатиры высмеяли проект как манию величия императора. Окончательный итог был подведен в 1903 году, когда в знаменитой рекламе марки средств для полоскания рта проспект Победы был украшен гигантскими бутылками Odol.

48. Проспект Победы (Зигесаллее), Берлин

49. Реклама ополаскивателя для рта Odol

Все более поляризованные отношения между официальной и инакомыслящей политическими культурами были - даже в немецком контексте - специфически прусским явлением. Она была гораздо менее заметна в южных землях Германии, где прогрессивным коалициям удалось провести программы конституционных реформ. Отношения между "правительственными" партиями и социал-демократами также были менее напряженными на юге, отчасти потому, что устоявшиеся партийные группы были более открыты для сотрудничества с левыми, а отчасти потому, что южногерманские социалисты были более умеренными и менее конфронтационными, чем их прусские коллеги. В высококультурном плане поляризация также была менее выраженной. В отличие от кайзера Вильгельма II, который публично осуждал культурный модернизм всех видов, великий герцог Эрнст Людвиг Гессен-Дармштадтский был известным знатоком и спонсором современного искусства и скульптуры. В этой небольшой федеральной земле двор по-прежнему оставался важным центром культурных инноваций.

КУЛЬТУРНАЯ ВОЙНА

К концу 1878 года более половины католических епископов Пруссии находились в изгнании или в тюрьме. Более 1800 священников были заключены в тюрьму или сосланы, а церковное имущество конфисковано на сумму более 16 миллионов марок. Только за первые четыре месяца 1875 года 241 священник, 136 редакторов католических газет и 210 католиков-мирян были оштрафованы или заключены в тюрьму, 20 газет были конфискованы, 74 католических дома подверглись обыску, 103 католических политических активиста были высланы или интернированы, а 55 католических ассоциаций или клубов были закрыты. В 1881 году четверть всех прусских приходов оставалась без священников. Это была Пруссия в разгар Культуркампфа, "борьбы культур", которая будет определять политику и общественную жизнь Германии на протяжении многих поколений.22

Пруссия была не единственным европейским государством, в котором в эту эпоху наблюдалась напряженность в связи с конфессиональными вопросами. В 1870-1880-е годы на всем европейском континенте обострился конфликт между католиками и светскими либеральными движениями. Но случай с Пруссией выделяется. Нигде больше государство не предпринимало столь систематических действий против католических учреждений и персонала. Двумя основными инструментами дискриминации стали административная реформа и законодательство. В 1871 году правительство упразднило "католическую секцию" в прусском министерстве по делам церкви, тем самым лишив католиков отдельного представительства в высших эшелонах бюрократии. В уголовный кодекс были внесены поправки, позволявшие властям преследовать священников, использующих кафедру "в политических целях". В 1872 году были приняты дополнительные государственные меры по устранению влияния церковных служителей на планирование и реализацию школьных программ, а также на надзор за школами. Членам религиозных орденов было запрещено преподавать в государственных школах, а иезуиты были изгнаны из Германской империи. Согласно Майским законам 1873 года, подготовка и назначение духовенства в Пруссии были переданы под государственный контроль. В 1874 году прусское правительство ввело обязательное гражданское бракосочетание, которое годом позже распространилось на всю Германскую империю. Дополнительным законом 1875 года были упразднены различные подозрительные религиозные ордена, прекращены государственные субсидии церкви и исключены религиозные гарантии из конституции Пруссии. По мере того как католические служители культа изгонялись, попадали в тюрьмы и вынуждены были скрываться, власти ввели законы, разрешающие уполномоченным государством агентам брать на себя управление освободившимися епископствами.

Бисмарк был движущей силой этой беспрецедентной кампании. Почему он взялся за нее? Ответ отчасти кроется в его крайне конфессиональном понимании немецкого национального вопроса. В 1850-х годах, во время своей службы в органах власти Германской конфедерации во Франкфурте, он пришел к убеждению, что политический католицизм является главным "врагом Пруссии" в южной Германии. Зрелище католического возрожденческого благочестия с его демонстративными паломничествами и публичными празднествами вызывало у него отвращение, как и все более римская ориентация католицизма середины века. Временами он сомневался, является ли вообще религией этот "лицемерный идолопоклоннический папизм, полный ненависти и коварства", чьи "самонадеянные догмы фальсифицируют Божье откровение и взращивают идолопоклонство как основу для мирского господства "23.23 Здесь соединились самые разные темы: придирчивое протестантское презрение (усиленное пиетистской духовностью Бисмарка) к внешней демонстрации, столь характерной для католического возрождения, смешалось с полузатопленным немецким идеализмом и политическими опасениями (переходящими в паранойю) относительно способности церкви манипулировать умами и мобилизовывать массы.

Эти антипатии усилились во время конфликтов, приведших к объединению Германии. Немецкие католики традиционно смотрели на Австрию как на лидера в немецких делах, и они были не в восторге от перспективы создания "малой Германии" с доминированием Пруссии, исключающей 6 миллионов австрийских немцев (в основном католиков). В 1866 году новость о победе Пруссии вызвала католические беспорядки на юге страны, а католическая фракция в прусском ландтаге выступила против правительства по ряду ключевых символических инициатив, включая законопроект о возмещении ущерба, программу аннексии Пруссии и предложение материально вознаградить Бисмарка и прусских генералов за недавнюю победу. В 1867-8 годах прусский министр-президент - теперь канцлер Северогерманской конфедерации - был разгневан силой сопротивления католиков на юге страны более тесному союзу с севером. Особую тревогу вызвала баварская кампания 1869 года против пропрусской политики либерального правительства в Мюнхене. Духовенство сыграло решающую роль в мобилизации поддержки католическо-партикуляристской программы оппозиции, агитируя с кафедр и собирая петиции с сотнями тысяч подписей.24 После 1871 года сомнения в политической надежности католиков еще более усилились из-за того, что из трех основных этнических меньшинств (поляки, эльзасцы и датчане), представители которых сформировали оппозиционные партии в рейхстаге, две были категорически католическими. Бисмарк был абсолютно убежден в политической "нелояльности" 2,5 миллионов поляков-католиков на прусском востоке и подозревал, что церковь и ее сети были глубоко замешаны в польском националистическом движении.

Эти опасения вызвали в новом национальном государстве еще более разрушительный резонанс, чем прежде. Новый бисмарковский рейх ни в коем случае не был "органическим" или исторически сложившимся образованием - он был в высшей степени искусственным продуктом четырех лет дипломатии и войны.25 В 1870-е годы, как и часто в истории прусского государства, успехи монархии казались столь же хрупкими, сколь и впечатляющими. Возникало тревожное чувство, что то, что было так быстро создано, может быть разрушено, что империя никогда не обретет политической или культурной сплоченности, чтобы уберечь себя от раздробления изнутри. Нам эти тревоги могут показаться абсурдными, но многим современникам они казались реальными. В этой атмосфере неопределенности католики казались наиболее грозным внутренним препятствием на пути к национальной консолидации.

Выступая против католиков, Бисмарк знал, что может рассчитывать на горячую поддержку национал-либералов, чьи влиятельные позиции в новом рейхстаге и прусской палате депутатов делали их незаменимыми политическими союзниками. В Пруссии, как и во всей Германии (и Европе), антикатолицизм был одним из определяющих направлений либерализма конца девятнадцатого века. Либералы рассматривали католицизм как диаметральное отрицание своего собственного мировоззрения. Они осуждали "абсолютизм" и "рабство" доктрины папской непогрешимости, принятой Ватиканским собором в 1870 году (согласно которой авторитет папы не подлежит сомнению, когда он говорит ex cathedra по вопросам веры или морали). Либеральная журналистика изображала католических верующих как подневольную и манипулируемую массу (подразумевая контраст с либеральной социальной вселенной, в центре которой стояли мужчины, платящие налоги, с несвязанной совестью). Возник бестиарий антиклерикальных стереотипов: сатирические статьи в либеральных журналах пестрели лукавыми худыми иезуитами и развратными толстыми священниками - удобными объектами для карикатуры, поскольку перо карикатуриста могло так искусно играть с массивным черным цветом их одеяний. Очерняя приходского священника в его роли исповедника или порицая сексуальные приличия монахинь, они через двойное отрицание артикулировали либеральную веру в святость патриархальной нуклеарной семьи. Своей нервозностью по поводу заметного места женщин во многих новых католических орденах и своим нетерпеливым увлечением безбрачием (или не безбрачием) священника либералы выявили глубоко укоренившуюся озабоченность "мужественностью", которая была крайне важна (хотя и не всегда явно выражена) для самопонимания этого движения.26 Поэтому для либералов кампания против церкви была не чем иным, как "борьбой культур" - этот термин ввел в оборот либеральный протестантский патолог Рудольф Вирхов, выступая в феврале 1872 года в Прусской палате депутатов.27

Кампания Бисмарка против прусских католиков оказалась неудачной. Он надеялся, что антикатолический крестовый поход поможет создать широкое протестантское либерально-консервативное лобби, которое поможет ему принять закон, консолидирующий новую империю. Но объединяющий эффект кампании оказался более мимолетным и хрупким, чем он предполагал. Антикатолицизм не смог стать прочной платформой для действий правительства ни в Пруссии, ни в империи. У этой проблемы было много аспектов. Сам Бисмарк был не таким экстремистом, как многие из тех, чьи страсти разгорелись из-за его политики. Он был религиозным человеком, который искал Божьего руководства в управлении государственными делами (и обычно, как сардонически отмечал левый либерал Людвиг Бамбергер, находил божество согласным с ним).28 Его религия была - в пиетистской традиции - несектантской и экуменической. Он выступал против полного отделения церкви от государства, к которому стремились либералы, и не считал, что религия - сугубо личное дело. Бисмарк не разделял леволиберальных надежд на то, что религия в конце концов исчезнет как социальная сила. Поэтому он был встревожен антиклерикальной и секуляризационной энергией, вызванной "Культуркампфом".

Антикатолическая кампания провалилась еще и потому, что конфессиональный раскол пересекался с другими линиями разлома в прусском политическом ландшафте. По мере того как продолжалась "Культуркампф", раскол между левыми и правыми либералами оказался в некоторых отношениях даже глубже, чем между либералами и католиками. К середине 1870-х годов левые либералы начали выступать против кампании на том основании, что она ущемляет основные права. Растущий радикализм антицерковных мер также вызвал недоверие многих протестантов к "клерикальному" крылу немецкого консерватизма. Укрепилось мнение, что настоящей жертвой Kulturkampf стала не католическая церковь или католическая политика как таковая, а сама религия. Наиболее яркими примерами таких консервативных угрызений совести были Эрнст Людвиг фон Герлах и Ганс фон Клейст, сформировавшиеся в пиетистской среде старой Пруссии.

Даже если бы поддержка политики Бисмарка была более надежной, она

50. Антиклерикальные стереотипы. Карикатура Людвига Штутца из сатирического журнала Kladderadatsch, Берлин, декабрь 1900 года.

Весьма сомнительно, что ему когда-либо удалось бы нейтрализовать католическое несогласие какими-либо средствами, доступными конституционному и законопослушному государству. Самому Бисмарку было около двадцати лет, когда в 1837 году в прусской Рейнской области разгорелась борьба за смешанные браки, которая мобилизовала католическое население провинции и укрепила моральный авторитет епископата. Должно быть, он также помнил тщетные попытки прусского правительства навязать Прусскую унию "старым лютеранам" Силезии - здесь снова была наглядная иллюстрация тщетности применения правового принуждения к конфессиональному меньшинству. И все же Бисмарк и его сторонники совершили старую ошибку, переоценив силу государства и недооценив решимость своих противников. Во многих районах католические священнослужители просто никак не отреагировали на новые законы.29 Новые государственные "культурные экзамены" для молодых священников, готовящихся к рукоположению, не посещались; государственное одобрение, необходимое для новых церковных назначений, не испрашивалось.

Прусские власти, поспешно принявшие эти законы и не слишком глубоко продумавшие, как обеспечить их соблюдение, ответили на это гражданское неповиновение (как и их предшественники в 1830-х годах) импровизированными санкциями - от штрафов разной степени тяжести до тюремного заключения и ссылки. Но эти меры не имели практически никакого заметного эффекта. Церковь продолжала совершать "незаконные" назначения, а штрафы, наложенные государственными органами, продолжали накапливаться. К началу 1874 года один только архиепископ Гнесен-Позена понес штрафы на общую сумму 29 700 талеров, что более чем в два раза превышало его годовое жалование; для его коллеги в Кельне эта цифра составляла 29 500. Когда штрафы оставались неоплаченными, местные власти конфисковывали имущество епископов и выставляли его на публичные торги. Но и это было контрпродуктивно, поскольку лояльные католики объединялись, чтобы организовать аукцион таким образом, чтобы товары были проданы по минимально возможным ценам и возвращены экспроприированному священнослужителю.

Тюремное заключение было столь же бесполезным. К епископам и архиепископам, как к высшим церковным сановникам, во время заключения относились с такой снисходительностью, что они могли бы находиться и у себя дома. Им разрешалось занимать комнаты-люкс, обставленные мебелью из епископского дворца, а питались они едой, приготовленной на дворцовых кухнях. В случае с Йоханнесом фон дер Марвицем, престарелым епископом Кульма (Западная Пруссия), местная судебная власть даже отказала ему в заключении, сославшись на то, что лестница местной тюрьмы слишком крута для его подъема. С обычными приходскими священниками власти обращались куда более сурово, но и это было неэффективно, поскольку лишь усиливало солидарность верующих с осажденными священниками и закаляло решимость последних сопротивляться. Даже после коротких тюремных сроков священники возвращались в свои приходы героями.

Правительство попыталось решить эту проблему в мае 1874 года, введя новый пакет нормативных актов, известных под общим названием "Закон о высылке" и предусматривающих ссылку мятежных епископов и духовенства в отдаленные места - излюбленным местом был балтийский остров Рюген. В течение четырех лет с 1875 по 1879 год несколько сотен священников были арестованы и сосланы в соответствии с этими правилами. Но эта мера создала больше проблем, чем решила. Кто должен был следить за исполнением приказов о высылке? Теоретически эта обязанность возлагалась на районных комиссаров (ландратов), но вряд ли можно было ожидать, что чиновник, контролирующий 50 000 человек, разбросанных по 200 квадратным километрам, будет в курсе событий в каждом приходе. Нередки были случаи, когда священники просто возвращались незамеченными после изгнания и возвращались к исполнению своих обязанностей. В одном из таких случаев изгнанный священник работал в своем приходе в течение двух лет, прежде чем власти узнали о его существовании; к тому времени срок действия приказа о его высылке истек.30 Также оказалось крайне сложно заменить перемещенных священников политически надежными преемниками. Лица, назначенные государством на место уволенных священнослужителей, терпели крах, поскольку презирались и очернялись католическим населением. В ряде случаев местные власти пришли к выводу, что единственным способом обеспечить соблюдение законов является организация обязательных церковных парадов в армейских лагерях.

Кампания Бисмарка отнюдь не нейтрализовала католицизм как политическую и социальную силу, а, напротив, усилила его. Бисмарк рассчитывал, что католический лагерь расколется под давлением новых законов, что приведет к маргинализации ультрамонтанов (сторонников папского авторитета) и превращению оставшейся части церкви в послушного партнера государства. Но на самом деле все произошло наоборот: результатом действий государства стало оттеснение и маргинализация либеральных и статистских элементов в католицизме. Споры, спровоцированные во многих католических общинах провозглашением папской непогрешимости в 1870 году, были отложены в сторону, поскольку критики доктрины признали, что папский абсолютизм - меньшее зло, чем секуляризующееся государство. Небольшой контингент либеральных антиинфаллибилистов, большинство из которых были академиками, все же откололся от Рима и образовал "старокатолические" конгрегации - отдаленный отголосок радикальных "немецких католиков", которые в 1840-х годах собирались под девизом "прочь от Рима", - но они так и не обрели значительной социальной базы.

Пожалуй, самым ярким свидетельством провала Бисмарка является впечатляющий рост партии Центра, партии прусских - и многих немецких - католиков. Хотя Бисмарку удалось изолировать Центристскую партию в прусском парламенте - по крайней мере, на время, - он не смог ничего сделать, чтобы помешать ей увеличить долю немецких голосов на национальных выборах. Если в 1871 году только 23 процента прусских католиков голосовали за Центристскую партию, то в 1874 году за нее проголосовали уже 45 процентов. Во многом благодаря разрушительным последствиям бисмарковской "Культуркампф" Центристская партия "достигла своего пика", эффективно колонизировав свою социальную среду, мобилизовав католиков, которые до этого были политически неактивны, и расширив границы партизанской политики.31 Другие партии постепенно последовали этому примеру, мобилизуя своих новых избирателей из некатолической части населения, но только в 1912 году огромный рывок Центристской партии был нивелирован улучшением показателей других партий. Но даже тогда Центр оставался самой сильной партией Рейхстага после социал-демократов. Поскольку большинство либералов и консерваторов все еще опасались иметь дело с социалистами, это сделало Центр самым влиятельным игроком на парламентской сцене - вряд ли Бисмарк имел в виду такой результат, когда начал военные действия в 1871 году.

Пруссия не была чужда конфессиональным противоречиям, но размах и жестокость антикатолической кампании Бисмарка были беспрецедентными в истории государства. Полемика вокруг смешанных браков в конце 1830-х годов была драматичной, отчасти из-за эмоционального характера вопроса, но по сути это был институциональный конфликт между церковью и государством, целью которого было установление границ власти в административной серой зоне. В отличие от этого, Kulturkampf был "культурной войной", борьбой, в которой, казалось, на карту была поставлена сама идентичность новой нации. То, что конфликт между государством и церковью должен был таким образом расшириться и охватить всю общественную жизнь, было следствием неустойчивого взаимодействия между конфессиональными противоречиями Пруссии, безжалостностью Бисмарка и проблемами, которые ставила перед Германией государственность. Стремясь вытеснить католическую церковь из политики, Бисмарк использовал прусские инструменты для достижения немецких целей. Возможно, вы докажете, что я ошибался, - сказал он рейхстагу в своей речи в 1881 году, - но никогда я ни на минуту не терял из виду национальную цель".32 Немногие политические конфликты более наглядно, чем "Культуркампф", иллюстрируют разлагающее влияние объединения Германии на прусскую политику.

ПОЛЯКИ, ЕВРЕИ И ДРУГИЕ ПРУССАКИ

Во время заседаний в этой палате, - заявил польский депутат в рейхстаге Северогерманской конфедерации в феврале 1870 года,

мы оказываемся в любопытном положении, когда в наших ушах звучат слова о немецком прошлом, о немецких нравах и обычаях, о благополучии немецкого народа. Не то чтобы мы обижались на немецкий народ за его благополучие или хотели помешать его будущему. Но то, что для вас может быть общей связью - это прошлое, эти нравы и обычаи, это будущее - для нас является скорее элементом разделения по отношению к вам самим.33

Поляки прусского востока отнеслись к политическому объединению германских государств с чувством предчувствия. Быть польским подданным прусской короны - это, возможно, тяжелое испытание, но быть польским немцем - это противоречие в терминах. Подданство и национальность были взаимодополняющими понятиями; поляки могли бы научиться жить - по крайней мере, внешне - в мире с прусским государством. Они могли бы даже оценить его достоинства. Но как они могли существовать - как поляки - в рамках немецкой нации? Возвышение нации в качестве центра идентичности и обоснования политических действий должно было иметь далеко идущие последствия для поляков прусских земель.

Из 18,5 миллионов жителей Пруссии в 1861 году 2,25 миллиона составляли поляки, сосредоточенные в основном в провинциях Позен и Западная Пруссия (55 и 32 процента поляков соответственно) и юго-восточных районах Силезии. Политика Пруссии в отношении этого меньшинства, самого многочисленного в землях Гогенцоллернов, всегда была двойственной, колеблющейся между терпимостью и репрессиями. После 1815 года правительство признало существование отдельной польской национальности и отечества под скипетром Гогенцоллернов, но только при условии, конечно, что поляки останутся верными прусскими подданными. Когда польское восстание 1830 года вызвало опасения по поводу угрозы, исходящей от польского национализма, администрация перешла к культурным репрессиям, навязывая немецкий язык в качестве языка образования и общественного общения, но эта политика была отменена в 1840 году после воцарения Фридриха Вильгельма IV. Ситуация вновь изменилась в 1846 году после неудачного польского восстания в Великом герцогстве Позен. За восстанием стояла городская организация "Союз рабочих классов", целью которой было сломить власть как прусской администрации, так и польской шляхты. Однако прежде чем восстание успело начаться, его потенциальные лидеры были преданы прусской полиции встревоженными польскими дворянами. Последовали репрессии, в ходе которых 254 поляка были преданы суду в Берлине за участие в заговоре, провинциальные города прочесывались полицейскими отрядами, а подозрительные органы печати затыкались или закрывались.

Этот зигзагообразный курс был по сути прагматичным и реактивным. Целью было обеспечение политической стабильности в польских регионах. Культивирование самобытной польской культурной среды было приемлемым, если это не приводило к националистическим или сепаратистским устремлениям. Однако ситуация несколько изменилась после революций 1848 года. Поначалу казалось, что они принесут полякам хорошие новости. Прусское либеральное мнение в подавляющем большинстве было настроено пропольски. В марте 1848 года заключенные в тюрьму радикалы восстания 1846 года были освобождены и под бурные аплодисменты прошли парадом по улицам Берлина. Новое "мартовское" министерство выступало за восстановление Польши в качестве буфера против потенциальной российской агрессии, а 2 апреля вновь созванный Объединенный прусский сейм также принял решение в пользу восстановления Польши. Не в первый и не в последний раз казалось, что час польской свободы близок. Людвик Мерославский, военный стратег и один из руководителей восстания 1846 года, поспешил в Позен, чтобы собрать польскую армию.34 В преимущественно польских районах герцогства авторитет прусской администрации угас, поскольку местная шляхта взяла дело в свои руки, набирая бойцов и собирая средства для Мерославского. Это была тревожная демонстрация хрупкости прусского управления на восточных окраинах королевства.

В то же время революция запустила процесс этнической поляризации в Великом княжестве Позенском. Когда Польский национальный комитет в Позене отказался принять в свои ряды немцев, последние сформировали свой собственный немецкий комитет, который вскоре попал под влияние националистов. Многие немцы, проживавшие в преимущественно польских районах, бежали с сайта в твердо немецкие районы, где еще действовала прусская местная администрация. 9 апреля активисты в Бромберге основали Центральный гражданский комитет округа Нетце для продвижения прусских и немецких интересов в Великом герцогстве Позен - сочетание слов "прусский" и "немецкий" было, мягко говоря, показательным.35 В мае, после того как различные попытки достичь компромисса потерпели крах, прусская армия вошла в герцогство и разгромила армию Мерославского в серии кровавых военных столкновений. Прусские чиновники вернулись на свои посты. Революционное Национальное собрание в Берлине продолжало отстаивать политику польского национального равенства под властью Пруссии, но оно было распущено в результате государственного переворота в ноябре 1848 года.

Новая прусская конституция 1848-50 годов не содержала никаких ссылок на идею прав польского меньшинства и никаких указаний на то, что Позен или любой другой польский округ имел особый статус. Для высших администраторов идея о том, что прусская корона может обеспечить лояльность поляков с помощью политики снисхождения, теперь казалась устаревшей. Поляки, как утверждалось, были вне подобных призывов: "Их нельзя переубедить никакими уступками", - говорилось в отчете министерства внутренних дел в ноябре 1849 года.36 Поскольку примирить польское национальное движение в Позене было невозможно, прусскому правительству не оставалось ничего другого, как "энергично ограничить его подчиненным положением, которого оно заслуживает".37 Термин "германизация" (Germanisierung) стал все чаще появляться в официальных документах.

Однако прусское правительство не проявляло особого интереса к принятию идеи "германизации" в качестве основы для конкретных политических мер. Призывы сосненских немцев к правительственной помощи немецкому меньшинству остались без ответа - министр-президент Отто фон Мантёффель считал, что если немецкий элемент не может существовать без вмешательства государства, то у него нет будущего. Власти внимательно следили за националистической активностью, но поляки продолжали пользоваться гражданскими свободами, гарантированными прусской конституцией, в том числе правом вести избирательные кампании от имени польских депутатов ландтага. Более того, прусские судебные органы в Позене скрупулезно отстаивали статус польского языка как языка внутренней администрации и начального школьного образования.38

В 1860-х годах периодически раздавались призывы к принятию правительственных мер по германизации, но правительство по-прежнему не решалось на это, отчасти потому, что считало, что рыночные силы в конечном итоге будут благоприятствовать немецким поселениям , а отчасти - в 1866-9 годах - потому, что Бисмарк стремился умиротворить польское духовенство, чтобы не оттолкнуть немецких католиков южных земель и не поставить под угрозу объединение. В эти годы Бисмарк так стремился сохранить хорошие отношения с польской иерархией, что в 1869 году он уволил провинциального президента Карла фон Хорна после спора между ним и архиепископом Ледоховским из Позен-Гнесена.39

Завершение политического объединения Германии привело к смене парадигмы в отношении правительства к польскому вопросу. Летом 1870 года прусские власти на востоке были глубоко встревожены волной нескрываемой партизанщины в пользу Франции. Польских новобранцев призывали дезертировать из прусских полков (призыв, которому практически никто из них не последовал), а при известиях о прусско-немецких победах устраивались гневные демонстрации. Ситуация в Позене во время военных действий с Францией казалась настолько нестабильной, что для поддержания порядка в провинции были размещены резервные контингенты войск.40 Это бунтарское поведение вызвало вспышки мстительной ярости Бисмарка. От российской границы до Адриатического моря, - заявил он на заседании прусского кабинета осенью 1871 года, - мы сталкиваемся с совместной пропагандой славян, ультрамонтанов и реакционеров, и необходимо открыто защищать наши национальные интересы и наш язык от такой враждебной деятельности".41 Гиперболический до паранойи, этот воображаемый сценарий славяно-римского окружения раскрывает всю глубину тревог Бисмарка за новое прусско-германское национальное государство. Здесь вновь проявилось то парадоксальное чувство хрупкости и осажденности, которое преследовало прусское государство на всех этапах его возвышения.

Первой мишенью Бисмарка стало польское духовенство, интересы которого он ранее так усердно защищал. Главной целью Закона об инспекции школ от 11 марта 1872 года была замена церковных сановников, традиционно контролировавших инспекцию 2480 католических школ в провинции, профессиональными штатными инспекторами на государственном обеспечении. Таким образом, Польша стала стартовой площадкой для прусского "Культуркампфа" против католической церкви, а старая прусская политика прагматичного сотрудничества с иерархией была отброшена. Результатом, как и следовало ожидать, стало укрепление лидерства духовенства в польской национальной борьбе. Во многих районах усилия прусских властей по проведению в жизнь законодательства Kulturkampf против местного польского духовенства вылились в прямые действия. Общины собирались, чтобы физически защитить своих священников от ареста. Государственные священники", присланные вместо заключенных или депортированных священнослужителей, подвергались издевательствам и даже избиениям со стороны общин. Отец Моерке, немецкий священник, назначенный властями в приход Повидз в 1877 году, нашел свою церковь безмолвной и пустой - его прихожане предпочитали посещать мессы польского священника в соседней деревне. Даже смерть Моерке в 1882 году не избавила его от позора - жители деревни выкопали его гроб и погрузили в озеро.42

В 1872-3 годах из Берлина раздался залп королевских распоряжений, ограничивавших использование других языков, кроме немецкого, в школах восточных провинций. Среди побочных жертв этой политики оказались прусские литовцы, которые никогда не давали повода для обид, и польскоязычные восточно-прусские мазуры, которые не были ни католиками, ни энтузиастами восстановления Польши.43 Статут 1876 года установил немецкий язык в качестве единственного официального языка для всех прусских правительственных учреждений и политических органов; в ряде церковно-приходских учреждений по-прежнему могли использоваться другие языки, но их использование должно было быть постепенно прекращено в течение максимум двадцати лет. В польских областях низшее духовенство сыграло решающую роль в координации протестов против новой языковой политики. Приходские священники помогали в расклейке и сборе петиций - некоторые из них собрали до 300 000 подписей - с осуждением прусских властей.44

С этого момента германизация оставалась принципом, лежащим в основе риторики и большей части действий сменявших друг друга прусских администраций в польских областях. В одном из самых печально известных проявлений нового жесткого подхода прусское правительство в 1885 году выслало из Берлина и восточных провинций 32 000 не натурализованных поляков и евреев, хотя они не сделали ничего, что нарушило бы немецкие или прусские законы. В 1886 году, встревоженное растущей эмиграцией немцев с депрессивного аграрного востока в быстро индустриализирующиеся западные регионы, консервативно-национал-либеральное большинство в прусском ландтаге одобрило создание Королевской прусской колонизационной комиссии. Комиссия со штаб-квартирой в городе Позен и капиталом в 100 миллионов марок должна была приобретать разоряющиеся польские поместья, делить их на части и раздавать прибывающим немецким фермерам. Бисмарк, как и многие консерваторы, изначально выступал против раздела, поскольку считал его противоречащим интересам юнкерского класса, но программа колонизации могла быть успешной только при поддержке национал-либералов, которые настаивали на парцелляции.

Как показал компромисс Бисмарка в отношении колонизационной политики, прусская политика в польских регионах в конце 1880-х годов должна была учитывать широкий спектр внутриполитического давления. Эта тенденция усилилась в 1890-е годы, когда возникло несколько влиятельных лоббистских групп, проявлявших особый интерес к польскому вопросу. Наиболее важными из них были Пангерманская лига (Alldeutscher Verband), основанная в 1891 году как выразитель мнения немецких ультранационалистов, и Общество поддержки немцев в восточных маршах (известное с 1899 года как Ostmarkenverein), само название которого было заявлением о миссии. Эти организации вскоре заявили о себе в сфере польской политики. В 1894 году пангерманцы начали активную общественную кампанию против преемника Бисмарка, канцлера Лео фон Каприви, которого критиковали за замедление темпов германизации польских областей. Общество "Восточные марши" также вело активную пропаганду через свой журнал Die Ostmark, организовывая публичные встречи и лоббируя интересы дружественных парламентариев. Такие организации занимали любопытное место между государством и гражданским обществом. С одной стороны, они были независимыми структурами, финансируемыми за счет пожертвований, членских взносов и продажи публикаций. Но были и связи с правительственными учреждениями. Основатель пангерманцев Альфред Хугенберг приехал в Позен в качестве местного чиновника Королевской комиссии по колонизации. Членами Общества восточных маршей, насчитывавшего к 1900 году около 20 000 человек, были мелкие государственные чиновники и школьные учителя. Эти люди покинули бы любую организацию, цели которой противоречили бы интересам государства, но все сомнения на этот счет были развеяны в 1895 году, когда министр внутренних дел Пруссии публично одобрил "оборонительную" деятельность Общества восточных маршей во время политических дебатов в ландтаге.

Несмотря на разногласия в аграрно-консервативно-националистической среде по отдельным вопросам (таким как растущее использование польской сезонной рабочей силы в крупных поместьях), германизация оставалась действующим принципом государственной политики. В 1900 году при канцлере Бернхарде фон Бюлове были приняты новые меры, направленные на дальнейшее сокращение использования польского языка. Религиозное обучение, традиционное убежище для польскоязычного школьного образования, отныне должно было вестись на немецком языке на всех уровнях выше начального. В 1904 году прусский ландтаг принял закон, разрешающий чиновникам округов отказывать в выдаче разрешений на строительство в тех случаях, когда их выдача может помешать программе колонизации - идея заключалась в том, чтобы помешать полякам покупать и делить немецкие фермы и продавать их польским мелким землевладельцам. Кроме того, государство оказывало финансовую помощь банку Mittelstandskasse, который специализировался на облегчении долгового бремени немецких фермеров. Эти действия сопровождались дискриминационной практикой найма в местной и провинциальной администрации - из 3 995 новых сотрудников, нанятых в 1907-9 годах соснянским почтовым и железнодорожным ведомством, только 795 были поляками, остальные - немцами. Польские географические названия стали стираться с карт (хотя они оставались яркими в польской народной памяти).45 Кульминационным пунктом (или низшей точкой) программы "германизации" стал антипольский закон об экспроприации от 20 марта 1908 года, который разрешал насильственное изъятие польских земель (с денежной компенсацией) для целей немецкой колонизации. Консерваторы мучились по поводу экспроприации, и можно понять, почему, но в конце концов поддержали ее, решив, что этническая борьба между немцами и славянами превалирует над святостью законного права собственности.

Программа германизации оказалась тщетной. Она не смогла предотвратить опережающий рост польского населения в восточных районах по сравнению с немецким. Продолжалась парцелляция немецких ферм, частично финансируемая энергичными польскими банками, которые умело использовали лазейки в прусских правилах. От попытки перевести школы в исключительно немецкое пользование пришлось отказаться после неоднократных школьных забастовок и продолжительного гражданского неповиновения. Закон об экспроприации так и не выполнил своего грозного обещания. Не успел он быть закреплен в законе, как его зубы были выбиты внутренними инструкциями, освобождавшими от экспроприации огромные участки польской земли - по прагматическим и политическим соображениям. Только в октябре 1912 года прусское правительство объявило о своем намерении провести реальную экспроприацию. Но и тогда площадь экспроприации была невелика (всего 1700 гектаров, охватывающих четыре экономически незначительных земельных владения), а общественный резонанс в польских районах был настолько сильным, что администрация решила избежать дальнейших экспроприаций.46

Таким образом, реальное значение программы германизации заключается не столько в ее незначительном влиянии на этнические границы в Восточной Эльбии, сколько в том, что она говорит нам об изменении политического климата в Пруссии. Традиционная точка зрения прусской монархии заключалась в том, что поляки, как и немецкоязычные бранденбуржцы, помераны и литовцы Восточной Пруссии, были христианскими подданными прусской короны. Но с 1870-х годов прусские администраторы отошли от этой точки зрения. При этом они следовали подсказкам организаций за пределами государства, чьи аргументы и пропаганда были пропитаны риторикой немецкого ультранационализма. В этих отношениях существовала негативная циркулярность: постоянно сомневаясь в глубине своей общественной поддержки, государство одобряло деятельность националистических лобби, которые, в свою очередь, черпали значительную часть своего авторитета из одобрения - скрытого или явного - со стороны государства.

При этом государство поставило под угрозу принцип своего исторического существования, а именно презумпцию того, что идентичность Пруссии проистекает из господства династии, солнце которой светило (пусть и с разной теплотой) всем подданным. На протяжении всего начала и середины XIX века прусская администрация признавала в немецком национализме мощный растворитель династического принципа. Однако к началу века господство национальной парадигмы стало неоспоримым. Националистические историки занялись переписыванием истории Пруссии как расширения германского владычества на восток, а канцлер Бернхард фон Бюлов (мекленбуржец, а не коренной пруссак) не стеснялся выступать перед прусским ландтагом и оправдывать антипольские меры тем, что Пруссия была и всегда будет немецким "национальным государством".47

Прусские евреи также ощутили на себе влияние этих событий. Разумеется, в случае с евреями речь не шла о форсировании темпов культурной ассимиляции (цель, которую подавляющее большинство прусских евреев уже с энтузиазмом приняло) или подавлении стремления к отделению или политической независимости. Самым важным для еврейских общин Германии XIX века было устранение их древних правовых ограничений. Это уже было достигнуто накануне политического объединения: в Конфедеральном законе (действовавшем на всей территории Северогерманской конфедерации) от 3 июля 1869 года прямо говорилось, что все ограничения гражданских и гражданских прав, вытекающие из различий в вероисповедании, отныне отменяются. Казалось, что долгий путь к правовой эмансипации, начавшийся с Харденбергского эдикта в марте 1812 года, наконец-то завершен.

Оставалось одно важное сомнение. Прусское правительство продолжало дискриминировать евреев, претендующих на государственные должности. Например, евреям было крайне сложно добиться продвижения в высшие судебные инстанции, несмотря на непропорционально большое количество евреев среди адвокатов, судебных клерков и помощников судей и высокие результаты еврейских кандидатов на ключевых государственных экзаменах. То же самое касалось большинства ветвей высшей гражданской службы, а также других важных государственных учреждений культурного значения, таких как начальные школы, гимназии и университеты. Кроме того, в период с 1885 года до начала Первой мировой войны ни один еврей не был повышен до офицера запаса ни в Пруссии, ни в других немецких землях, чьи военные контингенты подчинялись прусской армии (Бавария сохранила определенную военную автономию и проводила более открытую политику продвижения по службе).48

Эта дискриминация со стороны государственной власти была тем более заметна, что она представляла собой нечто вроде аномалии в прусском политическом ландшафте. Евреи без труда избирались на важные политические и административные посты во многих крупных городах Пруссии, где они, будучи высокопоставленными налогоплательщиками, пользовались ограничительными франшизами. Евреи занимали значительную часть (до четверти) мест в совете города Бреслау и могли занимать любые должности в городской администрации, кроме мэра и депутата, которые находились в распоряжении центральных государственных властей в Берлине.49 В Кенигсберге еврейские жители процветали в городской среде, характеризующейся легкими межобщинными отношениями и "культурным плюрализмом". Во многих крупных прусских городах евреи стали основными членами городского бюргерства, принимая полноценное участие в его политической и культурной жизни.50

Несправедливое распределение назначений в государственном секторе вызвало глубокое чувство недовольства среди политически осведомленных и активных евреев Пруссии.51 Процесс эмансипации всегда был тесно связан с государством. Эмансипация означала "вступление в жизнь государства", как выразился Кристиан Вильгельм фон Дохм в своем влиятельном трактате 1781 года. Более того, конституционная позиция была ясна: имперский закон гласил, что любая дискриминация по религиозному признаку незаконна. Прусская конституция гласила (статья 12), что все пруссаки равны перед законом, и (статья 4) что государственные должности одинаково доступны для всех лиц, обладающих равной квалификацией. Только в случае государственных должностей, связанных с соблюдением религиозных обрядов, было допустимо отдавать предпочтение кандидатам-христианам. Таким образом, самым надежным способом защиты своих прав для еврейского меньшинства было требовать от государственной власти соблюдения буквы и духа ее собственного закона.52

Когда леволиберальные депутаты требовали от них отчета, прусские министры либо отрицали факт такой дискриминации, либо пытались ее оправдать. Например, они утверждали, что правительство должно учитывать настроение населения при назначении на ответственные государственные должности. Во время дебатов в ландтаге по поводу судебных назначений в 1901 году министр юстиции Пруссии Карл Генрих фон Шёнштедт заявил, что он не может "при назначении нотариусов просто относиться к еврейским адвокатам на тех же основаниях, что и к христианским, поскольку самые широкие слои населения не желают, чтобы их делами занимались еврейские нотариусы".53 Прусский военный министр фон Херинген завуалированно апеллировал к той же логике, отвечая на запрос Рейхстага в феврале 1910 года по поводу исключения еврейских добровольцев из числа офицеров запаса. При назначении командира, заявил он, армия должна обращать внимание не только на "способности, знания и характер". В ход идут и другие "непреложные" факторы:

Вся личность этого человека, то, как он стоит перед войсками, должно вызывать уважение. Далек я от того, чтобы утверждать [...], что этого не хватает нашим еврейским согражданам. Но, с другой стороны, нельзя отрицать, что среди низших слоев населения преобладает иное мнение".54

Эта готовность идти на поводу у "общественного мнения" наложила свой отпечаток и на другие сферы. Например, в начале 1880-х годов прусское министерство внутренних дел выступило в поддержку антисемитских студенческих ассоциаций, отбившись от преимущественно либеральных университетских администраций, которые пытались их подавить.55 Примерно в то же время прусская администрация начала ужесточать свою политику в отношении натурализации иностранных евреев: это послужило основанием для чрезвычайной высылки более 30 000 не натурализованных поляков и евреев в 1885 году.

Под давлением антисемитской агитации и петиций прусское правительство в 1890-х годах даже начало препятствовать принятию еврейскими гражданами христианских фамилий. Антисемиты возражали против смены еврейских имен на том расистском основании, что это создает путаницу в вопросе о том, кто является евреем, а кто нет. Прусские государственные власти (особенно консервативный министр внутренних дел Бото фон Эйленбург) приняли антисемитскую точку зрения, отступив от устоявшейся политики и дискриминируя именно еврейских заявителей.56 Та же логика была задействована в "подсчете евреев" (Judenzählung), проведенном по приказу прусского военного министерства в октябре 1916 года с целью установить, сколько евреев находилось на действительной службе на передовой.57 Национальные антисемитские организации, такие как Рейхсхаммербунд (основанный в 1912 году), уже давно пропагандировали утверждение, что немецкие евреи - это наживающиеся на войне люди, которые не участвуют в защите отечества. С самого начала войны и особенно с конца 1915 года они забрасывали прусское военное министерство анонимными доносами и жалобами.

Некоторое время не обращая внимания на эти протесты, прусский военный министр Вильд фон Гогенборн решил провести статистическое обследование евреев в вооруженных силах. В указе от 11 октября 1916 года, объявившем о проведении исследования, министр сослался на утверждения о том, что большинству еврейских военнослужащих удалось избежать боевых действий, получив должности далеко за линией фронта. Хотя результаты исследования подтвердили, что евреи действительно были широко представлены в передовых частях, указ вызвал тревогу у еврейских современников, особенно у тех, чьи родственники или товарищи в тот момент сражались в немецких окопах. Это было, как вспоминал один еврейский писатель в конце войны, "самое несмываемое позорное оскорбление, которое позорило нашу общину с момента ее эмансипации".58

Разумеется, терпимость государства к антисемитизму имела свои пределы. В 1900 году в западнопрусском городе Кониц вспыхнули антиеврейские беспорядки после того, как возле дома еврейского мясника был обнаружен макабрически расчлененный труп. Антисемитские журналисты (в основном из Берлина) не теряли времени, выдвигая против мясника обвинения в "ритуальном убийстве", и за ними последовали несколько доверчивых горожан, в большинстве своем поляков. Однако ни один из прусских судей или следователей полиции, занимавшихся этим делом, не придал значения этим обвинениям, а власти не теряли времени на подавление беспорядков и наказание главных виновников.59 В официальной Пруссии к эмансипации относились как к свершившемуся факту и не уделяли серьезного внимания идее возвращения к эпохе правовой дискриминации, на которой настаивали антисемиты. Евреи продолжали играть заметную роль в общественной жизни Пруссии: как парламентарии, журналисты, предприниматели, театральные режиссеры, муниципальные чиновники, как личные помощники императора и даже как министры и члены верхней палаты прусского ландтага.

И все же евреи, безусловно, были правы, когда с тревогой смотрели на нежелание государства более энергично следить за соблюдением буквы конституции. Одно дело, когда традиционные протестантские аграрные олигархии цеплялись за свою привычную долю правительственного патронажа (что они, конечно, и делали); другое дело, когда государственные власти ссылались на "настроение населения" как на основание для отхода от конституционной практики или принципа справедливого управления. Тем самым они позволяли антисемитам определять условия дискуссии. В этом была своя ирония, ведь если евреи были одними из главных друзей государства, то антисемиты, без сомнения, были одними из самых непримиримых его врагов. Для них само слово "государство" имело коннотации искусственности и машинной безликости, в отличие от органических, естественных атрибутов, ассоциирующихся с Volk. Единственной приемлемой формой государственного устройства была та, которая низводила государственный аппарат до инструмента самовоспроизводства Volk - этнического, а не политического образования.60 Здесь прослеживается параллель с польской политикой. Поляки и евреи были принципиально разными социальными группами практически во всех мыслимых отношениях, но и те, и другие представляли консервативным элитам, управлявшим Пруссией, области политики, в которых политическая логика современного государства, задуманного как зона недифференцированной юридической власти, вступала в конфликт с этнической логикой нации. В обоих случаях уступила место идея (прусского) государства и возобладала идеология (немецкой) нации.

ПРУССКИЙ КОРОЛЬ И ГЕРМАНСКИЙ КАЙЗЕР

Создание Германской империи поставило династию Гогенцоллернов перед сложной задачей адаптации. Король Пруссии теперь был еще и кайзером Германии. Что именно это будет означать на практике, оставалось неясным в первые годы после объединения. Новая немецкая конституция почти ничего не говорила о роли кайзера. Либерально-националистическая Франкфуртская конституция 1848 года содержала раздел "Глава рейха", в котором речь шла исключительно об императорской канцелярии. В конституции Германии 1871 года такого раздела не было. Полномочия императора были изложены в разделе IV под скромной рубрикой "председательство в Федеральном совете". Эти и другие пункты документа ясно указывали на то, что кайзер был не более чем одним из германских принцев среди прочих, primus inter pares, чьи полномочия вытекали из его особого места в федеральном организме, а не из претензий на прямое владычество над территорией рейха. Из этого следовало, что его официальным титулом был не "Император Германии", как предпочел бы лично кайзер Вильгельм I, а "Германский император". В этом были отдаленные отголоски ограниченного суверенитета, подразумеваемого в титуле XVIII века "король в Пруссии"; как тогда, так и сейчас, необходимо было сделать поправку на других государей, чья сфера власти пересекалась с новой должностью.

В отношениях между канцлером и императором-королем, как правило, верх одерживал Бисмарк. Вильгельм I, конечно, иногда заявлял о себе, и он не был "теневой фигурой", но в целом на него можно было давить, запугивать, шантажировать или уговаривать согласиться с Бисмарком по важным вопросам. Вильгельм I не хотел войны с Австрией и не одобрял политическую кампанию канцлера против католиков. Когда возникали разногласия, Бисмарк мог выплеснуть всю силу своей личности, доводя свои аргументы до конца со слезами, яростью и угрозами отставки. Именно эти сцены, которые кайзер находил почти невыносимыми, заставили его сделать знаменитое замечание: "Тяжело быть императором при Бисмарке". Не было ложной скромности и в замечании императора по другому поводу, что "он важнее меня".61

Доминирование Бисмарка как политического менеджера и как национального деятеля привело к тому, что расширение прусского престола до имперской роли замедлилось. Вильгельм I был очень уважаемым и широко почитаемым человеком, фигурой с гравитацией и усами библейского патриарха. Но на момент провозглашения Рейха ему было уже за семьдесят, и он оставался прусским королем до самой своей смерти в возрасте девяноста лет в 1888 году. Он редко выступал на публике и редко выезжал за пределы своего королевства. Он сохранил экономные привычки восточно-эльфийского юнкера: например, он противился установке ванн с горячей водой в берлинском дворце по причине дороговизны, предпочитая раз в неделю мыться в водонепроницаемом кожаном мешке, подвешенном на раме, который приходилось привозить из соседней гостиницы. Он помечал этикетки на бутылках со спиртным, чтобы предотвратить тайное распитие спиртного придворными слугами. Старые мундиры служили долго. После подписания государственных бумаг Уильям вытирал мокрое перо о темно-синий рукав пиджака. Он старался избегать карет с резиновыми шинами, считая их ненужной роскошью. Во всем этом был элемент самосознательной исполнительности - король стремился быть олицетворением прусской простоты, самодисциплины и бережливости. Каждый день он пунктуально появлялся у углового окна своего кабинета, чтобы наблюдать за сменой караула - это переосмысление старой прусской традиции стало одной из главных туристических достопримечательностей Берлина.62

Сын и преемник Вильгельма I, Фридрих III, был харизматичным человеком, тесно связанным с немецким либеральным движением. Его также уважали за ту важную командную роль, которую он сыграл в объединительных войнах. Если бы у него был шанс, он вполне мог бы стать по-настоящему национально-имперским монархом. Но к тому времени, когда Фридрих взошел на трон в марте 1888 года, он уже умирал от рака горла, и жить ему оставалось всего три месяца. Большую часть своего царствования он оставался прикованным к постели, ограничиваясь общением с семьей и персоналом в виде нацарапанных записок.

В 1888 году, когда на престол взошел Вильгельм II, кабинет императора напоминал дом, в котором большинство комнат никогда не были заняты. Его приход положил начало стилевой революции в управлении германской имперской монархией. С самого начала Вильгельм II воспринимал себя как публичную фигуру. Он тщательно следил за своим внешним видом, быстро меняя мундиры и наряды в соответствии с конкретными случаями, тренируя свои знаменитые усы до трепетной жесткости с помощью специального патентованного воска и придавая лицу серьезный официальный вид во время публичных церемоний. Одержимость внешним видом распространялась и на пристальное внимание к императрице, бывшей принцессе Августе-Виктории Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Августенбургской. Вильгельм не только разрабатывал дизайн ее одежды, драгоценностей и экстравагантных шляп, но и заставлял ее поддерживать талию в форме песочных часов с помощью диет, лекарств и корсетов.63 Он был первым немецким монархом, который жил и работал в тесной близости - можно даже сказать, в симбиозе - с фотографами и операторами. Они снимали его во время публичных выступлений и на семейных торжествах, снимали его на маневрах и на охоте; они даже следовали за ним на королевской яхте. Современные фильмы, на которых запечатлен кайзер, а их немало, показывают его всегда в окружении заводных барабанов кинокамер.

Иными словами, Вильгельм II был медийным монархом, возможно, первым европейским монархом, по-настоящему заслужившим этот эпитет. Больше, чем кто-либо из его предшественников или, более того, чем кто-либо из его современных коллег, он добивался внимания публики. Его целью было не просто привлечь внимание к себе, хотя нет сомнений, что этот император был глубоко самовлюбленной личностью, но и выполнить национальные и имперские обещания своего поста. Он продвигал германский флот, подлинно национальную альтернативу армии, в которой доминировала Пруссия, оказывая поддержку кампаниям по сбору средств и председательствуя на масштабных военно-морских смотрах, которые ежегодно проводились в Киле. Он попытался, с переменным успехом, создать национальный культ вокруг фигуры своего деда Вильгельма Великого, основателя империи. Он путешествовал по всей империи, открывая госпитали, крестя корабли, посещая фабрики и наблюдая за парадами. И, что самое главное, он произносил речи.

51. Кайзер Вильгельм II, одетый в относительно строгую форму II гвардейского полка, гуляет со своей семьей по территории Сан-Суси. Картина Вильгельма Фридриха Георга Папе, 1891 год.

Ни один монарх Гогенцоллернов не выступал так часто и так непосредственно перед большим количеством своих подданных, как Вильгельм II. Он угощал немцев практически непрерывным потоком публичных выступлений. Так, за шестилетний период с января 1897 года по декабрь 1902 года он совершил не менее 233 визитов в 123 немецких города, в большинстве из которых он произносил речи, которые затем публиковались и обсуждались в региональной и национальной прессе. Речи Вильгельма, по крайней мере до 1908 года, не были заготовленными для него профессиональными писателями. Люди из гражданского кабинета занимались поиском и составлением текстов для определенных мест и случаев, иногда наклеивая окончательный печатный вариант на деревянную доску для чтения, которую передавали императору, когда наступал подходящий момент, но их работа была в основном напрасной - Вильгельм предпочитал говорить без посторонней помощи. В отличие от своего отца, который, будучи кронпринцем, всегда писал тексты заранее, а затем "менял их снова и снова", Вильгельм лишь изредка готовил свои речи заранее.64 Они сознательно исполнялись как импровизированные, неопосредованные акты коммуникации.

Самые яркие выступления кайзера напоминали исторические картины XIX века - насыщенные тяжеловесными символическими образами, в которых бури чередовались с лучами искупительного света, а возвышенные фигуры (часто члены его собственной династии) парили над мелкими конфликтами дня. Цель состояла в том, чтобы "харизматизировать" монархию и вызвать тот вид трансцендентной, суверенной точки зрения, с которой император должен править своим народом. Центральной темой была историческая преемственность династии Гогенцоллернов и ее прусско-германская миссия.65 Акцент делался на имперской монархии как высшем гаранте единства империи, точке, в которой "исторические, конфессиональные и экономические противоположности могут быть примирены".66 Наконец, провиденциальное измерение монархии было лейтмотивом, который проходил через все речи его царствования. Бог утвердил его на этом возвышенном посту, чтобы исполнить Божий замысел о немецкой нации. В очень характерной речи, произнесенной в сентябре 1907 года в Ратхаусе в Мемеле, он призвал свою аудиторию помнить, что "рука божественного провидения" действовала в великих исторических достижениях немецкого народа: "И если бы наш Господь Бог не предназначил для нас какую-то великую судьбу в мире, то он не наделил бы наш народ такими великолепными чертами и способностями".67

Резонанс речей Уильяма в обществе был неоднозначным. Одна из главных трудностей заключалась в том, что люди, которые слышали его слова, и те, кто их читал, были не одни и те же. Живая аудитория легко поддавалась впечатлению. Но слова, которые казались уместными или даже воодушевляющими перед деревенским собранием юнкеров в Бранденбурге, могли показаться не такими, когда они появлялись в широких газетах Мюнхена и Штутгарта. В начале 1891 года Вильгельм заявил собравшимся в Дюссельдорфе рейнским промышленникам, что "у рейха есть только один лидер, и я - он". Это замечание было адресовано Бисмарку, который после отставки начал язвить в прессе и был популярен в рейнских промышленных кругах, но оно также вызвало непреднамеренную обиду у тех, кто в непрусской Германии расценил его как оскорбление федеральных князей. В конце концов, они тоже были "правителями Рейха".68

Дело в том, что государственная должность Вильгельма II представляла собой неловкий сплав разных личностей. Выступая каждый год на ежегодном обеде Бранденбургского сейма, который он особенно любил, он имел привычку называть себя "маркграфом", чтобы сослаться на уникальные исторические связи между его династией и родной провинцией.69 Это был безобидный, хотя и несколько драматичный жест, который пришелся по вкусу консервативным деревенщинам Бранденбургского сейма, но он был глубоко невкусным блюдом для южных немцев, которые на следующий день просматривали опубликованные тексты таких речей в ежедневной прессе. Близкий друг и советник императора Филипп цу Эйленбург, который был назначен прусским посланником в Мюнхене, объяснил эту проблему в письме от марта 1892 года:

Великолепное красноречие, манера и стиль Вашего Величества оказывают пленительное влияние на слушателей и зрителей - что еще раз доказало настроение бранденбуржцев после речи Вашего Величества. Но в руках немецкого профессора холодная оценка содержания дает иную картину... Здесь, в Баварии, люди "сходят с ума", когда Ваше Величество говорит как "маркграф", а "слова маркграфа" печатаются в "Reichs anzeiger" - как слова, так сказать, императора. В "Имперском вестнике" члены империи ожидают услышать императорские слова - им нет дела до Фридриха Великого (который называл Баварию, как им хорошо известно, "раем, населенным животными" и т. д.); им нет дела до Россбаха и Лейтена".70

Отношения между императорской короной и баварской землей были постоянным источником напряженности. В ноябре 1891 года, во время визита в Мюнхен, Вильгельма II попросили сделать запись в официальной книге посетителей города. По неясным причинам он выбрал текст "suprema lex regis voluntas" (воля короля - высший закон). Выбор цитаты, возможно, был связан с разговором, который вел кайзер в тот момент, когда его попросили подписать книгу, но вскоре она приобрела неожиданную известность. И снова на ошибку указал Эйленбург:

Не мне спрашивать, почему Ваше Величество написали эти слова, но я совершил бы трусливую несправедливость, если бы не написал о дурных последствиях этого текста в Южной Германии, куда Ваше Величество направили меня для наблюдения. [...] Люди здесь видят в нем [утверждение] своего рода личной императорской воли сверх баварской. Все без исключения стороны были оскорблены словами Вашего Величества, и это замечание казалось идеально сделанным, чтобы быть использованным против Вашего Величества самым позорным образом".71

Когда южногерманские карикатуристы пытались принизить имперские притязания кайзера, они почти всегда делали это, рисуя его как категорически и неисправимо прусскую фигуру. На замечательном рисунке мюнхенского карикатуриста Олафа Гульбранссона для журнала Simplicissimus за 1909 год Вильгельм II изображен беседующим с баварским регентом на ежегодных имперских маневрах. Эта обстановка сама по себе имела большое значение, поскольку отношения между прусско-имперской и баварской армией были очень чувствительным вопросом в Мюнхене. Подпись гласит: "Его Величество объясняет позиции противника принцу Людвигу Баварскому". Стереотипные прусско-баварские контрасты изысканно переданы в позах и одежде двух фигур. В то время как Вильгельм стоит прямо в своем безупречном мундире и каске с шипами, в кавалерийских сапогах, сверкающих, как колонны из полированного черного дерева, принц Людвиг похож на человеческий мешок с бобами. Свободные брюки бесформенно сползают с его ног, а усатое лицо недоуменно выглядывает из-за пенсне. Все, что есть в пруссаке, уютно дрябло в баварце.72

Надо сказать, что Вильгельм II был необычайно плохо приспособлен к коммуникативным задачам своего кабинета. Ему не удавалось выражать свои мысли трезвым размеренным тоном, которого от него явно ожидала политически информированная публика. Тексты его речей становились легкой мишенью для насмешек. Они казались чрезмерными, напыщенными, с манией величия. Они "попадали в цель", как заметил один высокопоставленный правительственный деятель.73 Образы и фразы из его речей часто подхватывались и обращались против него в сатирической прессе. Ни Вильгельм I, ни Бисмарк никогда не высмеивались с такой силой (хотя более близкие параллели можно найти в контрабандных изображениях Фридриха Вильгельма IV во время революций 1848 года). Правовые санкции против lèse-majesté, такие как конфискация номеров журналов или судебное преследование и тюремное заключение авторов и редакторов, широко применялись, но они были контрпродуктивны, так как обычно приводили к росту тиражей и превращению преследуемых журналистов в национальных знаменитостей.74 Усилия по контролю за тем, в какой форме высказывания императора доходили до широкой общественности, оказались тщетными.75 Вильгельм II так часто путешествовал и выступал в самых разных местах и контекстах, что контролировать распространение информации о его высказываниях было практически невозможно. Примером тому может служить печально известная "речь гуннов" кайзера в Бремерхафене 27 июля 1900 года. В этом случае, несмотря на все усилия присутствовавших чиновников, в печать попали отвратительные звуковые фрагменты безвкусной импровизированной речи перед войсками, готовившимися к отправке в Китай, что вызвало бурю в прессе и парламенте.76 Кайзер - как и многие современные знаменитости - научился ухаживать, но не контролировать средства массовой информации.

52. 'Имперские маневры'. Карикатура Олафа Гульбранссона из "Симплициссимуса", 20 сентября 1909 г.

Императорская должность, как мы видели, не имела надежной основы в немецкой конституции. Не было и политической традиции. Самое поразительное, что не было императорской коронации. Вильгельм II осознавал этот недостаток. Он яснее, чем его предшественники, понимал, что прусской короне не удалось утвердиться в качестве ориентира в общественной жизни Германской империи. Он вступил на престол, решив восполнить имперское измерение своей должности. Он постоянно путешествовал по немецким землям, прославлял своего деда как святого воина, построившего новое жилище для немецкого народа, учреждал новые государственные праздники и памятные мероприятия, чтобы как бы окутать конституционную и культурную наготу прусского престола мантией национальной истории. Он проецировал себя на немецкую публику как олицетворение "имперской идеи". В этих непрекращающихся усилиях по созданию имперской короны как политической и символической реальности в сознании немцев речи играли решающую роль. Они были инструментами "риторической мобилизации", обеспечивавшими кайзеру уникальное место в общественной жизни Германии.77 Для Вильгельма лично они были компенсацией за ситуацию политического ограничения и бесправия, в которой он так часто оказывался. Действительно, они были, как заметил в 1919 году Вальтер Ратенау, автор одного из самых проницательных размышлений об этом монархе, единственным наиболее эффективным инструментом его имперского суверенитета78.78

Насколько успешно Уильяму удалось достичь своей цели - другой вопрос. С одной стороны, наиболее яркие неосторожные действия вызывали волны враждебных комментариев в прессе. Будучи наиболее заметным (или слышимым) признаком независимости государя, они становились главной точкой отсчета политической критики "личного правления".79 В долгосрочной перспективе их следствием стало постепенное снижение политического статуса тронных заявлений. Все чаще, особенно после 1908 года, правительство стало полностью отмежевываться от нежелательных речей на том основании, что они не являются обязательными программными заявлениями, а просто личным выражением мнения монарха, что означало, что политические взгляды императора не имеют более широкого политического значения80.80 Как заметил в 1910 году венский корреспондент "Франкфуртер цайтунг", сравнение Вильгельма II с императором Австро-Венгрии Франциском Иосифом показало, насколько контрпродуктивным было чрезмерное использование Вильгельмом публичного слова: Габсбургский династ, отмечалось, был "тихим императором", который всегда проводил различие между своей личной жизнью и государственной должностью и никогда не использовал публичный форум для личных высказываний любого рода, и все же "любой, кто попытается в Австрии говорить о своем императоре так, как мы слышим, как [нашего] обсуждают за каждым столом в Германии, вскоре окажется в серьезной беде".81

С другой стороны, как известно, трудно определить общественное мнение, и мы должны с осторожностью относиться к любым суждениям, которые опираются исключительно на газетные комментарии - "опубликованное мнение" и "общественное мнение" - это не одно и то же. Император, возможно, утратил "ауру государя, который выше критики", - писал один иностранный обозреватель осенью 1908 года, когда Вильгельм II оказался вовлечен в скандал из-за бестактных высказываний, опубликованных в лондонской Daily Telegraph. Но при всем личном магнетизме, которым он обладает, он всегда будет сохранять огромное превосходство в глазах массы своих подданных".82 Призывы Вильгельма к божественному провидению были предметом насмешек в качественных газетах, но они нашли отклик в более плебейских теологических вкусах многих более скромных немцев. Точно так же его откровенные обличения авангардного искусства казались смехотворными и ретроградными для культурной интеллигенции, но имели смысл для более многочисленных потребителей культуры, которые считали, что искусство должно обеспечивать эскапизм и назидание.83 В Баварии церемонии "имперского культа" (парады, открытия и юбилейные торжества 1913 года) привлекали массовое внимание не только средних слоев, но и крестьян и торговцев.84 Даже в социал-демократической среде промышленных регионов, по-видимому, существовала пропасть между критическим взглядом элиты СДПГ и массой сторонников СДПГ, среди которых император воспринимался как воплощение "патриархально-провиденциального принципа".85 В разговорах, записанных полицейскими информаторами в тавернах рабочих кварталов Гамбурга, были зафиксированы как пренебрежительные, так и одобрительные и даже ласковые высказывания о "нашем Вильгельме".86 В немецком обществе действительно накапливались значительные (если не поддающиеся точному количественному измерению) запасы имперско-роялистского капитала. Чтобы их израсходовать, потребовались бы социальные преобразования и политические потрясения мировой войны.

СОЛДАТЫ И ГРАЖДАНСКИЕ ЛИЦА

16 октября 1906 года бездомный бродяга по имени Фридрих Вильгельм Фойгт совершил необычное ограбление в Берлине. Большую часть своей жизни Фойгт провел в тюрьме. Бросив школу в возрасте четырнадцати лет после осуждения за кражу, он поступил в ученики к своему отцу, сапожнику в Тильзите на восточной окраине Пруссии. В период с 1864 по 1891 год он был шесть раз осужден за кражи, грабежи и подлоги, за что провел за решеткой в общей сложности двадцать девять лет. В феврале 1906 года, отбыв пятнадцатилетний срок за грабеж, он снова стал свободным человеком. Получив отказ от берлинских полицейских властей в предоставлении вида на жительство, он нелегально поселился в квартире неподалеку от железнодорожной станции Шлезишер Банхоф, где устроился "ночлежником", спав на кровати, которую в светлое время суток занимал рабочий фабрики, работавший в ночную смену.

В течение второй недели октября 1906 года Фойгт собирал форму капитана I полка пешей гвардии из одежды и снаряжения, купленных в подержанных магазинах Потсдама и Берлина. Утром 16 октября он забрал свою форму из камеры хранения на вокзале Бойсельштрассе и отправился в парк Юнгфернхайде, чтобы переодеться. Одетый как прусский капитан, он отправился в центр города на городской электричке. Около полудня, когда по всему городу шла смена караулов, Фойгт остановил отряд из четырех солдат и унтер-офицера, которые возвращались в казармы с караульной службы у военных купален на Плётцензее. Унтер-офицер приказал своим людям встать в строй, а Фойгт сообщил им, что принимает командование на основании приказа короля. Отстранив сержанта, Фойгт собрал еще шесть гвардейцев, вернувшихся с дежурства на близлежащем стрельбище, и повел "своих" солдат на станцию Путлицштрассе, где все они сели на поезд до Кёпеника. По дороге он угостил их пивом из привокзального киоска.

Прибыв в зал заседаний совета, Фойгт расставил охрану у главных входов и вместе с несколькими солдатами прошел в административные помещения, где приказал арестовать старшего городского секретаря Розенкранца и мэра, доктора Георга Лангерханса. Лангерханс, который сам был лейтенантом запаса, вскочил на ноги при виде погон Фойгта и не пытался сопротивляться, когда ему сказали, что его под охраной проводят в Берлин. Инспектор советской полиции был обнаружен храпящим в своем кабинете - в тихом пригородном районе был теплый осенний день, - и Фойгт сделал ему строгий выговор. Муниципальному кассиру фон Вильдбергу было приказано открыть денежный ящик и передать все содержимое - 4 000 марок и 70 пфеннигов - Фойгту, который вручил ему квитанцию на арестованную сумму. Фойгт приказал отряду своих охранников сопроводить арестованных чиновников в Берлин по железной дороге и явиться на военный пост в Нойе Вахе на Унтер-ден-Линден. Спустя несколько минут его видели выходящим из здания в направлении вокзала Кёпеник, где он исчез из виду. Позже он рассказал, что в течение следующего часа вернулся в Берлин, сбросил военную одежду и устроился в городском кафе с видом на Neue Wache. Отсюда он мог наблюдать за тем, как в суматохе прибывают охранники со своими растерянными пленниками. 1 декабря 1906 года, после шести недель, проведенных на свободе, он был арестован и приговорен к четырем годам тюремного заключения.

Подвиг Фойгта вызвал огромный интерес современников. В течение нескольких дней он был осмеян на сцене театра "Метрополь". Его широко освещала международная пресса. История о мошеннике в капитанской форме, ушедшем с кассой совета Кёпеника под мышкой, вскоре стала одной из самых любимых и живучих басен современной Пруссии. Она была поставлена на сцене в многочисленных версиях, самая известная из которых - замечательный "Гауптман фон Кёпеник" Карла Цукмайра 1931 года, а позже адаптирована для экрана в искрометном и атмосферном фильме с милым Хайнцем Рюманном в одноименной роли. Среди тех, кто извлек выгоду из популярности этой истории, был и сам преступник. Фойгт был освобожден из тюрьмы Тегель, отбыв менее половины срока, благодаря королевскому помилованию Вильгельма II. Уже через четыре дня после освобождения он выступал перед публикой в Пассагенпаноптикуме, галерее городских развлечений на углу Фридрих и Беренштрассе в центре Берлина. После того как прусские власти запретили ему дальнейшие выступления, он организовал успешное турне в Дрезден, Вену и Будапешт, где он уже был знаменитостью. В течение следующих двух лет Фойгт выступал в ночных клубах, ресторанах и на ярмарках, где рассказывал свою историю и подписывал открытки со своей фотографией в качестве капитана Кёпеника. В 1910 году состоялись гастроли в Германии, Великобритании, Америке и Канаде. Его известность была настолько велика, что он был смоделирован из воска для галереи мадам Тюссо в Лондоне. Благодаря продажам своих мемуаров "Как я стал капитаном Кёпеника", опубликованных в Лейпциге в 1909 году, Фойгт приобрел достаточно средств для покупки дома в Люксембурге, где он поселился на постоянное место жительства в 1910 году. Он оставался в Люксембурге на протяжении всей Первой мировой войны и умер в 1922 году.87

С одной стороны, конечно, это была притча о силе прусского мундира. Сам Фойгт был невыразительной фигурой, чья внешность носила все признаки жизни, проведенной в бедности и заточении - в полицейском отчете, основанном на показаниях свидетелей, мистификатор описывался как "худой", "бледный", "пожилой", "сутулый", "согнутый вбок" и "нога-бабочка". Как заметил один журналист, преступление было совершено именно в униформе, а не в ее побитом погодой обитателе. В таком свете повесть Фойгта рассказывает о социальной обстановке, характеризующейся подневольным уважением к военному авторитету. Это послание не осталось незамеченным современниками: Французские журналисты увидели в ней еще одно доказательство слепого и механического повиновения, которым славились пруссаки; газета "Таймс" самодовольно заметила, что такое могло произойти только в Германии.88 При таком прочтении рассказ капитана был концентрированным разоблачением прусского милитаризма.

Но очарование этого эпизода, безусловно, заключается в его двойственности. Подвиг Фойгта начался с послушания, а закончился смехом.89 Не успел он уйти с деньгами, как его преступление стало событием в средствах массовой информации. Газеты Берлина и окрестностей описывали его как "неслыханный трюковой подвиг", "грабительскую историю, столь же авантюрную и романтичную, как любой роман", и признавали, что невозможно размышлять об этом без улыбки; Фойгта называли "наглым", "дерзким", "умным" и "изобретательным". Социал-демократическая газета "Vorwärts!" сообщала, что о "подвиге героя" говорили во всем городе; в ресторанах, в трамваях и поездах обсуждали "героический подвиг": "Не то чтобы выражали негодование по поводу ограбления муниципальной казны Кёпеника - тон был насмешливым, саркастическим; повсюду ликование по поводу гениальной выходки в Кёпенике отказывалось быть подавленным".90 Остроумные предприниматели массово публиковали "открытки сочувствия" с изображениями Фойгта до и после сапожника и капитана. Покупателям сообщалось, что часть дохода от их продажи пойдет в местное общество по уходу за заключенными или даже самому Фойгту.91 Именно комедийный, подрывной элемент этой истории Войгт так умело использовал в своих мемуарах и театральных постановках. Как событие для СМИ, подвиг капитана был не чем иным, как катастрофой для прусской армии. Это была, по выражению социалистического журналиста и историка Франца Меринга, "вторая Йена".92

Корни этого смеха нетрудно обнаружить. Причиной шутки был прусский "милитаризм". Но что именно означал этот термин? Впервые это слово вошло в обиход как либеральный антиабсолютистский лозунг во время конституционной борьбы начала 1860-х годов и никогда не теряло своих либеральных коннотаций. В южногерманских землях термин "милитаризм" широко использовался в конце 1860-х годов, почти всегда с антипрусским оттенком.93Милитаризм" означал прусскую систему всеобщей воинской повинности (в отличие от действовавшей до сих пор на юге, где состоятельные подданные могли купить освобождение от службы), или уплату взносов на содержание национальной армии, или утверждение в целом гегемонии Пруссии над южными землями. Для левых либералов милитаризм мог означать высокие налоги и потенциально бесконтрольные государственные расходы. Для некоторых национал-либералов антимилитаризм нес в себе отголоски романтики ополчения, которая двигала реформами наполеоновской эпохи. Для марксистских аналитиков социал-демократического движения милитаризм был выражением насилия и репрессий, скрытых в капитализме. Именно потому, что он направлял и фокусировал многочисленные озабоченности в меняющихся комбинациях, "милитаризм" стал одним из главных "семантических пунктов сплочения" в современной немецкой политической культуре.94 В каком бы смысле оно ни использовалось, оно привлекало внимание к структурным связям между вооруженными силами и более широкой социальной и политической системой, в которую они были встроены.

Армия, без сомнения, была одним из центральных институтов прусской жизни после 1871 года. Ее присутствие ощущалось в повседневной жизни в такой степени, которую сегодня невозможно себе представить. Армия, чей общественный авторитет был невысок на протяжении большей части XIX века, вышла из объединительных войн в ореоле славы. Ее роль в основании новой Германии отмечалась на протяжении всей имперской эпохи ежегодными праздниками в честь Дня Седана, которые напоминали о победе над Францией. Военное ведомство приобрело новый общественный резонанс. Его престиж нашел свое выражение во внушительных зданиях, которые появлялись в гарнизонных городах для размещения действующих войск и полковых администраций. Появилась развитая культура военной демонстрации в виде парадов, марширующих оркестров и маневров. Военные занимали почетное место практически на всех официальных общественных праздниках.95 Распространение военных образов и символов проникло и в сферу частной жизни: фотография в военной форме была ценным приобретением, особенно для новобранцев из бедных сельских семей, где фотографии были дорогой редкостью; военную форму носили с гордостью, даже в праздник; военные знаки отличия и медали берегли как память о погибших родственниках мужского пола. Офицерские комиссии прусского резерва - к 1914 году их насчитывалось около 120 000 - были востребованным символом статуса в буржуазном обществе (отсюда и попытки бывших добровольцев-евреев получить доступ к службе в корпусе). Школьники в гарнизонных городах пели военные песни и маршировали на своих игровых площадках. Огромное количество бывших военнослужащих вступало в быстро растущие ветеранские ассоциации и военные клубы; к 1913 году Лига Киффхойзера, центральная организация ветеранских клубов в Германии, насчитывала около 2,9 миллиона членов.96

Другими словами, после 1871 года военные все глубже вплетались в ткань повседневной жизни. Оценить точное значение этого факта далеко не просто. Согласно одной из влиятельных точек зрения, милитаризация прусско-имперского общества увеличила разрыв между Германией и западноевропейскими государствами, подавила критическую и либеральную энергию гражданского общества, увековечила иерархический подход к социальным отношениям и привила миллионам немцев реакционные, шовинистические и ультранационалистические политические взгляды97.97 Но так ли уж необычен прусский опыт? Не только в Пруссии в последние четыре десятилетия перед Первой мировой войной наблюдалась экспансия военных культур. Во Франции ветераны и военнослужащие также стекались в военные клубы и ассоциации - в количестве, сопоставимом с прусско-германским. Сравнение милитаризации национальных памятных дат во Франции и Пруссии-Германии после 1871 года обнаруживает близкие параллели.98

Даже в Великобритании, преимущественно военно-морской державе, гордившейся подчеркнуто гражданским характером своей политической культуры, Лига национальной службы привлекла около 100 000 членов, включая 177 членов Палаты общин. Пропаганда Лиги сочетала параноидальный взгляд на вопросы национальной безопасности с расистскими представлениями о превосходстве британской расы.99 В Британии, как и в Германии, в конце викторианской эпохи происходило массовое развертывание имперского церемониала. Цивилизованность" и антимилитаризм британского общества, возможно, были скорее вопросом самовосприятия, чем точным отражением реальности.100 Стоит также отметить, что немецкое движение за мир развивалось в масштабах, не имеющих аналогов в других странах. В воскресенье 20 августа 1911 года 100 000 человек собрались на мирный митинг в Берлине, чтобы выразить протест против затягивания великими державами Марокканского кризиса. В конце лета в Галле, Эльберфельде, Бармене, Йене, Эссене и других немецких городах прошла волна подобных акций протеста, кульминацией которой стал грандиозный митинг мира в Берлине 3 сентября, когда в Трептов-парке собралось 250 000 человек. В 1912-13 годах движение несколько утихло, но в конце июля 1914 года, когда война была явно неминуема, в Дюссельдорфе и Берлине вновь прошли крупные митинги в защиту мира. Реакция немецкой общественности на известие о войне не была, как принято утверждать, всеобщим энтузиазмом. Напротив: настроение в первые дни августа 1914 года было приглушенным, двойственным, а кое-где и боязливым.101

Более того, "милитаризм" был диффузным и внутренне противоречивым явлением. Необходимо провести различие между аристократическим и консервативным по своей сути этосом прусского офицерского корпуса и совершенно иными идентичностями и привязанностями, связанными с "милитаризмом маленьких людей". Легендарное корпоративное высокомерие прусской офицерской касты и ее презрение к гражданским ценностям и нормам были, по сути, дистилляцией старого духа восточно-эльфийской дворянской корпоративной исключительности, смешанной с оборонительностью и паранойей социальной группы, решительно настроенной не отказываться от своего традиционного превосходства. В отличие от них, этика многих ветеранских клубов была плебейской и эгалитарной. Исследование солдат из аннексированных прусских провинций Гессен-Нассау, вступивших в военные клубы в период 1871-1914 годов, показало, что многие из них были безземельными сельскими рабочими, ремесленниками и бедными мелкими землевладельцами. Они вступали в клуб не из энтузиазма к военной службе, а потому что членство в клубе давало им возможность утвердить свою ценность, статус и права по отношению к самодостаточным крупным крестьянам, которые доминировали в их общинах. Таким образом, членство в клубе ветеранов было "средством участия". Если смотреть "снизу", то в армии важно было не навязывание почтения между чинами, а равенство между мужчинами, которые служили вместе.102

В любом случае, именно германский флот, а не прусская армия, вызвал у населения энтузиазм по поводу национального возвеличивания Германии. Продвигая с конца 1890-х годов масштабную программу военно-морского строительства, кайзер Вильгельм II пытался утвердить себя в качестве подлинно национального и имперского правителя Германии. Вскоре военно-морская программа Германии получила огромную общественную поддержку. К 1914 году Союз немецкого флота (Deutscher Flottenverein) насчитывал более 1 миллиона членов, подавляющее большинство которых составляли представители среднего и ниже среднего класса. Флот воспринимался как подлинно национальная служба, свободная от партикулярных территориальных связей, с относительно меритократическим подходом к набору и продвижению по службе. Волна технологических инноваций, изменивших строительство флота на рубеже веков, также привлекала интерес; корабли вызывали восхищение, поскольку находились на переднем крае того, чего могли достичь немецкая наука и промышленность. Флот также нес в себе обещание более экспансивной глобальной политики Германии под знаменем Weltpolitik.

Армия, напротив, несла бремя своей связи с партикуляристской властной структурой Пруссии. Самая радикальная народная милитаристская организация предвоенных лет, Клуб обороны (Wehrverein), число членов которого к лету 1914 года составляло около 100 000 человек, на самом деле весьма критически относилась к "консервативному" милитаризму прусской элиты, который она считала реакционным, вялым, узколобым и искалеченным одиозными классовыми различиями. В этом был свой резон: до 1913 года часть прусского военного командования выступала против расширения армии на том основании, что это разбавит аристократический esprit de corps офицерской касты, наводнив высшие чины претендентами из среднего класса.103

АРМИЯ И ГОСУДАРСТВО

Неспособность объединить власть над гражданскими и военными делами была одним из определяющих недостатков прусской конституции 1848-50 годов. Революции 1848 года, как мы видели, конституировали прусскую политику без демилитаризации прусской монархии. Этот недостаток новая Германская империя унаследовала от старой Пруссии. Вопрос о контроле над военными расходами так и остался нерешенным. Конституция 1871 года, с одной стороны (ст. 63), устанавливала, что "император определяет численность, деление и расположение контингентов армии рейха", а с другой (ст. 60) - что "численность армии в мирное время определяется законодательством рейхстага".104 Неопределенность этих положений приводила к периодическим конфликтам между исполнительной и законодательной властью. Из четырех роспусков рейхстага за время существования империи (1878, 1887, 1893, 1907) три произошли по причинам, связанным с контролем над военными расходами.105

Прусская армия оставалась преторианской гвардией под личным командованием короля, в значительной степени защищенной от парламентского контроля. Исполнительные органы германской армии, в свою очередь, оставались встроенными в суверенные институты старого прусского государства. Например, не было имперского военного министра, а только прусский, отвечавший за имперские военные дела. Прусский военный министр назначался императором (в качестве короля Пруссии) и приносил присягу на верность прусской, но не имперской конституции. В большинстве вопросов он был ответственен перед кайзером, но в бюджетных вопросах отвечал перед рейхстагом. Однако в этом органе он выступал не как прусский военный министр (поскольку формально этот пост был совершенно не связан с имперским законодательным органом), а в дополняющей его роли прусского полномочного представителя в Федеральном совете.

Что касается органов, управлявших армией в мирное и военное время, то они были полностью независимы от структур гражданской власти. Военный кабинет, орган, отвечавший за кадровые решения (назначения и продвижения по службе), официально отделился от прусского военного министерства в 1883 году, как и Большой генеральный штаб, на который в случае войны возлагался общий контроль над действиями полевой армии.106 Оба они отныне подчинялись непосредственно монарху. Вместо того чтобы создавать авторитетные органы центрального военного управления, Вильгельм II еще больше раздробил командную структуру, создав всего через несколько недель после своего воцарения новое военное учреждение, известное под величественным названием "Штаб Его Величества кайзера и короля".107 Он также увеличил число военных и морских командных пунктов, подчинявшихся непосредственно императору.108 Все это было частью сознательной стратегии, направленной на создание условий, которые позволили бы беспрепятственно осуществлять монархические командные функции.109 Таким образом, прусско-германская военная система оставалась чужеродным органом в рамках германской конституции, институционально отгороженным от органов гражданского управления и в конечном итоге ответственным только перед самим императором, которого примерно с 1900 года стали называть "верховным военачальником".110 В результате возникла вечная неопределенность в отношении разграничения между гражданской и военной властью. Это было самое роковое наследие Пруссии для новой Германии.

Нигде до 1914 года потенциал этого "избегаемого решения", лежащего в основе политической ткани империи, не проявлялся так тревожно, как в войне 1904-7 годов в немецкой Юго-Западной Африке (современная Намибия), где в январе 1904 года вспыхнуло восстание. К середине месяца группы вооруженных гереро окружили Окаханджу, город в центре-западной части колонии, разграбили фермы и полицейские участки, убили несколько поселенцев и перерезали телеграфную и железнодорожную связь с Виндхуком, административной столицей. Ответственным за поддержание порядка в колонии был губернатор Теодор Готтхильф фон Лейтвейн, уроженец Штрюмпфельбронна в Великом герцогстве Баденском, служивший в колонии с 1893 года и занимавший пост губернатора с 1898 года. Оказавшись не в состоянии сдержать восстание силами небольшого местного ополчения (в колонии, в полтора раза превышавшей размеры Германской империи, насчитывалось менее 800 солдат), Лейтвейн потребовал срочно прислать подкрепление из Берлина и направить опытного командира для руководства военными операциями.111 В ответ кайзер прислал генерал-лейтенанта Лотара фон Трота, выходца из прусской военной семьи из Магдебурга, который уже занимал ряд должностей за границей.

Хотя оба были кадровыми офицерами, они занимали совершенно разные позиции в прусско-германской политической структуре. Как губернатор Лейтвейн был высшим гражданским органом власти в колонии и подчинялся колониальному департаменту прусского МИДа, который, в свою очередь, отчитывался перед имперским канцлером и министром-президентом Пруссии Бернхардом фон Бюловым. Трота вступил в колонию в чисто военной роли: он не был напрямую подотчетен политическим властям, а только Генеральному штабу, который отчитывался непосредственно перед кайзером. Другими словами, Лейтвейн и Тротха были связаны двумя совершенно разными цепочками командования. Эти два человека олицетворяли собой военно-гражданскую линию разлома, проходящую через всю прусскую конституцию.

Губернатор и генерал вскоре сошлись во мнениях относительно того, как справиться с повстанцами. Намерения Лейтвейна всегда заключались в том, чтобы военными средствами загнать гереро в такое положение, при котором можно было бы договориться о капитуляции. Его усилия и усилия его подчиненных были направлены на ослабление восстания путем изоляции наиболее решительно настроенных элементов и переговоров с другими группами гереро о сепаратном урегулировании. Но генерал Трота придерживался другого подхода. Безуспешно попытавшись окружить и уничтожить большую массу гереро в сражении при Ватерберге 11-12 августа 1904 года, он перешел к политике геноцида. 2 октября по всей колонии была расклеена официальная прокламация, которую генерал зачитал войскам под немецким командованием. Составленная на помпезном немецком языке Дикого Запада из романа Карла Мая, она завершалась недвусмысленной угрозой:

Народ гереро должен покинуть страну. Если народ не сделает этого, я заставлю его сделать это с помощью Большой трубы [артиллерии]. В пределах немецких границ каждый мужчина-гереро, который будет найден с оружием или без него, со скотом или без него, будет расстрелян. Я не буду больше забирать ни детей, ни женщин. Вместо этого я загоню их обратно к их народу или прикажу стрелять в них. Таковы мои слова, обращенные к народу гереро. [Подпись:] Великий генерал могущественного германского кайзера112

Это было не просто упражнение в психологической войне. В письме, написанном два дня спустя для своего начальства в прусском генеральном штабе, Тротта объяснил свои действия. Нация гереро", - объявил он, - должна быть "уничтожена как таковая", а в противном случае - "удалена с территории". Поскольку победа в прямом военном столкновении представлялась невозможной, Трота предложил вместо этого казнить всех захваченных в плен мужчин-ереро, а женщин и детей загнать обратно в пустыню , где их смерть от жажды, голода или болезней была практически гарантирована. По его мнению, не было смысла делать исключения для женщин и детей гереро, поскольку они просто заразили бы немецкие войска своими болезнями и увеличили бы нагрузку на запасы воды и продовольствия. Это восстание, - заключил Тротха, - "было и остается началом расовой борьбы...".113

В конце октября в письме, адресованном Колониальному департаменту прусского МИДа, то есть гражданским колониальным властям в Берлине, губернатор Лейтвейн отстаивал свой собственный, совершенно иной взгляд на ситуацию. По его мнению, Тротха усугубил конфликт в колонии, подорвав усилия подчиненных Лейтвейна по ведению переговоров о прекращении боевых действий. Если бы эти инициативы были продолжены, утверждал Лютвейн, мятеж вполне мог бы быть уже урегулирован. В центре кризиса стояла проблема демаркации. Взяв на вооружение политику неизбирательных убийств и перемещений, Тротха превысил свою компетенцию как военный командир.

Я считаю, что мои права как губернатора были ущемлены. Ибо вопрос о том, уничтожать ли народ или преследовать его за границей, - это не военный, а политический и экономический вопрос".114

В телеграмме от 23 октября 1904 года Лейтвейн просил "разъяснить, сколько политической власти и ответственности по-прежнему находится в руках губернатора".115

Канцлер и министр-президент Пруссии Бернхард фон Бюлов разделял опасения Лейтвейна по поводу экстремизма Трота. Всеобъемлющее и планомерное истребление" гереро, информировал Бюлов германского императора, противоречило бы христианским и гуманитарным принципам, было бы экономически разрушительным и нанесло бы ущерб международной репутации Германии. Однако, несмотря на то что Бюлов был самой высокопоставленной политической фигурой в Пруссии и империи, он не имел власти над генералом Тротой или его начальством в прусском Генеральном штабе, а значит, не имел возможности разрешить кризис в колонии путем прямого вмешательства. Только в лице кайзера гражданская и военная системы командования сходились. Для достижения своих целей Бюлов должен был убедить императора отменить приказ Трота о расстреле от 2 октября. Это было сделано, но после напряженной борьбы с Генеральным штабом по поводу различных технических деталей, 8 декабря 1904 года был разослан новый императорский приказ колонии. Для гереро было уже слишком поздно. К тому времени, когда пришел приказ о прекращении расстрелов и насильственных переселений, значительная часть коренного населения уже погибла, большинство из них - в безводных районах Омахеке на восточной стороне колонии.116

Конституционная пропасть между гражданскими и военными структурами власти (прусскими) оставалась открытой на протяжении всего существования Германской империи. Она усугубила ситуацию в Эльзас-Лотарингии, где гражданские администраторы и командиры корпусов конфликтовали по разным вопросам, наиболее известен инцидент в Заберне в октябре 1913 года, когда оскорбительные высказывания молодого офицера вызвали целую череду мелких столкновений с местным населением, закончившихся незаконным арестом около двадцати граждан. Военные явно перешли границы своей компетенции, и гражданские власти громко протестовали. Но кайзер посчитал, что на карту поставлен престиж "его" армии, и открыто поддержал солдат против мирных жителей. Дело вызвало всенародный резонанс. Лишь с большим трудом канцлеру удалось убедить императора принять дисциплинарные меры в отношении главных военных виновников.117

Было ли в войне, разразившейся в августе 1914 года, специфически прусское измерение? Война на два фронта, окружение коалицией европейских держав - все это традиционно было кошмарами Пруссии, а не Саксонии, Бадензии или Баварии. Из всех немецких государств XIX века только Пруссии пришлось решать проблему открытых границ, примыкавших к территориям великих держав на востоке и западе. В этом смысле план Шлиффена с его тщательно взвешенными западными и восточными остриями был сугубо прусским. Более того, многим современникам казалось очевидным, что мобилизация 1914 года вписывается в череду более ранних прусских "встреч с судьбой": 1870, 1813, 1756. Ссылки на эти прецеденты появлялись повсюду в общественных дискуссиях, которые приветствовали известие о войне 1914 года. Эти ссылки на преемственность скрывали, конечно, тот факт, что созвездие 1914 года родилось из фундаментальных изменений, вызванных объединением Германии. Это была война Германской империи, а не прусского государства. Когда современники ссылались на "память" о предыдущих прусских войнах, они фактически проецировали националистические настроения 1914 года на прусское прошлое: 1813 год (ложно) вспоминался как национальное немецкое восстание против французов; упреждающий удар Фридриха Великого в 1756 году был переосмыслен как "немецкий, даже пангерманский" подвиг.118

В этом смешении прусского и немецкого прошлого не было ничего особенно нового - за столетие, прошедшее после наполеоновских войн, произошла постепенная национализация самых престижных территориальных символов Пруссии, от Железного креста до Фридриха Великого и королевы Луизы. С этой точки зрения история Бранденбурга-Пруссии была лишь эпизодом в более великой истории Германии, первые главы которой напоминали античные каденции "Песни о Нибелунгах" и скрюченные дубы Тевтобургского леса, где Герман Херускиан когда-то разгромил армии Рима. Показательно, что первая немецкая победа на востоке - окружение и уничтожение русской 2-й армии 26-31 августа - была названа не в честь одного из малоизвестных населенных пунктов Восточной Пруссии - Грюнфлисс, Омулефофен, Куркен, - вокруг которых она, собственно, и произошла, а в честь Танненберга, расположенного в тридцати километрах к западу. Название было выбрано намеренно, чтобы представить битву как ответ Германии на поражение, нанесенное польскими и литовскими войсками рыцарям Тевтонского ордена в "первой" битве при Танненберге в 1410 году - событии, которое произошло еще до образования Прусского королевства и напоминало об эпохе средневековой восточногерманской колонизации.

Опыт войны не только не укрепил самобытную прусскую государственную идентичность, но и оказал разъедающее воздействие, подчеркнув примат немецкой национальной борьбы и в то же время усилив антипрусские настроения в недавно присоединенных провинциях. Война укрепила силовые линии имперской исполнительной власти, создав новые и мощные трансрегиональные органы управления и ускорив экономическую интеграцию. Она также усилила осознание нации как солидарного сообщества, создав новые отношения взаимозависимости: например, ущерб и разрушения, нанесенные Восточной Пруссии во время кратковременной русской оккупации, вызвали массовую волну благотворительных пожертвований со всей империи. Размещение в квартирах, военная служба и рост национально организованных форм помощи и социального обеспечения - все это способствовало углублению идентификации с воображаемым сообществом всех немцев. Даже в Мазурах, где привязанность к государству Гогенцоллернов была традиционно сильна, "последние следы донациональной прусской идентичности стали жертвой всегерманского патриотизма".119

С другой стороны, война стимулировала регионалистские настроения даже среди действующих солдат. Изучение писем фронтовиков показало, что принижение "пруссаков" было распространено среди рейнских, ганноверских, гессенских и даже силезских войсковых частей. В еще большей степени это относилось к баварским войскам - их отчаяние по поводу продолжительности и хода войны находило выражение в частых вспышках гнева против пруссаков, чье высокомерие и "мания величия" якобы затягивали войну. Баварский полицейский обозреватель подытожил отношение баварских солдат, возвращавшихся с фронта в отпуск: "После войны мы будем говорить по-французски, но лучше по-французски, чем по-прусски, мы устали от этого..." Другие отчеты 1917 года предупреждали об усилении "ненависти к Пруссии" среди гражданского населения юга.120

Важнейшее наследие Пруссии для Германии военного времени носило конституционный характер. Проблема военной конституции Германии стала еще более острой после начала войны. В день мобилизации для всей империи вступил в силу прусский осадный закон от 4 июня 1851 года. Согласно этому античному уставу, двадцать четыре округа армейских корпусов переходили в подчинение соответствующих заместителей генерал-аншефов, наделенных почти диктаторскими полномочиями. Параллелизм гражданских и военных команд, посеявший напряженность в Эльзас-Лотарингии до 1914 года и устроивший такой хаос в Юго-Западной Африке, теперь распространялся на всю империю. Результатом стали неэффективность, расточительство и беспорядок, поскольку "двадцать с лишним теневых правительств" боролись с гражданскими администрациями по всей Германии (за исключением Баварии, где окружные командования подчинялись военному министерству Баварии).121

На вершине немецкого государства военное руководство также использовало недостатки прусской системы, чтобы узурпировать полномочия гражданской администрации. Ключевыми фигурами, стоявшими за этим вызовом, были два архетипических продукта прусского военного истеблишмента. Пауль фон Гинденбург и Бенекендорф (родился в 1847 году) происходил из офицерской семьи юнкеров из провинции Позен и учился в кадетских школах в Вальштатте и Берлине. Эрих Людендорф (родился в 1865 году) был сыном владельца поместья в той же провинции и получил образование в Королевском прусском кадетском корпусе в Плёне, Гольштейн, и в кадетской школе в Гросс-Лихтерфельде под Берлином. Людендорф был нервным трудоголиком, склонным к резким перепадам настроения. Гинденбург, напротив, был возвышающейся, харизматичной фигурой со щетинистыми усами и почти прямоугольной головой; он всегда излучал спокойствие и уверенность. Людендорф был более блестящим тактиком и стратегом, но Гинденбург - более одаренным коммуникатором. Это было чрезвычайно эффективное партнерство в военное время.122 В 1911 году в возрасте шестидесяти четырех лет Гинденбург уже ушел в отставку, но с началом войны его отозвали из армии и направили в Восточную Пруссию командовать 8-й немецкой армией против русских. После короткого периода службы в Бельгии Людендорф был отправлен в Восточную Пруссию, чтобы работать с Гинденбургом в качестве начальника его штаба. После двух крупных побед над русской 2-й и 1-й армиями в сражениях при Танненберге и на Мазурских озерах (26-30 августа и 6-15 сентября 1914 года) Гинденбург был назначен верховным главнокомандующим германскими войсками на Восточном фронте.

К зиме 1914 года в германском военном командовании наметился раскол. Эрих фон Фалькенхайн, начальник Генерального штаба и фаворит императора, утверждал, что ключ к окончательному успеху лежит на западном фронте, и был намерен направить основную часть немецких ресурсов на этот участок. Гинденбург и Людендорф, напротив, воодушевленные масштабами своих успехов против русских, считали, что ключ к победе Германии лежит в полном уничтожении русских войск на востоке. 11 января 1915 года Гинденбург - беспрецедентный шаг в истории прусской армии - пригрозил уйти в отставку, если Фалькенхайн не будет уволен. В отставке было отказано, и Фалькенхайн остался на своем посту, но два восточных командующих постепенно подрывали его авторитет, оказывая давление на Вильгельма II, чтобы тот разрешил реорганизацию восточного командования, которая существенно уменьшила положение начальника штаба. Летом 1916 года Вильгельм, наконец, склонился перед неизбежным, уволил Фалькенхайна и назначил Гинденбурга начальником Генерального штаба, а Людендорфа - его генерал-квартирмейстером.

Это восхождение военного руководства имело и народное измерение. Вокруг толстощекого генерала возник культ; его изображение с безошибочно узнаваемой прямоугольной головой бесконечно тиражировалось и выставлялось в общественных местах. По всей Германии появились "статуи Гинденбурга" - деревянные колоссы, установленные на городских площадях и утыканные гвоздями, купленными на пожертвования в Красный Крест. Гинденбург, казалось, отвечал на тоску, которую испытывали некоторые круги во время войны по фюреру, чей авторитет и власть над друзьями и врагами были бы абсолютными и неоспоримыми. По словам одного видного промышленника, в самый темный час Германии нужен был "сильный человек, который один может спасти нас от пропасти".123 То, что ни Вильгельм II, ни канцлер Бетман Хольвег не подходили на эту роль, было само собой разумеющимся.

Получив самый могущественный военный пост в империи путем шантажа и неповиновения, Гинденбург и Людендорф теперь принялись подрывать авторитет гражданского руководства. Одного за другим они заставляли кайзера увольнять министров и старших помощников, которые оказывались противниками их целей. В начале июля 1917 года, узнав, что канцлер готовит реформу избирательного права в Пруссии, они отправились на поезде в Берлин, чтобы потребовать отставки Бетмана Хольвега. Поначалу император держался твердо: Бетманн остался на своем посту, и 11 июля было объявлено о реформе прусского франчайзинга. На следующий день, в очередном приступе неповиновения, Гинденбург и Людендорф отправили в Берлин телеграммы о своей отставке, настаивая на том, что не могут больше работать с канцлером. Чтобы избавить кайзера от дальнейших мучений, Бетман через два дня подал в отставку. Его уход ознаменовал коренной перелом в политической истории империи. Отныне император оказался во многом во власти "сиамских близнецов". Военное командование активно вмешивалось в гражданскую жизнь, вводя новые правила трудового законодательства и мобилизуя экономику для ведения тотальной войны. Германия оставалась под властью военной диктатуры до последних дней войны.

КОРОЛЬ УХОДИТ, ГОСУДАРСТВО ОСТАЕТСЯ

Последние дни прусской монархии были отмечены скорее батосом, чем трагедией. Вильгельм II был огражден своим окружением от худших новостей о крахе немецкого наступления 1918 года. Тем более он был потрясен, узнав 29 сентября от самого Людендорфа, что поражение неизбежно и неотвратимо. Будущее Вильгельма как государя теперь было под вопросом. В последние недели войны этот вопрос обсуждался все более широко, особенно после того, как в середине октября были ослаблены цензурные ограничения. Он приобрел еще большую актуальность благодаря формулировке американской ноты германскому правительству от 14 октября, в которой президент Вильсон говорил об "уничтожении любой произвольной власти, которая может [...] нарушить мир во всем мире", и зловеще добавлял, что "власть, которая до сих пор контролировала германскую нацию, относится к тому типу, который здесь описан. Немецкая нация может изменить ее".124 Из этого сообщения многие немцы сделали вывод, что американцев удовлетворит только полное уничтожение прусско-германской монархии. Раздался хор призывов к отречению императора от престола, и возникли вопросы о том, будет ли монарх в безопасности в Берлине. 29 октября Вильгельм покинул столицу и отправился в генеральный штаб в Спа. Близкие к нему люди утверждали, что это единственный способ избежать отречения, и даже что его присутствие в штабе может оживить моральный дух немцев на фронте и тем самым вызвать перелом в судьбе Германии.125 Однако в действительности, как и роковое бегство в Варенн пленного короля Людовика XVI, переезд в Спа нанес резкий удар по престижу Вильгельма и его кабинета.

53. 'Покупайте военные облигации! Времена тяжелые, но победа несомненна!". Плакат, разработанный Бруно Полем, 1917 г.

В последнюю неделю его правления в королевско-императорском окружении царила атмосфера нереальности. Надуманные планы стали предметом серьезного внимания, в том числе предложение о том, что Вильгельм должен искупить достоинство трона, пожертвовав собой в самоубийственной атаке на вражеские позиции. Король говорил о том, что вернется в Берлин во главе "своей армии". Но военные сообщили ему, что армия больше не под его командованием. Тогда он стал обдумывать различные варианты отречения от престола - возможно, он мог бы отречься от престола как кайзер, но остаться королем Пруссии? Но в условиях, когда революция охватила города Германии, не было никакой пользы от этой причудливой попытки развести две должности, которые так безнадежно запутались с момента провозглашения империи. Политические события вскоре опередили и опередили мучительные обсуждения в Спа. В два часа дня 9 ноября, как раз когда он собирался подписать заявление об отречении от императорского, но не прусского трона, в штаб-квартиру пришло известие, что новый имперский канцлер Макс фон Баден за час до этого уже объявил об отречении императора от обоих тронов, и что правительство теперь находится в руках социал-демократа Филиппа Шейдемана. После нескольких часов, проведенных в раздумьях над этой важной новостью, Вильгельм сел в королевский поезд, отправляющийся в Германию, так и не подписав документ об отречении (в итоге он сделал это в отношении обоих престолов 28 ноября). Когда стало ясно, что о возвращении в Германию не может быть и речи, королевский поезд изменил курс на Голландию. Узнав, что часть железной дороги до границы перешла под контроль "революционеров", королевская чета пересела на небольшой конвой автомобилей. Ранним утром 10 ноября 1918 года Вильгельм пересек голландскую границу и навсегда покинул свою страну.

В этом трезвом голландском завершении истории монархии Гогенцоллернов, если смотреть на нее со стороны, есть нечто пикантное. Обращение курфюрста Иоанна Сигизмунда в кальвинизм в 1613 году стало данью уважения к сильной политической и военной культуре Голландской республики. Именно здесь юный Фридрих Вильгельм нашел безопасное убежище в самые мрачные годы Тридцатилетней войны, и именно из кальвинистского правящего дома Оранских он выбрал себе жену. В последующие годы Великий курфюрст стремился переделать свою вотчину по образу и подобию Республики. Династическая связь между двумя домами периодически возобновлялась, в частности, в 1767 году, когда Вильгельм V Оранский женился на принцессе Вильгельмине Прусской, племяннице Фридриха Великого и сестре Фридриха Вильгельма II. Тесная семейная связь послужила поводом для голландской интервенции Пруссии в 1787 году, когда Фридрих Вильгельм II во главе небольших сил вторгся в Нидерланды, чтобы обеспечить власть Оранского дома против махинаций поддерживаемой французами "партии патриотов ". В 1830-31 гг. пруссаки поддержали голландского короля (безуспешно) в его попытке предотвратить отделение Бельгии от Объединенных Нидерландов. И наконец, в конце Первой мировой войны последний из прусских королей искал и получил убежище в Нидерландах.

Это был вопрос жизни и смерти для кайзера, который к этому времени был самым разыскиваемым человеком в Европе. Но королева Нидерландов Вильгельмина упорно отказывалась уступить требованиям союзников выдать кайзера для суда над ним как над военным преступником (процедура, которая вполне могла закончиться казнью монарха через повешение). После недолгого пребывания в качестве гостей голландского дворянина Вильгельм, его жена и оставшаяся часть их свиты обосновались в Доорне, в изящной загородной резиденции. После окончания Второй мировой войны дом Huis Doorn был национализирован голландским правительством, и сегодня его можно посетить. Он по-прежнему передает напряженную, нереальную атмосферу лилипутского царства, где титулы и ритуалы исчезнувшей прусско-германской монархии были пунктуально соблюдены в комнатах, загроможденных королевско-императорскими реликвиями, спасенной мебелью, семейными портретами и открытками от доброжелателей. Здесь Вильгельм II провел остаток своей жизни (он умер 4 июня 1941 года), пиля дрова своей единственной хорошей рукой, читая, сочиняя, разговаривая и попивая чай.

Как пруссак, я чувствую себя преданным и продавшимся!" - заявил лидер консерваторов Эрнст фон Гейдебранд унд дер Ласа в нижней палате прусского ландтага в декабре 1917 года. Он имел в виду тот факт, что вновь назначенный канцлер и министр-президент Пруссии граф Георг фон Хертлинг был баварцем, а его заместитель Фридрих Пайер - левым либералом из Вюртемберга. Имперские государственные секретари, которые теперь регулярно присутствовали на заседаниях прусского министерства, были еще одним признаком уменьшающейся автономии Пруссии в рамках германской системы. К чему приходит наша Пруссия?126 Это были слова человека, который знал, что его эпоха подходит к концу. Трехклассовый франчайзинг, машина жизнеобеспечения консервативной гегемонии, уже был на слуху. Другие опоры консервативной системы - палата лордов, королевский двор и сопутствующая им система патронажа - были сметены в результате поражения и революции 1918-19 годов. Консервативно-аграрный истеблишмент, сеть, соединявшая мир сельской усадьбы с офицерской столовой и министерским коридором, утратил свою формальную опору в структурах государства.

Что-то подходило к концу. Это был не мир, конечно, и не Пруссия; это был особый прусский мир, или, скорее, мир прусского партикуляризма. Старая Пруссия" уже давно находилась в обороне. Перед лицом угрозы перемен ее поборники всегда настаивали на уникальности своей этики и институтов. Но их защита Пруссии всегда была частичной: они выступали за протестантскую Пруссию сельских поместий, а не за католическую и социалистическую Пруссию промышленных городов. Квинтэссенцию прусской идентичности они видели в коллективном этикете определенного класса и в почтительной солидарности идеализированной Восточной Эльбии.

Но консерваторы не монополизировали преданность Пруссии, хотя иногда им могло казаться, что это так. Всегда существовала альтернативная традиция - не партикуляристская, а универсалистская по темпераменту - привязанная не к уникальной личности конкретного исторически "выросшего" сообщества, а к государству как безличному, трансисторическому инструменту перемен. Такова была Пруссия, прославленная первым расцветом "прусской школы", чьи истории распространились после объединения. В грандиозных повествованиях "борусских" историков государство занимало почетное место. Оно было компактным протестантским ответом на разрозненные структуры Священной Римской империи. Но оно также было противоядием от тумана и узости провинции и противовесом авторитету тех, кто там правил. Если в викторианской Британии историческое повествование несло на себе отпечаток телеологии вигов, согласно которой вся история сводилась к подъему гражданского общества как носителя свободы в противовес монархическому государству, то в Пруссии полярности аргументации были обратными. Здесь восходило государство, постепенно разворачивая свой рациональный порядок на месте произвольных персонифицированных режимов старых грандов.

Восхваление государства как носителя прогресса не было изобретением XIX века - его можно проследить, например, в трактатах и повествованиях гоббсианского политического теоретика, а иногда и историографа бранденбургского двора Самуэля Пуфендорфа. Но особую харизму идея государства приобрела во времена реформ Штейна-Гарденберга, когда стало возможным говорить о слиянии жизни государства с жизнью народа, о развитии государства как инструмента эмансипации, просвещения и гражданственности. И никто, как мы видели, не пел песню государства слаще, чем Гегель, швабский философ, который жил и преподавал в Берлине с октября 1818 года до своей смерти в 1831 году и однажды заметил, что безбрежные пески Бранденбурга - более благоприятная среда для философских размышлений, чем многолюдные романтические пейзажи его родины. К 1820-м годам Гегель, ставший академической знаменитостью, учил поколения берлинских студентов, что примирение особенного и всеобщего - этот Святой Грааль немецкой политической культуры - был достигнут в реформированном прусском государстве его собственного времени.127

Влияние этой возвышенной концепции государства ощущалось настолько широко, что придало особый колорит прусской политической и социальной мысли. В своей работе "Пролетариат и общество" (1848) Лоренц Штайн, один из самых талантливых учеников Гегеля, заметил, что Пруссия, в отличие от Франции или Великобритании, обладала государством, достаточно независимым и авторитетным, чтобы вмешиваться в конфликты интересов гражданского общества, тем самым предотвращая революцию и защищая всех членов общества от "диктатуры" какого-либо одного интереса. Таким образом, Пруссия должна была выполнить свою миссию "монархии социальных реформ". Близкую позицию занимал влиятельный консервативный "государственный социалист" Карл Родбертус, утверждавший в 1830-1840-х годах, что общество, основанное только на принципе собственности, всегда будет исключать бесхозных из истинного членства - только коллективизированное авторитарное государство может сварить членов общества в инклюзивное и значимое целое.128 Аргументы Родбертуса повлияли, в свою очередь, на мышление Германа Вагенера, редактора ультраконсервативной "Нойе прейсише цайтунг" (известной как "Кройццайтунг", поскольку на ее знамени был изображен большой черный железный крест). Даже самый романтичный из консерваторов, Людвиг фон Герлах, рассматривал государство как единственный институт, способный дать массам населения чувство цели и идентичности.129

Для многих сторонников этой традиции казалось само собой разумеющимся, что государство должно взять на себя более или менее ограниченную ответственность за материальное благополучие управляемых. Среди наиболее влиятельных читателей Лоренца Штайна в XIX веке был историк Густав Шмоллер, который ввел термин "социальная политика" (Sozialpolitik), чтобы передать право и обязанность государства вмешиваться в дела наиболее уязвимых членов общества; оставить общество регулировать свои собственные дела, утверждал Шмоллер, значит пригласить хаос.130 Шмоллер был тесно связан с экономистом и "государственным социалистом" Адольфом Вагнером, который занял профессорскую кафедру в Берлинском университете в 1870 году. Вагнер, увлеченный трудами Родбертуса, был одним из основателей Ассоциации социальной политики, основанной в 1872 году, - важного раннего форума для дебатов о социальных обязательствах государства. Вагнер и Шмоллер являлись примером мировоззрения "молодой исторической школы", процветавшей на почве гегелевско-прусской традиции.131 Их вера в искупительную социальную миссию государства нашла широкий отклик в политической среде, обеспокоенной болями экономического спада, начавшегося в 1873 году, и искавшей альтернативы либеральной доктрине laissezfaire, которая, казалось, исчерпала свой авторитет. Интеллектуальное притяжение социальной политики было настолько сильным, что она привлекла весьма разнообразную аудиторию, включая национал-либералов, лидеров партии Центра, государственных социалистов и консервативных деятелей, близких к Бисмарку, в том числе редактора Kreuzzeitung Германа Вагенера, который консультировал Бисмарка по социальным вопросам в 1860-х и 1870-х годах.132

Таким образом, сцена для новаторского бисмарковского социального законодательства 1880-х годов была подготовлена задолго до этого. Закон о медицинском страховании от 15 июня 1883 года создал сеть местных страховых компаний, которые распределяли средства из доходов, полученных от комбинации взносов работников и работодателей. Закон о страховании от несчастных случаев 1884 года предусматривал управление страхованием на случай болезни и производственной травмы. Последний из трех основополагающих принципов немецкого социального законодательства появился в 1889 году, когда был принят закон о страховании по возрасту и инвалидности. По современным меркам эти положения были количественно незначительными, выплаты - крайне скромными, а сфера применения новых положений - далеко не всеобъемлющей: закон 1883 года, например, не распространялся на сельских рабочих. Социальное законодательство империи так и не смогло переломить тенденцию к росту экономического неравенства в прусском или немецком обществе. Более того, очевидно, что мотивы Бисмарка были узкоманипулятивными и прагматичными. Его главной задачей было вернуть рабочие классы на сторону прусско-германской "социальной монархии" и тем самым покалечить растущее социал-демократическое движение.

Но персонифицировать проблему - значит упустить суть. В конце концов, поддержка Бисмарком социального страхования была лишь одним из проявлений более широкой "дискурсивной коалиции" с глубокими культурными и историческими корнями. В этой благоприятной идеологической обстановке положения, доступные в рамках государственных законов о страховании, быстро расширились до такой степени, что начали оказывать заметное влияние на благосостояние рабочих и, возможно, даже, как надеялся Бисмарк, смягчающее воздействие на их политику.133 Реформа продолжалась и в начале 1890-х годов, когда новая администрация Вильгельма II и канцлер Каприви приняли законы о труде, обеспечившие прогресс в области промышленной безопасности, условий труда, защиты молодежи и арбитража. Воплощенный в них принцип "предпринимательские силы должны уважать одобренные государством интересы всех групп" оставался доминирующей темой имперской и прусской социальной политики в течение последующих десятилетий.134

Накануне Первой мировой войны прусское государство было большим. В период с 1880-х по 1913 год в нем работало более 1 миллиона человек. Согласно оценке, опубликованной в 1913 году, прусское министерство общественных работ было "крупнейшим работодателем в мире". Только в управлении прусских железных дорог работало 310 000 человек, а в контролируемом государством горнодобывающем секторе - еще 180 000. Во всех отраслях прусское государство предлагало самые современные социальные услуги, включая страхование от безработицы и несчастных случаев, а также медицинские программы. В своей речи в 1904 году министр общественных работ Пруссии Герман Фридрих фон Будде, бывший кадет и штабной офицер, заявил в Палате депутатов Пруссии, что значительная часть его работы посвящена благополучию государственных служащих. По его словам, конечной целью работодателей государственного сектора Пруссии было "решение социального вопроса путем социального обеспечения [Fürsorge]".135 Это была Пруссия, которая могла пережить демарш монархии Гогенцоллернов, сохранив свою легитимность.

17. Концовки

РЕВОЛЮЦИЯ В ПРУССИИ

В конце октября 1918 года моряки в гавани Киля (Шлезвиг-Гольштейн) взбунтовались, получив приказ выйти в море для бесполезной атаки на британский Большой флот. Когда моряки взяли под контроль военно-морскую базу, командующий, принц Генрих Прусский, был вынужден скрыться. По стране прокатилась волна забастовок и военных восстаний, охватившая все крупные города. Революция быстро обзавелась собственными новыми политическими организациями - "советами", избираемыми на местах рабочими и военнослужащими по всей стране для выражения требований тех широких слоев населения, которые отказались от монархической системы и ее обреченных на провал военных действий. Это не было, как заметил один современный наблюдатель, потрясением французского типа, когда столица насылает революцию на провинции; это было больше похоже на нашествие викингов, распространяющееся внутрь страны, "как нефтяное пятно" от побережья.1 Одна за другой местные и провинциальные прусские администрации безропотно капитулировали перед повстанцами.

Около двух часов дня в субботу 9 ноября Филипп Шейдеман, выступая от имени социал-демократов, только что сформировавших временное национальное правительство, объявил с балкона здания Рейхстага в Берлине ликующей толпе, что "старый прогнивший порядок, монархия, рухнул. Да здравствует новый! Да здравствует Германская республика!". Когда художественный критик и дневник Гарри Кесслер вошел в здание Рейхстага в десять часов вечера 9 ноября, он обнаружил "пеструю суматоху"; моряки, вооруженные гражданские лица, женщины, солдаты толпились на лестницах и спускались по ним. Группы солдат и матросов, некоторые стояли, некоторые лежали на толстом красном ковре, другие , растянувшись во сне на скамьях, стоящих вдоль стен, были разбросаны по большому залу. По воспоминаниям Кесслера, это было похоже на сцену из фильма о русской революции.2 Здесь, как и во всех революциях, мобилизованная публика продемонстрировала свою силу, празднично узурпировав ранее привилегированное пространство. Прусский чиновник Герберт дю Меснил, потомок прусских колонистов-гугенотов, испытал похожее чувство перемещения вечером 8 ноября, когда группа повстанцев ворвалась в его клуб в Кобленце. Их предводитель, солдат на лошади, метался по изысканно обставленным комнатам первого этажа клуба, а обедающие, большинство из которых составляли офицеры прусских резервных полков, расквартированных в городе, с изумлением смотрели на происходящее.3

Поначалу казалось маловероятным, что государство Пруссия переживет это потрясение. Корона Гогенцоллернов больше не могла служить объединяющим центром для разнообразных земель прусской вотчины. В Рейнской области, кроме того, в католической прессе раздавались призывы к отделению от Берлина.4 В декабре 1918 года манифест с требованием территориальной автономии, выпущенный Германо-Ганноверской партией, собрал 600 000 подписей.5 В восточных провинциях польские требования национального восстановления вылились в День бокса 1918 года в восстание против немецких властей в провинции Позен, и вскоре боевые действия там переросли в полномасштабную партизанскую кампанию.6 Кроме того, были веские причины полагать, что новой Германии будет лучше без Пруссии. Даже после территориальных аннексий, навязанных Версальским договором,7 Пруссия оставалась самым крупным немецким государством. Память о доминировании Пруссии в старой империи наводила на мысль, что непропорционально большие размеры государства могут стать бременем для новой Германской республики. В докладе, подготовленном рейхсминистерством внутренних дел под руководством либерального конституционного юриста Гуго Прейсса в декабре 1918 года, отмечалось, что сохранение существующих государственных границ в Германии не имеет смысла, поскольку они не имеют никакого отношения к географии или удобству и являются "лишь случайными конструкциями чисто династической политики". В докладе был сделан вывод, что конец прусской гегемонии над Германией должен означать расчленение Пруссии.8

Однако прусское государство выжило. Умеренное социал-демократическое руководство придерживалось политики преемственности и стабильности. Это означало, в частности, отказ от доктринальной приверженности унитарному республиканскому государству и сохранение все еще функционирующих структур прусской администрации. 12 ноября 1918 года революционный Исполнительный совет Рабочего и солдатского совета Большого Берлина издал приказ, согласно которому все административные учреждения общинного, провинциального и земельного уровня должны были продолжать свою работу. На следующий день Совет выпустил манифест под лозунгом "К прусскому народу!", в котором объявил, что новые власти намерены превратить "реакционную Пруссию прошлого" в "полностью демократическую народную республику". А 14 ноября было сформировано коалиционное правительство Пруссии, в которое вошли представители СДПГ и левосоциалистической Независимой СДПГ (ЮСПД). Государственные служащие способствовали этому переходу на местном уровне, заверяя рабочие и солдатские советы в том, что они верны не отпавшей монархии, а прусскому государству, перешедшему под революционную опеку.9

Национально-революционное руководство не имело принципиальных возражений против дальнейшего существования прусского государства.10 Предложение Прейсса о расчленении Пруссии для создания более строго централизованной национальной структуры не нашло поддержки. Неудивительно, что министры СДПГ и СДПГ, которые теперь осуществляли совместный контроль над Пруссией, вскоре обрели чувство собственности над государством и стали решительными противниками централизации. Даже национальный Совет народных представителей отверг точку зрения Прейсса (за исключением его лидера и впоследствии президента Фридриха Эберта, уроженца Бадена).11 Социал-демократы также считали единство Пруссии лучшим противоядием от сепаратистских устремлений в Рейнской области. Они опасались, что отделение от Пруссии в конечном итоге будет означать отделение от самой Германии. Ввиду французских планов на западе и польских аннексионистских целей на востоке, утверждали они, автономистские эксперименты только сыграли бы на руку врагам Германии. Поэтому безопасность и сплоченность Германии как федеративного государства зависели от целостности Пруссии. Этот разрыв с унитаристской традицией немецких левых устранил одну из главных угроз существованию государства.

Все это не означало, что Пруссия могла вновь занять гегемониальное положение, которое она занимала в старой империи. Конечно, прусская администрация по-прежнему была самой крупной в Германии, прусская школьная система оставалась образцом для всех немецких земель, а прусская полиция была, после рейхсвера, самым важным силовым инструментом Веймарской республики. Национальное законодательство не могло быть реализовано без сотрудничества с прусской государственной, провинциальной и местной бюрократией.12 Но Пруссия больше не имела возможности оказывать прямое влияние на другие немецкие государства. Теперь существовала национальная немецкая исполнительная власть, полностью отделенная от прусского правительства; личный союз между канцлером Германии и министром-президентом Пруссии, столь важный для влияния Пруссии в имперскую эпоху, ушел в прошлое. Кроме того, впервые Германия обладала подлинно национальной армией (с учетом ограничений, наложенных Версальским договором) и министерской исполнительной властью, независимой от прусского контроля. С фискальным дуализмом старой империи, при котором государства-члены держали под исключительным контролем прямое налогообложение и финансировали рейх через систему матрикулярных взносов, также было покончено. На его месте возникла централизованная администрация, в которой налоговые полномочия были сосредоточены в руках правительства Рейха, а доходы направлялись в земли в соответствии с их потребностями. Таким образом, Пруссия, как и все остальные немецкие государства, лишилась своей фискальной автономии.13

Зимой 1918 года революционное движение оставалось нестабильным и внутренне расколотым. В левом движении существовало три основных политических лагеря: самый крупный - СДПГ большинства, составлявшая основную часть социал-демократической партии военного времени и ее массовый состав. Непосредственно слева от них находилась Независимая СДПГ (НСДПГ) - леворадикальное крыло старой СДПГ, отделившееся от материнской партии в 1917 году в знак протеста против умеренного реформизма ее руководства. Крайне левыми были спартакисты, основавшие в декабре 1918 года Коммунистическую партию. Их целью была тотальная классовая война и создание в Германии советской системы по большевистскому образцу. В первые недели революции СДПГ и СДПГ тесно сотрудничали в деле стабилизации нового порядка. И национальное, и прусское правительства возглавлялись коалициями СДПГ/СДПГ. Однако на практике сотрудничество оказалось сложным, в том числе потому, что СДПГ была крайне нестабильным образованием, чья политическая идентичность все еще находилась в состоянии колебания. Уже через несколько недель после революции партнерство СДПГ и НСДПГ было испытано на прочность спорами о будущем статусе прусско-германской армии.

Условия взаимоотношений между временным социалистическим руководством и военным командованием были определены в первый же день существования новой республики. Вечером 9 ноября председатель Совета народных представителей Фридрих Эберт позвонил по телефону первому генерал-квартирмейстеру Вильгельму Гренеру (Людендорф был уволен кайзером 26 октября ) и договорился о сотрудничестве в наведении порядка в Германии. Гренер обязался провести плавную и быструю демобилизацию. Взамен он потребовал от Эберта заверений в том, что правительство обеспечит безопасность источников снабжения, поможет армии поддерживать дисциплину, не допустит нарушения железнодорожной сети и в целом будет уважать автономию военного командования. Гройнер также дал понять, что главной задачей армии является предотвращение большевистской революции в Германии и что он ожидает от Эберта поддержки в этом вопросе.

Пакт Эберта-Гронера был неоднозначным достижением. Он обеспечил социалистическую республиканскую власть средствами для поддержания порядка и защиты от дальнейших потрясений. Это был большой шаг вперед для исполнительной структуры, которая не имела собственных значимых вооруженных сил и конституционных оснований для своей власти, кроме права на узурпацию, дарованного самой революцией. С этой точки зрения пакт Эберта-Гронера был проницательным, прагматичным и в любом случае необходимым, поскольку не было никакой правдоподобной альтернативы. Однако было и нечто зловещее в том, что армия ставила политические условия даже для выполнения неотложных задач, входящих в ее собственную компетенцию, таких как демобилизация. Здесь важна была не суть требований Гронера, которые были достаточно разумными, а формальное присвоение армией права вести равные отношения с гражданскими властями.14

Между армией и левыми элементами революционного движения существовало глубокое недоверие, несмотря на благонамеренные попытки Эберта навести мосты между военным командованием и революционными солдатскими советами. 8 декабря, когда генерал Лекис прибыл на окраину Берлина с десятью дивизиями войск, исполнительный комитет (национальный исполнительный орган солдатских и матросских советов) и министры-независимые социалисты во временном правительстве отказались пропустить генерала в столицу. С некоторым трудом Эберту удалось убедить их открыть город для Лекиса, большинство людей которого были берлинцами, отчаянно пытавшимися вернуться в родные места.15 Еще большее напряжение возникло 16 декабря, когда первый национальный конгресс рабочих и солдатских советов принял резолюцию с требованием революционизировать армию: Гинденбург должен был быть смещен с поста начальника штаба, старая система прусских кадетских школ закрыта, а все знаки различия в званиях отменены. Офицеры отныне должны были избираться своими солдатами, а наряду с регулярной армией должно было быть создано народное ополчение (Volkswehr). Гинденбург отверг эти предложения и приказал Гроееру сообщить Эберту, что соглашение между ними будет считаться недействительным, если будет предпринята попытка воплотить их в жизнь. Когда Эберт заявил на совместном заседании кабинета министров и Исполнительного совета16 что предложения от 16 декабря не будут реализованы, это вызвало замешательство среди Независимых, которые сразу же начали мобилизацию своих радикальных сторонников по всему Берлину.

Политический климат стал исключительно нестабильным. Отношения между СДПГ и "Независимыми" были очень напряженными. Берлин заполонили вооруженные рабочие и отряды радикально настроенных солдат - самым шумным из них была Народная военно-морская дивизия, штаб-квартирой которой служили Королевские конюшни, внушительное здание в стиле необарокко на восточной стороне Дворцовой площади. Крайние левые заговорили о вооруженном восстании. На общем собрании Независимых социал-демократов Большого Берлина спартакистский лидер и идеолог Роза Люксембург обрушилась на компромиссную политику Независимых и потребовала от правительства Эберта отказаться от своей верности. Она заявила, что нет смысла спорить с "юнкерами и буржуями" о том, нужно ли вводить социализм:

Социализм не означает собираться в парламенте и принимать законы, социализм означает для нас свержение правящих классов со всей жестокостью [громкий смех], которую пролетариат способен применить в своей борьбе.17

Точка отсчета для открытого конфликта наступила 23 декабря. В этот день, после сообщений о мародерстве и вандализме со стороны "красных матросов", временное правительство приказало Народной военно-морской дивизии покинуть королевские конюшни и уйти из столицы. Вместо того чтобы подчиниться, матросы захватили коменданта Берлина Отто Вельса и жестоко с ним обращались, окружили здание канцелярии (резиденцию правительства СДПГ/АСДПГ), заняли центральную телефонную станцию и перерезали линии, связывающие канцелярию с внешним миром. Используя секретную горячую линию канцелярии с Верховным военным командованием в Касселе, Эберт запросил военную помощь. Для восстановления порядка из Потсдама был вызван генерал Лекис. Его действия не внушали доверия: утром на Рождество 1918 года его войска оттеснили "красных матросов" от канцелярии и в течение двух часов обстреливали королевские конюшни. Этого было достаточно, чтобы добиться капитуляции мятежных матросов, но слухи об этом распространились, и вскоре вокруг войск собралась разъяренная (и частично вооруженная) толпа спартакистов, индепендентов и левых , которые быстро ушли с места событий.

Разрядка на Рождество 1918 года оказала поляризующее воздействие на политический климат. Он подтолкнул крайне левых к мысли, что более решительной забастовки будет достаточно, чтобы сломить власть режима Эберта - Шейдемана. Она также разрушила перспективы дальнейшего сотрудничества между СДПГ и индепендентами, которые 29 декабря вышли из состава временного национального правительства. Их прусские коллеги вышли из коалиционного кабинета 3 января. Теперь СДПГ, имевшая большинство голосов, правила в государстве единолично.18 В ответ на растущую напряженность Гренер призвал к формированию добровольческих отрядов, или фрайкорпов, - термин, напоминавший о будоражащих мифах 1813 года. Один из них уже был сформирован в Вестфалии под командованием генерала Людвига Маеркера, и вскоре за ним последовали другие: в День бокса был создан фрайкорпус Рейнхарда под командованием бывшего гвардейского офицера полковника Вильгельма Рейнхарда; еще один фрайкорпус собрался в Потсдаме под командованием майора Стефани, состоявшего из демобилизованных офицеров и солдат I полка пешей гвардии и Императорского Потсдамского полка. Новобранцами Фрайкорпса двигала неустойчивая смесь ультранационализма, желания сгладить унижение от поражения Германии, ненависти к левым и страха перед большевистским восстанием. Все эти подразделения находились под общим командованием силезского кадрового офицера генерала Вальтера Фрайхерра фон Люттвица.

Чтобы обеспечить гармоничные отношения между военными и гражданскими властями, Эберт назначил главой министерства по военным делам члена СДПГ Густава Носке. Носке, сын ткача и промышленной работницы из города Бранденбург, до вступления в СДПГ работал учеником плетения корзин и отличился в партии за свои заслуги в социалистической журналистике. В 1906 году он вошел в состав парламентской фракции СДПГ в рейхстаге, где был связан с правой группой лидеров СДПГ в окружении Эберта. Носке давно был известен своим дружеским отношением к военным; 29 декабря, после ухода партнеров по коалиции из СДПГ, он вошел в состав временного правительства. Когда Носке попросили проконтролировать кампанию временного правительства против левых революционеров в Берлине, он, как говорят, ответил: "Отлично. Кто-то должен быть ищейкой, и я не боюсь взять на себя эту ответственность".19

Следующее восстание не заставило себя ждать. 4 января временное правительство Берлина распорядилось уволить Эмиля Эйхгорна, начальника комиссариата полиции Берлина , левого индепендента, который отказался поддержать правительство во время "рождественских боев". Эйххорн отказался уйти в отставку, предпочтя вместо этого раздать оружие из полицейского арсенала леворадикальным отрядам и забаррикадироваться в полицейском управлении. Без санкции руководства УСПД шеф полиции отдал приказ о всеобщем восстании, на который с готовностью откликнулись крайне левые. 5 и 6 января коммунисты предприняли первую согласованную попытку захватить власть в Берлине, разграбив арсеналы, вооружив банды радикальных рабочих и заняв ключевые здания и позиции в городе. Временное правительство СДПГ вновь призвало войска, чтобы положить конец беспорядкам.

На несколько дней город превратился в яркие и опасные джунгли, дадаистский кошмар. Стрельба велась на каждом углу, и редко было понятно, кто в кого стреляет. Соседние улицы были заняты противоборствующими сторонами, на крышах и в подвалах шли отчаянные схватки, пулеметы, установленные где попало, внезапно открывали огонь и тут же замолкали, площади и улицы, которые только что были тихими, вдруг наполнились бегущими, спасающимися бегством пешеходами, стонущими ранеными и телами убитых.20

7 января Гарри Кессель стал свидетелем боевых действий на берлинской площади Хафенплац: правительственные войска пытались взять под контроль штаб-квартиру железнодорожного управления, захваченную левыми. Грохот стрелкового оружия и пулеметной стрельбы был оглушительным. В разгар боя по виадуку, перекинутому через площадь, пронесся надземный поезд, заполненный городскими жителями, которые, казалось, не замечали, что внизу бушует перестрелка. "Крики не прекращаются", - отметил Кессель. Весь Берлин - это бурлящий ведьмин котел, в котором перемешиваются силы и идеи".21 15 января, после продолжительной охоты, коммунистические лидеры Роза Люксембург и Карл Либкнехт были найдены, арестованы и впоследствии забиты до смерти членами кавалерийской гвардейской дивизии, расквартированной в отеле "Эден" в центре Берлина.

Коммунисты теперь пылали непримиримой ненавистью к социал-демократам. В марте 1919 года они объявили всеобщую забастовку, и в Берлине вновь вспыхнули бои. Около 15 000 вооруженных коммунистов и попутчиков захватили полицейские участки и железнодорожные вокзалы. Решив во что бы то ни стало сломить власть крайне левых, Густав Носке ввел в город 40 000 правительственных войск и войск Фрайкорпуса, которые использовали пулеметы, полевую артиллерию, минометы, огнеметы и даже воздушные обстрелы и бомбардировки, чтобы подавить восстание. Когда 16 марта бои в Берлине завершились, погибло 1200 человек. Жестокое подавление январского и мартовского восстаний и убийство интеллектуальных лидеров нанесли крайне левым удар, который они не были готовы простить. В их глазах социал-демократы предали немецкого рабочего, подписав "дьявольский пакт" с прусским милитаризмом.22

Никто не дал более четкого визуального выражения этому взгляду на события, чем берлинский художник Георг Грош. Грош, один из первых участников берлинского дадаистского движения, был освобожден от военной службы по психологическим причинам и провел последние годы войны в Берлине. В декабре 1918 года он стал одним из первых членов Коммунистической партии, получив свой билет лично из рук Розы Люксембург. Дни мартовского восстания он провел, скрываясь в берлинской квартире своей будущей тещи. На замечательном полемическом рисунке, опубликованном в начале апреля 1919 года, Грош изобразил улицу, усеянную окровавленными телами, одно из которых было расчленено. По диагонали в правой нижней части рамки рисунка лежит распухший труп, брюки которого спущены, обнажая изуродованные гениталии. В центре на переднем плане, надавив каблуком сапога на живот одного из мертвецов, стоит пародия на прусского офицера: монокль плотно ввинчен в лицо, зубы обнажены в судорожной гримасе, осанка прямая. В правой руке он держит измазанную кровью шпагу, в левой - поднятый фужер с шампанским. Надпись гласит: "Выпьем за Носке! Пролетариат разоружен!".23

Даже для тех, кто не разделял спартакистских настроений Гроша, "Prost Noske!" запечатлел нечто тревожное в событиях начала 1919 года. Крайняя жестокость репрессий сама по себе вызывала тревогу. Отряды Фрайкорпа привнесли в свои операции по борьбе с повстанцами в городе новую марку политически мотивированного террористического ультранасилия, выслеживая скрывающихся и бегущих левых и подвергая их жестокому обращению и казням без суда и следствия. Берлинская пресса сообщала о казнях тридцати заключенных за раз, проводимых импровизированными трибуналами фрайкорпов, а Гарри Кесслер с горечью заметил, что в Берлине воцарился доселе неведомый дух "кровной мести". Здесь - хотя и не только здесь24 - можно было увидеть жестокие последствия войны и последовавшего за ней поражения, антигражданскую этику военных и глубоко тревожащее идеологическое воздействие Октябрьской революции 1917 года в России.

Еще одной зловещей чертой конфликтов 1919 года стала углубляющаяся зависимость нового политического руководства от военного истеблишмента, энтузиазм которого в отношении зарождающейся Германской республики был, мягко говоря, сомнительным. Насколько сомнительным, стало ясно в январе 1920 года, когда ряд старших офицеров отказались выполнять военные условия Версальского договора. Возглавил мятеж не кто иной, как генерал Вальтер Фрайхерр фон Люттвиц, командовавший войсками, участвовавшими в январских и мартовских репрессиях в Берлине. Когда министр армии Носке приказал ему расформировать элитную бригаду морской пехоты под командованием капитана Германа Эрхарда, Люттвиц отказался, назначил новые выборы и потребовал поставить его во главе всей немецкой армии. Это был еще один пример того духа эгоистического неповиновения, который набирал силу в старом прусском военном руководстве с тех пор, как Гинденбург и Людендорф удерживали правительство в качестве выкупа во время Первой мировой войны.

54. 'Ура Носке! Пролетариат разоружен!". Рисунок Георга Гроша для левого сатирического журнала Die Pleite, апрель 1919 года.

10 марта 1920 года Люттвиц был окончательно уволен с действительной службы; через два дня он организовал путч против правительства в сотрудничестве с консервативным ультранационалистом Вольфгангом Каппом, политическим интриганом, причастным к падению канцлера Бетмана Хольвега в 1917 году. Цель состояла в том, чтобы сместить республиканское правительство и установить автократический военный режим. 13 марта Люттвиц и бригада Эрхарда захватили столицу, вынудив правительство бежать сначала в Дрезден, а затем в Штутгарт. Капп назначил себя рейхсканцлером и министром-президентом Пруссии, а Люттвица - министром армии и верховным главнокомандующим вооруженными силами. На мгновение показалось, что история молодой республики уже подошла к концу. В итоге путч Каппа-Люттвица провалился всего через четыре дня - он был плохо спланирован, и у потенциальных диктаторов не было возможности справиться со всеобщей забастовкой, организованной СДПГ, которая парализовала немецкую промышленность и часть государственной службы. Капп объявил о своей "отставке" 17 марта и быстро уехал в Швецию; Люттвиц подал в отставку в тот же вечер и позже вернулся в Австрию.

Проблема армии и ее взаимоотношений с республиканской властью не исчезла и после провала путча Каппа-Люттвица. С марта 1920 года командующим армией стал Ганс фон Зеект, прусский кадровый офицер из Шлезвиг-Гольштейна, который сначала отказывался выступать против Каппа и Люттвица, но после их провала демонстративно встал на сторону правительства. Под его проницательным руководством военное командование сосредоточилось на наращивании военной мощи Германии в рамках узких параметров, установленных Версалем, и воздерживалось от заметных политических вмешательств. Однако армия во многих отношениях оставалась чужеродным телом в ткани республики. Она была предана не существующей политической власти, а "этому постоянному и нетленному образованию" - Германскому рейху.25 В эссе, опубликованном в 1928 году, Зеект изложил свои взгляды на статус армии в республиканском государстве. Он признавал, что "верховное руководство государства" должно контролировать армию, но при этом настаивал на том, что "армия имеет право требовать, чтобы ее доля в жизни и существовании государства была полностью учтена" - что бы это ни значило!

Расширительное представление Зеекта о статусе армии нашло свое выражение в его утверждении, что "во внутренней и внешней политике военные интересы, представленные в армии, должны быть полностью учтены" и что "особый образ жизни" военных должен быть уважаем. Еще более показательным было его замечание о том, что армия подчиняется только "государству в целом", а не "отдельным частям государственной организации". Вопрос о том, кто или что именно олицетворяет совокупность государства, остался нерешенным, хотя есть соблазн прочитать эти слова как зашифрованные артикуляции крипто-монархизма, в котором верность в конечном итоге сосредоточена не на государстве, а на пустом троне ушедшего царя-императора. Другими словами, это была армия, чья легитимность проистекала из чего-то вне существующего политического порядка и чья приверженность поддержанию этого порядка оставалась условной.26 Это было потенциально неприятное наследие прусской конституционной традиции, в которой армия присягала на верность монарху и вела существование в отрыве от структур гражданской власти.

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПРУССИЯ

Реальность словно вывернули наизнанку. Прусское государство прошло через зазеркалье поражения и революции, чтобы выйти на свет с полярностями своей политической системы в обратном порядке. Это был зеркальный мир, в котором министры-социал-демократы отправляли войска для подавления забастовок левых рабочих. Появилась новая политическая элита: бывшие подмастерья слесарей, конторские служащие и плетущие корзины сидели за министерскими столами Пруссии. В новой Пруссии, согласно прусской конституции от 30 ноября 1920 года, суверенитет принадлежал "всему народу". Прусский парламент больше не созывался и не распускался высшим органом власти, а созывался самостоятельно в соответствии с правилами, установленными конституцией. В отличие от Веймарской (национальной) конституции, сосредоточившей огромные полномочия в лице рейхспрезидента, прусская система обходилась без президента. В этом смысле она была более глубоко демократичной и менее авторитарной, чем Веймарская республика. На протяжении 1920-32 годов (с несколькими очень короткими перерывами) республиканская коалиция под руководством СДПГ, состоящая из социал-демократов, депутатов Центристской партии, леволибералов (ДДП) и - позднее - правых либералов (ДПП), имела большинство в прусском ландтаге. Пруссия стала "скалой демократии" в Германии и главным бастионом политической стабильности в Веймарской республике. В то время как веймарская политика на национальном уровне была отмечена экстремизмом, конфликтами и быстрой сменой правительств, прусская большая коалиция держалась и проводила устойчивый курс умеренных реформ. В то время как национальные парламенты Германии веймарской эпохи периодически прекращали свою деятельность из-за политических кризисов и роспусков, все их прусские коллеги (за исключением последнего) получили возможность дожить до конца своего естественного срока.

Во главе этой удивительно стабильной политической системы стоял "красный царь" Пруссии, министр-президент Отто Браун. Сын железнодорожного служащего в Кенигсберге, Браун в юности получил образование литографа, в 1888 году в шестнадцатилетнем возрасте вступил в СДПГ и вскоре стал известен как лидер социалистического движения среди сельских рабочих Восточной Пруссии. В 1911 году он стал членом исполнительного совета партии, а два года спустя вошел в небольшой контингент депутатов от СДПГ в нижней палате старого прусского ландтага. Его трезвость, прагматизм и умеренность помогли создать основу для гармоничного правления в крупнейшей федеральной территории Германии. Как и многие другие социал-демократы его поколения, Браун исповедовал глубокую привязанность к Пруссии и уважение к внутренним достоинствам и авторитету прусского государства - это отношение в той или иной степени разделяли все партнеры по коалиции. Даже Центристская партия заключила мир с государством, которое когда-то так энергично преследовало католиков; кульминацией их сближения стал конкордат, заключенный между Прусским государством и Ватиканом 14 июня 1929 года.27 В 1932 году Браун мог с определенным удовлетворением оглянуться на то, что было достигнуто с момента окончания Первой мировой войны. За двенадцать лет, - заявил он в статье для газеты СДПГ "Фольксбаннер" в 1932 году, - Пруссия, некогда государство самого грубого классового господства и политического лишения трудящихся классов, государство многовековой феодальной кастовой гегемонии юнкеров, превратилась в республиканское народное государство".28

Но насколько глубокой была трансформация? Насколько глубоко новая политическая элита проникла в ткань старого прусского государства? Ответ зависит от того, куда смотреть. Если сосредоточиться на судебной системе, то достижения новых власть имущих выглядят невпечатляюще. Конечно, в отдельных областях - тюремной реформе, промышленном арбитраже и административной рационализации - были достигнуты отдельные улучшения, но мало что было сделано для укрепления прореспубликанской этики среди высших чинов судебной бюрократии и особенно среди судей, которые, как правило, по-прежнему скептически относились к легитимности нового порядка. Многие судьи оплакивали потерю короля и короны - в знаменитой вспышке 1919 года глава Лиги немецких судей заявил, что "все величие лежит ниц, включая величие закона". Было общеизвестно, что многие судьи предвзято относились к политическим преступникам левого толка и были склонны более снисходительно смотреть на преступления правых экстремистов.29 Основным препятствием для радикальных действий государства в этой области было глубоко укоренившееся уважение - особенно среди либералов и партнеров по коалиции Центристской партии - к функциональной и личной независимости судьи. Автономия судьи - его свобода от политических репрессий и манипуляций - рассматривалась как решающий фактор целостности судебного процесса. Как только этот принцип был закреплен в прусской конституции 1920 года, тщательная чистка антиреспубликанских элементов в судебной системе стала невозможной. Изменения в процедуре назначения новых судей обещали будущее улучшение, как и установление обязательного пенсионного возраста, но система, открытая в 1920 году, просуществовала недостаточно долго, чтобы эти коррективы вступили в силу. В 1932 году сенатор Верховного суда в Берлине подсчитал, что, возможно, 5 процентов судей, заседающих в прусской коллегии, можно назвать сторонниками республики.

Правительство под руководством СДПГ также унаследовало государственную службу, которая была социализирована, воспитана, набрана и обучена в имперскую эпоху и чья преданность республике была соответственно слабой. Насколько слабой, стало ясно в марте 1920 года, когда многие провинциальные и окружные губернаторы продолжали работать в своих кабинетах во время путча Каппа-Люттвица и тем самым косвенно признали власть потенциальных узурпаторов. Наиболее острая ситуация сложилась в провинции Восточная Пруссия, где вся высшая бюрократия признала "правительство" Каппа-Люттвица.30

Первым чиновником, который взялся за решение этой проблемы с необходимой энергией, стал новый министр внутренних дел социал-демократ Карл Северинг, бывший слесарь из Билефельда, прошедший путь от СДПГ до журналиста-редактора и депутата Рейхстага. В соответствии с "системой Северинга", грубо скомпрометировавшие себя люди увольнялись, а представители правящих партий проверяли всех новых назначенцев на "политические" (т. е. руководящие) посты государственной службы. Вскоре эта практика оказала заметное влияние на политический состав высшего эшелона власти. К 1929 году 291 из 540 политических государственных служащих в Пруссии были членами твердо республиканских коалиционных партий СДПГ, Центр и ДДП. Девять из одиннадцати губернаторов провинций и 21 из 32 губернаторов округов принадлежали к коалиционным партиям. При этом изменился социальный состав политической элиты: если в 1918 году одиннадцать из двенадцати провинциальных губернаторов были дворянами, то в 1920-32 годах только двое из , занимавших этот пост, имели дворянское происхождение. То, что этот переход удалось осуществить без нарушения функционирования государства, было выдающимся достижением.

Еще одной важнейшей областью была охрана порядка. Прусская полиция была далеко не самой многочисленной в стране. Но и здесь возникали сомнения в политической лояльности, особенно после путча Каппа-Люттвица, когда руководство прусской полиции не смогло однозначно заявить о своей верности правительству. 30 марта 1920 года, спустя всего две недели после провала путча, Отто Браун объявил, что намерен провести "корневую и отраслевую трансформацию" прусских органов безопасности31.31 Кадровая реформа в этой области не представляла особых проблем, поскольку контроль над назначениями полностью лежал в руках министерства внутренних дел, которое, с одним небольшим перерывом, оставалось под контролем СДПГ до 1932 года. Ответственность за контроль над кадровой политикой лежала на явно республиканском главе департамента полиции (с 1923 года) Вильгельме Абегге, который следил за тем, чтобы на все ключевые посты назначались приверженцы республиканских партий. К концу 1920-х годов верхние эшелоны полиции были полностью республиканизированы - из тридцати президентов прусской полиции на 1 января 1928 года пятнадцать были социал-демократами, пять принадлежали к Центру, четыре - немецкими демократами (ДДП) и три - членами Немецкой народной партии; остальные три не заявили о своей политической принадлежности. Официальная политика полицейской службы заключалась в том, что при приеме на службу учитывались не только умственные и физические способности, но и "прошлое поведение кандидата, гарантирующее, что он будет работать в положительном смысле на благо государства".32

И все же сомнения в политической надежности полиции оставались. Подавляющее большинство офицеров и рядовых были бывшими военными, которые принесли с собой на службу военные манеры и взгляды. Среди старших полицейских кадров все еще был силен старый прусский офицерский резерв с неформальными связями с различными правыми организациями. Настроения в большинстве полицейских подразделений были скорее антикоммунистическими и консервативными, чем специфически республиканскими. Врагов государства они видели слева - включая левое крыло СДПГ, партии правительства! - а не среди правых экстремистов, к которым они относились снисходительно, если не с симпатией. Полицейский, открыто заявлявший о своей прореспубликанской приверженности, скорее всего, оставался аутсайдером. Функционер Центристской партии Маркус Хаймансберг был человеком скромного социального происхождения и быстро продвигался по служебной лестнице под покровительством министра внутренних дел СДПГ Карла Северинга. Однако среди старших офицеров он вызывал неприятие как политический назначенец и оставался социально изолированным. Другие, менее защищенные, страдали от дискриминации своих коллег и рисковали получить повышение. Во многих местах полицейские с известными республиканскими настроениями подвергались остракизму и не допускались к общительному - и профессионально важному - послеобеденному общению за столом завсегдатаев местного паба.33

В конечном счете, деятельность прусского государственного правительства следует оценивать в свете того, что было реально возможно в сложившихся обстоятельствах. Чистка старой судебной системы противоречила идеологическим установкам центристских и либеральных партий, а также правого крыла СДПГ, которые придерживались принципа Rechtsstaat, согласно которому судья обладает иммунитетом от политического вмешательства. Конечно, верно, что некоторые правые прусские судьи выносили предвзятые вердикты по политическим делам, но важность этих вердиктов уменьшалась частотой амнистий для политических преступников и, вероятно, была преувеличена в литературе о "политическом правосудии" в Веймарской республике.34 Очевидно, что в долгосрочной перспективе новый пенсионный возраст и новые государственные правила назначения на должности судей способствовали бы формированию всесторонне республиканской судебной системы. Что касается государственной службы, то о тотальной чистке правительственных кадров не могло быть и речи, учитывая нехватку квалифицированных республиканских замен и умеренные взгляды прусской коалиции. Что касается полиции, то создание прореспубликанских руководящих кадров при сохранении основной массы офицеров и служащих старого режима выглядело наилучшим способом обеспечить стабильность и эффективность службы, особенно в нестабильные первые годы. Поэтому коалиционные правительства решили проводить политику постепенной республиканизации. Они не могли знать, что Германская республика исчезнет раньше, чем у этой программы появится время реализовать свой потенциал.

Реальная угроза существованию Пруссии исходила не от государственной гражданской службы, а от могущественных интересов за пределами государства, которые по-прежнему стремились к гибели республики. Угроза восстания спартакистов была нейтрализована в 1919-20 годах, но крайне левые продолжали пользоваться значительной поддержкой на выборах - коммунисты были единственной партией, число голосов которой росло с каждыми выборами в Пруссии, с 7,4 % в 1921 году до 13,2 % в 1933 году. Менее идеологически однородными, но столь же радикальными и решительными, а также гораздо более многочисленными были силы, собранные справа. Одна из характерных особенностей веймарской политики в Пруссии (как и в Германии в целом) заключается в том, что "консервативный интерес", за неимением лучшего термина, так и не смог приспособиться к политической культуре новой республики. В послевоенные годы возникла многочисленная, раздробленная и радикально настроенная правая оппозиция, которая отказывалась признавать легитимность нового порядка.

Важнейшим организационным центром правой политики в Веймарской Пруссии до 1930 года была Немецкая националистическая партия, или ДНВП. Основанная 29 ноября 1918 года, ДНВП формально являлась преемницей прусских консервативных партий довоенной эпохи; первая программа ДНВП была опубликована 24 ноября 1918 года в "Кройцайтунг", консервативном органе, основанном в Берлине во время революций 1848 года. Однако в целом ДНВП представляла собой новую силу в прусской политике. Восточно-эльбские аграрии уже не были столь доминирующими в ее социальном электорате, поскольку партия также обслуживала большой контингент городских "белых воротничков" - от клерков, секретарей и офисных помощников до руководителей среднего и высшего звена. Из сорока девяти депутатов от ДНВП, избранных в Учредительное собрание Пруссии 26 января 1919 года, только четырнадцать работали в прусском ландтаге до 1918 года. Партия представляла собой радужную коалицию интересов - от прагматичных умеренных консерваторов (меньшинство) до энтузиастов монархической реставрации, ультранационалистов, "консервативных революционеров" и сторонников расистского фёлькиш-радикализма. В этом смысле партия занимала неудобное положение где-то между "старым" прусским консерватизмом и экстремистскими организациями немецких "новых правых".35

Политико-культурная матрица старого восточно-эльбского провинциального консерватизма больше не существовала. С 1890-х годов она находилась в изменчивом состоянии, а после 1918 года полностью распалась. Во-первых, консервативным сетям был нанесен ущерб революцией 1918-19 годов. Практически весь аппарат привилегий, поддерживавший аграрное политическое лобби, был сметен. Отмена трехсословного избирательного права одним махом уничтожила электоральную основу консервативной политической гегемонии, а отречение короны и провозглашение республики обезглавило старую систему привилегий и патронажа, обеспечивавшую аграрному дворянству беспрецедентное влияние на государственные должности. Даже на региональном и местном уровне кадровая политика нового правительства под руководством СДПГ вскоре начала менять ситуацию: губернаторы провинций и окружные комиссары старой школы освобождали место для республиканских преемников.

Все это происходило в период беспрецедентных экономических потрясений. Отмена ограничений на забастовки и коллективные переговоры сельскохозяйственных рабочих, а также отмена старого закона о слугах повысили давление на заработную плату во всем фермерском секторе. Налоговые реформы ликвидировали фискальные льготы, которые всегда были структурной особенностью прусского сельского хозяйства. Новая республика также была гораздо менее восприимчива к протекционистским аргументам фермеров, чем ее имперские предшественники; тарифы на зерно были снижены, чтобы облегчить промышленный экспорт, а импорт продовольствия резко возрос, даже после повторного введения пониженного тарифа в 1925 году. Под воздействием растущих налогов и процентных ставок, галопирующей задолженности, давления на заработную плату и неправильного распределения капитала во время инфляции многие производители продовольствия - особенно среди крупных поместий - обанкротились.36 Это давление не ослабло и после стабилизации валюты в 1924 году. Напротив, последние годы Веймарской республики стали для сельскохозяйственного сектора периодом непредсказуемых колебаний цен, депрессии и кризиса.37

Распад остатков старой консервативной среды имел и религиозное измерение. Для протестантов церкви Прусского союза, составлявших большинство населения восточно-эльбских провинций, потеря короля была не просто политическим событием. Унионистская церковь всегда была специфически королевским институтом: король Пруссии по должности являлся верховным епископом унии, обладал широкими патронажными полномочиями и занимал видное место в литургической жизни общины. Вильгельм II, в частности, очень серьезно относился к своей церковно-исполнительной роли.38 Таким образом, прекращение существования монархии как института принесло протестантам Пруссии определенную институциональную дезориентацию, усиленную потерей (в пользу Пруссии и Германии) значительных протестантских территорий в Западной Пруссии и бывшей провинции Позен, а также откровенно светским и антихристианским поведением некоторых видных республиканских политических деятелей.39 То, что католическая партия Центра сумела занять влиятельное место в центре новой системы, стало дополнительным раздражающим фактором.

Многие прусские протестанты отреагировали на эти события тем, что отвернулись от республики и в большом количестве проголосовали за ДНВП , которая, несмотря на ранние обращения к католическому электорату, оставалась в подавляющем большинстве протестантской партией. "Наша особая трудность, - заметил один высокопоставленный священнослужитель в сентябре 1930 года, - заключается в том, что самые преданные члены нашей церкви выступают против существующей формы правления".40 Наблюдались признаки ускоряющейся фрагментации и радикализации религиозной риторики и убеждений. После 1918 года стало модным рационализировать легитимность евангелической церкви через апелляцию к ее национальному и этнически-германскому призванию. Союз немецкой церкви, основанный в 1921 году Иоахимом Курдом Нидлихом, протестантским преподавателем французской гимназии в Берлине, был одной из многих религиозных групп, основанных в первые годы Веймарской республики. Нидлих стал широко известен как выразитель расистского христианского вероучения, основанного на представлении о том, что Иисус был героическим борцом и богоискателем нордического происхождения. В 1925 году Союз объединился с недавно основанным Союзом немецких христиан. Их совместная программа включала призывы к созданию немецкой национальной церкви, "немецкой Библии", отражающей немецкий моральный облик, и пропаганду расовой гигиены в Германии.41

Влияние ультранационалистического и этноцентрического мышления не ограничивалось окраинами церковной жизни. После 1918 года забота о немецких протестантских общинах, оказавшихся на территории, отошедшей к новой Польской республике, приобрела символическое значение. Протестанты, особенно в усеченной Пруссии, приравнивали тяжелое положение своей церкви к положению всего немецкого народа. Народ и Отечество" - такова была официальная тема второго съезда протестантских церквей Германии, состоявшегося в Кенигсберге в 1927 году.

С этим смещением акцентов было тесно связано усиление антисемитизма. В публикации Союза немецкой церкви от 1927 года говорилось, что Христос, как божественное преображение Зигфрида, в конце концов "сломает шею еврейско-сатанинского змея своим железным кулаком".42 В 1920-е годы ряд христианских групп выступал за прекращение официальных сборов на миссию для евреев, и в марте 1930 года Генеральный синод Старопрусского союза проголосовал за прекращение определения миссии как официального бенефициара церковного финансирования.43 Огорченный этим решением, президент Берлинской миссии составил циркулярное письмо консисториям и провинциальным церковным советам Прусской государственной церкви, в котором предостерегал от коварного влияния антисемитизма и отмечал, что число священнослужителей в Прусском союзе, "поддавшихся" антисемитизму, "поразительно и ужасающе велико".44 Высокопоставленные академики прусских теологических факультетов были среди тех, кто видел в еврейском меньшинстве угрозу для немецкого Фолькстума, а обзор протестантских воскресных газет за период с 1918 по 1933 год свидетельствует о силе ультранационалистических и антиеврейских настроений в протестантских кругах.45 Отчасти именно в результате этих процессов переориентации и радикализации национал-социалистам было так легко утвердиться в протестантской среде Восточной Эльбии.46

А как же старая прусская элита, юнкерсы, которые когда-то правили бал в Восточной Эльбии? Это была социальная группа, наиболее подверженная трансформациям, вызванным поражением и революцией. Для старшего поколения прусской военной аристократии поражение и революция принесли травматическое чувство утраты. 21 декабря 1918 года генерал фон Чиршки, командир III гвардейского Уланского полка и бывший флигель-адъютант императора, приказал своему полку построиться для последнего парада в Потсдаме. Он стоял, старый воин-виночерпий, с усами императора Вильгельма и звенящим голосом, который гремел на все поле Борнштедта, и слезы лились по его грубым щекам".47 Церемонии такого рода - а их было немало - были самосознательно историческими ритуалами отречения и ухода, признанием того, что старый мир уходит. Зигфрид граф Эйленбург, последний командир I пешей гвардии, выразил это чувство закрытия в "церемонии ухода", организованной зимой 1918 года в "смертельной тишине" Гарнизонной церкви в Потсдаме. Один из участников вспоминал, что "старый порядок рухнул и больше не имеет будущего".48

Но эти элегантные выступления не были характерны для общего настроения в прусских дворянских семьях. Если одни дворяне (особенно старшего поколения) приняли вердикт событий в духе фатализма и отступления, то другие (особенно молодое поколение) демонстрировали решимость оставаться хозяевами момента и вновь завоевать лидерские позиции своих предков. Во многих районах Восточной Эльбии дворянство, действуя через органы Аграрной лиги, с поразительным успехом внедрялось в местные революционные организации и ориентировало политику сельских организаций в сторону от левых перераспределительных целей к политике аграрного блока старого режима. Например, дворяне доминировали в Родинной лиге Восточной Пруссии, аграрной группы, которая выдвигала ультранационалистические и антидемократические политические цели.49 Многие молодые дворяне, особенно из мелких семей, сыграли видную роль в формировании Фрайкорпуса, который в первые месяцы Республики разгромил крайне левых. Ультранасилие фрайкорпуса эти люди воспринимали как освобождение, пьянящую разрядку от чувства утраты и стремительного упадка, которые сопровождали события 1918-19 годов. Мемуары благородных активистов Фрайкорпса, опубликованные в первые годы республики, свидетельствуют о полном отказе от традиционных рыцарских кодексов и принятии жестокой, несдержанной, антиреспубликанской, гипермаскулинной личности воина, готового к убийственному и неизбирательному насилию над идеологически определенным врагом.50

Угасание прусской монархии стало экзистенциальным шоком для восточно-эльбской знати - возможно, больше, чем для любой другой социальной группы. "Я чувствую, что не могу больше жить без нашего кайзера и короля", - писал в январе 1919 года магнат Дитлоф граф Арним-Бойценбург, последний президент верхней палаты прусского парламента.51 Но отношение большинства дворян к изгнанному королю - и его семье - оставалось двойственным. Для многих представителей прусской знати позорные обстоятельства отъезда монарха, и особенно его неспособность сохранить престиж короны, пожертвовав собой в бою, препятствовали подлинной идентификации с последним обитателем прусского трона. Таким образом, монархизм так и не превратился в идеологическую формацию, способную обеспечить консервативное дворянство в целом последовательной и стабильной политической позицией. Дворяне, особенно молодое поколение, отходили от личного монархизма своих отцов и предшественников, отталкиваясь от расплывчатой идеи "вождя народа", чья харизма и естественный авторитет заполнят вакуум, образовавшийся после ухода короля.52 Характерное выражение этой тоски мы находим в дневниковых записях графа Андреаса фон Бернсторфа-Ведендорфа, потомка знатного рода слуг прусского престола: "Только диктатор может помочь нам сейчас, тот, кто железной метлой прочертит по всей этой международной паразитической мрази. Если бы только у нас был, как у итальянцев, Муссолини!53 Короче говоря, в прусской аристократии, как и во всей восточно-эльбской консервативной среде, веймарские годы стали свидетелями радикальной радикализации политических ожиданий.

К концу 1920-х годов опыт повторяющихся кризисов раздробил аграрный политический ландшафт, породив множество групп особых интересов и движений все более радикального протеста. Главными бенефициарами этой нестабильности стали нацисты, чья партийная программа 1930 года обещала поставить весь сельский сектор в привилегированное положение с помощью режима тарифов и контроля над ценами. Фермеры, разочарованные тем, что ДНВП не смогла обеспечить льготы для сельского сектора, покинули партию в поисках более радикальной альтернативы - в общей сложности треть избирателей, поддержавших ДНВП на национальных выборах 1928 года, перешли к нацистам на выборах 1930 года.54 Усилия националистического руководства вернуть отступников путем ужесточения антиреспубликанского курса партии оказались тщетными. Среди тех, кого привлекло национал-социалистическое движение, было немало представителей восточно-эльбской знати. Особенно ярким примером является семья Ведель, старинный померанский военный род, чьи предки с честью сражались во всех прусских войнах с момента основания королевства. Не менее семидесяти семи Веделей вступили в НСДАП - самый большой контингент из всех немецких дворянских семей.55

Нигде на выборах нацисты не пользовались такой поддержкой, как в мазурских районах южной Восточной Пруссии, где в ходе летней избирательной кампании 1932 года наблюдалось причудливое зрелище политических митингов национал-социалистов на польском языке. В июле 1932 года 70,6 процента избирателей в мазурском округе Лик поддерживали нацистов, что было выше, чем где бы то ни было в Рейхе. В соседних Нейденбурге и Йоханнисбурге этот показатель был лишь немного ниже. На мартовских выборах 1933 года Мазуры снова лидировали в Рейхе по поддержке нацистов: 81 % в Нейденбурге, 80,38 % в Лике и 76,6 % в Ортельсбурге, где Фридрих Вильгельм III однажды остановился с королевой Луизой во время их бегства от французов.56

ПРУССИЯ РАСПУЩЕНА

Национальные выборы в Германии в сентябре 1930 года принесли национал-социалистам первый серьезный прорыв на выборах. На предыдущих выборах в мае 1928 года они были отколовшейся партией, набравшей всего 2,6 % голосов (по действующей конституции Федеративной Республики Германия они вообще не смогли бы пройти в парламент), и если бы рейхстагу 1928 года было позволено дожить до своего естественного срока , то он оставался бы неизменным до 1932 года. Но в сентябре 1930 года, благодаря роспуску рейхстага, проведенному по указанию рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга, нацисты вернулись в парламент с 18,3 % голосов. Число нацистских избирателей выросло с 810 000 до 6,4 миллиона, а число их депутатов - с двенадцати до 107. Это был самый большой выигрыш, когда-либо достигнутый какой-либо партией в истории Германии от одних выборов в рейхстаг до других. Это полностью изменило ландшафт немецкой политики.

Прусская администрация была ограждена от этих потрясений тем, что в тот год в стране не было выборов. Прусский ландтаг 1928 года продолжал заседать, и ему, как и всем его предшественникам, было позволено дожить до конца своего четырехлетнего срока. В законодательном собрании земли нацисты оставались небольшой раскольнической партией. Но было много предвестников опасности. Самое главное - теперь стало невозможным сотрудничество прусской государственной администрации и национального правительства Германии в борьбе с угрозой, исходящей от крайне правых. При возглавляемом СДПГ национальном правительстве Германа Мюллера (1928-30 гг.) немецкая и прусская администрации пришли к соглашению о необходимости противостоять угрозе, исходящей от национал-социалистического движения. Средства для этого были предусмотрены Веймарской конституцией, которая прямо запрещала государственным служащим участвовать в политической деятельности любого рода от имени группы, считающейся антиконституционной. 25 мая 1930 года правительство Пруссии издало приказ, согласно которому прусским госслужащим запрещалось состоять в НСДАП или Коммунистической партии (КПД). Браун призвал своих коллег в национальном правительстве последовать его примеру и ввести федеральный запрет. Рейхсминистр внутренних дел СДПГ Карл Северинг согласился, и была начата подготовка к запрету нацистов как антиконституционной организации. Если бы эта мера увенчалась успехом, кабинет министров смог бы предотвратить проникновение национал-социалистов в государственные органы (включая немецкую армию). Можно было бы также принять меры против правительства земли Тюрингия, где назначение национал-социалиста Генриха Фрика в министерство внутренних дел открыло дверь для быстрого проникновения нацистов в бюрократический аппарат.57

Ситуация изменилась после сентябрьских выборов. Генрих Брюнинг, преемник Мюллера на посту канцлера, отказался от идеи запрета, публично заявив, что было бы гибельно совершить ошибку, рассматривая НСДАП как угрозу, сравнимую с коммунистической партией. Он продолжал преуменьшать угрозу, исходящую от нацистов, даже после обнаружения в 1931 году тайника с документами, принадлежавшими одному из лидеров СА, в которых содержались планы насильственного свержения веймарского режима и списки смертных приговоров, которые должны были быть приведены в исполнение впоследствии. Долгосрочной целью Брюнинга была замена веймарской конституции на что-то более близкое к старой имперской. Эта цель могла быть достигнута только в том случае, если левые будут выведены из строя и вытеснены из политики. Брюнинг планировал вытеснить СДПГ из ее прусского оплота путем слияния должности министра-президента Пруссии с должностью рейхсканцлера - возвращение к бисмарковской модели 1871 года. В то же время Брюнинг стремился полностью исключить социал-демократов из процесса осуществления политической власти путем создания интегрированного правого блока, в котором нацисты играли бы подчиненную роль.

Преследуя эту цель, администрация Брюнинга прямо препятствовала усилиям прусского правительства по нейтрализации нацистского движения. В декабре 1931 года Альберт Гржезински, президент полиции Берлина, бывший министр внутренних дел Пруссии и один из самых энергичных защитников демократии от экстремизма, убедил Отто Брауна арестовать Адольфа Гитлера. Но Брюнинг отказался разрешить арест. Пруссакам сообщили, что если они попытаются депортировать Гитлера, рейхспрезидент Гинденбург отменит приказ, воспользовавшись уже подготовленным для этой цели чрезвычайным декретом. 2 марта 1932 года министр-президент Пруссии Отто Браун направил Генриху Брюнингу 200-страничное досье, в котором подробно анализировалась деятельность НСДАП и доказывалось, что партия является подстрекательской организацией, ставящей своей целью подрыв конституции и свержение республики. К досье прилагалось письмо, в котором канцлеру сообщалось, что запрет СА в масштабах всей Пруссии неминуем. Только теперь, под давлением, Брюнинг ответил, призвав Гинденбурга поддержать общенациональные действия против нацистов. Результатом стал чрезвычайный указ от 13 апреля 1932 года о запрете всех национал-социалистических военизированных организаций на всей территории Рейха.

Это была своего рода победа. В какой-то мере прусское государство выполняло свое обещание стать оплотом демократии в Веймарской республике. Но положение республиканской коалиции оставалось крайне шатким. Казалось разумным предположить, что миллионы людей, проголосовавших за нацистов на национальных выборах в сентябре 1930 года, вполне могут сделать это снова на следующих выборах в Пруссии в 1932 году. Размер проблемы стал ясен в феврале 1931 года, когда свободный альянс правых партий, включая ДНВП и нацистов, добился проведения плебисцита с предложением о роспуске прусского ландтага. Когда в августе 1931 года плебисцит прошел, его поддержали не менее 9,8 миллиона пруссаков, причем в основном в аграрных восточных провинциях - недостаточно, чтобы добиться роспуска, но не менее тревожно.58 Во многих районах в нацистские штурмовики продолжали поступать новые рекруты, несмотря на правительственный запрет на их деятельность. В Верхней и Нижней Силезии число (теперь уже подпольных) членов СА выросло с 17 500 в декабре 1931 года до 34 500 в июле 1932 года59.59 Уличное насилие оставалось проблемой: нацисты, коммунисты, полиция и бойцы Рейхсбаннера, республиканской милиции, сражались на улицах с помощью дубинок, кастетов и огнестрельного оружия.60

К весне 1932 года, когда началась подготовка к очередным государственным выборам, стало ясно, что в результате прусское правительство останется без демократического большинства. Выборы в Пруссии 24 апреля 1932 года подтвердили худшие опасения осажденных республиканцев. На выборах, отмеченных исключительно высоким уровнем участия (81 %), нацисты получили 36,3 % голосов избирателей. Главной жертвой этого успеха стала ДНВП (ее доля сократилась до 6,9 %) и либеральные ДДП и ДВП, которые распались на отколовшиеся партии, контролировавшие по 1,5 % голосов. Коммунисты показали свой лучший результат на сегодняшний день - 12,8 %. Наступило любопытное междуцарствие: согласно пересмотренному регламенту прусского ландтага, правая антиреспубликанская оппозиция не могла прийти к власти, поскольку не могла собрать большинство - о коалиции с коммунистами не могло быть и речи. Таким образом, правительственная коалиция под руководством Отто Брауна, возглавляемая СДПГ, номинально оставалась у власти, хотя и не могла собрать большинство и поэтому зависела от своих чрезвычайных полномочий. 14 июля 1932 года годовой государственный бюджет пришлось принимать чрезвычайным указом. Демократическая Пруссия потеряла свой мандат.

На национальном уровне также происходили зловещие политические события, имевшие далеко идущие последствия для государства Пруссия. К весне 1932 года консерваторы из окружения президента Гинденбурга - да и сам президент - потеряли веру в Брюнинга. Он не добился никаких успехов в борьбе с социал-демократами в Пруссии. Он также не сделал ничего, чтобы объединить правых в консервативный блок, способный вытеснить левых из политики. На президентских выборах 10 апреля 1932 года, к глубокому разочарованию Гинденбурга , все правые партии выдвинули своих кандидатов, оставив Центристскую партию и социал-демократов голосовать за 84-летнего действующего президента. Гинденбург, некогда прославленный деятель националистических правых, стал кандидатом социалистов и католиков.61 Ничто не могло лучше продемонстрировать провал планов Брюнинга подготовить почву для консервативной реставрации. Поэтому Гинденбург был не в духе, когда его внимание привлек закон, разрабатываемый правительством Брюнинга, о разделе ряда финансово нежизнеспособных восточно-эльбских поместий и выделении их в качестве мелких хозяйств для безработных. Для Гинденбурга, который сам был землевладельцем с многочисленными близкими связями в юнкерском окружении, это было равносильно аграрному большевизму.62 У Брюнинга не было большинства в рейхстаге, и он лишился поддержки президента. 30 мая 1932 года он смирился с последствиями и подал в отставку.

Уход Брюнинга уничтожил последнее подобие функционирующей веймарской демократии. На смену ему пришла хунта ультраконсерваторов, решительно настроенных на безотлагательный демонтаж республиканской системы. Гинденбург назначил нового канцлера, Франца фон Папена, 1 июня 1932 года. Папен был вестфальским дворянином и землевладельцем, старым другом президента и человеком с поистине реакционными инстинктами. Самой влиятельной фигурой в кабинете был министр рейхсвера Курт фон Шлейхер, опытный интриган, который убедил президента назначить Папена. Другим ключевым игроком был рейхсминистр внутренних дел Вильгельм фон Гейль. Гейль, Папен и Шлейхер расходились во мнениях по ряду тактических вопросов, но все они были горячими сторонниками консервативного "нового государства", которое должно было покончить с политическими партиями и урезать полномочия выборных собраний на всех уровнях. Они также были согласны с тем, что пришло время свернуть республиканскую систему.

Первым шагом было умиротворение нацистов и привлечение их к сотрудничеству на условиях, приемлемых для консерваторов. Гитлер давно призывал к очередному роспуску рейхстага, и 4 июня, спустя всего три дня после своего назначения, канцлер фон Папен добился от президента указа о роспуске. Десять дней спустя он приостановил действие общенационального запрета на деятельность СС и СА в обмен на обещание Гитлера, что фракция нацистского рейхстага не будет выступать против его дальнейшего пребывания на посту и не будет голосовать за его чрезвычайные декреты.63 Началась "интеграция правых".

Следующей в списке была Пруссия. Курт фон Шлейхер, наиболее влиятельная фигура в камарилье вокруг рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга, уже давно выступал за использование чрезвычайных полномочий президента, чтобы избавиться от прусского правительства, передав его обязанности национальной исполнительной власти.64 На заседании кабинета министров 11 июля 1932 года новый министр внутренних дел Вильгельм Фрайхерр фон Гейль призвал к "окончательному решению" прусской проблемы:

Молодые, все более многочисленные и все более широкие круги движения Адольфа Гитлера должны, чтобы сделать силы нации полезными для восстановления народа, освободиться от цепей, наложенных на них Брюнингом и Северингом, и должны быть поддержаны в победоносной борьбе против международного коммунизма. [...] Чтобы освободить путь для выполнения этой задачи и нанести удар по социалистическо-католической коалиции в Пруссии, дуализм между рейхом и Пруссией должен быть раз и навсегда устранен путем смещения прусского правительства".65

Поскольку Гейль уже согласовал эти моменты на отдельных встречах с Папеном и Шлейхером, его предложения остались неоспоренными. Пять дней спустя, 16 июля, Папен сообщил своим коллегам по кабинету, что у него есть "чистый чек" от рейхспрезидента на проведение операции против Пруссии.66

Пока планы президентской клики созревали, нацисты в полной мере использовали возможности, открывшиеся благодаря отмене Папеном запрета на деятельность СС и СА. С 12 июня нацистские штурмовики вновь вышли на улицы в поисках окончательной расправы с коммунистами. Поднялась волна уличного насилия. Беспорядки достигли высшей точки в Альтоне, оживленном портовом и промышленном городе, примыкающем к Гамбургу, но расположенном на территории прусской провинции Гольштейн. Здесь, в "кровавое воскресенье" 17 июля 1932 года, нацисты устроили провокационное шествие по рабочему (и в основном коммунистическому) кварталу города. В последовавшем за этим побоище восемнадцать человек были убиты - большинство из них от выстрелов полиции - и более 100 ранены. Папен и его коллеги увидели свой момент. Утверждая, что прусское правительство не справилось с обязанностями по наведению правопорядка на своей территории - фантастически циничное обвинение, учитывая, что именно Папен сам приостановил действие запрета на военизированные организации, - канцлер добился от Гинденбурга принятия 20 июля 1932 года чрезвычайного указа о низложении правительства министра-президента Отто Брауна и замене прусских министров на "комиссаров" национальной исполнительной власти.67 Альберт Гржезинский, заместитель президента полиции Берлина Бернхард Вайс и Маркус Хайманнсберг, член Центристской партии, поднявшийся по служебной лестнице до высокого поста, были заключены в тюрьму, а затем освобождены, когда они обязались мирно отказаться от выполнения своих служебных обязанностей. В Берлине было объявлено чрезвычайное положение.

Руководство СДПГ отреагировало на этот абсолютно незаконный маневр с глубокой пассивностью и покорностью. О том, что готовится подобная акция, было известно уже несколько недель, но никаких попыток спланировать или организовать сопротивление предпринято не было. В декабре 1931 года социал-демократы создали оборонительную организацию под названием "Железный фронт", состоящую из ополчения под названием "Рейхсбаннер", различных профсоюзных организаций и сети рабочих спортивных клубов, но она не была мобилизована или даже приведена в боевую готовность. Даже после событий 17 июля в Альтоне, когда СДПГ в Берлине узнала, что переворот неминуем, ничего не было предпринято. Напротив, на собрании, состоявшемся на следующий день после "Кровавого воскресенья", руководство партии решило не выступать с призывом к всеобщей забастовке и не санкционировать вооруженное сопротивление. Это, по меньшей мере, обнадеживало Папена и его соучастников, которые теперь могли быть уверены, что переворот пройдет без серьезного сопротивления.

Причины этой прискорбной вялости достаточно легко определить. Прусские социал-демократы и их союзники по коалиции были уже деморализованы неудачей собрать большинство в ландтаге после земельных выборов в апреле 1932 года. Будучи принципиальными демократами, они чувствовали себя политически подорванными вердиктом избирателей. Для такого юридически мыслящего человека, как Отто Браун, переход от чиновничества к повстанческой деятельности не был естественным: "Я был демократом в течение сорока лет, - сказал он своему секретарю, - и я не собираюсь становиться партизанским вождем".68 Браун и многие его соратники считали, что централизация рейха и раздел Пруссии неизбежны в долгосрочной перспективе - возможно, это не позволило им занять позицию по вопросу о правах государства, как бы их ни ужасали политические махинации, стоявшие за переворотом?69 Соотношение сил в любом случае складывалось против прусского правительства. Призыв к всеобщей забастовке - оружие, с помощью которого Капп и Люттвиц свергли власть в 1920 году, - был бы бесполезен, учитывая высокий уровень безработицы в 1932 году.

Между прусскими министерствами и армейским министерством в Берлине всегда существовали трения, и было ясно, что руководство рейхсвера не возражает против разграбления Пруссии. Сопротивление перевороту могло означать борьбу между прусской полицией и немецкой армией, , и было неизвестно, как отреагируют полицейские подразделения. В некоторых областях нацисты довольно успешно внедрялись в полицейские социальные сети - согласно декрету от 25 июня 1930 года, полицейским запрещалось быть активными национал-социалистами, но нацисты обошли это, поместив активистов в Ассоциацию бывших полицейских, организацию консервативного толка, которая восприняла нацистскую критику республики и поддерживала разнообразные связи с теми, кто еще находился на действительной службе.70 Если бы они были подняты, 200 000 военизированных формирований республиканского Рейхсбаннера столкнулись бы с нацистскими и консервативными силами ополчения, насчитывавшими более 700 000 человек. Наконец, социал-демократический министр-президент Отто Браун был болен, не говоря уже о физическом и эмоциональном истощении.

Вместо этого лидеры прусской коалиции возлагали надежды на конституционный суд Германии в Лейпциге, который, как они полагали, объявит переворот незаконным, и на предстоящие национальные выборы, которые, по их мнению, должны были наказать консерваторов из окружения Папена за их бесцеремонное разрушение уважаемого республиканского института. Обе надежды не оправдались. На национальных выборах 31 июля 1932 года нацисты стали сильнейшей партией Германии, получив 37,4 % всех голосов. Это был самый высокий результат партии на свободных выборах. В своем скупом вердикте Конституционный суд отклонил обвинение в том, что прусские власти халатно отнеслись к своим обязанностям, но не смог выступить с открытым осуждением переворота, в котором так нуждались демократы. Момент для последней попытки защитить республику прошел. "Стоит только обнажить зубы перед красными, и они смирятся", - злорадствовал глава нацистской пропаганды Йозеф Геббельс в своей дневниковой записи за 20 июля. На следующий день он добавил: "С красными покончено. [Они упустили свой большой шанс. Он больше никогда не представится".71

Путч против Пруссии положил начало последней фазе Веймарской республики. Папен, Шлейхер и "кабинет баронов", команда консервативных технократов из знатного рода, которые были практически неизвестны широкой немецкой общественности, начали закручивать гайки. Умеренная ежедневная газета СДПГ "Vorwärts!" была дважды запрещена, а леволиберальной "Berliner Volkszeitung" были вынесены официальные предупреждения.72 Произошла также небольшая, но существенная корректировка прусской судебной практики. В провинции Ганновер и судебном округе Кёльн для судебных казней по-прежнему использовалась гильотина. Однако 5 октября 1932 года Папен, будучи рейхскомиссаром Пруссии , приказал отказаться от использования гильотины - устройства, носящего отпечаток Французской революции. Вместо нее государственные палачи должны были использовать более древний, германский и "прусский" ручной топор. Это был явный сигнал о намерении Папена "свернуть" Французскую революцию, идеологическими наследниками которой были социал-демократы, и аннулировать ее исторические последствия.73 Неудивительно, что некоторые представители нацистского руководства опасались, что правительство Папена "сделает слишком много и ничего не оставит для нас".74

Дни Папена в правительстве были уже сочтены. Во время канцлерства Генриха Брюнинга СДПГ терпела канцлера, чтобы обезопасить систему от нацистского вызова. Но после переворота в Пруссии Папен потерял всякую надежду на дальнейшую поддержку социал-демократов. Разочарованные интригами Папена и его пособников, нацисты тоже вернулись к открытой оппозиции. Теперь не было никаких шансов на то, что канцлеру удастся собрать большинство в новом парламенте. 12 сентября 1932 года новый рейхстаг вынес вотум недоверия. Предложение поддержали 512 депутатов. Только сорок два депутата поддержали Папена. Пять депутатов воздержались. Вряд ли это была работоспособная парламентская база.

Теперь существовало две возможности. Правительство Папена могло снова распустить рейхстаг и объявить новые выборы. Тогда, по крайней мере, у них было бы три месяца времени - шестьдесят дней до выборов и еще тридцать до заседания нового рейхстага. Девяносто дней передышки, прежде чем процесс начнется заново. Германская демократия была сведена к этому, к машинному повторению избирательного рефлекса, лежащего в основе республики, к ритмичному спазму, который в конце концов развалит систему на части. Но существовала альтернатива - роспуск рейхстага без выборов. В истории Пруссии даже был прецедент такого хода событий: открытый разрыв Бисмарка с прусским парламентом во время конституционного кризиса 1862 года. Тогда Бисмарку удалось выйти из тупика между правительством и парламентом, нарушив конституцию и правя без законодательного органа. Эта альтернатива была открыта для Папена и Гинденбурга. Рейхспрезидент Гинденбург был достаточно стар - он родился в 1847 году(!) - чтобы пережить кризис 1860-х годов в молодом возрасте. Кроме того, он был человеком того же класса и социального происхождения, что и Бисмарк, и его семья, должно быть, с большим интересом следила за этими событиями.

Папен рассматривал вариант бисмарковского государственного переворота, но отказался от него. Было ясно, что переворот чреват серьезными рисками; он мог даже спровоцировать гражданскую войну - такая возможность обсуждалась в национальном кабинете. Неясным было и отношение рейхсвера, чей политический представитель Курт фон Шлейхер быстро становился соперником канцлера. Поэтому Папен решил назначить очередные выборы на 6 ноября 1932 года. Но результаты этого конкурса, в котором нацисты потеряли несколько процентных пунктов, но остались сильнейшей партией, дали понять, что новый рейхстаг будет не более готов терпеть Папена на посту канцлера, чем прежний. Было очевидно, что новый рейхстаг на своей первой сессии вынесет вотум недоверия. Папен должен был уйти. 1 декабря 1932 года его сменил бывший друг Курт фон Шлейхер. Первым достижением Шлейхера на посту канцлера стало то, что Рейхстаг согласился не собираться до Рождества. Выборы во время рождественского сезона, да еще и в третий раз за год, были бы слишком тяжелы для немецкого народа. Совет старейшин рейхстага решил, что парламент не будет собираться до 31 января 1933 года.

К тому времени, когда это произошло, Франц фон Папен уговорил своего старого друга Гинденбурга назначить Гитлера рейхсканцлером. После длительных закулисных переговоров Папену удалось сделать Гинденбургу предложение, от которого тот не смог отказаться. Гитлер согласился, что если его назначат канцлером, то он возьмет в кабинет только двух национал-социалистов. Остальные семь министров будут консерваторами, а сам Папен станет вице-канцлером. Зажатый таким образом, Гитлер был бы вынужден считаться с консервативной камарильей.75"В течение двух месяцев, - радовался Папен, - мы так задвинем Гитлера в угол, что он будет пищать".76

Таким образом, Гитлер, как выразился Алан Баллок много лет назад, был "введен в должность благодаря закулисной интриге".77 Захват власти нацистами не закончился. Напротив, он только начался. Но у нацистов было несколько важных карт на руках. Благодаря путчу Папена от 20 июля 1932 года выборное правительство Пруссии было заменено рейхскомиссариатом Пруссии. Это означало, в частности, что Герман Геринг мог занимать министерский пост без портфеля в национальном кабинете и в то же время исполнять обязанности комиссара внутренних дел Пруссии, что ставило его во главе самой большой полиции Германии. Весной 1933 года Геринг безжалостно и эффективно использовал свои полицейские полномочия в Пруссии. Таким образом - и не только таким - экстравагантные маневры консерваторов вокруг президента до января 1933 года помогли сгладить путь к национал-социалистической монополии на власть.

Нити прусского наследия были густо вплетены в клубок интриг, приведших нацистов к власти. Мы видим их в позиции армии, которая после 1930 года стояла в стороне от республики, оценивая ситуацию по мере ее развития и ведя свою собственную игру. Мы видим их в восприимчивости президента Гинденбурга к аргументам восточно-эльбских земельных интересов. Канцлеры Брюнинг и Шлейхер потеряли доверие президента, как только начали поддерживать инициативы по земельной реформе, предусматривающие раздел обанкротившихся восточно-эльбских поместий. Все еще живая память о гегемонии консерваторов в старой Пруссии вдохнула жизнь в политические фантазии реакционеров, которые помогли вывести республику из строя.78 Корпоративное высокомерие прусского дворянства и его презумпция права на лидерство также были налицо, и нигде это не проявилось так явно, как в хвастовстве Франца фон Папена о том, что он и его кабинет баронов "обручили" Гитлера, как будто нацистский лидер был садовником на полставки или мимолетным менестрелем. Для Гинденбурга ощущение огромной разницы в положении и достоинстве между ним, фельдмаршалом прусской армии, и Гитлером, австрийским капралом, мешало понять, кем на самом деле был Гитлер, осознать угрозу, которую он представлял, и понять, как легко он может разрушить условности и порядок в политике.

Но демократы и республиканцы в правительстве штата тоже были пруссаками, хотя и из совсем другого социального мира. Энергичный Альберт Гржезинский был родом из Толленсе под Трептовом в Померании. Он родился незаконнорожденным сыном берлинской домработницы, получил образование в Берлине по специальности "бильщик", а затем сделал карьеру профсоюзного деятеля и политического активиста. После революции Гжезинский мог бы занять пост в национальном германском правительстве - в 1920 году ему предложили армейское министерство, - но вместо этого он предпочел служить прусскому государству, как в качестве президента полиции в Берлине (1925-6 и 1930-32), так и в качестве министра внутренних дел (1926-30). На обоих постах он проводил ярко выраженную республиканскую кадровую политику. В 1927 году под его руководством были разработаны законы, отменяющие специальную полицейскую юрисдикцию сельских округов. Устранив этот последний пережиток юнкерских феодальных привилегий, Гжезинский закрыл трещину в административной ткани государства, завершил работу прусских реформаторов наполеоновской эпохи и заслужил стойкую ненависть правых. Будучи убежденным антинацистом, Гжезинский также вызывал острую ненависть геббельсовской прессы, которая неоднократно (и ошибочно) осуждала его как "еврея в еврейской республике".79 В декабре 1931 года он работал над приказом о депортации Гитлера из Пруссии, но национальное правительство при Брюнинге заблокировало его. В широко известной речи, произнесенной в Лейпциге в начале 1932 года, Гжезинский заявил, что "прискорбно", что "иностранцу Гитлеру" было позволено вести переговоры с правительством Рейха, "вместо того чтобы гнать его собачьим кнутом". Гитлер не забыл и не простил этих слов, и в 1933 году Гжезинский благоразумно бежал из Германии, сначала во Францию, а затем в Нью-Йорк, где он снова зарабатывал на жизнь в качестве панельного избивателя.80 Его карьера была продиктована глубокой приверженностью не только к демократии как таковой, но и к конкретному историческому призванию прусского государства и его институтов.

То же самое можно сказать и о человеке, стоявшем у руля прусского государства до 1932 года, министре-президенте Отто Брауне. Сын низкопоставленного железнодорожного служащего из Кенигсберга, Браун вступил в социал-демократическую партию в 1888 году, когда она еще была нелегальной в бисмарковской Пруссии. Он завоевал внимание и уважение благодаря своей работе среди безземельных сельских восточно-эльбских рабочих и остроте редакторского пера. Он занимал место в старом прусском ландтаге, один из небольшой группы депутатов-социал-демократов, которым удалось пробиться через барьеры трехклассового избирательного права. Как защитник сельского пролетариата, Браун был антитипом старой прусской аграрной элиты, чью политическую гегемонию он помог свергнуть в 1918-19 годах. Однако он был таким же ярко выраженным и безошибочно прусским, как и они. Его бесконечный аппетит к работе, придирчивое внимание к деталям, нелюбовь к позерству и глубокое понимание благородства государственной службы - все это атрибуты из общепринятого каталога прусских добродетелей. Даже его авторитарный стиль управления, благодаря которому он получил прозвище "красный царь Пруссии", можно рассматривать как исконно прусскую черту. "Такой социал-демократ, как Отто Браун, - заметил в 1932 году консервативный журналист Вильгельм Штапель, - при всем антипруссачестве своей партии, скорее пруссак, чем немец. Его поведение на посту - это поведение юнкера, который оставляет неблагодарного короля на произвол судьбы и "выращивает свою собственную капусту"".81 Браун даже стал страстным охотником - это занятие он разделял с рейхспрезидентом Паулем фон Гинденбургом. Оба мужчины охотились в соседних районах в сезон и установили комфортную личную близость, которая позволила им обмениваться мнениями по ключевым политическим вопросам того времени.82 Здесь вновь проявилось любопытное родство между элитой Социал-демократической партии и прусским государством, которое когда-то было ее заклятым врагом. Поразительно, что лидерам СДПГ той эпохи было гораздо легче справляться с обязанностями и рисками государственной власти в Пруссии, чем в Германском рейхе.

55. Отто Браун, министр-президент Пруссии. Портрет Макса Либермана, 1932 год.

Таким образом, можно сказать, что 20 июля 1932 года, в день путча, старая Пруссия уничтожила новую. Или, говоря точнее, партикуляристская, аграрная Пруссия обрушила топор на универсалистскую, ориентированную на государство Пруссию Веймарской коалиции. Можно утверждать, что традиционное общество наконец-то одержало победу над модернизирующимся государством; потомки фон дер Марвица восторжествовали над духом Гегеля. Но эта метафорическая антиномия, хотя она, безусловно, отражает часть смысла того, что произошло летом 1932 года, возможно, слишком аккуратна. Участники путча против Пруссии вряд ли были юнкерами классического типа. Папен был вестфальским католиком, Вильгельм фон Гейль - ринландцем - оба они были в этом смысле "маргинальными пруссаками".83 Даже Курт фон Шлейхер, сын силезского офицера, был нетипичной фигурой, политическим интриганом из среды провинциальной землевладельческой элиты; его политику, представлявшую собой гибридную смесь авторитарного корпоративизма и конституционализма, по-прежнему трудно определить.84Все три человека проводили политику нации, а не прусского государства и уж тем более не прусской провинции.

Гинденбург, человек, оказавшийся в центре событий 1932 года, - сложный случай. Будучи восточно-эльбским помещиком и прославленным полководцем, Гинденбург, казалось, воплощал в себе прусские традиции. Но его жизнь была сформирована силами, объединившими Германский рейх. Ему было восемнадцать лет, когда он сражался под Кениггратцем во время австрийской войны 1866 года. Он был родом из провинции Позен, где обострился националистический антагонизм между немцами и поляками. Вернувшись в отставку в начале Первой мировой войны, он использовал свою роль верхушки немецких войск на восточном фронте, чтобы бросить вызов прусско-германской гражданской исполнительной власти и подорвать ее авторитет. Он шантажировал кайзера, которому исповедовал глубочайшую личную преданность, чтобы тот согласился с его проектами, включавшими катастрофическую политику безоговорочной подводной войны - провокационную и бесполезную кампанию, которая втянула в войну Соединенные Штаты и обрекла Германию на поражение от рук ее врагов. Одного за другим он убирал ближайших союзников кайзера, включая канцлера Теобальда фон Бетмана Хольвега, и вытеснял их из политики. Это не было единичным отказом от военной службы, как у Зейдлица или Йорка, - это было систематическое неповиновение, порожденное огромными амбициями и полным пренебрежением к любым интересам и авторитетам за пределами военной иерархии, в которой он сам главенствовал. В то же время Гинденбург сознательно культивировал национальную одержимость своей персоной, создавая образ несгибаемого германского воина, который затмевал все более маргинальную фигуру короля-императора.

Хотя Гинденбург был среди тех, кто призывал Вильгельма II отречься от престола и бежать в Голландию в ноябре 1918 года, впоследствии он окутал себя мантией принципиального монархизма. Позже (при вступлении в должность рейхспрезидента в 1925 году и при повторном назначении в 1932 году) он вновь отбросил свои монархические убеждения, чтобы принести торжественную клятву республиканской конституции Германской империи. В последние дни сентября 1918 года Гинденбург настоятельно требовал от гражданского правительства Германии начать переговоры о прекращении огня, однако впоследствии он полностью дистанцировался от заключенного мира, оставив гражданским лицам ответственность и порицание. 17 июня 1919 года, когда правительство Фридриха Эберта размышляло над тем, принимать ли условия Версальского договора, Гинденбург письменно признал, что дальнейшее военное сопротивление безнадежно. Однако всего неделю спустя, когда президент Эберт обратился к Верховному командованию за четким официальным решением в поддержку принятия договора, фельдмаршал ухитрился отсутствовать в телефонной комнате во время разговора, оставив своего коллегу Вильгельма Грёнера играть роль "bête noire" (как выразился сам Гинденбург).85 Гинденбург пошел еще дальше: в самый, пожалуй, мифопоэтический момент своей насыщенной мифами карьеры он заявил в ноябре 1919 года перед комиссией, расследовавшей причины поражения Германии, что немецкие армии на поле боя были побеждены не вражескими державами, а трусливым "ударом в спину" с тыла - это самомнение будет преследовать республику всю ее короткую жизнь, запятнав новую политическую элиту намеками на предательство и измену нации.

Будучи рейхспрезидентом после 1925 года, Гинденбург завязал - несмотря на всю социальную дистанцию между ними - маловероятную дружбу с добросовестным социал-демократическим министром-президентом Пруссии Отто Брауном. В 1932 году, когда Гинденбург выдвинул свою кандидатуру на переизбрание в президенты, Браун горячо поддержал старика как "воплощение спокойствия и последовательности, мужественной верности и преданности долгу всего народа".86 Однако в 1932 году, ознакомившись с планами консервативной камарильи, Гинденбург бросил своего бывшего друга без малейших угрызений совести, отказавшись от своих торжественных конституционных клятв, данных в 1925 и 1932 годах, и вступив в союз с заклятыми врагами республики. А затем, публично заявив, что никогда не согласится назначить Гитлера на должность выше, чем министр почтовой связи, Гинденбург в январе 1933 года ввел лидера австрийских нацистов в канцелярию Германии. Фельдмаршал был высокого мнения о себе и, несомненно, искренне верил, что олицетворяет собой прусскую "традицию" самоотверженного служения. Но на самом деле он не был человеком традиций. Он не был в каком-либо детерминистском смысле продуктом старой Пруссии, а скорее гибкой политики власти, которая сформировала новую Германию. Как военачальник, а затем и как глава государства, Гинденбург нарушал практически все узы, в которые вступал. Он был не человеком, преданно служившим, а человеком имиджа, манипуляций и предательства.

РОССИЯ И ТРЕТИЙ РЕЙХ

21 марта 1933 года в Гарнизонной церкви в Потсдаме состоялась церемония, ознаменовавшая инаугурацию "новой Германии" под руководством Адольфа Гитлера. Поводом послужило открытие нового рейхстага после общенациональных выборов 5 марта 1933 года. Обычно это торжество проводилось в самом здании Рейхстага. Но 27 февраля голландский левый Маринус ван дер Люббе поджег здание, превратив главную палату в почерневшие руины. Гарнизонная церковь, построенная Фридрихом Вильгельмом I в 1735 году, была красноречивым памятником военной истории Пруссии. На башне церкви был установлен флюгер с инициалами FWR и железным силуэтом прусского орла, устремленного к позолоченному солнцу. Трубы, флаги и пушки, а не ангелы или библейские фигуры, украшали камень алтаря. Гробницы "короля-солдата" Фридриха Вильгельма I и его прославленного сына Фридриха Великого лежат рядом в крипте.87 Йозеф Геббельс, глава нацистской пропаганды, сразу увидел символический потенциал этого исторического места и взял подготовку под личный контроль, тщательно спланировав мероприятие как пропагандистское зрелище. В конце концов, как он отметил в дневнике 16 марта 1933 года, это был момент, когда "новое государство", открытое назначением Гитлера на пост канцлера, "впервые представит себя символически".88

День Потсдама", как его стали называть, был концентрированным актом политической коммуникации. Он предлагал образ синтеза, даже мистического союза, между старой Пруссией и новой Германией.89 Для участия в торжествах в город были доставлены ветераны Войн за объединение. Флаги самых почтенных прусских полков, включая знаменитый IX пехотный, чьи новобранцы по традиции принимали присягу под сводами Гарнизонной церкви, были выставлены на всеобщее обозрение. Улицы города были украшены немецкими имперскими, прусскими и свастическими флагами. Красного, черного и золотого триколора Веймарской республики нигде не было видно. Даже дата была знаменательной. Геббельс выбрал 21 марта не только потому, что это был официальный первый день весны, но и потому, что это была годовщина открытия первого немецкого рейхстага после провозглашения германского рейха в январе 1871 года. В центре событий был президент Рейха Гинденбург. Одетый в парадную форму, сверкающую медалями всех форм и размеров, с фельдмаршальским жезлом в правой руке, Гинденбург величественным шагом прошел по улицам старого города мимо шеренг бойцов рейхсвера и военизированных формирований в коричневых рубашках с поднятыми в приветствии руками. Заняв свое видное место перед алтарем, он повернулся, чтобы торжественным взмахом маршальского жезла признать пустующий трон бывшего короля и императора Вильгельма II, находящегося сейчас в голландском изгнании. Это упражнение в шутовстве было придумано отчасти в интересах двух присутствовавших принцев Гогенцоллернов, один из которых был одет в традиционную форму гусар "Головы смерти", а другой - в коричневый мундир человека из СА.

56. День Потсдама, 21 марта 1933 года. Гитлер и Гинденбург пожимают друг другу руки перед Гарнизонной церковью в Потсдаме.

В своей речи, обращенной к собравшимся гостям, Гинденбург выразил надежду, что "древний дух этого знаменитого места" воодушевит новое поколение немцев. Пруссия заслужила величие благодаря "неизменному мужеству и любви к родине"; может ли то же самое относиться и к новой Германии. В своем ответном слове с трибуны Гитлер, одетый не в партийную форму, а в темный костюм для отдыха, выразил глубокое почтение Гинденбургу и поблагодарил "Провидение", поставившее этого неукротимого военачальника во главе движения за обновление Германии. В заключение он сказал слова, которые подытожили пропагандистскую функцию церемонии: "Когда мы стоим в этом священном для каждого немца месте, пусть Провидение дарует нам то мужество и ту стойкость, которые мы чувствуем, борясь за свободу и величие нашего народа у подножия гробницы величайшего из королей".90 Обменявшись рукопожатиями, они возложили венки к гробницам прусских королей, в то время как батарея орудий рейхсвера у церкви дала салют, а хор внутри исполнил "Лейтенский хорал". Затем последовал военный смотр по улицам города. Геббельс вспоминал этот момент в восторженной записи в дневнике:

Президент Рейха стоит на возвышении с фельдмаршальским жезлом в руке и приветствует представителей армии, СА, СС и Штальхельма, проходящих мимо него. Он стоит и машет рукой. Над всей сценой сияет вечное солнце, и рука Бога незримо дарует свое благословение серому городу величия и долга Пруссии.91

Празднование "пруссачества" было последовательным направлением национал-социалистической идеологии и пропаганды. Правый идеолог и изобретатель идеи "Третьего рейха" Артур Мёллер ван дер Брук в 1923 году пророчествовал, что новая Германия будет синтезом "мужественного" духа Пруссии с "женственной" душой немецкой нации.92 В "Майн кампф", опубликованной два года спустя, Адольф Гитлер нашел теплые слова для старого прусского государства. Оно было "зародышевой клеткой Германской империи", обязанной самим своим существованием "блистательному героизму" и "смертельной храбрости своих солдат"; его история "с удивительной остротой продемонстрировала, что не материальные качества, а только идеальные добродетели делают возможным формирование государства".93"Наши уши до сих пор звенят, - писал в 1930 году нацистский идеолог из Прибалтики Альфред Розенберг, - от труб Фербеллина и голоса Великого курфюрста, чей поступок положил начало воскресению, спасению и возрождению Германии". Что бы ни критиковали в Пруссии, добавлял он, "решающее спасение германской сущности навсегда останется ее знаменитым подвигом; без не было бы ни немецкой культуры, ни следов немецкого народа".94

Никто не трубил о прусской теме более последовательно, чем Йозеф Геббельс, который впервые осознал ее пропагандистский потенциал во время визита в Сан-Суси в сентябре 1926 года. С тех пор Пруссия оставалась одной из основных тем геббельсовской пропагандистской машины. "Национал-социализм, - утверждал он в предвыборной речи в апреле 1932 года, - может по праву претендовать на Пруссиандом. По всей Германии, где бы мы, национал-социалисты, ни стояли, мы - пруссаки. Идея, которую мы несем, - прусская. Символы, за которые мы боремся, наполнены духом Пруссии, а цели, которых мы надеемся достичь, - это обновленная форма идеалов, за которые когда-то боролись Фридрих Вильгельм I, Великий Фридрих и Бисмарк".95

Преемственность между прусским прошлым и национал-социалистическим настоящим утверждалась на многих уровнях в культурной политике режима после 1933 года. Знаменитый политический плакат изображал Гитлера как последнего в череде немецких государственных деятелей, начиная с Фридриха Великого, Бисмарка и заканчивая Гинденбургом. Вскоре после "Дня Потсдама" Гитлер и Геббельс укрепили общественное сознание в этих темах "Днями Танненберга", пропагандистским зрелищем, в центре которого было открытие огромного национального монумента 27 августа 1933 года. Состоящий из круга огромных башен, соединенных массивными стенами, монумент Танненберг напоминал о поражении немецкого ордена от московитской армии в 1410 году и о победе 1914 года, в результате которой немцы взяли "реванш" у своих бывших русских врагов. Она также служила для проецирования (совершенно неисторической) идеи о том, что Восточная Пруссия всегда была бастионом "германцев" против славянского востока. 87-летний Гинденбург, как "победитель Танненберга", был снова отправлен в путь, чтобы отдать литургические почести теперь уже необратимо нацифицированной Германии. Когда он умер почти год спустя, его тело - вместе с телом его жены - было захоронено в одной из башен монумента. В соответствии с пожеланием покойного, чтобы он был похоронен "под одной плитой из восточно-прусского камня", над входом в его гробницу была установлена огромная перемычка из цельного гранита - "Камень Гинденбурга". Этот камень был найден недалеко от Коженена на равнине северной части Восточной Пруссии и был хорошо известен немецким геологам как один из крупнейших монолитов в этом регионе. Работая в сжатые сроки, команда каменщиков и специалистов по горному делу расчистила землю вокруг гранитного массива, разрезала его с помощью взрывных зарядов и электроинструментов на огромные продолговатые куски и перевезла их к монументу по специально построенной железной дороге.96

57. Камень Гинденбурга: рабочие отдыхают после выемки грунта из-под монолита, фотография, ок. 1930-х гг.

В официальной архитектуре Третьего рейха использовалось характерное прусское культурное наследие. Мы видим это в трех "Орденсбургенах", построенных во времена Третьего рейха в Крёссинзее, Фогельзанге и Зонтхофене для элитного обучения будущих партийных кадров. Своими вздымающимися башнями и нахмуренными карнизами эти монументальные сооружения напоминали замки Немецкого ордена, который когда-то завоевал "немецкий восток" и утвердился в балтийском княжестве Пруссия. Совсем другое прусское архитектурное наследие сохранилось в неоклассических общественных зданиях, построенных по заказу режима в рамках национал-социалистического переустройства городского пространства Германии. Любимый архитектор Гитлера, Пауль Людвиг Троост, был учеником Шинкеля (1781-1841), канонического выразителя "прусского строительного стиля". Дом немецкого искусства Трооста, построенный в 1933-7 годах на южной окраине Английского сада в Мюнхене, был воспринят как лоск двадцатого века на строгий неоклассицизм Старого музея Шинкеля в Берлине.

Альберт Шпеер, член партии с 1931 года, ставший придворным архитектором Гитлера после ранней смерти Трооста в 1934 году, также был поклонником Шинкеля. Шпеер происходил из семьи с давними архитектурными традициями - его дед учился у Шинкеля в Берлинской академии строительства , а его самым главным учителем в Техническом университете Берлин-Шарлоттенбург был Генрих Тессенов, известный тем, что превратил здание Шинкеля Neue Wache на Унтер-ден-Линден в мемориал павшим в Первой мировой войне. Фасад и дворы Новой рейхсканцелярии Шпеера, построенной по заказу Гитлера в начале 1938 года и завершенной после двенадцати месяцев бешеного строительства 12 января 1939 года, содержали многочисленные сознательные отсылки к самым известным зданиям Шинкеля. Послание о преемственности было доведено до конца в роскошном официальном томе, опубликованном в 1943 году под эгидой Рейхской палаты архитекторов. Книга, озаглавленная "Карл Фридрих Шинкель: предтеча новой немецкой архитектурной идеологии", ставила перед собой задачу определить место достижений нацистского строительства в рамках прусской неоклассицистической традиции.97

58. Гроб Гинденбурга несут в его мавзолей, расположенный под крепостной стеной монумента Танненберг; фотография, Маттиас Браунлих, 1935 год

Прусская тематика также занимала видное место в идеологически согласованном кинематографе немецких киностудий после захвата власти нацистами. Опираясь на тенденции, сложившиеся в Веймарской республике, Геббельс использовал прусскую тематику в качестве инструмента идеологической мобилизации.98 Эскапизм и ностальгия прежних постановок уступили место драмам, имеющим несомненный современный резонанс. Например, "Старый и молодой король", вышедший в 1935 году, предлагал гротескно искаженный рассказ о разрыве отношений между будущим Фридрихом Великим и его отцом Фридрихом Вильгельмом I. В непонимании между отцом и сыном обвинялись интриги британской дипломатии, а в сцене, где французские книги принца складываются в кучу и сжигаются по приказу отца, зрители не могли не заметить отсылку к современности. Казнь Катте представлена как законное волеизъявление государя. В диалог включены такие жемчужины анахронизма, как: "Я хочу сделать Пруссию здоровой. А тот, кто пытается мне помешать, - негодяй" (Фридрих Вильгельм); и "Король не совершает убийств. Его воля - закон. А все, что не подчиняется ему, должно быть уничтожено" (офицер, комментирующий приговор Катте).99

Другие крупные постановки были посвящены анекдотическим сценам из жизни Фридриха Великого или драматическим сюжетам в контексте исторического кризиса, например, Семилетней войны или последствий поражения от Наполеона в 1806-7 годах. Излюбленной темой - особенно в годы войны - было драматическое взаимодействие между вероломством предательства (своей страны или своего лидера) и искуплением, которое приходит в результате самопожертвования во имя высшего блага.100 Нигде эта тема не была представлена так ярко, как в последнем крупном фильме Третьего рейха "Кольберг". Это эпическая драма, действие которой разворачивается в одноименной крепости, где Гнейзенау и Шилль в сотрудничестве с гражданскими властями города сдерживают численно превосходящих французов. Вопреки всем обстоятельствам - и вопреки историческим данным - французы вынуждены отступить, а город неожиданно спасен мирным договором. Здесь был создан образ Пруссии как королевства чистой воли, держащегося только за счет мужества и стойкости. Цель фильма была достаточно очевидна: это был призыв мобилизовать все силы на борьбу с врагами, которые теснились вокруг Германии. По словам режиссера Вейта Харлана, это был "символ настоящего", который должен был дать зрителям силы "для сегодняшнего дня, для времени нашей собственной борьбы". В том, что эта цель была достигнута, можно не сомневаться: к моменту выхода фильма в широкий прокат в стране было очень мало действующих кинотеатров. Там, где фильм все же нашел зрителей, реакция была смиренной и мрачной. Среди руин и хаоса весны 1945 года было очень мало немцев, которые еще могли верить, что Германию можно спасти усилиями группы патриотов.

Было бы ошибкой рассматривать все это исключительно как циничную манипуляцию. Геббельс обладал удивительной склонностью верить в собственную ложь. А субъективное отождествление Гитлера с Фридрихом Великим было настолько сильным, что единственным украшением бункера рейхсканцелярии, в котором Гитлер провел последние дни своей жизни на глубине шестнадцати метров под улицами Берлина, был портрет Фридриха Великого работы Граффа. На протяжении всех военных лет Гитлер неоднократно сравнивал себя с Фридрихом, человеком, чьему "героизму" Пруссия обязана своим историческим восхождением.101Из этой картины, - сказал он в конце февраля 1945 года командиру танка Гудериану, - я всегда черпаю новые силы, когда плохие новости грозят меня раздавить". В нереальной, отстраненной атмосфере бункера легко было представить, что история Пруссии вновь разыгрывается в эпической драме Третьего рейха. В первые месяцы 1945 года Геббельс поддерживал боевой дух Гитлера чтением из "Жизни Фридриха Великого" Карлайля, особенно тех отрывков, где описывалось, как в самый мрачный час Семилетней войны, когда казалось, что все потеряно, Пруссия была спасена от уничтожения благодаря смерти царицы Елизаветы в феврале 1762 года.102 Гитлер опирался на те же исторические темы, когда в начале апреля 1945 года в течение четырех дней пытался укрепить решимость Муссолини. Монологи, с которыми он обращался к измученному войной дуче, включали длинные рассуждения об истории Пруссии.103 Историческая романтика так крепко зацепила сознание Геббельса, что министр пропаганды с восторгом и чувством триумфа отреагировал на известие о смерти президента Франклина Рузвельта 12 апреля 1945 года. Он считал, что 1945 год должен был стать annus mirabilis Третьего рейха. Он приказал подать шампанское в свой кабинет и тут же позвонил в квартиру Гитлера: "Мой фюрер, я поздравляю вас. Рузвельт мертв! Судьба сразила вашего величайшего врага. Бог не оставил нас".104

Все это не следует рассматривать как свидетельство непреходящей жизнеспособности "прусской традиции". Те, кто стремится обосновать свои претензии на власть в настоящем, часто прибегают к идее традиции. Они украшают себя ее культурным авторитетом. Но встреча между самопровозглашенными наследниками традиции и историческими данными редко происходит на равных. Национал-социалистическое прочтение прусского прошлого было оппортунистическим, искаженным и избирательным. Вся историческая карьера прусского государства была втиснута в парадигму национальной немецкой истории, осмысленной в расистских терминах. Нацисты восхищались военным государственным строительством "короля-солдата", но не испытывали симпатии или понимания пиетистской духовности, которая обеспечивала этические рамки для всех начинаний короля и оставила такой глубокий отпечаток на его правлении - отсюда, например, почти полное исключение христианства из церемонии в Гарнизонной церкви в марте 1933 года. Фридрих Великий национал-социалистической пропаганды был сильно усеченной версией оригинала - настойчивое стремление монарха к французскому языку как средству цивилизованного общения, его презрение к немецкой культуре и двусмысленная сексуальность были просто затерты. Интерес к другим монархам Гогенцоллернам был невелик, за исключением Вильгельма I, основателя Германской империи 1871 года. Фридрих Вильгельм II и Фридрих Вильгельм IV, чувствительный и художественно одаренный "романтик на троне", почти полностью исчезли из поля зрения.

Два периода были выделены за их мифопоэтическую силу: Семилетняя война и Освободительные войны, но интерес к прусскому просвещению отсутствовал. Нацисты ценили прусского реформатора Штайна за его националистическую приверженность; Харденберг, напротив, франкофильский Realpolitiker и эмансипатор прусских евреев, томился в безвестности. Фихте и Шлейермахер вызывали определенный энтузиазм, но Гегель, чей акцент на трансцендентном достоинстве государства был несовместим с фёлькиш-расизмом национал-социалистов, практически не вызывал официального интереса. Короче говоря, нацистская Россия была блестящим фетишем, собранным из фрагментов легендарного прошлого. Это была изготовленная память, талисман, украшающий притязания режима.

Как бы то ни было, ни один из этих официальных энтузиастов "пруссачества" (Preussentum) не смог оживить судьбу настоящей Пруссии. В 1933 году прусский ландтаг был распущен после того, как новые выборы не принесли нацистам абсолютного большинства. Закон о реорганизации рейха от января 1934 года передал региональные правительства и новых имперских комиссаров в прямое подчинение рейхсминистерству внутренних дел. Прусские министерства постепенно объединялись со своими рейхсминистерствами (за исключением, по техническим причинам, министерства финансов), и были разработаны планы (хотя они так и остались нереализованными в 1945 году) по разделению государства на составляющие его земли. Пруссия все еще оставалась официальным названием и именем на карте, ведь это было единственное немецкое государство, не вошедшее формально в состав Рейха. Но де-факто она перестала существовать как государство. В этом не было никакого противоречия с официальным празднованием режимом прусского наследия. Расплывчатая абстракция "пруссачество" обозначала не конкретную форму государства, не конкретную социальную группировку, а некий невоплощенный каталог добродетелей, "дух", который вышел за рамки истории и процветал бы в "фюрер-демократии" Третьего рейха не хуже, чем при абсолютистском правлении Фридриха Великого. Герман Геринг, сменивший Папена на посту министра-комиссара-президента Пруссии в апреле 1933 года, ссылался на это различие, выступая перед Государственным советом Пруссии в июне 1934 года. Концепция прусского государства, - заявил он, - была "включена в состав Рейха". Остался лишь вечный дух пруссачества".105

К отвращению некоторых традиционалистски настроенных дворянских семей, новый режим не предпринял никаких попыток восстановить старую монархию после 1933 года. На протяжении 1920-х годов происходили частые контакты между бывшим королевским и императорским окружением в Дорне и свободной сетью (в основном прусских) консервативных и монархических групп в Германской республике. В конце 1920-х годов неофициальные связи с нацистским движением стали еще теснее: Сын Вильгельма II, Август Вильгельм, в 1928 году вступил в СА, на что он получил разрешение бывшего императора. Вторая жена экс-императора, принцесса Гермина фон Шёнайх-Каролат, имела друзей среди высокопоставленных членов партии и даже участвовала в Нюрнбергском митинге 1929 года. Распад консервативного блока и успех нацистов на выборах в Германии в 1930 году побудили реставраторов из Дорна обратиться к гитлеровскому движению с официальным предложением. Их плодом стала встреча в Дорне между Вильгельмом и Германом Герингом в январе 1931 года. Протоколов этой встречи не сохранилось, но, судя по всему, Геринг положительно отозвался о перспективе возвращения Вильгельма в Германию.106

Но несмотря на эти дружеские сигналы - были и ободряющие звуки со стороны Гитлера, и вторая встреча с Герингом летом 1932 года - идея была бесцеремонно отброшена после захвата власти. Гитлер поддерживал надежды кайзера только потому, что хотел укрепить свои полномочия законного преемника монархической традиции Пруссии-Германии. Момент истины наступил 27 января 1934 года, когда Гитлер приказал сорвать торжества по случаю семьдесят пятого дня рождения кайзера. Судьба реставрационного движения была предрешена несколькими днями позже новым законом, объявившим вне закона все монархические организации. Во время путча Рёма королевский сановник принц Август Вильгельм был помещен под домашний арест, после чего ему было приказано воздерживаться от любых политических высказываний. Постепенно режим стирал память о монархии в Пруссии и Германии, запрещая выставлять напоказ имперские изображения и памятные вещи, выплачивая бывшей королевской семье солидное содержание, чтобы она не доставляла хлопот.107 Среди тех, кто решительно возражал, был граф Эвальд фон Клейст-Вендиш-Тихов, региональный глава Корпорации немецкого дворянства (Deutsche Adelsgenossenschaft) в Восточной Померании. В январе 1937 года он распустил свою часть корпорации, заявив, что отказ режима от восстановления прусско-германской короны "несовместим с традициями и честью дворянства".108

Охарактеризовать отношения между гитлеровским режимом и прусской традиционной и функциональной элитой довольно сложно. До сих пор не было систематического исследования отношений и поведения в среде немецкой региональной знати на протяжении всего периода существования Третьего рейха. Но ясно одно: привычная картина, когда земельная знать надменно удаляется в роскошную изоляцию своих поместий и ждет, когда пройдет нацистская буря, обманчива. Вряд ли существовала хоть одна восточно-эльбская дворянская семья, в которой не было бы хотя бы одного члена партии. Древний род Швериных насчитывал не менее пятидесяти двух членов, Харденберги - двадцать семь, Тресковы - тридцать, Шуленбурги - сорок один, из которых семнадцать вступили в партию еще до 1933 года. Многих дворян привлекала НСДАП, поскольку они видели в союзе с гитлеровским движением ключ к сохранению своей традиционной роли социального лидера на новых условиях.109 Но другие вступали в партию, потому что находили идеологию и атмосферу партии близкими - разрыв между дворянскими кругами и национал-социалистическим движением был более узким, чем часто предполагается.

Прусское дворянство также широко поддерживало внешнеполитические цели нового режима - особенно пересмотр Версальского договора и возвращение земель, переданных полякам. Незначительное число пруссаков в руководящих эшелонах НСДАП поначалу оказывало отталкивающее влияние на некоторые семьи - по одной из оценок, в 1933 году среди 500 высших нацистских кадров было всего семнадцать пруссаков.110 Но по мере того как центр деятельности партии и ее электоральная база смещались на север, эти опасения часто исчезали. Фриц-Дитлоф граф фон дер Шуленбург поначалу относился к НСДАП с подозрением, поскольку считал ее по сути южногерманским движением, но позже принял ее как "новую форму пруссачества" - и здесь снова эта полезная абстракция.111

Офицерский корпус рейхсвера, в котором сыновья юнкерских семей все еще составляли значительную группу, поначалу скептически относился к нацистскому движению, но после мартовских выборов 1933 года переключился на политику союза с новым руководством. Многие старшие офицеры были успокоены репрессиями Гитлера против коричневорубашечников во время путча Рёма 31 июня 1934 года. Начало программы перевооружения и ремилитаризация Рейнской области в марте 1935 года также способствовали укреплению отношений. Характерным примером такого перехода стал инспектор по подготовке вооружения в Берлине генерал-лейтенант Йоханнес Бласковиц, уроженец Петерсвальде в Восточной Пруссии, получивший образование в кадетских школах Кёслина и Берлина-Лихтерфельде. В 1932 году Бласковиц предупредил свой полк во время учений, что "если нацисты сделают хоть один ложный шаг, [мы] выступим против них с максимальной силой и не уклонимся даже от самого кровавого конфликта".112 Однако к весне 1935 года он говорил уже на другом языке. В речи на открытии памятника павшим в Первой мировой войне Бласковиц, сын пиетистского пастора из Восточной Пруссии, приветствовал Адольфа Гитлера как человека, посланного Богом в трудный для Германии час: "С Божьей помощью мы получили нашего вождя, который собрал все силы национальной жизни в одно мощное движение [...] и который вчера восстановил военный суверенитет немецкого народа и тем самым выполнил завещание наших погибших героев".113

Нет необходимости говорить о том, что пруссаки были глубоко причастны к зверствам, совершенным СС и полицией безопасности, а также немецким вермахтом, чьи претензии на "чистоту" военного времени были полностью опровергнуты. Но принадлежность к Пруссии отнюдь не была обязательным условием для того, чтобы с энтузиазмом служить делу режима. Баварцы, саксонцы и вюртембержцы также с рвением и отличием служили во всех сферах деятельности режима. Батальон полицейских, чьи массовые расстрелы еврейских мужчин, женщин и детей так мучительно задокументированы в книге Кристофера Браунинга "Обычные люди", были не пруссаками, а уроженцами традиционно либерального, буржуазного, англофильского Гамбурга.114 Австрийцы, эти исторические и культурные антиподы пруссаков, были поразительно перепредставлены в верхних эшелонах нацистской машины массовых убийств - Одило Глобочник, надзиратель лагерей смерти, Артур Сейб-Инквест, рейхскомиссар оккупированных Нидерландов, Ганс Раутер, чиновник СС и полиции, депортировавший 100 000 голландских евреев на Восток, Франц Штангль, комендант Собибора (позже переведенный в Треблинку), - вот лишь некоторые из наиболее известных австрийцев, причастных к Холокосту.115 Эти наблюдения ни в коей мере не умаляют роли пруссаков в преступной деятельности Третьего рейха, но они подрывают мнение о том, что прусские ценности или привычки ума сами по себе являлись особым критерием для ревностной службы.

59. Депортация евреев из Мемеля, который когда-то был прусской Литвой. В ходе своей кампании по уничтожению немецкого и европейского еврейства нацистский режим уничтожил одну очень характерную часть прусского наследия.

Пруссаки - и особенно представители традиционной прусской элиты - также занимали видное место в рядах немецкого национально-консервативного сопротивления. Многие из старых померанских пиетистских семей - среди них Таддены, Клейсты и Бисмарки - поддержали Исповедующую церковь, которая возникла для противостояния попыткам режима перекроить немецкое христианство.116 Активное военное сопротивление, разумеется, никогда не было настолько масштабным, чтобы составлять более чем небольшую часть людей под оружием. Тем не менее важно, что среди участников заговора 20 июля 1944 года две трети были выходцами из прусской среды, а многие - из старых и знатных военных семей. Среди арестованных сразу после неудачного покушения на Гитлера был бывший заместитель президента полиции Берлина Фриц-Дитлоф фон дер Шуленбург, выходец из семьи, сыновья которой на протяжении столетий служили офицерами бранденбургско-прусской армии. Другим был юрист и офицер Петер граф Йорк фон Вартенбург, прямой потомок того самого Йорка, который перешел на сторону русских при Таурогене в декабре 1812 года. Другой видный прусский участник заговора фельдмаршал Эрвин фон Витцлебен, отпрыск старинной восточно-эльфийской военной семьи, был выбран заговорщиками для принятия на себя верховного командования вермахтом после убийства Гитлера. Он был арестован 21 июля и в течение нескольких недель подвергался пыткам и унижениям со стороны гестапо. 7 августа 1944 года, все еще со следами жестокого обращения, он предстал перед Народным судом, где стоял, придерживая брюки без пояса, и терпел оскорбления Роланда Фрейслера, гитлеровского судьи-вешателя. На следующий день он был повешен на казни в Пётцензее.117

Ни одно подразделение германского вермахта не было так глубоко вовлечено в деятельность сопротивления, как IX пехотный полк Потсдама, прусский полк традиционного типа (он был официальным преемником I Прусской пешей гвардии), имевший тесные связи с Потсдамской гарнизонной церковью. Именно в этом полку служил генерал-майор Хеннинг фон Тресков, который в марте 1943 года тайно пронес пакет со взрывчаткой на самолет, перевозивший Гитлера в Берлин (пакет не взорвался и был извлечен без происшествий на другом конце самолета). После тесного сотрудничества со Штауффенбергом и другими военными заговорщиками Тресков подорвал себя ручной гранатой 21 июля 1944 года. Капитан IX полка Аксель Фрайхерр фон дем Буше собирался прикрепить к своему телу взрывчатку и уничтожить Гитлера во время демонстрации новой униформы в 1943 году, но его командир на Восточном фронте отказал ему в разрешении на участие. Лейтенант Эвальд фон Клейст-Шменцин согласился занять место фон дем Буше, но запланированная демонстрация была отменена, а возможность так и не представилась. Среди других офицеров IX полка, непосредственно вовлеченных в июльский заговор, были сын бывшего начальника штаба Людвига Фрайхерра фон Хаммерштайн-Экворда, капитан Ганс Фрицше из Потсдамского резерва и лейтенант Георг Сигизмунд фон Оппен, семья которого владела поместьем в Альтфридланде, в пятидесяти километрах к востоку от Берлина. Хаммерштайн-Эккорд, Оппен и Фрицше вовремя вернулись в штаб полка и уцелели от репрессий, последовавших за покушением, во многом благодаря тому, что Фриц-Дитлоф фон дер Шуленбург даже под пытками отказался раскрыть их имена гестапо. Несколько других членов полка были казнены или покончили с собой во время волны репрессий, последовавших за провалом июльского заговора.118

Мотивы сопротивления были разными. Многие из ключевых фигур прошли через фазу увлечения гитлеровским движением, а некоторые даже стали причастны к его преступлениям. Одни испытывали отвращение к массовым убийствам евреев, поляков и русских, другие - религиозные сомнения; третьи стремились к восстановлению монархии, хотя и не обязательно Вильгельма II, бегство которого в Голландию не было ни забыто, ни прощено. Прусская тематика проникала в ряды сопротивления на самых разных уровнях. Например, "Кружок Крайзау" - сеть в основном консервативных гражданских и военных сторонников сопротивления, сосредоточенная в поместье Мольтке в Крайзау в Силезии, - скептически относилась к достоинствам демократии (которая, по их мнению, не смогла защитить Германию от прихода Гитлера) и рассматривала неизбираемую верхнюю палату старого прусского ландтага как модель авторитарной альтернативы современной парламентской политике.119 Многие из сопротивленцев придерживались идеи Пруссии как исчезнувшего лучшего мира, чьи традиции были извращены хозяевами Третьего рейха. Истинное прусское гражданство никогда не может быть отделено от понятия свободы", - сказал Хеннинг фон Тресков на семейном собрании, когда весной 1943 года два его сына проходили конфирмацию в Гарнизонной церкви. Он предупредил, что если не отделять прусские идеалы самодисциплины и исполнения долга от императивов "свободы", "понимания" и "сострадания", то они превратятся в "бездуховное солдафонство и узкий фанатизм".120

Историческое воображение прусской элиты сопротивления было укоренено в мифической памяти об освободительных войнах. Фигура Йорка, который, рискуя быть обвиненным в предательстве и измене, шел по снегу к русским под Тауроггеном, была повторяющимся примером.121 Когда Карл Гёрделер, возможно, самый высокопоставленный гражданский соратник военного сопротивления, составлял меморандум, призывающий армию восстать против Гитлера летом 1940 года, он закончил документ пространной цитатой из письма барона Штайна от 12 октября 1808 года, призывающего Фридриха Вильгельма III выступить против Наполеона: "Если нельзя ожидать ничего, кроме несчастий и страданий, то лучше принять решение, которое является почетным и благородным и дает утешение и успокоение, если все закончится плохо".122 В более поздние годы он сравнивал поражения в Северной Африке и Сталинграде со спасительными катастрофами под Йеной и Ауэрштедтом.123 Особенно ярким примером может служить обмен мнениями между сопротивленцем Рудольфом фон Герсдорфом, автором неудавшегося смертельного покушения на Гитлера весной 1943 года, и фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном. Когда Манштейн упрекнул Герсдорфа за его подстрекательские взгляды, напомнив ему, что прусские фельдмаршалы не бунтуют, Герсдорф привел в пример дезертирство Йорка под Тауроггеном.124

Для сопротивленцев Пруссия стала виртуальной родиной, средоточием патриотизма, который не находил себе оправдания в Третьем рейхе. Харизма этой мифической Пруссии не пропадала и для непрусских людей, которые входили в круги сопротивления. Социал-демократ Юлиус Лебер, эльзасец, выросший в Любеке и казненный 5 января 1945 года за участие в заговоре против Гитлера, был среди тех, кто с восхищением вспоминал годы, когда Штайн, Гнейзенау и Шарнхорст восстановили государство "в сознании гражданина как свободу".125 Между Пруссией нацистской пропаганды и Пруссией гражданского и военного сопротивления существовала энергичная полярность. Геббельс использовал прусскую тематику для того, чтобы донести до зрителя главенство верности, послушания и воли как незаменимых помощников в эпической борьбе Германии с ее врагами. Сопротивленцы, напротив, настаивали на том, что эти второстепенные прусские добродетели теряют свою ценность, как только отрываются от своих этических и религиозных корней. Для нацистов Йорк был символом угнетенной Германии, восставшей против иностранной "тирании", а для сопротивленцев он олицетворял трансцендентное чувство долга, которое при определенных обстоятельствах могло даже выразиться в акте измены. Мы, естественно, относимся к одному из этих мифов о Пруссии более благосклонно, чем к другому. Однако оба они были избирательными, талисманными и инструментальными. Именно потому, что она стала такой абстрактной, такой этиолированной, "пруссачество" оказалось на волоске. Это была не личность и даже не память. Он превратился в каталог развоплощенных мифических атрибутов, чье историческое и этическое значение было и останется спорным.

ЭКЗОРЦИСТЫ

В итоге победил нацистский взгляд на Пруссию. Западных союзников не нужно было убеждать в том, что нацизм - это всего лишь последнее проявление пруссачества. Они могли опираться на интеллектуально грозную традицию антипруссачества, восходящую к началу Первой мировой войны. В августе 1914 года Рамзи Мьюир, видный либеральный деятель и владелец кафедры современной истории Манчестерского университета, опубликовал широко читаемое исследование, в котором утверждал, что рассматривает "исторический фон" текущего конфликта. "Он является результатом, - писал Мьюир, - яда, который действует в европейской системе уже более двух столетий, и главным источником этого яда является Пруссия".126 В другом исследовании, опубликованном в начале войны, Уильям Харбут Доусон, социал-либеральный публицист и один из самых влиятельных комментаторов немецкой истории и политики в Великобритании начала XX века, указывал на милитаризирующее влияние "прусского духа" в благодушной в остальном немецкой нации: "Этот дух всегда был жестким и неизменным элементом в жизни Германии; он по-прежнему является узлом в дубе, узелком в мягкой глине".127

Общим для многих анализов было представление о том, что на самом деле существовало две Германии: либеральная, доброжелательная и мирная Германия юга и запада и реакционная, милитаристская Германия северо-востока.128 Утверждалось, что противоречия между этими двумя странами остаются неразрешенными в рамках империи, основанной Бисмарком в 1871 году. Одним из самых тонких и влиятельных аналитиков этой проблемы на раннем этапе был американский социолог Торстейн Веблен. В исследовании немецкого индустриального общества, опубликованном в 1915 году и переизданном в 1939 году, Веблен утверждал, что однобокий процесс модернизации деформировал немецкую политическую культуру. Модернизм" изменил сферу промышленной организации, но не смог "столь же надежно и тревожно обосноваться в тканях политического тела". Причина этого, по мнению Веблена, кроется в сохранении по сути досовременного прусского "территориального государства". История этого государства, по его мнению, представляла собой карьеру более или менее непрерывных агрессивных войн. Следствием этого стала политическая культура крайнего раболепия, поскольку "ведение войны, будучи упражнением в следовании за своим вождем и исполнении произвольных приказов, вызывает анимус восторженного раболепия и беспрекословного повиновения власти". В такой системе лояльная поддержка народных настроений могла быть поддержана только "неустанным приучением [и] дисциплиной, мудро и неустанно направленной на эту цель", а также "системой бюрократического надзора и неустанного вмешательства в частную жизнь подданных".129

Изложение Веблена не содержало большого количества эмпирических данных и подтверждающих свидетельств, но было не лишено теоретической изощренности. Он стремился не только описать, но и объяснить предполагаемые деформации прусско-немецкой политической культуры. Кроме того, она опиралась на неявную концепцию "модерна", в свете которой Пруссия могла считаться архаичной, анахроничной, лишь частично модернизированной. Поразительно, как многое из содержания тезиса об "особом пути", получившего широкое распространение в немецкой исторической литературе конца 1960-х и 1970-х годов, уже было предвосхищено в изложении Веблена. Это не случайно - Ральф Дарендорф, чье синоптическое исследование "Общество и демократия в Германии" (1968) стало одним из основополагающих текстов критической школы, в значительной степени опирался на работы американского социолога.130

Даже в довольно грубых изложениях, выдававшихся за исторический анализ современной Германии во время Второй мировой войны, часто сохранялось чувство исторической перспективы, а не обобщения о немецком "национальном характере". С XVII века, отмечал один писатель в 1941 году, "старый немецкий дух завоевания" "целенаправленно развивался все больше и больше в соответствии с тем менталитетом, который известен как "пруссачество"". История Пруссии была "почти непрерывным периодом насильственной экспансии под железным правлением милитаризма и абсолютистского чиновничества". В условиях жесткого режима обязательного образования, когда учителя набирались из числа бывших унтер-офицеров, молодым прививалось "типичное прусское послушание". Суровая школьная жизнь сменялась длительным пребыванием в казармах или на действительной военной службе. Именно здесь "немецкий ум получал свой последний слой лака". Все, что не удалось сделать в школе, было достигнуто в армии".131

В сознании многих современников связь между "пруссачеством" и нацизмом была очевидна. Немецкий эмигрант Эдгар Штерн-Рубарт назвал Гитлера - несмотря на австрийское происхождение диктатора - "эрц-прусским" и заявил, что "вся структура его мечтаемого рейха" основывалась не только на материальных достижениях прусского государства, но и "в еще большей степени на философских основах пруссачества".132 В исследовании о промышленном планировании Германии, опубликованном в 1943 году, Джозеф Боркин, американский чиновник, который позже помогал готовить дело против гигантского химического концерна I. G. Farben в Нюрнберге, заметил, что политическая эволюция немцев долгое время тормозилась правящим классом прусских юнкеров, которые "никогда не были оседланы социальными изменениями", и заключил, что прусский "Weltanschauung политической и экономической мировой гегемонии является источником, из которого вытекают как гогенцоллернский империализм, так и национал-социализм". Как и многие другие подобные работы, эта книга опиралась на традицию немецких критических комментариев к прусской истории и немецкой политической культуре в целом.133

Трудно переоценить влияние этого сценария жажды власти, раболепия и политического архаизма на воображение политиков, наиболее озабоченных послевоенной судьбой Германии. В своей речи в декабре 1939 года министр иностранных дел Энтони Иден заметил, что "Гитлер не так уж уникален. Он всего лишь последнее проявление прусского духа военного господства". Газета Daily Telegraph опубликовала обсуждение этой речи под заголовком "Правление Гитлера - в традициях прусской тирании", а в бульварной прессе появились положительные комментарии.134 В день вторжения Германии в Советский Союз в 1941 году Уинстон Черчилль памятно говорил об "отвратительном натиске" нацистской "военной машины с ее лязгающими, щелкающими каблуками одурманенными прусскими офицерами" и "тупыми, заученными, послушными грубыми массами гуннских солдат, наступающих, как стая ползучей саранчи".135 В статье для Daily Herald в ноябре 1941 года Эрнест Бевин, министр труда в военном кабинете Черчилля, заявил, что подготовка Германии к нынешней войне началась задолго до прихода Гитлера. Даже если "избавиться от Гитлера, Геринга и других", предупреждал Бевин, проблема Германии останется нерешенной. "Именно прусский милитаризм с его ужасной философией должен быть навсегда изжит из Европы".136 Из этого следовало, что поражения нацистского режима как такового будет недостаточно для благополучного завершения войны.

В документе, представленном кабинету министров летом 1943 года, лидер лейбористов и заместитель премьер-министра Клемент Эттли горячо предостерегал от мысли, что после краха режима можно будет вести дела с каким-то правительством-преемником Германии, сформированным из представителей традиционной элиты немецкого общества. По его мнению, "настоящим агрессивным элементом" в немецком обществе был класс прусских юнкеров, и главная опасность заключалась в возможности того, что этот класс, вступивший в союз с хозяевами тяжелой промышленности в Вестфалии, может свергнуть нацистское руководство и предстать перед союзниками в качестве правительства-преемника, готового пойти на мирные условия. Ошибка 1918 года заключалась в том, что эти элементы остались в качестве оплота против большевизма. Это не должно повториться. Только "ликвидация юнкеров как класса", утверждал Эттли, позволит "искоренить прусский вирус".137

Для президента Рузвельта предположение о том, что Пруссия исторически является источником германского милитаризма и агрессии, играло центральную роль в его концепции политики по отношению к Германии. 'Вот одна вещь, которую я хочу сделать совершенно ясной, - сказал он конгрессу 17 сентября 1943 года. Когда Гитлер и нацисты уйдут, прусская военная клика должна уйти вместе с ними. Порождающие войну банды милитаристов должны быть выкорчеваны из Германии [...], если мы хотим иметь хоть какую-то реальную гарантию будущего мира".138 Память о 1918 годе, когда Вудро Вильсон отказался идти на переговоры с "военными хозяевами и монархическими автократами Германии", была все еще жива.139 Однако военная система, которая поддерживала военные усилия Германии в 1914-18 годах, пережила лишения, причиненные Версальским миром, чтобы спустя всего два десятилетия начать новую завоевательную кампанию. Для Рузвельта (как и для Эттли) следовало, что традиционные прусские военные власти представляли собой не меньшую угрозу миру, чем нацисты. Таким образом, перемирие с военным командованием не могло быть заключено даже в том случае, если бы нацистский режим был свергнут изнутри или рухнул. Таким образом, идея "пруссачества" внесла важный вклад в политику безоговорочной капитуляции, принятую союзниками на конференции в Касабланке в январе 1943 года.140

Среди союзников только Советы продолжали осознавать противоречия между прусскими традициями и национал-социалистическим режимом. В то время как июльский заговор 1944 года вызвал мало положительных отзывов среди западных политиков, советские официальные СМИ нашли слова похвалы для заговорщиков.141 Советская пропаганда, в отличие от западных держав, последовательно эксплуатировала прусскую тематику - Национальный комитет свободной Германии, созданный в 1943 году как средство пропаганды и состоявший из пленных немецких офицеров, прямо апеллировал к памяти прусских реформаторов, прежде всего Гнейзенау, Штейна и Клаузевица, которые во время французской оккупации сложили с себя прусские полномочия и перешли в армию царя. Естественно, что Йорк, человек, который проигнорировал приказ своего государя идти по льду к русским в 1812 году, занимал почетное место.142

Все это, конечно, было очковтирательством, но в то же время отражало специфически русский взгляд на историю Пруссии. История отношений между двумя государствами не была летописью неослабевающей взаимной ненависти. Сталинский герой Петр Великий был горячим поклонником Пруссии Великого курфюрста, чьи административные нововведения послужили образцом для его собственных реформ. Россия и Пруссия тесно сотрудничали при разделе Польши, а русский союз сыграл решающую роль в восстановлении Пруссии против Наполеона после 1812 года. Отношения оставались теплыми и после Наполеоновских войн, когда дипломатические узы Священного союза были укреплены браком дочери Фридриха Вильгельма III Шарлотты с царем Николаем I. Русские поддержали Австрию в дуалистической борьбе 1848-50 годов, но во время войны 1866 года благосклонно отнеслись к Пруссии, придерживаясь политики благожелательного нейтралитета. Помощь, оказанная осажденным большевикам в 1917-18 годах, и тесное военное сотрудничество между рейхсвером и Красной армией в годы Веймарской республики стали более поздними напоминаниями об этой долгой истории взаимодействия и сотрудничества.

Однако ничто из этого не могло уберечь Пруссию от распада в руках победивших союзников. К осени 1945 года среди различных британских органов, участвовавших в управлении оккупированной Германией, сложился консенсус о том, что (в показательно избыточной формулировке) "этот больной труп Пруссии" должен быть "окончательно убит".143 Дальнейшее ее существование стало бы "опасным анахронизмом".144 К лету 1946 года это стало вопросом твердой политики британской администрации в Германии. В меморандуме от 8 августа 1946 года британский член Союзного контрольного органа в Берлине кратко изложил аргументы против Пруссии:

Нет нужды напоминать, что Пруссия была угрозой для европейской безопасности на протяжении последних двухсот лет. Сохранение прусского государства, пусть даже только под именем, послужит основой для любых ирредентистских претензий, которые впоследствии может выдвинуть немецкий народ, усилит милитаристские амбиции Германии и будет способствовать возрождению авторитарной, централизованной Германии, что в интересах всех жизненно необходимо предотвратить.145

Американская и французская делегации в целом поддержали эту точку зрения; только Советы медлили, главным образом потому, что Сталин все еще надеялся использовать Пруссию в качестве центра объединенной Германии, над которой Советский Союз в конечном итоге смог бы установить контроль. Но к началу февраля 1947 года они тоже уступили, и путь к юридическому прекращению существования прусского государства был открыт.

Тем временем уничтожение Пруссии как социальной среды уже шло полным ходом. Центральный комитет Коммунистической партии Германии в советской зоне оккупации объявил в августе 1945 года, что "феодальные помещики и каста юнкеров" всегда были "носителями милитаризма и шовинизма" (формулировка, которая войдет в текст закона № 46 Союзного контрольного совета). Лишение их "социально-экономической власти" было, таким образом, первым и основным условием "уничтожения прусского милитаризма". Последовала волна экспроприаций. При этом не учитывалась политическая ориентация владельцев , а также их роль в деятельности сопротивления. Среди тех, чьи поместья были конфискованы, был Ульрих-Вильгельм граф Шверин фон Шваненфельд, казненный 21 августа 1944 года за участие в Июльском заговоре.146

Эти преобразования происходили на фоне самой большой волны миграций за всю историю немецкого расселения в Европе. В последние месяцы войны миллионы пруссаков бежали на запад из восточных провинций, спасаясь от наступающей Красной армии. Из тех, кто остался, некоторые покончили жизнь самоубийством, другие были убиты или умерли от голода, холода или болезней. Немцы были изгнаны из Восточной Пруссии, Западной Пруссии, восточной Померании и Силезии, и сотни тысяч людей погибли в результате этого. Эмиграция и переселение продолжались в 1950-е и 1960-е годы. Разграбление и сожжение больших восточно-эльбских домов означало конец не только социально-экономической элиты, но и самобытной культуры и образа жизни. Финкенштайн с его наполеоновскими памятными вещами, Бейнунен с его коллекцией антиквариата, Вальдбург с его библиотекой в стиле рококо, Блюмберг и Гросс Вонсдорф с их воспоминаниями о либеральных министрах фон Шене и фон Шреттере были одними из многих загородных домов, которые были разграблены и выпотрошены врагом, стремящимся стереть все следы немецкого поселения.147 Таким образом, пруссакам или, по крайней мере, их потомкам середины XX века пришлось заплатить тяжелую цену за войну на уничтожение, которую гитлеровская Германия развязала в Восточной Европе.

Вымывание Пруссии из коллективного сознания немецкого населения началось еще до окончания войны с массированной воздушной атаки на город Потсдам. Как объект культурного наследия, не имеющий большого стратегического или промышленного значения, Потсдам занимал очень низкое место в списке целей союзников и во время войны избежал значительных бомбардировок. Однако поздно вечером в субботу 14 апреля 1945 года 491 самолет британского бомбардировочного командования сбросил свой боезапас на город, превратив его в море огня. Почти половина исторических зданий старого центра была уничтожена в результате бомбардировки, продолжавшейся всего полчаса. Когда пожары были потушены, а дым рассеялся, обгоревшая 57-метровая башня Гарнизонной церкви стояла доминирующим ориентиром в городском пейзаже руин. От знаменитого карильона, прославившегося автоматическим исполнением "Лейтенского хорала", остался лишь кусок металла. Разрушения продолжались и после 1945 года, когда целые районы старого города были расчищены, чтобы освободить место для социалистической реконструкции. императивы послевоенного градостроительства были усилены антипрусским иконоборчеством коммунистических властей.148

60. Восточный Берлин, 1950 год: через пять лет после окончания Второй мировой войны верхняя часть туловища и голова упавшей статуи кайзера Вильгельма I покоятся рядом с куском его лошади

Нигде разрыв с прошлым не был таким всеобъемлющим, как в Восточной Пруссии. Северо-восточная часть провинции, включая Кенигсберг, досталась Советской России в качестве военной добычи. 4 июля 1946 года город был переименован в Калининград, в честь одного из самых верных сталинских приспешников, а советизированный район вокруг него стал Калининградской областью. За город велись ожесточенные бои в последние месяцы войны, и в первые послевоенные годы он оставался лунным пейзажем руин. Какой город!" - заявил один советский русский посетитель в 1951 году. Трамвай ведет нас по горбатым, узким улочкам бывшего Кенигсберга. "Возникшего" потому, что Кенигсберг действительно является исчезнувшим городом. Его не существует. На километры во все стороны простирается незабываемый пейзаж руин. Старый Кенигсберг - это мертвый город".149 Большинство исторических зданий в старом центре были разобраны и снесены в попытке стереть воспоминания о его истории. На некоторых улицах только латинские буквы, начертанные на стальных крышках люков городской канализации конца XIX века, сохранились, чтобы напоминать прохожим о более древней истории. Вокруг разрушений сформировался новый советский город, однообразный и провинциальный, отрезанный от мира военной зоной отчуждения.

61. Взятие Кенигсберга советскими войсками, 1945 год

В западных зонах оккупации работа по стиранию также шла полным ходом. Французские политики и комментаторы в первые послевоенные годы говорили о необходимости массовой "депруссификации".150 Бронзовые рельефные панели на основании Колонны Победы, установленной в 1873 году в честь побед прусского оружия над датчанами, австрийцами и французами в Войне за объединение Германии, были сняты французскими оккупационными властями и отправлены в Париж. Они были возвращены в Берлин только по случаю празднования 750-летия города в 1986 году. Еще более знаменательная судьба постигла колоссальные фигуры, представляющие исторических правителей из дома Гогенцоллернов, которые когда-то высились вдоль улицы Зигесаллее. Эти объекты - напыщенные массы резного белого камня - были перенесены нацистскими властями на Гросс-Штерналлее, одну из осей будущей столицы рейха, спланированной Альбертом Шпеером, главным инспектором гитлеровских строений. Здесь они провели всю войну, задрапированные камуфляжной сеткой. В 1947 году их снесли по приказу Союзного контрольного совета в Берлине. В 1954 году они были тайно захоронены в песчаной почве Бранденбурга, как будто это было необходимо для того, чтобы немцы не смогли вновь сгруппироваться для битвы вокруг своих исконных прусских тотемов.151

62. Рабочие закапывают статуи предков Гогенцоллернов в садах дворца Бельвю, 1954 год

Эти импульсы были перенесены в сферу политики перевоспитания союзников в оккупированных зонах. Здесь целью было устранить Пруссию как "ментальную конструкцию", "депруссифицировать" немецкое воображение. Что именно это будет означать на практике, так и не было согласовано между союзниками или конкретно определено какой-либо из зональных администраций, но идея оказалась влиятельной. Пруссия была оттеснена на второй план в преподавании немецкой истории на сайте . В частности, во французской зоне традиционные учебники с телеологическим националистическим повествованием, кульминацией которого стало образование Бисмарковской империи в 1871 году, уступили место повествованиям, сосредоточенным на донациональной истории Германии и ее многообразных связях с остальной Европой (особенно с Францией). Хроника сражений и дипломатии, которая была основным элементом старой пруссоцентричной истории, уступила место изучению регионов и культур. Там, где упоминания о Пруссии были неизбежны, им придавался явно негативный оттенок. В новых учебниках французской зоны Пруссия фигурировала как прожорливая, реакционная держава, которая помешала благотворному влиянию Французской революции и уничтожила корни просвещения и демократии в Германии. Бисмарк, в частности, вышел из этого процесса переориентации с разрушенной репутацией.152 Фридрих Великий тоже отступил от своего привилегированного положения в общественной памяти, несмотря на все усилия консервативного историка Герхарда Риттера реабилитировать его как просвещенного правителя.153 Политика союзников была успешной именно потому, что она гармонировала с укоренившимися в Германии (особенно в католических рейнских и южногерманских) традициями антипатии к Пруссии.

Кроме того, эти усилия были подкреплены глобальными геополитическими императивами, которые определяли политику Германии после создания двух отдельных государств в 1949 году. Федеративная и Германская Демократическая Республики теперь находились по обе стороны "железного занавеса", разделявшего капиталистический и коммунистический миры. В то время как Конрад Аденауэр, первый канцлер Федеративной Республики, проводил политику безусловной приверженности Западу, коммунистический восточный сосед стал политической зависимостью от Москвы, "гомункулусом из советской пробирки". Под давлением этого разделения, которое стало казаться постоянной чертой послевоенного мира, прусское прошлое отступило на горизонты общественной памяти. Тем временем Берлин, расположенный на острове в глубине восточной республики, обрел новую харизматичную идентичность. В 1949 году, когда Советский Союз перекрыл поставки в оккупированные западные районы города, союзники прорвали блокаду, осуществив масштабный воздушный мост. По всему западному миру прокатился всплеск солидарности с осажденным форпостом. Это был первый важный шаг на пути к реабилитации западной Германии как члена международного сообщества. Значимость города еще более возросла после возведения Берлинской стены в августе 1961 года - впечатляющего памятника полярности холодной войны. В 1960-х и 1970-х годах Западный Берлин превратился в витрину западной свободы и потребительства, оживленный анклав с неоновыми go-go барами, высокой культурой и политическим брожением. Он больше не принадлежал ни Пруссии, ни даже Германии, а западному миру - это состояние запомнилось заявлением президента Джона Ф. Кеннеди во время посещения города 26 июня 1963 года о том, что он тоже "берлинец".

НАЗАД В БРАНДЕНБУРГ

В блестящем эссе 1894 года знаменитый прусский романист Теодор Фонтане, тогда уже пожилой человек, вспоминал о том, как он написал свое первое литературное произведение. Воспоминания перенесли его на шесть десятилетий назад, в 1833 год, когда он четырнадцатилетним школьником поселился у дяди в Берлине. Был теплый воскресный день в августе. Фонтане решил отложить домашнее задание - сочинение на немецком языке "на самостоятельно выбранную тему" - и навестить друзей семьи в деревне Лёвенбрух, расположенной в пяти километрах к югу от Берлина. К трем часам дня он добрался до ворот Галле на городской границе. Оттуда дорога вела на юг через широкое плато Тельтов, через Кройцберг и Темпельхоф к Гроссберену. Доехав до окраины Гроссбеерена, Фонтане присел у подножия тополя отдохнуть. Был уже почти вечер, и над недавно вспаханными полями висели клочья тумана. Дальше по дороге он разглядел возвышенность кладбища Гроссбирена и башню деревенской церкви, светящуюся в лучах заходящего солнца.

Наблюдая за этой мирной сценой, Фонтейн погрузился в размышления о событиях, произошедших на этом самом месте почти ровно двадцать лет назад, в разгар войны с Наполеоном. Именно здесь генерал Бюлов со своими пруссаками, большинство из которых были выходцами из ландвера, атаковал французские и саксонские войска под командованием генерала Удино, лишив их доступа к Берлину и переломив ход летней кампании 1813 года. Фонтане имел лишь отрывочные школьные знания о сражении, но и того, что он помнил, было достаточно, чтобы украсить раскинувшийся перед ним пейзаж яркими картинами из прошлого. Командир призывал его отступить за столицу и переждать наступление французов, но Бюлов отказался, заявив, что "предпочел бы видеть, как белеют кости его ополченцев перед Берлином, а не за ним". Справа от места, где сидел Фонтане, возвышался невысокий холм, на котором стояла ветряная мельница; именно здесь принц Гессен-Гомбургский, "как и его предок до него при Фербеллине", повел несколько батальонов гавеландских ополченцев против французских позиций. Еще более яркой, чем все это, была история, которую его мать часто пересказывала ему с самого раннего детства, "маленькое событие", перешедшее в семейные предания. Эмилия Лабри (впоследствии Фонтан) была дочерью франкоязычных гугенотов из берлинской колонии. 24 августа 1813 года, в возрасте пятнадцати лет, она была среди женщин и девушек, вышедших из города, чтобы ухаживать за ранеными, которые еще лежали на поле на следующий день после битвы. Первым, на кого она наткнулась, был смертельно раненый француз, в теле которого "почти не осталось дыхания". Услышав обращение к себе на родном языке, он "словно преобразился" и схватил в одну руку ее фужер с вином, а в другую - ее запястье. Но не успел он поднести вино к губам, как умер. Лежа в ту ночь под одеялами в Лёвенбрухе, Фонтане понял, что нашел свою тему. Темой его школьного сочинения станет битва при Гроссберене.154

Был ли этот отрывок о Пруссии или о Бранденбурге? Фонтане ссылается на узнаваемое прусское историческое повествование (хотя и во фрагментах), но непосредственность воспоминаний обусловлена интимностью местной обстановки: вспаханные поля, тополь, невысокий холм, церковная башня, сияющая в лучах заходящего солнца. Именно бранденбургский пейзаж открыл порталы памяти в прусское прошлое. Интенсивное осознание места было одной из характерных черт творчества Фонтане как писателя. Действительно, прогулка в Гроссберен в 1833 году стала прототипом, по его скромному утверждению, провинциального экскурсионного повествования, которое он впоследствии оформил как литературный жанр. Сегодня Фонтане наиболее известен своими романами - остросюжетными драмами об обществе XIX века, но самым известным и любимым его произведением при жизни был четырехтомник, посвященный родной провинции и известный как "Прогулки по марке Бранденбург".

Прогулки" - это работа, не похожая ни на одну другую. Фонтане делал записи во время длительных экскурсий по Марке и перемежал их с материалами, почерпнутыми из надписей и местных архивов. Путешествия начались летом 1859 года, с двух поездок в районы Руппин и Шпреевальд, и продолжались в течение 1860-х годов. Первоначально опубликованные в виде статей в различных газетах, очерки были впоследствии переработаны, скомпилированы по районам и изданы с начала 1860 года в виде переплетенных томов. Читатели сталкивались с непривычной смесью топографических наблюдений, надписей, описей и архитектурных зарисовок, романтических эпизодов из прошлого и обрывков неофициальных воспоминаний, почерпнутых из разговоров с извозчиками, трактирщиками, землевладельцами, слугами, сельскими старостами и сельскохозяйственными рабочими. Отрывки пустой описательной прозы и язвительные виньетки из жизни маленького городка перемежаются с медитативными сценами - кладбище, неподвижное озеро, окруженное хмурыми деревьями, утопающая в траве разрушенная стена, дети, бегущие по стерне свежескошенного поля. Ностальгия и меланхолия, эти маркеры современной литературной чувствительности, пронизывают все. Бранденбург Фонтане - это пейзаж памяти, мерцающий между прошлым и настоящим.

Пожалуй, самое примечательное в "Прогулках" - их ярко выраженная провинциальная направленность. Многим современникам, как хорошо знал Фонтане, казалось нелепым посвящать четыре тома исторического травелога прозаичному, безликому, захолустному Бранденбургу. Но он знал, что делает. "Даже в песках Марка, - сказал он другу в 1863 году, - везде текли и продолжают течь источники жизни, и каждый квадратный фут земли имеет свою историю и тоже рассказывает ее - но нужно быть готовым прислушаться к этим зачастую тихим голосам".155 Его целью было не исследование грандиозного речитатива прусской истории, а "оживление местности", как он выразился в письме от октября 1861 года.156 Для этого ему пришлось работать наперекор всему, открывая "скрытые красоты" родной страны, выявляя нюансы ее сдержанной топографии, постепенно вырывая Бранденбург из-под политической идентичности Пруссии. Марка должна была быть отделена от истории Пруссии, чтобы предстать в своей индивидуальности.157 Прусская история присутствует в "Прогулках", но она кажется отдаленной, как слухи о далеком поле боя. Последнее слово остается за бранденбуржцами, с их острым остроумием и свободной каденцией речи.

Прогулки не избежали строгости исторических педантов, но они пользовались огромной популярностью у широкой публики, и впоследствии им много подражали. Их успех обращает наше внимание на неизменную силу провинциальных привязанностей в прусских землях. В конце своей жизни Пруссия, как и в начале, оставалась совокупностью провинций, чья идентичность была в значительной степени независима от их принадлежности к прусскому государству. Наиболее очевидным это было для недавно приобретенных провинций. Отношения между Рейнской провинцией и Берлином оставались "браком по расчету", несмотря на относительно прагматичное и гибкое управление со стороны сменявших друг друга прусских администраций.158 В Вестфалии, которая, строго говоря, не была единым историческим образованием , а представляла собой лоскут культурно разнообразных земель, в конце XIX века обострилось чувство региональной принадлежности, усиленное конфессиональными противоречиями. В католических районах Вестфалии, таких как епископство Падерборн, война Пруссии против Франции в 1870 году проходила без особого энтузиазма; добровольцев было мало, а многие призывники бежали в Голландию, чтобы избежать службы.159 Таким образом, говорить об "ассимиляции" Рейнских провинций после 1815 года неверно; скорее, западные территории присоединились к прусскому объединению, заставив государство создавать себя заново. Как ни парадоксально (и не только в Рейнской области), введение прусского управления с его провинциальными президентствами и провинциальными советами фактически усилило чувство отличительной провинциальной идентичности.160

Эти последствия усилились в результате территориальной экспансии Пруссии после войны с Австрией. Многие жители завоеванных провинций возмущались по поводу бесцеремонных аннексий 1866 года. Особенно остро эта проблема стояла в Ганновере, где древняя династия Гельфов была свергнута, а ее земельные богатства конфискованы администрацией Бисмарка - акт грабежа и беззакония, который застрял в горле у многих консерваторов.161 Эти опасения нашли свое выражение в Немецко-Ганноверской партии, которая выступала за восстановление Гельфа, но при этом преследовала более широкие консервативно-регионалистские цели. Ганноверцы-гелфисты могли бы со временем стать восторженными немцами, но они никогда не стали бы искренне прусскими. Конечно, гвельфским регионалистам противостояло в Ганновере мощное национал-либеральное движение провинции, которое решительно поддерживало новое бисмарковское государство. Но национал-либералы, как следует из их названия, были энтузиастами Германии, а не Пруссии. Они приветствовали Бисмарка как инструмент немецкой, а не прусской миссии.

Последний этап экспансии Пруссии совпал с усилением регионалистских настроений по всей Германии. Археологические и исторические ассоциации, возглавляемые местными знатными людьми, посвятили себя изучению лингвистической, культурной и политической истории многочисленных немецких "ландшафтов". В Шлезвиг-Гольштейне эта тенденция усилилась после аннексии Пруссией в 1866 году. В Шлезвиг-Гольштейне наблюдался рост регионалистских лояльностей не только среди датскоязычных "пруссаков" северного Шлезвига, которые остались непримиримыми к новому порядку и отделились, когда у них появилась возможность в 1919 году, но и среди тех этнических немцев, которые были привязаны к идее Шлезвиг-Гольштейна как автономного государства. Большинство депутатов, представлявших герцогства в учредительном рейхстаге Северогерманской конфедерации в 1867 году, были сторонниками региональной автономии. Эти устремления приобрели определенную академическую убедительность благодаря усилиям Шлезвиг-Гольштейн-Лауэнбургского общества патриотической истории, чьи лекции и публикации подчеркивали регионалистскую тематику.162

Не стоит преувеличивать значение этого факта. Регионалистские настроения не представляли прямой угрозы для прусской власти. Жители Шлезвиг-Гольштейна, возможно, и роптали, но они продолжали платить налоги и нести военную службу. И все же сила провинциального самосознания очень велика. Их важность заключалась не столько в их подрывном политическом потенциале, сколько в синергии, которая могла возникнуть между региональными и национальными привязанностями. Народная современная идеология Heimat (родина) органично вписывалась в культурные или этнические концепции составной немецкой нации, минуя навязанные, якобы неорганические структуры прусского государства.163 Таким образом, Пруссия как идентичность подвергалась эрозии одновременно сверху (национализм) и снизу (регионалистское возрождение). Только в Марке Бранденбург (и в меньшей степени в Померании) сформировалась регионалистская идентичность, которая напрямую питалась преданностью Пруссии и ее немецкой миссии (хотя и не обязательно Берлину, который некоторые рассматривали как чужеродный городской рост на аграрном ландшафте Марки).

Однако даже здесь, как показывает пример Фонтана, новое открытие провинции и ее претензий на чувства ее жителей могло повлечь за собой отказ от Пруссии. Фонтане, которого часто считают апологетом "пруссачества", на самом деле относился к прусскому государству с глубокой амбивалентностью и иногда выступал с яростной критикой.164Пруссия - это ложь", - заявил он во вступительном слове язвительного эссе, опубликованного им во время революций 1848 года. У сегодняшней Пруссии нет истории".165 Фонтан был среди тех, кто утверждал - не только в 1848 году, но и после основания Второй империи в 1871 году, - что объединение Германии обязательно должно привести к гибели Пруссии.166 Само собой разумеется, что Бранденбург, чью особую историю и характер он так тщательно документировал, переживет разрушение монархического государства, возникшего на его земле.

Сила провинциальных привязанностей и, соответственно, слабость Пруссии как локуса коллективной идентичности остаются одной из наиболее ярких особенностей последующей жизни государства с 1947 года. Примечательно, например, , насколько незаметной была Пруссия в официальной риторике организаций, созданных в Западной Германии после Второй мировой войны для представления интересов 10 миллионов изгнанников, вынужденных покинуть восточно-эльбские провинции в конце Второй мировой войны. В основном беженцы определяли себя не как пруссаки, а как восточные пруссаки, верхние или нижние силезцы, помераны; существовали также организации, представлявшие мазуров из польскоязычных южных районов Восточной Пруссии, зальцбуржцев из прусской Литвы (потомков общин протестантских беженцев из Зальцбурга, которые были переселены на прусский восток в начале 1730-х годов) и различные другие субрегиональные группы. Но было мало свидетельств общей "прусской" идентичности и удивительно мало сотрудничества и обмена между различными группами. В этом смысле движение изгнанников, как правило, отражало составной, сильно регионализированный характер старого прусского государства.

Конечно, Пруссия была предметом большого общественного интереса в обеих послевоенных Германиях. Официальные историки Германской Демократической Республики (ГДР) вскоре отказались от левого антипруссачества старых коммунистических кадров и приняли военных реформаторов наполеоновской эпохи в качестве отцов новой военизированной Народной полиции, основанной в 1952 году. В 1953 году власти использовали 140-ю годовщину войн с Наполеоном для начала пропагандистской кампании, в которой события 1813 года были переосмыслены в интересах коммунистического государства. Тема "русско-немецкой дружбы", естественно, заняла важное место, а 1813 год предстал как "народное восстание" против тирании и монархии.167 Учреждение в 1966 году престижного ордена Шарнхорста для военнослужащих Национальной народной армии, телевизионные сериалы о Шарнхорсте и Клаузевице в конце 1970-х годов, появление в 1979 году новаторского бестселлера Ингрид Миттенцвай "Фридрих II Прусский" и перенос великолепной конной статуи короля работы Кристиана Даниэля Рауха на видное место на Унтер-ден-Линден - это лишь некоторые вехи в развитии все более сочувственного и дифференцированного подхода к истории прусского государства. Целью - по крайней мере, государственных властей - было углубление общественной идентичности ГДР путем включения в нее версии истории и традиций Пруссии. Отчасти именно в ответ на эти события власти Западного Берлина и их сторонники в Федеративной Республике поддержали огромную выставку "Пруссия", открывшуюся в 1981 году в западноберлинском здании Гропиуса по адресу . И все же, несмотря на все споры и неподдельный общественный интерес по обе стороны германо-германской границы, эти инициативы оставались инициативами сверху, продиктованными императивами "политического образования" и "социальной педагогики". Они касались идентичности государств, а не людей, которые в них живут.

Но если эмоциональный резонанс Пруссии угас, то привязанность к Бранденбургу остается сильной. После 1945 года власти ГДР предприняли целенаправленные усилия, чтобы стереть региональную идентичность, существовавшую до появления социалистического государства. Пять земель в восточной зоне (включая Бранденбург) были упразднены в 1952 году и заменены четырнадцатью совершенно новыми "округами" (Bezirke). Целью было не только ускорить централизацию восточногерманской администрации, но и "создать новые народные альянсы", заменить традиционную региональную идентификацию "новой, социалистической идентичностью".168 Однако искоренить региональную идентичность оказалось чрезвычайно сложно. Региональные ярмарки, музыка, кухня и литературная культура процветали, несмотря на двойственность и периодическую враждебность центральной администрации. Официальные усилия по поощрению эмоциональной привязанности к новоиспеченным "социалистическим родинам" в районах 1952 года вызвали лишь поверхностное признание со стороны большинства восточных немцев.

Насколько прочными оказались традиционные связи, стало ясно в 1990 году, когда от округов отказались и восстановили старые земли. Графство Перлеберг в Пригнице к северо-востоку от Берлина входило в состав марки Бранденбург с XIV века. В 1952 году оно было расширено за счет трех мекленбургских деревень и включено в состав округа Шверин (название традиционно ассоциируется не с Бранденбургом, а с его северным соседом, герцогством Мекленбург-Шверин). В 1990 году, после сорока лет мекленбургского изгнания, жители округа Перлеберг воспользовались возможностью заявить о своей привязанности к Бранденбургу. Семьдесят восемь целых пять десятых процента избирателей Перлеберга высказались за возвращение, и округ был передан под управление Бранденбурга. Это, однако, вызвало недоумение среди жителей мекленбургских деревень, которые в 1952 году были объединены с округом Перлеберг. Мужчины и женщины из Дамбека и Брунова громко требовали вернуть им их исконный Мекленбург. В конце 1991 года, после протестов и переговоров, их желание было удовлетворено. Теперь все были счастливы. То есть все, кроме жителей Клюсса, население которого составляло около 150 человек и который официально относился к Брунову, но фактически находился на старой границе с Бранденбургом. С XVIII века жизнеобеспечение Клюсса зависело от трансграничных сделок (в том числе от прибыльной контрабандной торговли), и его жители не желали разрывать традиционные связи с маркой.169

В итоге остался только Бранденбург.

Примечания

Introduction

1. Control Council Law No. 46, 25 February 1947, Official Gazette of the Control Council for Germany, No. 14, Berlin, 31 March 1947.

2. Speech to Parliament, 21 September 1943, Winston S. Churchill, The Second World War, vol. 5, Closing the Ring (6 vols., London, 1952), p. 491.

3. Ludwig Dehio, Gleichgewicht oder Hegemonie. Betrachtungen über ein Grundproblem der neueren Staatengeschichte (Krefeld, 1948), p. 223; id., ‘Der Zusammenhang der preussisch-deutschen Geschichte, 1640–1945’, in Karl Forster (ed.), Gibt es ein deutsches Geschichtsbild? (Würzburg, 1961), pp. 65–90, here p. 83. On Dehio and the debate over Prussian-German continuity, see Thomas Beckers, Abkehr von Preussen. Ludwig Dehio und die deutsche Geschichtswissenschaft nach 1945 (Aichach, 2001), esp. pp. 51–9; Stefan Berger, The Search for Normality. National Identity and Historical Consciousness in Germany since 1800 (Providence, RI and Oxford, 1997), pp. 56–71;Jürgen Mirow, Das alte Preussen im deutschen Geschichtsbild seit der Reichsgründung (Berlin, 1981), pp. 255–60.

4. On the critical school in general, see Berger, Search for Normality, pp. 65–71. On the German Sonderweg: Jürgen Kocka, ‘German History before Hitler: The Debate about the German Sonderweg’, Journal of Contemporary History, 23(1988), pp. 3–16. For a critical view: David Blackbourn and Geoff Eley, The Peculiarities of German History. Bourgeois Society and Politics in Nineteenth-century Germany (Oxford, 1984). For a recent discussion of the case for Prussian peculiarity, see Hartwin Spenkuch, ‘Vergleichsweise besonders? Politisches System und Strukturen Preussens als Kern des “deutschen Sonderwegs” ’, Geschichte und Gesellschaft, 29(2003), pp. 262–93.

5. For examples of this literature, see Hans-Joachim Schoeps, Preussen. Geschichte eines Staates (Frankfurt/Berlin, 1966; repr. 1981); Sebastian Haffner, Preussen ohne Legende (Hamburg, 1978); Gerd Heinrich, Geschichte Preussens. Staat und Dynastie (Frankfurt, 1981). Commenting on this tendency: Ingrid Mittenzwei, ‘Die zwei Gesichter Preussens’ in Forum 19 (1978); repr. in Deutschland-Archiv, 16(1983), pp. 214–18; Hans-Ulrich Wehler, Preussen ist wieder chic. Politik und Polemik in zwanzig Essays (Frankfurt/Main, 1983), esp. ch. 1; Otto Büsch (ed.), Das Preussenbild in der Geschichte. Protokoll eines Symposions (Berlin, 1981).

6. See especially (with literature) Manfred Schlenke, ‘Von der Schwierigkeit, Preussen auszustellen. Rückschau auf die Preussen-Ausstellung, Berlin 1981’, in id. (ed.), Preussen. Politik, Kultur, Gesellschaft (2 vols., Hamburg, 1986), vol. 1, pp. 12–34. On the debate triggered by the exhibition, see BarbaraVogel, ‘Bemerkungen zur Aktualität der preussischen Geschichte’, Archiv für Sozialgeschichte, 25 (1985), pp. 467–507; T. C. W. Blanning, ‘The Death and Transfiguration of Prussia’, Historical Journal, 29 (1986), pp. 433–59.

7. The organizational hub of the present-day conservative Prussophiles is the Preussische Gesellschaft. The society publishes a journal (Preussische Nachrichten von Staats-und Gelehrten-Sachen), for which it claims a readership of 10,000; its website can be consulted at http://www.preussen.org/page/frame.html. The society’s following spans a wide range of right-of-centre positions, from authoritarian neo-liberals to Prussian federal autonomists, ultra-conservative monarchists and right-wing extremists.

8. The remains of Frederick the Great had been transferred to Hohenzollern-Hechingen towards the end of the Second World War to prevent their disinterment by the approaching Russians. They were repatriated in 1991 in conformity with the king’s testament, which had stipulated that he should be buried with his greyhounds on one of the terraces of Sans Souci. The presence of the then Chancellor Helmut Kohl at the re-interment ceremony was particularly controversial. On the city palace initiatives, see ‘Wir brauchen zentrale Akteure’, Süddeutsche Zeitung, 10 January 2002, p. 17; Peter Conradi, ‘Das Neue darf nicht verboten werden’, Süddeutsche Zeitung, 8 March 2002, p. 13; Joseph Paul Kleihues, ‘Respekt vor dem Kollegen Schlüter’, Die Welt, 30 January 2002, p. 20. For details of the campaign to restore the palace, see http://www.berliner-stadtschloss.de/index1.htm and http://www.stadtschloss-berlin.del.

9. Hans-Ulrich Wehler, ‘Preussen vergiftet uns. Ein Glück, dass es vorbei ist!’, Frankfurter Allgemeine Zeitung, 23 February 2002, p. 41; cf. Tilman Mayer, ‘Ja zur Renaissance’. Was Preussen aus sich machen kann’, Frankfurter Allgemeine Zeitung, 27 February 2002, p. 49; see also Florian Giese, ‘Preussens Sendung und Gysis Mission’ in Die Zeit, September 2002, accessed online at http://www.zeit.de/archiv/2002/09/200209 preussen.xml.

10. See, for example, Linda Colley, Britons. Forging the Nation (New Haven, CT, 1992) and, more generally, James C. Scott, Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (New Haven, CT, 1998), esp. pp. 11, 76–83, 183. On the debate over the ‘constructed’ character of nationalism, see Oliver Zimmer and Len Scales (eds.), Power and the Nation in European History (Cambridge, 2005).

11. Voltaire to Nicolas Claude Theriot, au Chêne, 26 October [1757], in Theodor Bestermann (ed.), Voltaire’s Correspondence, trans. Julius R. Ruff (51 vols., Geneva, 1958), vol. 32, p. 135.

1 The Hohenzollerns of Brandenburg

1. ‘Regio est plana, nemorosa tamen, & ut plurimus paludosa…’, Nicolaus Leuthinger, Topographia prior Marchiae regionumque vicinarum… (Frankfurt/Oder, 1598), reprinted in J. G. Kraus (ed.), Scriptorum de rebus marchiae brandenburgensis maxime celebrium… (Frankfurt, 1729), p. 117. For other examples, see Zacharias Garcaeus, Successiones familiarum et Res gestae illustrissimum praesidium Marchiae Brandenburgensis ab anno DCCCCXXVII ad annum MDLXXXII, reprinted in ibid., pp. 6–7.

2. William Howitt, The Rural and Domestic Life of Germany (London, 1842), p. 429.

3. Tom Scott, Society and Economy in Germany, 1300–1600 (London, 2002), pp. 24, 119.

4. Dirk Redies, ‘Zur Geschichte des Eisenhüttenwerkes Peitz’, in Museumsverband des Landes Brandenburg (ed.), Ortstermine. Stationen Brandenburg-Preussens auf dem Weg in die moderne Welt (Berlin, 2001), Part 2, pp. 4–16.

5. F. W. A. Bratring, Statistisch-Topographische Beschreibung der gesamten Mark Brandenburg (Berlin, 1804), repr. edn by Otto Büsch and Gerd Heinrich (2 vols., Berlin, 1968), vol. 1, pp. 28, 30, vol. 2, p. 1108. Bratring gives figures, but these derive from a later period when improvements had been made to many parts of the Mark and are in any case of dubious accuracy.

6. William W. Hagen, Ordinary Prussians. Brandenburg Junkers and Villagers, 1500–1840 (Cambridge, 2002), p. 44.

7. On the ‘holiness’ of the ‘Reich’, see Hans Hattenhauer, ‘Über die Heiligkeit des Heiligen Römischen Reiches’, in Wilhelm Brauneder (ed.), Heiliges Römisches Reich und moderne Staatlichkeit (Frankfurt/Main, 1993), pp. 125–46. On the multivalence of the term, see Georg Schmidt, Geschichte des alten Reiches, Staat und Nation in der frühen Neuzeit 1495–1806 (Munich, 1999), p. 10.

8. Only in the years 1742–5, under exceptional circumstances, did the imperial title pass to a member of the Bavarian Wittelsbach dynasty.

9. On dynastic partitions, see Paula Sutter Fichtner, Protestantism and Primogeniture in Early Modern Germany (New Haven, CT, 1989), esp. pp. 4–21; Geoffrey Parker, The Thirty Years’ War (London, 1984), p. 15.

10. Elizabeth’s dramatic departure had less to do with the fear of religious persecution than with the extramarital liaisons for which Luther had reproached Joachim I in a series of published open letters. Manfred Rudersdorf and Anton Schindling, ‘Kurbrandenburg’, in Anton Schindling and Walter Ziegler (eds.), Die Territorien des Reiches im Zeitalter der Reformation und Konfessionalisierung. Land und Konfession 1500–1650 (6 vols., Münster, 1990), vol. 2, Der Nordosten, pp. 34–67, here p. 40.

11. Axel Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus (1598–1640)’, in Frank-Lothar Kroll (ed.), Preussens Herrscher. Von den ersten Hohenzollern bis Wilhelm II (Munich, 2000), pp. 74–94, here p. 75; Otto Hintze, Die Hohenzollern und ihr Werk. Fünfhundert Jahre Vaterländischer Geschichte (7th edn, Berlin, 1916), p. 153.

12. Walter Mehring, Die Geschichte Preussens (Berlin, 1981), p. 37.

13. For a discussion of the inheritance law involved in this claim, see Heinz Ollmann-Kösling, Der Erbfolgestreit um Jülich-Kleve (1609–1614). Ein Vorspiel zum Dreissigjährigen Krieg (Regensburg, 1996), pp. 52–4.

14. For an overview with literature, see Rudolf Endres, Adel in der frühen Neuzeit (Munich, 1993), esp. pp. 23–30, 83–92.

15. Peter-Michael Hahn, ‘Landesstaat und Ständetum im Kurfürstentum Brandenburg während des 16. und 17. Jahrhunderts’, in Peter Baumgart (ed.), Ständetum und Staatsbildung in Brandenburg-Preussen. Ergebnisse einer international Fachtagung (Berlin, 1983), pp. 41–79, here p. 42.

16. This account is based on the text of the Geheimratsordnung of 13 December 1604, transcribed in Siegfried Isaacsohn, Geschichte des preussischen Beamtenthums vom Anfang des 15. Jahrhunderts bis auf die Gegenwart (3 vols., Berlin, 1874–84), vol. 2, pp. 24–8.

17. Ibid., p. 28; Johannes Schultze, Die Mark Brandenburg (4 vols., Berlin, 1961–69), vol. 4, p. 188; Hintze, Die Hohenzollern, pp. 154–5.

18. Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus’, in Kroll (ed.), Preussens Herrscher, pp. 85–7; Schultze, Die Mark Brandenburg, vol. 4, pp. 176–9.

19. Hintze, Die Hohenzollern, p. 162. Alison D. Anderson, On the Verge of War. International Relations and the Jülich-Kleve Succession Crisis (1609–1614) (Boston, 1999), pp. 18–40.

20. Parker, Thirty Years’ War, pp. 28–37; Schultze, Die Mark Brandenburg, vol. 4, p. 185.

21. Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus’, p. 84.

22. Friedrich Schiller, The History of the Thirty Years War in Germany, trans. Capt. Blacquiere (2 vols., London, 1799), vol. 1, p. 93.

23. Cited in Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus’, p. 84.

2 Devastation

1. There is a vast literature in English on the genesis and course of the Thirty Years War. Geoffrey Parker, The Thirty Years’ War (London, 1988) remains the standard general account; Ronald G. Asch, The Thirty Years War: The Holy Roman Empire and Europe, 1618–1648 (London, 1997) provides a useful recent introduction to the issues; a general history is currently in preparation by Peter H. Wilson. Sigfrid Henry Steinberg, The ‘Thirty Years War’ and the Conflict for European Hegemony, 1600–1660 (London, 1966) and Georges Pagès, The Thirty Years War, 1618–1648, trans. David Maland and John Hooper (London, 1970) are older works that stress the primacy of European over infra-German confessional issues.

2. Frederick II, Mémoires pour servir à l’Histoire de la Maison de Brandebourg (2 vols., London, 1767), vol. 1, p. 51.

3. From notes recorded by Count Adam von Schwarzenberg and summarised for the Elector by Chancellor Pruckmann, cited in J. W. C. Cosmar, Beiträge zur Untersuchung der gegen den Kurbrandenburgischen Geheimen Rath Grafen Adam zu Schwarzenberg erhobenen Beschuldigungen. Zur Berichtigung der Geschichte unserer Kurfürsten Georg Wilhelm und Friedrich Wilhelm (Berlin, 1828), p. 48.

4. Count Schwarzenberg to Chancellor Pruckmann, 22 July 1626, reporting remarks by the Elector, cited in Johann Gustav Droysen, Geschichte der preussischen Politik (14 vols., Berlin, 1855–6), vol. 3, part I, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 41; Cosmar, Beiträge, p. 50.

5. Catholic possessions were calculated according to the status quo at the time of the Peace of Passau (1552). For an English translation of the Edict of Restitution, see E. Reich (ed.), Select Documents (London, 1905), pp. 234–5.

6. On Swedish objectives and involvement in the war, see Michael Roberts, Gustavus Adolphus: A History of Sweden 1611–1632 (2 vols., London, 1953–8), vol. 1, pp. 220–28, vol. 2, pp. 619–73.

7. Cited in L. Hüttl, Friedrich Wilhelm von Brandenburg, der Grosse Kurfürst (Munich, 1981), p. 39.

8. Frederick II, Mémoires, p. 73.

9. W. Lahne, Magdeburgs Zerstörung in der zeitgenössischen Publizistik (Magdeburg, 1931), esp. pp. 7–24; 110–47.

10. Roberts, Gustavus Adolphus, vol. 2, pp. 508–13.

11. Hintze, Die Hohenzollern, p. 176.

12. Frederick II, Mémoires, p. 51; J. A. R. Marriott and C. Grant Robertson, The Evolution of Prussia. The Making of an Empire (Oxford, 1917), p. 74; Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus’, pp. 87–94.

13. Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 38.

14. Roberts, Gustavus Adolphus, vol. 1, pp. 174–81.

15. Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 39.

16. Christoph Fürbringer, Necessitas und Libertas. Staatsbildung und Landstände im 17. Jahrhundert in Brandenburg (Frankfurt/Main, 1985), p. 34.

17. Hahn, ‘Landesstaat und Ständetum’, p. 59.

18. Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 118.

19. Fürbringer, Necessitas und Libertas, p. 54.

20. Ibid., pp. 54–7.

21. Otto Meinardus (ed.), Protokolle und Relationen des Brandenburgischen Geheimen Rates aus der Zeit des Kurfürsten Friedrich Wilhelm (4 vols., Leipzig, 1889–1919), vol. 1 (= vol. 41 of the series Publicationen aus den K. Preussischen Staatsarchiven), p. xxxiv.

22. Ibid., p. xxxv; August von Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1: Kleve-Mark (Berlin, 1869) (= vol. 5 of the series Urkunden und Acktenstücke zur Geschichte des Kurfürsten Friedrich Wilhelm von Brandenburg; henceforth UuA), pp. 58–82.

23. Fritz Schröer, Das Havelland im dreissigjährigen Krieg. Ein Beitrag zur Geschichte der Mark Brandenburg (Cologne, 1966), p. 32.

24. Ibid., p. 37.

25. Geoff Mortimer, Eyewitness Accounts of the Thirty Years’ War 1618–1648 (Houndmills, 2002), p. 12.

26. On contributions, see ibid., pp. 47–50, 89–92; Parker, Thirty Years’ War, pp. 197, 204.

27. Schröer, Havelland, p. 48.

28. Ibid., p. 34.

29. B. Seiffert (ed.), ‘Zum dreissigjährigen Krieg: Eigenhändige Aufzeichnungen von Stadtschreibern und Ratsherren der Stadt Strausberg’, Jahresbericht des Königlichen Wilhelm-Gymnasiums zu Krotoschin, 48 (1902), Supplement, pp. 1–47, cited in Mortimer, Eyewitness Accounts, p. 91.

30. Herman von Petersdorff, ‘Beiträge zur Wirtschafts-Steuer-und Heeresgeschichte der Mark im dreissig-Jährigen Kriege’, Forschungen zur Brandenburgischen und Preussischen Geschichte (henceforth FBPG), 2 (1889), pp. 1–73, here pp. 70–73.

31. Robert Ergang, The Myth of the All-Destructive Fury of the Thirty Years’ War (Pocono Pines, Pa, 1956); Steinberg, The Thirty Years’ War, pp. 2–3, 91. Revisionist analysis: Ronald G. Asch, ‘ “Wo der Soldat hinkömbt, da ist alles sein”: Military Violence and Atrocities in the Thirty Years War Re-examined’, German History, 18 (2000), pp. 291–309.

32. Philip Vincent, The Lamentations of Germany (London, 1638).

33. On the relationship between narrative and experienced trauma in the Thirty Years War, see Bernd Roeck, ‘Der dreissigjährige Krieg und die Menschen im Reich. überlegungen zu den Formen psychischer Krisenbewältigung in der ersten Hälfte des siebzehnten Jahrhunderts’, in Bernhard R. Kroener and Ralf Pröve (eds.), Krieg und Frieden. Militär und Gesellschaft in der frühen Neuzeit (Paderborn, 1996), pp. 265–79; Geoffrey Mortimer, ‘Individual Experience and Perception of the Thirty Years War in Eyewitness Personal Accounts’, German History, 20 (2002), pp. 141–60.

34. Report of the outdwellers (Kiezer) of Plaue, 12 January 1639, cited in Schröer, Havelland, p. 94.

35. B. Elsler (ed.), Peter Thiele’s Aufzeichnung von den Schicksalen der Stadt Beelitz im Dreissigjährigen Kriege (Beelitz, 1931), p. 12.

36. Ibid., p. 13.

37. Ibid., pp. 12, 15.

38. Georg Grüneberg, Die Prignitz und ihre städtische Bevölkerung im 17. Jahrhundert (Lenzen, 1999), pp. 75–6.

39. Meinardus (ed.), Protokolle und Relationen, vol. 1, p. 13.

40. Address by Schwarzenberg to various commanders of the Brandenburg regiments, Cölln, 22 February/1 March 1639, cited in Otto Meinardus, ‘Schwarzenberg und die brandenburgische Kriegführung in den Jahren 1638–1640’, FBPG, 12/2 (1899), pp. 87–139, here pp. 127–8.

41. Meinardus (ed.), Protokolle und Relationen, vol. 1, p. 181, doc. no. 203, 12 March 1641.

42. Mortimer, Eyewitness Accounts, pp. 45–58, 174–8.

43. M. S. Anderson, War and Society in Europe of the Old Regime 1618–1789 (Phoenix Mill, 1998), pp. 64–6.

44. Werner Vogel (ed.), Prignitz-Kataster 1686–1687 (Cologne, Vienna, 1985), p. 1. The standard work on mortalities is still Günther Franz, Der dreissigjährige Krieg und das deutsche Volk (3rd edn, Stuttgart, 1961), pp. 17–21. Franz occupies a complex position in the historiography, mainly because of his outspoken adherence to the National Socialist regime. The traces of this commitment can still be discerned – despite some careful editing of the more egregious passages – in the post-war editions of his work. In the 1960s, Franz’s calculations were vehemently rejected by Saul Steinberg, who argued that they were based on reports that exaggerated mortalities or vacancies in order to evade taxation. Steinberg came to the provocative – and bizarre – conclusion that ‘in 1648, Germany was neither better nor worse off than in 1609’ (Steinberg, The Thirty Years War, p. 3); this view was taken up by Hans-Ulrich Wehler in p. 54 of the first volume of his Deutsche Gesellschaftsgeschichte (5 vols., Munich, 1987–2003). However, recent studies have tended to endorse Franz’s findings. The sources are especially full and reliable for Brandenburg. See J. C. Thiebault, ‘The Demography of the Thirty Years War Revisited: Günther Franz and his Critics’, German History, 15 (1997), pp. 1–21.

45. Lieselott Enders, Die Uckermark. Geschichte einer kurmärkischen Landschaft vom 12. bis zum 18. Jahrhundert (Weimar, 1992), p. 527.

46. See, for example, A. Kuhn, ‘Über das Verhältniss Märkischer Sagen und Gebräuche zur altdeutschen Mythologie’, Märkische Forschungen, 1 (1841), pp. 115–46.

47. Samuel Pufendorf, Elements of Universal Jurisprudence in Two Books (1660), Book 2, Observation 5, in Craig L. Carr (ed.), The Political Writings of Samuel Pufendorf, trans. Michael J. Seidler (New York, 1994), p. 87.

48. Samuel Pufendorf, On the Law of Nature and Nations in Eight Books (1672), Book 7, ch. 4, in ibid., p. 220.

49. Ibid., p. 221.

50. Samuel Pufendorf, De rebus gestis Friderici Wilhelmi Magni Electoris Brandenburgici commentatiorum, book XIX (Berlin, 1695).

51. Johann Gustav Droysen, ‘Zur Kritik Pufendorfs’, in id., Abhandlungen zur neueren Geschichte (Leipzig, 1876), pp. 309–86, here p. 314.

3 An Extraordinary Light in Germany

1. Ferdinand Hirsch, ‘Die Armee des Grossen Kürfürsten und ihre Unterhaltung während der Jahre 1660–1666’, Historische Zeitschrift, 17 (1885), pp. 229–75.

2. Helmut Börsch-Supan, ‘Zeitgenössische Bildnisse des Grossen Kurfürsten’, in Gerd Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht in Teutschland. Beiträge zur Geschichte des Grossen Kurfürsten von Brandenburg (1640–1688) (Berlin, 1990), pp. 151–66.

3. Otto Meinardus, ‘Beiträge zur Geschichte des Grossen Kurfürsten’, FBPG, 16/2 (1903), pp. 173–99, here p. 176.

4. On the influence of neo-stoicism on the political thought and action of Elector Frederick William and of early modern sovereigns more generally, see esp. Gerhard Oestreich, Neostoicism and the Early Modern State, ed. B. Oestreich and H. G. Koenigsberger, trans. D. McLintock (Cambridge, 1982).

5. Derek McKay, The Great Elector, Frederick William of Brandenburg-Prussia (Harlow, 2001), pp. 170–71.

6. Cited from an edict of 1686 in Martin Philippson, Der Grosse Kurfürst Friedrich Wilhelm von Brandenburg (3 vols., Berlin, 1897–1903), vol. 3, p. 91.

7. On the naval and colonial plans of the Elector, see Ernst Opgenoorth, Friedrich Wilhelm der Grosse Kurfürst von Brandenburg (2 vols., Göttingen, 1971–8), vol. 2, pp. 305–11; E. Schmitt, ‘The Brandenburg Overseas Trading Companies in the 17th Century’, in Leonard Blussé and Femme Gaastra (eds.), Companies and Trade. Essays on European Trading Companies During the Ancien Regime (Leiden, 1981), pp. 159–76;Hüttl, Friedrich Wilhelm, pp. 445–6; Heinz Duchhardt, ‘Afrika und die deutschen Kolonialprojekte der 2.Hälfte des 17. Jahrhunderts’, Archiv für Kulturgeschichte, 68 (1986), pp. 119–33; a useful historiographical discussion is Klaus-Jürgen Matz, ‘Das Kolonialexperiment des Grossen Kurfürsten in der Geschichtsschreibung des 19. und 20. Jahrhunderts’, in Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht, pp. 191–202.

8. Albert Waddington, Le Grand Électeur Fŕedéric Guillaume de Brandenbourg: sa politique extérieure, 1640–1688 (2 vols., Paris, 1905–8), vol. 1, p. 43; comments by Götze and Leuchtmar, Stettin, 23 April 1643, in Bernhard Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, (4 vols., Berlin, 1864–84), vol. 1 (= UuA, vol. 1), pp. 596–7.

9. Lisola to Walderode, Berlin, 30 November 1663, in Alfred Pribram (ed.), Urkunden und Aktenstücke zur Geschichte des Kurfürsten Friedrich Wilhelm von Brandenburg, vol. 14 (Berlin, 1890), pp. 171–2.

10. Hermann von Petersdorff, Der Grosse Kurfürst (Gotha, 1926), p. 40.

11. McKay, Great Elector, p. 21; Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 1, pp. 41–2.

12. Margrave Ernest to Frederick William, Cölln, 18 May 1641, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 451–2.

13. Privy councillors to Frederick William, 6 September 1642 and report on the Margrave’s death by Dr Johannes Magirius, 26 September 1642, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 499–502, 503–5.

14. Alexandra Richie, Faust’s Metropolis. A History of Berlin (London, 1998), pp. 44–5.

15. Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 1, pp. 56–8.

16. Hirsch, ‘Die Armee des grossen Kurfürsten’, pp. 229–75; Waddington, Grand Électeur, vol. 1, p. 89; McKay, Great Elector, pp. 173–5.

17. Curt Jany, ‘Lehndienst und Landfolge unter dem Grossen Kurfürsten’, FBPG, 8 (1895), pp. 419–67.

18. For an analysis of the battle (with diagrams), see Robert I. Frost, The Northern Wars 1558–1721 (Harlow, 2000), pp. 173–6.

19. Frederick William to Otto von Schwerin, Schweinfurt, 10 February 1675, in Ferdinand Hirsch (ed.), Politische Verhandlungen (Berlin 1864–1930) vol. 11 (= UuA, vol. 18), pp. 824–5; Jany, ‘Lehndienst und Landfolge unter dem Grossen Kurfürsten’ (Fortsetzung), in FBPG, 10 (1898), pp. 1–30, here p. 7, note 3.

20. Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 351.

21. Diarium Europeaeum XXXII, cited in Jany, ‘Lehndienst und Landfolge’ (Fortsetzung), p. 7.

22. Pufendorf, Rebus gestis, Book VI, § 36–9; Leopold von Orlich, Friedrich Wilhelm der Grosse Kurfürst. Nach bisher noch unbekannten Original-Handschriften (Berlin, 1836), pp. 79–81; the Elector’s account is reprinted in the Appendix, pp. 139–42.

23. Cited in Peter Burke, The Fabrication of Louis XIV (New Haven, CT, 1992), p. 152.

24. Frederick William, Political Testament of 1667 in Richard Dietrich (ed.), Die politischen Testamente der Hohenzollern (Cologne, 1986), pp. 179–204, here pp. 191–2.

25. Heinz Duchhardt and Bogdan Wachowiak, Um die Soveränität des Herzogthums Preussen: Der Vertrag von Wehlau, 1657 (Hanover, 1998); for contemporary Polish perspectives on the treaty, see Barbara Szymczak, Stosunki Rzeczypospolitej z Brandenburgią i Prusami Książęcymi w latach 1648–1658 w opinii i działaniach szlachty koronnej (Warsaw, 2002), esp. pp. 229–58.

26. Comment to Louis XIV by the Austrian envoy in Paris, cited in Orlich, Friedrich Wilhelm, p. 158.

27. Cited from Count Raimondo Montecuccoli’s Treatise on War (1680), in Johannes Kunisch, ‘Kurfürst Friedrich Wilhelm und die Grossen Mächte’ in Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht, pp. 9–32, here pp. 30–31.

28. Memoir by Count Waldeck in Bernhard Erdmannsdörffer, Graf Georg Friedrich von Waldeck. Ein preussischer Staatsmann im siebzehnten Jahrhundert (Berlin, 1869), pp. 361–2, also pp. 354–5.

29. W. Troost, ‘William III, Brandenburg, and the construction of the anti-French coalition, 1672–88’, in Jonathan I. Israel, The Anglo-Dutch Moment: Essay on the Glorious Revolution and Its World Impact (Cambridge, 1991), pp. 299–334, here p. 322.

30. Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 3, pp. 252–3.

31. Peter Baumgart, ‘Der Grosse Kurfürst. Staatsdenken und Staatsarbeit eines europäischen Dynasten’, in Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht, pp. 33–57, here p. 45.

32. Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, p. 191.

33. For an account of the oath ceremony on which the present description is based, see Bruno Gloger, Friedrich Wilhelm, Kurfürst von Brandenburg. Biografie (Berlin, 1985), pp. 152–4.

34. André Holenstein, Die Huldigung der Untertanen. Rechtskultur und Herrschaftsordnung (800–1800), (Stuttgart and New York, 1991), pp. 512–3.

35. This interpretation of the raised fingers is widely documented for the German territories from the early fifteenth century, but the practice is far older; see ibid. pp. 57–8;an illustration in Gloger, Friedrich Wilhelm (p. 153) shows the deputies raising their hands in the traditional salute. The quotation is from the text of an oath sworn by the subjects of a rural lordship in the Brandenburg province of Prignitz, cited in Hagen, Ordinary Prussians, p. 79.

36. F. L. Carsten, The Origins of the Junkers (Aldershot, 1989), p. 17.

37. On the seventeenth-century crisis in governance generally, see Trevor Aston (ed.), Crisis in Europe, 1560–1660 (New York, 1966); Geoffrey Parker and Lesley M. Smith, The General Crisis of the Seventeenth Century (London, 1978); Theodor K. Rabb, The Struggle for Stability in Early Modern Europe (New York, 1975).

38. Frederick William to supreme councillors of Ducal Prussia, Kleve, 18 September 1648, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 281–2.

39. Fürbringer, Necessitas und Libertas, p. 59; for examples of this mode of argument, see supreme councillors of Ducal Prussia to Frederick William, Königsberg, 12 September 1648, in ibid., pp. 292–3.

40. Resolution of the Estates of the county of Mark, Emmerich, 22 March 1641 in Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1; pp. 140–45, here p. 142.

41. See, for example, Frederick William to the Cities of Wesel, Calcar, Düsseldorf, Xanten and Rees, Küstrin, 15 May 1643, and Kleve Estates to Dutch Estates General, Kleve, 2 April 1647, in ibid., pp. 205, 331–4.

42. Helmuth Croon, Stände und Steuern in Jülich-Berg im 17. und vornehmlich im 18. Jahrhundert (Bonn, 1929), p. 250; examples: Estates of county of Mark to protesting Estates of Kleve, Unna, 10 August 1641; Estates of Mark to Estates of Kleve, Unna, 10 December 1650, in Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1, pp. 182, 450.

43. Comment by the viceroy of Ducal Prussia, Prince Boguslav Radziwill, cited in McKay, Great Elector, p. 135.

44. Comments by the Estates, Königsberg, 24 April 1655, in Kurt Breysig (ed.), Ständische Verhandlungen (Berlin, 1894–9), vol. 3: Preussen, Part 1 (= UuA, vol. 15), p. 354. On these questions in Ducal Prussia, see Stefan Hartmann, ‘Gefährdetes Erbe. Landesdefension und Landesverwaltung in Ostpreussen zur Zeit des Grossen Kurfürsten Friedrich Wilhelm von Brandenburg (1640–1688)’, in Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht, pp. 113–36; Hugo Rachel, Der Grosse Kurfürst und die Ostpreussischen Stände (1640–1688) (Leipzig, 1905), pp. 299–304.

45. E. Arnold Miller, ‘Some Arguments Used by English Pamphleteers, 1697–1700, Concerning a Standing Army’, Journal of Modern History (henceforth JMH) (1946), pp. 306–13, here pp. 309–10; Lois G. Schwoerer, ‘The Role of King William III in the Standing Army Controversy – 1697–1699’, Journal of British Studies (1966), pp. 74–94.

46. David Hayton, ‘Moral Reform and Country Politics in the Late Seventeenth-century House of Commons’, Past & Present, 128 (1990), pp. 48–91, here p. 48.

47. Anon, pamphlet of 1675 entitled ‘Letter from a Person of Quality’, cited in J. G. A. Pocock, ‘Machiavelli, Harrington and English Political Ideologies in the Eighteenth Century’, William and Mary Quarterly, 22/4 (1965), pp. 549–84, here p. 560.

48. Fürbringer, Necessitas und Libertas, p. 60.

49. F. L. Carsten, Die Entstehung Preussens (Cologne, 1968), pp. 209–12; Kunisch, ‘Kurfürst Friedrich Wilhelm’, in Heinrich (ed.), Ein Sonderbares Licht, pp. 9–32, here pp. 21–2.

50. Reply of the privy councillors on behalf of the Elector, Cölln [Berlin], 2 December 1650, in Siegfried Isaacsohn (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 2 (= UuA, vol. 10) (Berlin, 1880), pp. 193–4.

51. Patent of Contradiction by the Estates of Kleve, Jülich, Berg and Mark, Wesel, 14 July 1651; Union of the Estates of Kleve and Mark, Wesel, 8 August 1651, in Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1, pp. 509, 525–6. F. L. Carsten, ‘The Resistance of Cleves and Mark to the Despotic Policy of the Great Elector’, English Historical Review, 66 (1951), pp. 219–41, here p. 224; McKay, Great Elector, p. 34; Waddington, Grand Électeur, vol. 1, pp. 68–9.

52. Karl Spannagel, Konrad von Burgsdorff. Ein brandenburgischer Kriegs-und Staatsmann aus der Zeit der Kurfürsten Georg Wilhelm und Friedrich Wilhelm (Berlin, 1903), pp. 265–7.

53. For Kleve taxation figures see Sidney B. Fay, ‘The Beginnings of the Standing Army in Prussia’, American Historical Review, 22 (1916/17), pp. 763–77, here p. 772; McKay, Great Elector, p. 132. Report from Johann Moritz: Carsten, ‘Resistance of Cleves and Mark’, p. 235. On the impact of the Northern wars on conditions in Kleve, see Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1, pp. 773–93. On the arrest of activists, see Frederick William to Jacob von Spaen, Cölln an der Spree, 3 July 1654, in ibid., pp. 733–4; Carsten, ‘Resistance of Cleves and Mark’, p. 231.

54. McKay, Great Elector, p. 62; Volker Press, ‘Vom Ständestaat zum Absolutismus: 50 Thesen zur Entwicklung des Ständewesens in Deutschland’, in Baumgart (ed.), Ständetum und Staatsbildung, pp. 280–336, here p. 324.

55. Fay, ‘Standing Army’, p. 772.

56. McKay, Great Elector, pp. 136–7; Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 2, p. 165; Otto Nugel, ‘Der Schoppenmeister Hieronymus Roth’, FBPG, 14/2 (1901), pp. 19–105, here p. 32.

57. Roth and Schwerin produced radically divergent accounts of what transpired during the meeting; see Otto von Schwerin to Viceroy and Supreme Councillors of Prussia, Bartenstein, 21 October 1661 and Private Circular of the Alderman Roth [early November 1661], in Kurt Breysig (ed.), Ständische Verhandlungen, Preussen, pp. 595, 611, 614–19. For a detailed narrative, see Nugel, ‘Hieronymus Roth’, pp. 40–44; Andrzej Kamieński, Polska a Brandenburgia-Prusy w drugiej połowie XVII wieku. Dzieje polityczne (Poznan, 2002), esp. pp. 61–4. For an account much less sympathetic to Roth, see Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, vol. 2, pp. 402–3.

58. Cited in Nugel, ‘Hieronymus Roth’, p. 100.

59. The execution was of Christian Ludwig von Kalckstein, who had served in the Polish army and been exiled to his estates in 1668 for plotting the Elector’s assassination. On the Kalckstein affair, see Josef Paczkowski, ‘Der Grosse Kurfürst und Christian Ludwig von Kalckstein’, FBPG, 2 (1889), pp. 407–513 and 3 (1890), pp. 419–63; Petersdorff, Der Grosse Kurfürst (Gotha, 1926), pp. 113–16; Droysen, Der Staat des Grossen Kurfürsten, vol. 3, pp. 191–212; Opgenoorth, Friedrich Wilhelm, vol. 2, pp. 115–18; Kamieński, Polska a Brandenburgia-Prusy, pp. 65–71, 177–9.

60. Thus the complaint of a local official cited in McKay, Great Elector, p. 144.

61. Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, p. 185; Erdmannsdörffer, Waldeck, p. 45; Rachel, Der Grosse Kurfürst, pp. 59–62; Peter Bahl, Der Hof des Grossen Kirfürsten. Studien zur höheren Amtsträgerschaft Brandenburg-Preussens (Cologne, 2001), pp. 196–217.

62. McKay, Great Elector, p. 114. On the decline in noble financial power and influence, see Frank Göse, Ritterschaft – Garnison – Residenz. Studien zur Sozialstruktur und politischen Wirksamkeit des brandenburgischen Adels 1648–1763 (Berlin, 2005), pp. 133, 414, 421, 424.

63. On this distinction, applied to a very different German region, see Michaela Hohkamp, Herrschaft in Herrschaft. Die vorderösterreichische Obervogtei Triberg von 1737 bis 1780 (Göttingen, 1988), esp. p. 15.

64. See, for example, Konrad von Burgsdorff to Privy Councillor Erasmus Seidel, Düsseldorf, 20 February 1647, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, p. 300; Kleve Government to Frederick William, Kleve, 23 November 1650, in Haeften (ed.), Ständische Verhandlungen, vol. 1, pp. 440–41; Spannagel, Burgsdorff, pp. 257–60.

65. See, for example, Otto von Schwerin to Frederick William, Bartenstein, 30 November 1661, where Schwerin urges the Elector to drop the excise in the face of protest from the Estates, in Breysig (ed.), Ständische Verhandlungen, Preussen, pp. 667–9.

66. Protocols of the Privy Council, in Meinardus (ed.), Protokolle und Relationen. On traffic in complaints from the Estates see Hahn, ‘Landesstaat und Ständetum’, p. 52.

67. Peter-Michael Hahn, ‘Aristokratisierung und Professionalisierung. Der Aufstieg der Obristen zu einer militärischen und höfischen Elite in Brandenburg-Preussen von 1650–1725’, in FBPG, 1 (1991), pp. 161–208.

68. Cited in Otto Hötzsch, Stände und Verwaltung von Kleve und Mark in der Zeit von 1666 bis 1697 (=Urkunden und Aktenstücke zur inneren Politik des Kurfürsten Friedrich Wilhelm von Brandenburg, Part 2) (Leipzig, 1908), p. 740.

69. See Peter Baumgart, ‘Wie absolut war der preussische Absolutismus?’, in Manfred Schlenke (ed.), Preussen. Beiträge zu einer politischen Kultur (Reinbek, 1981), pp. 103–19.

70. Otto Hötzsch, ‘Fürst Moritz von Nassau-Siegen als brandenburgischer Staatsmann (1647 bis 1679)’, FBPG, 19 (1906), pp. 89–114, here pp. 95–6, 101–2; see also Ernst Opgenoorth, ‘Johan Maurits as the Stadtholder of Cleves under the Elector of Brandenburg’ in E. van den Boogaart (ed.), Johan Maurits van Nassau-Siegen, 1604–1679: A Humanist Prince in Europe and Brazil. Essays on the Tercentenary of his Death (The Hague, 1979), pp. 39–53, here p. 53. On Soest, see Ralf Günther, ‘Städtische Autonomie und fürstliche Herrschaft. Politik und Verfassung im frühneuzeitlichen Soest’, in Ellen Widder (ed.), Soest. Geschichte der Stadt. Zwischen Bürgerstolz und Fürstenstaat. Soest in der frühen Neuzeit (Soest, 1995), pp. 17–123, here pp. 66–71.

71. King Frederick William I attempted to overrule this arrangement but the local election of Landräte was restored under Friedrich II; see Baumgart, ‘Wie absolut war der preussische Absolutismus?’, p. 112.

72. McKay, Great Elector, p. 261.

73. This is reported by the British envoy Stepney to Secretary Vernon, Berlin, 19/29 July 1698, PRO SP 90/1, fo. 32.

74. Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, p. 189.

75. Ibid., p. 190.

76. Ibid., pp. 190, 191.

77. Ibid., p. 187.

78. Ibid., p. 188.

79. Cited in McKay, The Great Elector, p. 210. On ‘powerlessness’ see also Droysen, Der Staat des grossen Kurfürsten, vol. 2, p. 370, Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 2, p. 238; Waddington, Histoire de Prusse (2 vols., Paris, 1922), vol. 1, p. 484.

4 Majesty

1. For descriptions and analyses of the coronation, see Peter Baumgart, ‘Die preussische Königskrönung von 1701, das Reich und die europäische Politik’, in Oswald Hauser (ed.), Preussen, Europa und das Reich (Cologne and Vienna, 1987), pp. 65–86; Heinz Duchhardt, ‘Das preussische Königtum von 1701 und der Kaiser’, in Heinz Duchhardt and Manfred Schlenke (eds.), Festschrift für Eberhard Kessel (Munich, 1982), pp. 89–101; Heinz Duchhardt, ‘Die preussische Königskrönung von 1701. Ein europäisches Modell?’ in id. (ed.), Herrscherweihe und Königskrönung im Frühneuzeitlichen Europa (Wiesbaden, 1983), pp. 82–95; Iselin Gundermann, ‘Die Salbung König Friedrichs I. in Königsberg’, Jahrbuch für Berlin-Brandenburgische Kirchengeschichte, 63 (2001), pp. 72–88.

2. Johann Christian Lünig, Theatrum ceremoniale historico-politicum oder historischund politischer Schau-Platz aller Ceremonien etc. (2 vols., Leipzig, 1719–20), vol. 2, pp. 96.

3. George Stepney to James Vernon, 19/29 July 1698, PRO SP 90/1, fo. 32.

4. Burke, Fabrication of Louis XIV, pp. 23, 25, 29, 76, 153, 175, 181, 185, 189.

5. Lord Raby to Charles Hedges, Berlin, 14 July 1703, PRO SP 90/2, fo. 39.

6. Ibid., 30 June 1703, PRO SP 90/2, fo. 21.

7. Lord Raby to Secretary Harley, 10 February 1705, PRO SP 90/3, fo. 195.

8. The later seventeenth century saw a proliferation of new foundations of this type, of which the most important models for Frederick III/I were the Académie des Sciences in Paris (1666), the Royal Society in London (1673) and the Paris Academy (1700). Leibniz was a member of both the Royal Society and the Paris Academy. See R. J. W. Evans, ‘Learned Societies in Germany in the Seventeenth Century’, European Studies Review, 7 (1977), pp. 129–51.

9. The classic study of the academy and its history is Adolf Harnack’s monumental Geschichte der Königlich Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin (3 vols., Berlin, 1900).

10. Frederick II, ‘Mémoires pour servir à l’histoire de la maison de Brandebourg’, in J.D. E. Preuss (ed.), Oeuvres de Frédéric II, Roi de Prusse (33 vols., Berlin, 1846–57), vol. 1, pp. 1–202, here pp. 122–3.

11. Christian Wolff, Vernünfftige Gedancken von dem Gesellschafftlichen Leben der Menschen und insonderheit dem gemeinen Wesen zur Beförderung der Glückseligkeit des menschlichen Geschlechts (Frankfurt, 1721 repr. Frankfurt/Main 1971), p. 500. On the importance of display and ‘reputation’ for the contemporary legitimation of monarchy, see Jörg Jochen Berns, ‘Der nackte Monarch und die nackte Wahrheit’, in A. Buck, G. Kauffmann, B. L. Spahr et al. (eds.), Europäische Hofkultur im 16. und 17. Jahrhundert (Hamburg, 1981); Andreas Gestrich, ‘Höfisches Zeremoniell und sinnliches Volk: Die Rechtfertigung des Hofzeremoniells im 17. und frühen 18. Jahrhundert’, in Jörg Jochen Berns and Thomas Rahn (eds.), Zeremoniell als höfische ästhetik in Spätmittelalter und früher Neuzeit (Tübingen, 1995), pp. 57–73; Andreas Gestrich, Absolutismus und öffentlichkeit: Politische Kommunikation in Deutschland zu Beginn des 18. Jahrhunderts (Göttingen, 1994).

12. Linda and Marsha Frey, Frederick I: The Man and His Times (Boulder, CO, 1984), p. 225. According to the British ambassador, over 20,000 foreign visitors attended the queen’s funeral in June 1705; Lord Raby to Secretary Harley, PRO SP 90/3, fo. 333.

13. See A. Winterling, Der Hof der Kurfürsten von Köln 1688–1794: Eine Fallstudie zur Bedeutung ‘absolutistischer’ Hofhaltung (Bonn, 1986), pp. 153–5.

14. David E. Barclay, Frederick William IV and the Prussian Monarchy 1840–1861 (Oxford, 1995), pp. 73–4, 287–8.

15. Schultze, Die Mark Brandenburg, vol. 4, Von der Reformation bis zum Westfälischen Frieden (1535–1648), pp. 206–7; Gotthard, ‘Zwischen Luthertum und Calvinismus’, p. 93. On the later marginalization of the consort, see Thomas Biskup, ‘The Hidden Queen: Elisabeth Christine of Prussia and Hohenzollern Queenship in the Eighteenth Century’, in Clarissa Campbell-Orr (ed.), Queenship in Europe 1660–1815. The Role of the Consort (Cambridge, 2004), pp. 300–332.

16. Frey and Frey, Frederick I, pp. 35–6.

17. Carl Hinrichs, Friedrich Wilhelm I. König in Preussen. Eine Biographie (Hamburg, 1941), pp. 146–7; Baumgart, ‘Die preussische Königskrönung’ in Hauser (ed.) Preussen, pp. 65–86.

18. Wolfgang Neugebauer, ‘Friedrich III/I (1688–1713)’, in Kroll, Preussens Herrscher, pp. 113–33, here p. 129.

19. Cited in Frey and Frey, Frederick I, p. 247.

20. Hans-Joachim Neumann, Friedrich Wilhelm I. Leben und Leiden des Soldatenkönigs (Berlin, 1993), pp. 51–5.

21. Will Breton to Earl of Strafford, Berlin, 28 February 1713, PRO SP 90/6; Carl Hinrichs, ‘Der Regierungsantritt Friedrich Wilhelms I’, in id., Preussen als historisches Problem, ed. Gerhard Oestreich (Berlin, 1964), pp. 91–137, here p. 106.

22. Whitworth to Lord Townshend, 15 August 1716, PRO SP 90/7, fo. 9.

23. Report dated 2 October 1728, in Richard Wolff, Vom Berliner Hofe zur Zeit Friedrich Wilhems I. Berichte des Braunschweiger Gesandten in Berlin, 1728–1733 (= Schriften des Vereins für die Geschichte Berlins) (Berlin, 1914), pp. 20–21.

24. This verse (in my translation) and all details on Gundling’s life are taken from Martin Sabrow, Herr und Hanswurst. Das tragische Schicksal des Hofgelehrten Jacob Paul von Gundling (Munich, 2001), esp. pp. 62–7, 80–81, 150–51.

25. Gustav Schmoller, ‘Eine Schilderung Berlin aus dem Jahre 1723’, FBPG, 4 (1891), pp. 213–16. The author of this account is Field Marshal Count von Flemming, who spent the months of May and June 1723 in Berlin.

26. I owe this typology to Jonathan Steinberg, who employed it in lectures for the Part Two Cambridge Tripos Paper ‘The Struggle for Mastery in Germany 1740–1914’ that he and Tim Blanning ran together during the 1970s and 1980s. I am one of many historians of Germany now working in Britain who benefited from this inspirational course.

27. Wolfgang Neugebauer, ‘Zur neueren Deutung der preussischen Verwaltung im 17. und 18. Jahrhundert in vergleichender Sicht’, in Otto Büsch and Wolfgang Neugebauer (eds.), Moderne preussische Geschichte 1648–1947. Eine Anthologie (3 vols., Berlin, 1981), vol. 2, pp. 541–97, here p. 559.

28. Reinhold Dorwart, The Administrative Reforms of Frederick William I of Prussia (Cambridge, Mass., 1953), p. 118. For an overview of the ‘Knyphausen Reorganisation’, see Kurt Breysig (ed.), Urkunden und Aktenstücke zur Geschichte der Inneren Politik des Kurfürsten Friedrich Wilhelm von Brandenburg, Part 1, Geschichte der brandenburgischen Finanzen in der Zeit von 1660 bis 1697 vol. 1, Die Centralstellen der Kammerverwaltung (Leipzig, 1895), pp. 106–50.

29. The royal domains had previously been administered by a range of provincial authorities. The new central organ was called the Hofrentei, later known as the Generaldomänenkasse. Richard Dietrich, ‘Die Anfänge des preussischen Staatsgedankens in politischen Testa menten der Hohenzollern’, in Friedrich Benninghoven and Cécile Lowenthal-Hensel (eds.), Neue Forschungen zur Brandenburg-Preussischen Geschichte (=Veröffentlichungen aus den Archiven Preussischen Kulturbesitz, 14; Cologne 1979), pp. 1–60, here p. 12.

30. Cited in Andreas Kossert, Masuren. Ostpreussens vergessener Süden (Berlin, 2001), p. 86.

31. Hinrichs, Friedrich Wilhelm I, pp. 454–7, 464–8, 473–87; Frey and Frey, Frederick I, pp. 89–90; Rodney Gotthelf, ‘Frederick William I and Prussian Absolutism, 1713–1740’, in Philip G. Dwyer (ed.), The Rise of Prussia 1700–1830 (Harlow, 2000), pp. 47–67, here pp. 50–51; Fritz Terveen, Gesamtstaat und Retablissement. Der Wiederaufbau des nördlichen Ostpreussen unter Friedrich Wilhelm I (1714–1740) (Göttingen, 1954), pp. 17–21.

32. Hans Haussherr, Verwaltungseinheit und Ressorttrennung. Vom Ende des 17. bis zum Beginn des 19. Jahrhunderts (Berlin, 1953), esp. ch. 1: ‘Friedrich Wilhelm I und die Begründung des Generaldirektoriums in Preussen’, pp. 1–30.

33. Ibid.; Hinrichs, ‘Die preussische Staatsverwaltung in den Anfängen Friedrich Wilhelms I.’, in id., Preussen als historisches Problem, pp. 138–60, here p. 149; Hinrichs, Friedrich Wilhelm I, pp. 609–21 (on Frederick William’s collegial restructuring of the General War Commissariat); Dorwart, Administrative Reforms, pp. 138–44.

34. Gotthelf, ‘Frederick William I’, pp. 58–9.

35. Reinhold August Dorwart, The Prussian Welfare State before 1740 (Cambridge, Mass., 1971), p. 16; cf. Gerhard Oestreich, Friedrich Wilhelm I. Preussischer Absolutismus, Merkantilismus, Militarismus (Göttingen, 1977), pp. 65–70, which stresses the unsystematic character of economic policy under Frederick William I.

36. Kossert, Masuren, pp. 88–91.

37. Peter Baumgart, ‘Der Adel Brandenburg-Preussens im Urteil der Hohenzollern des 18. Jahrhunderts’, in Rudolf Endres (ed.), Adel in der Frühneuzeit. Ein regionaler Vergleich (Cologne and Vienna, 1991), pp. 141–61, here pp. 150–51.

38. Oestreich, Friedrich Wilhelm I, pp. 62, 65.

39. Gustav Schmoller, ‘Das Brandenburg-preussische Innungswesen von 1604–1806, hauptsächlich die Reform unter Friedrich Wilhelm I.’, FBPG, 1/2 (1888), pp. 1–59.

40. On the prohibition of Polish grain, issued in 1722, see Wilhelm Naudé and Gustav Schmoller (eds.), Die Getreidehandelspolitik und Kriegsmazinverwaltung Brandenburg-Preussens bis 1740 (Berlin, 1901), pp. 208–9 (introduction by Naudé), and doc. no. 27, p. 373; Lars Atorf, Der König und das Korn. Die Getreidehandelspolitik als Fundament des Brandenburg-preussischen Aufstiegs zur europäischen Grossmacht (Berlin, 1999), p. 106.

41. Atorf, Der König und das Korn, pp. 113–14.

42. Naudé and Schmoller (eds.), Getreidehandelspolitik, p. 292; Atorf, Der König und das Korn, pp. 120–33.

43. Cited in F. Schevill, The Great Elector (Chicago, 1947), p. 242.

44. See Hugo Rachel, ‘Der Merkantilismus in Brandenburg-Preussen’, FBPG, 40 (1927), pp. 221–66, here pp. 236–7, 243; Otto Hintze, ‘Die Hohenzollern und die wirtschaftliche Entwicklung ihres Staates’, Hohenzollern-Jahrbuch, 20 (1916), pp. 190–202, here p. 197; Oestreich, Friedrich Wilhelm I, p. 67.

45. Cited in Baumgart, ‘Der Adel Brandenburg-Preussens’, p. 147.

46. Haussherr, Verwaltungseinheit, p. 11.

47. Frederick William I, Instruction for His Successor (1722), in Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, pp. 221–43, here p. 229.

48. William Breton to Earl of Strafford, 28 February 1713, PRO, SP 90/6.

49. Hinrichs, Friedrich Wilhelm I, p. 364.

50. Oestreich, Friedrich Wilhelm I, p. 30.

51. Otto Büsch, Militärsystem und Sozialleben im alten Preussen (Berlin, 1962), p. 15.

52. William Breton to Earl of Strafford, 18 May 1713, PRO, SP 90/6, fo. 105.

53. Hartmut Harnisch, ‘Preussisches Kantonsystem und ländliche Gesellschaft’, in Kroener and Pröve (eds.), Krieg und Frieden, pp. 137–65, here p. 148.

54. Max Lehmann, ‘Werbung, Wehrpflicht und Beurlaubing im Heere Friedrich Wilhelms I.’, Historische Zeitschrift, 67 (1891), pp. 254–89;Büsch, Militärsystem, p. 13.

55. Carsten, Origins of the Junkers, p. 34.

56. Gordon Craig, The Politics of the Prussian Army, 1640–1945 (London and New York, 1964), p. 11.

57. On the motives for recruitment among noblemen, see Hahn, ‘Aristokratisierung und Professionalisierung’; on military service as a noble status symbol, see Göse, Ritterschaft, p. 232; citation in Harnisch, ‘Preussisches Kantonsystem’, p. 147.

58. Büsch, Militärsystem, makes this general claim, although the evidence presented in this valuable study suggests a more nuanced conclusion.

59. Harnisch, ‘Preussisches Kantonsystem’, p. 155.

60. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 468–9.

61. Büsch, Militärsystem, pp. 33–4.

62. Harnisch, ‘Preussisches Kantonsystem’, pp. 157, 162;Büsch, Militärsystem, p. 55.

63. Frederick the Great, History of My Own Times (excerpt), in Jay Luvaas (ed. and trans.), Frederick the Great on the Art of War (New York, 1966), p. 75. The same arguments are set out in more detail in the Political Testament of 1768, see Dietrich, Die politischen Testamente, p. 517.

64. Philippson, Der Grosse Kurfürst, vol. 1, p. 20; Political Testament of the Great Elector (1667), in Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 179–204, here p. 203; McKay, Great Elector, pp. 14–15.

65. The remark was addressed to the French envoy Rébenac; cited in McKay, Great Elector, p. 238.

66. Ibid., pp. 239–40.

67. Carl Hinrichs, ‘Der Konflikt zwischen Friedrich Wilhelm I. und Kronprinz Friedrich’, in id., Preussen als historisches Problem, pp. 185–202, here, p. 189.

68. Cited in Reinhold Koser, Friedrich der Grosse als Kronprinz (Stuttgart, 1886), p. 26.

69. Hinrichs, ‘Der Konflikt’, p. 191; Carl Hinrichs, Preussentum und Pietismus. Der Pietismus in Brandenburg-Preussen als religiös-soziale Reformbewegung (Göttingen, 1971), p. 60.

70. Hinrichs, ‘Der Konflikt’, p. 193.

71. On the growing alienation between father and son, see Johannes Kunisch, Friedrich der Grosse. Der König und seine Zeit (Munich, 2004), pp. 18–28.

72. Karl Ludwig Pöllnitz, Mémoires pour servir à l’histoire des quatre derniers souverains de la Maison de Brandebourg Royale de Prusse (2 vols., Berlin, 1791), vol. 2, p. 209. These memoirs are unreliable on many points, but this observation is corroborated by other accounts and accords with what we know of the prince at this time.

73. Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 34–5.

74. Theodor Schieder, Frederick the Great, trans. Sabina Berkeley and H. M. Scott (Harlow, 2000), p. 25.

75. Ibid., p. 25.

76. Cited in Theodor Fontane, Wanderungen durch die Mark Brandenburg, ed. Edgar Gross (2nd edn, 6 vols., Munich, 1963), vol. 2, Das Oderland, p. 281; on the Katte story in general, see pp. 267–305.

77. Cited in ibid., pp. 286–7.

78. Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 43–4.

79. Schieder, Frederick the Great, p. 29; Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 46.

80. Peter Baumgart, ‘Friedrich Wilhelm I (1713–1740)’, in Kroll (ed.), Preussens Herrscher, pp. 134–59, here p. 158.

81. Hintze, Die Hohenzollern, p. 280.

82. Edgar Melton, ‘The Prussian Junkers, 1600–1786’, in H. M. Scott (ed.), The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries (2 vols., Harlow, 1995), vol. 2, Northern Central and Eastern Europe, pp. 71–109, here p. 92.

83. Rainer Prass, ‘Die Brieftasche des Pfarrers. Wege der übermittlung von Informationen in ländliche Kirchengemeinden des Fürstentums Minden’, in Ralf Pröve and Norbert Winnige (eds.), Wissen ist Macht. Herrschaft und Kommunikation in Brandenburg-Preussen 1600–1850 (Berlin, 2001), pp. 69–82, here pp. 78–9.

84. Wolfgang Neugebauer, Absolutistischer Staat und Schulwirklichkeit in Brandenburg-Preussen (Berlin, 1985), pp. 172–3.

85. Rodney Mische Gothelf, ‘Absolutism in Action. Frederick William I and the Government of East Prussia, 1709–1730’, Ph.D. dissertation, University of St Andrews, St Andrews (1998), p. 180.

86. Ibid., pp. 239–42.

87. Ibid., pp. 234–5.

88. Wolfgang Neugebauer, Politischer Wandel im Osten. Ost-und Westpreussen von den alten Ständen zum Konstitutionalismus (Stuttgart, 1992), pp. 65–86.

89. Carsten, Origins of the Junkers, p. 41.

90. Peter Baumgart, ‘Zur Geschichte der kurmärkischen Stände im 17. und 18. Jahrhundert’, in Büsch and Neugebauer (eds.), Moderne Preussische Geschichte, vol. 2, pp. 509–40, here p. 529; Melton, ‘The Prussian Junkers’, pp. 100–101.

91. Fritz Terveen, ‘Stellung und Bedeutung des preussischen Etatministeriums zur Zeit Friedrich Wilhelms I. 1713–1740’, in Jahrbuch der Albertus-Universitätzu Königsberg/Preussen, 6 (1955), pp. 159–79.

5 Protestants

1. Andreas Engel, Annales Marchiae Brandenburgicae, das ist Ordentliche Verzeichniss vnd beschreibung der fürnemsten… Märckischen… Historien… vom 416 Jahr vor Christi Geburt, bis… 1596, etc. (Frankfurt, 1598).

2. Bodo Nischan, Prince, People and Confession. The Second Reformation in Brandenburg (Philadelphia, 1994), pp. 111–43. This account of the Elector’s confessional policy is deeply indebted to Nischan’s study.

3. Ibid., pp. 186–8. Other useful accounts of the ‘Berlin tumult’ include: Eberhard Faden, ‘Der Berliner Tumult von 1615’, in Martin Henning und Heinz Gebhardt (eds.), Jahrbuch für brandenburgische Landesgeschichte, 5 (1954), pp. 27–45; Oskar Schwebel, Geschichte der Stadt Berlin (Berlin, 1888), pp. 500–513.

4. Cited in Nischan, Second Reformation, p. 209.

5. On the importance of emotion as a factor in its own right in power conflicts of this kind, see Ulinka Rublack, ‘State-formation, gender and the experience of governance in early modern Württemberg’, in id. (ed.), Gender in Early Modern German History (Oxford, 2003), pp. 200–217, here p. 214.

6. Bodo Nischan, ‘Reformation or Deformation? Lutheran and Reformed Views of Martin Luther in Brandenburg’s “Second Reformation” ’, in id., Lutherans and Calvinists in the Age of Confessionalism (Variorum repr., Aldershot, 1999), pp. 203–15, here p. 211. Pistoris citation from id., Second Reformation, p. 84.

7. Ibid., p. 217.

8. Droysen, Geschichte der preussischen Politik, vol. 3/1, Der Staat des Grossen Kurfürsten, p. 31.

9. Schultze, Die Mark Brandenburg, vol. 4, p. 192.

10. Frederick William to supreme councillors of Ducal Prussia (draft in the hand of Chancellor von Götze), Königsberg, 26 April 1642, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 98–103.

11. Königsberg clergy to the supreme councillors of Ducal Prussia [no date; reply to the Elector’s letter of 26 April], in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 98–103. The ‘law’ invoked here refers to the articles of the Political Testament of Duke Albrecht the Elder, which stipulated that the Lutheran supremacy in the duchy was to remain intact.

12. Klaus Deppermann, ‘Die Kirchenpolitik des Grossen Kurfürsten’, Pietismus und Neuzeit, 6 (1980), pp. 99–114, here pp. 110–12.

13. A useful account of these incidents, based on the observations of a Hessian diplomat at the Berlin court, can be found in Walther Ribbeck, ‘Aus Berichten des hessischen Sekretärs Lincker vom Berliner Hofe während der Jahre 1666–1669’, FBPG, 12/2 (1899), pp. 141–58.

14. Gerd Heinrich, ‘Religionstoleranz in Brandenburg-Preussen. Idee und Wirklichkeit’, in Manfred Schlenke (ed.), Preussen. Politik, Kultur, Gesellschaft (Reinbek, 1986), pp. 83–102; here p. 83.

15. McKay, Great Elector, p. 156, n. 40.

16. See Margrave Ernest to Frederick William, Cölln, 1 July 1641; Frederick William, Resolution, Königsberg, 30 July 1641, in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, p. 479.

17. Cited in McKay, Great Elector, p. 186.

18. See docs. nos. 121–30 in Selma Stern, Der preussische Staat und die Juden (8 vols. in 4 parts, Tübingen, 1962–75), part 1, Die Zeit des Grossen Kurfürsten und Friedrichs 1., vol. 2, pp. 108–16.

19. Cited in Martin Lackner, Die Kirchenpolitik des Grossen Kurfürsten (Witten, 1973), p. 300.

20. M. Brecht, ‘Philipp Jakob Spener, Sein Programm und dessen Auswirkungen’, in id. (ed.), Geschichte des Pietismus (4 vols., Göttingen, 1993), vol. 1, Der Pietismus vom 17. bis zum frühen 18. Jahrhundert, pp. 278–389, here pp. 333–8; H. Leube, ‘Die Geschichte der pietistischen Bewegung in Leipzig’, in id., Orthodoxie und Pietismus. Gesammelte Studien (Bielefeld, 1975), pp. 153–267.

21. On Pietist-Lutheran conflicts in Hamburg, Giessen, Darmstadt and other cities, see Klaus Deppermann, Der Hallesche Pietismus und der preussische Staat unter Friedrich III (I) (Göttingen, 1961), pp. 49–50; Brecht, ‘Philipp Jakob Spener’, pp. 344–51.

22. Johannes Wallmann, ‘Das Collegium Pietatis’, in M. Greschat (ed.), Zur neueren Pietismusforschung (Darmstadt, 1977), pp. 167–223; Brecht, ‘Philipp Jakob Spener’, pp. 316–19.

23. Philipp Jakob Spener, Theologische Bedencken (4 Parts in 2 vols., Halle, 1712–15), part 3, vol. 2, p. 293.

24. Philipp Jakob Spener, Letzte Theologische Bedencken (Halle, 1711), part 3, pp. 296–7, 428, 439–40, 678; citations are from the reprint in Dietrich Blaufuss and P. Schicketanz, Philipp Jakob Spener Letzte Theologische Bedencken und andere Brieffliche Antworten (Hildesheim, 1987).

25. Cited in T. Kervorkian, ‘Piety Confronts Politics: Philipp Jakob Spener in Dresden 1686–1691’, German History, 16 (1998), pp. 145–64.

26. Article on Philipp Jakob Spener, Klaus-Gunther Wesseling, Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon, vol. 10 (1995), cols. 909–39, http://www.bautz.de/bbk1/s/spener—p—j.shtml; accessed 29 October 2003.

27. R. L. Gawthrop, Pietism and the Making of Eighteenth-century Prussia (Cambridge, 1993), p. 122.

28. Philipp Jakob Spener, Pia Desideria: Oder hertzliches Verlangen nach gottgefälliger Besserung der wahren evangelischen Kirchen, 2nd edn (Frankfurt/Main, 1680). Citations are from the reprint in E. Beyreuther (ed.), Speners Schriften, vol. 1 (Hildesheim, 1979), pp. 123–308; here pp. 267–71.

29. Spener, Pia Desideria, pp. 250–52.

30. Ibid., p. 257.

31. Brecht, ‘Philipp Jakob Spener’, p. 352.

32. Deppermann, Der Hallesche Pietismus, p. 172.

33. Ibid., pp. 74, 172; Brecht, ‘Philipp Jakob Spener’, p. 354.

34. Kurt Aland, ‘Der Pietismus und die soziale Frage’, in id. (ed.), Pietismus und moderne Welt (Witten, 1974), pp. 99–137; here p. 101.

35. Brecht, ‘Philipp Jakob Spener’, p. 290; Deppermann, Der Hallesche Pietismus, pp. 58–61.

36. E. Beyreuther, Geschichte des Pietismus (Stuttgart, 1978), p. 155.

37. W. Oschlies, Die Arbeits-und Berufspädagogik August Hermann Franckes (1663–1727). Schule und Leben im Menschenbild des Hauptvertreters des halleschen Pietismus (Witten, 1969), p. 20.

38. On the Fussstapffen and other programmatic texts by Francke, see M. Brecht, ‘August Hermann Francke und der Hallesche Pietismus’, in id. (ed.), Geschichte des Pietismus, vol. 2, pp. 440–540; here p. 475.

39. F. Ernest Stoeffler (ed.), Continental Pietism and Early American Christianity (Grand Rapids, 1976); Mark A. Noll, ‘Evangelikalismus und Fundamentalismus in Nordamerika’, in Ulrich Gäbler (ed.), Der Pietismus im neunzehnten und zwanzigsten Jahrhundert (Göttingen, 2000), pp. 465–531. On epistolary networks and religious revival, see W. R. Ward, The Protestant Evangelical Awakening (Cambridge, 1992), esp. ch. 1.

40. Carl Hinrichs, ‘Die universalen Zielsetzungen des Halleschen Pietismus’, in id., Preussentum und Pietismus, pp. 1–125, esp. pp. 29–47.

41. Martin Brecht, ‘August Hermann Francke und der Hallische Pietismus’ in id. (ed.) Der Pietismus vom siebzehnten bis zum frühen achtzehnten Jahrhundert (Geschichte des Pietismus, vol. 1) (Göttingen, 1993), pp. 440–539, here pp. 478, 485.

42. Gawthrop, Pietism, pp. 137–49, 211, 213 and passim; by contrast, Mary Fulbrook, Piety and Politics: Religion and the Rise of Absolutism in England, Württemberg and Prussia (Cambridge, 1983), pp. 164–7, stresses the utilitarian dimension of the relationship. See also, W. Stolze, ‘Friedrich Wilhelm I. und der Pietismus’, Jahrbuch für Brandenburgische Kirchengeschichte, 5 (1908), pp. 172–205; K. Wolff, ‘Ist der Glaube Friedrich Wilhelms I. von A. H. Francke beeinflusst?’, Jahrbuch für Brandenburgische Kirchengeschichte, 33 (1938), pp. 70–102.

43. Deppermann, Der Hallesche Pietismus, p. 168.

44. Schoeps, Preussen, p. 47; Gawthrop, Pietism, p. 255.

45. Fulbrook, Piety and Politics, p. 168. This requirement was extended to include the University of Königsberg in 1736.

46. Hartwig Notbohm, Das evangelische Kirchen-und Schulwesen in Ostpreussen während der Regierung Friedrichs des Grossen (Heidelberg, 1959), p. 15.

47. M. Scharfe, Die Religion des Volkes. Kleine Kultur-und Sozialgeschichte des Pietismus (Gütersloh, 1980), p. 103; Beyreuther, Geschichte des Pietismus, pp. 338–9; Gawthrop, Pietism, pp. 215–46.

48. Carl Hinrichs, ‘Pietismus und Militarismus im alten Preussen’ in id., Preussentum und Pietismus, pp. 126–73, here p. 155.

49. Gawthrop, Pietism, p. 226; Hinrichs, ‘Pietismus und Militarismus’, pp. 163–4.

50. Benjamin Marschke, Absolutely Pietist: Patronage, Factionalism, and State-building in the Early Eighteenth-century Prussian Army Chaplaincy (Halle, 2005), p. 114. I am very grateful to Dr Marschke for letting me see the manuscript of this work before it went to publication.

51. For an argument along these lines, see Gawthrop, Pietism, p. 228.

52. Ibid., pp. 236–7.

53. See A. J. La Vopa, Grace, Talent, and Merit. Poor Students, Clerical Careers and Professional Ideology in Eighteenth-century Germany (Cambridge, 1988), pp. 137–64, 386–8.

54. For an outline of the legacy of Pietist innovations in the area of schooling, on which this account is based, see J. Van Horn Melton, Absolutism and the Eighteenth-century Origins of Compulsory Schooling in Prussia and Austria (Cambridge, 1988), pp. 23–50.

55. Terveen, Gesamtstaat und Retablissement, pp. 86–92. On Friedrich Wilhelm I’s concern for the evangelization of the Lithuanians, see Hinrichs, Preussentum und Pietismus, p. 174; Notbohm, Das evangelische Schulwesen, p. 16.

56. Kurt Forstreuter, ‘Die Anfänge der Sprachstatistik in Preussen’, in id., Wirkungen des Preussenlandes (Cologne, 1981), pp. 312–33.

57. M. Brecht, ‘Der Hallische Pietismus in der Mitte des 18. Jahrhunderts – seine Ausstrahlung und sein Niedergang’, in id. and Klaus Deppermann (eds.), Der Pietismus im achtzehnten Jahrhundert (Göttingen, 1995), pp. 319–57, here p. 323.

58. On the Pietist mission to the Jews, see Christopher Clark, The Politics of Conversion. Missionary Protestantism and the Jews in Prussia 1728–1941 (Oxford, 1995), pp. 9–82.

59. Scharfe, Die Religion des Volkes, p. 148.

60. H. Obst, Der Berliner Beichtstuhlstreit (Witten, 1972); Gawthrop, Pietism, pp. 124–5; Fulbrook, Piety and Politics, pp. 160–62.

61. Marschke, Absolutely Pietist.

62. Gawthrop, Pietism, pp. 275–6.

63. On the association with hypocrisy, see Johannes Wallmann, ‘Was ist der Pietismus?’, Pietismus und Neuzeit, 20 (1994), pp. 11–27, here pp. 11–12.

64. Brecht, ‘Der Hallesche Pietismus’, p. 342.

65. Justus Israel Beyer, Auszüge aus den Berichten des reisenden Mitarbeiters beym jüdischen Institut (15 vols., Halle, 1777–91), vol. 14, p. 2.

66. See e.g. W. Bienert, Der Anbruch der christlichen deutschen Neuzeit dargestellt an Wissenschaft und Glauben des Christian Thomasius (Halle, 1934), p. 151.

67. Martin Schmidt, ‘Der Pietismus und das moderne Denken’, in Aland (ed.), Pietismus und Moderne Welt, pp. 9–74, here pp. 21, 27, 53–61.

68. See e.g. J. Geyer-Kordesch, ‘Die Medizin im Spannungsfeld zwischen Aufklärung und Pietismus: Das unbequeme Werk Georg Ernst Stahls und dessen kulturelle Bedeutung’, in N. Hinske (ed.), Halle, Aufklärung und Pietismus (Heidelberg, 1989).

69. On Kant’s ambivalent attitude to the Pietist tradition, see the excellent introduction to Immanuel Kant, Religion and Rational Theology, ed. and trans. Allen W. Wood and George di Giovanni (Cambridge, 1996).

70. Richard van Dülmen, Kultur und Alltag in der frühen Neuzeit (3 vols., Munich, 1994), vol. 3, Religion, Magie, Aufklärung 16.–18. Jahrhundert, pp. 132–4.

71. W. M. Alexander, Johann Georg Hamann. Philosophy and Faith (The Hague, 1966), esp. pp. 2–3; I. Berlin, The Magus of the North. Johann Georg Hamann and the Origins of Modern Irrationalism, ed. H. Hardy (London, 1993), pp. 5–6, 13–14, 91.

72. L. Dickey, Hegel. Religion, Economics and the Politics of Spirit (Cambridge, 1987), esp. pp. 149, 161.

73. This comparison is made in Fulbrook, Piety and Politics.

74. Political Testament of 1667, in Dietrich (ed.), Die Politischen Testamente, p. 188.

75. Memo from Sebastian Striepe to Frederick William [mid-January 1648], in Erdmannsdörffer (ed.), Politische Verhandlungen, vol. 1, pp. 667–73.

76. See, for example, Frederick William to Louis XIV, Kleve, 13 August 1666, in B. Eduard Simson, Auswärtige Acten. Erster Band (Frankreich) (Berlin, 1865), pp. 416–17.

77. McKay, Great Elector, 154.

78. In a furious note to his ambassador in Berlin, the French king accused Frederick William of preventing by force his subjects ‘of the supposed reformed religion’ from returning to France in recognition of their ‘guilt’ and warned that unless he desisted from this outrage ‘I [Louis XIV] will be forced to make decisions that he will not like’ (Waddington, Prusse, vol. 1, p. 561).

79. The Principality of Orange had belonged to William III of Orange, Dutch Stadtholder from 1672 and King of Great Britain from 1689. William III, himself an only child, died childless in 1702. The strongest claimant to the title was thus Frederick I, whose mother, Louise Henrietta of Orange, had been the eldest daughter of William’s grandfather, Frederick Henry, Dutch Stadtholder from 1625 to 1647, though here, as in so many such cases, there were disputes about the status of the female line of succession. Louis XIV had annexed the territory in 1682, but the struggle over the inheritance was not resolved until the Peace of Utrecht in 1713.

80. Text of the proclamation in Raby to Hedges, Berlin, 19 January 1704, PRO SP 90/2.

81. Ibid.

6 Powers in the Land

1. Andreas Nachama, Ersatzbürger und Staatsbildung. Zur Zerstörung des Bürgertums in Brandenburg-Preussen (Frankfurt/Main, 1984). For another very negative assessment of Silesian town life in particular, see Johannes Ziekursch, Das Ergebnis der friderizianischen Städteverwaltung und die StädteordnungSteins. Am Beispiel der schlesischen Städte dargestellt (Jena, 1908), pp. 80, 133, 135 and passim; on urbanization, see Jörn Sieglerschmidt, ‘Social and Economic Landscapes’, in Sheilagh Ogilvie (ed.), Germany. A New Social and Economic History (3 vols., London, 1995–2003), pp. 1–38, here p. 17.

2. Nachama, Ersatzbürger und Staatsbildung, pp. 66–7; McKay, Great Elector, pp. 162–4.

3. Karin Friedrich, ‘The Development of the Prussian Town, 1720–1815’, in Dwyer (ed.), Rise of Prussia, pp. 129–50, here pp. 136–7.

4. Horst Carl, Okkupation und Regionalismus. Die preussischen Westprovinzen im Siebenjährigen Krieg (Mainz, 1993), p. 41; Dieter Stievermann, ‘Preussen und die Städte der westfälischen Grafschaft Mark’, Westfälische Forschungen, 31 (1981), pp. 5–31.

5. Carl, Okkupation und Regionalismus, pp. 42–4.

6. Martin Winter, ‘PreussischesKantonsystemundstädtischeGesellschaft’, inRalfPröveand Bernd Kölling (eds.), Leben und Arbeiten auf märckischem Sand. Wege in die Gesellschaftsgeschichte Brandenburgs 1700–1914 (Bielefeld, 1999), p. 243–65, here p. 262.

7. Olaf Gründel, ‘Bürgerrock und Uniform. Die Garnisonstadt Prenzlau 1685–1806’, in Museumsverband des Landes Brandenburg (ed.), Ortstermine. Stationen Brandenburg-Preussens auf den Weg in die moderne Welt (Berlin, 2001), pp. 6–23, here p. 14.

8. For a study of a Swedish Pomeranian town that highlights this problem, see Stefan Kroll, Stadtgesellschaft und Krieg. Sozialstruktur, Bevölkerung und Wirtschaft in Stralsund und Stade 1700 bis 1715 (Göttingen, 1997).

9. Ralf Pröve, ‘Der Soldat in der “guten Bürgerstube”. Das frühneuzeitliche Einquartierungssystem und die sozioökonomischen Folgen’, in Kroener and Pröve (eds.), Krieg und Frieden, pp. 191–217, here p. 216.

10. Friedrich, ‘Prussian Town’, p. 139.

11. Martin Winter, ‘Preussisches Kantonsystem’, p. 249.

12. For a discussion of this practice, see ‘Ausführlicher Auszug und Bemerkungen über den militärischen Theil des Werks De la monarchie prussienne sous Frédéric le Grand, p. M. le Comte de Mirabeau 1788’, Neues Militärisches Journal, 1 (1788), pp. 31–94, here pp. 48–9.

13. For excellent discussions of the ‘garrison society’ that emerged around this symbiosis, see Beate Engelen, ‘Warum heiratet man einen Soldaten? Soldatenfrauen in der ländlichen Gesellschaft Brandenburg-Preussens im 18. Jahrhundert’, in Stefan Kroll and Kristiane Krüger (eds.), Militär und ländliche Gesellschaft in der frühen Neuzeit (Münster, 2000), pp. 251–74; Beate Engelen, ‘Fremde in der Stadt. Die Garnisonsgesellschaft Prenzlaus im 18. Jahrhundert’, in Klaus Neitmann, Jürgen Theil and Olaf Grundel (eds.), Die Herkunft der Brandenburger. Sozial – und Mentalitätsgeschichtliche Beiträge zur Bevölkerung Brandenburgs von hohen Mittelalter bis zum 20. Jahrhundert (Potsdam, 2001); Ralf Pröve, ‘Vom Schmuddelkind zur anerkannten Subdisziplin? Die “neue Militärgeschichte” in der frühen Neuzeit. Entwicklungen, Perspektiven, Probleme’, Geschichte in Wissenschaft und Unterricht, 51 (2000), pp. 597–613.

14. See Brigitte Meier, ‘Städtische Verwaltungsorgane in den brandenburgischen Klein-und Mittelstädten des 18. Jahrhunderts’, in Wilfried Ehbrecht (ed.), Verwaltung und Politik in den Städten Mitteleuropas. Beiträge zu Verfassungsnorm und Verfassungswirklichkeit in altständischer Zeit (Cologne, 1994), pp. 177–81, here p. 179; Gerd Heinrich, ‘Staatsaufsicht und Stadtfreiheit in Brandenburg-Preussen unter dem Absolutismus (1660–1806)’, in Wilhelm Rausch (ed.), Die Städte Mitteleuropas im 17. und 18. Jahrhundert (Linz, 1981), pp. 155–72, here pp. 167–8.

15. On this new economic elite, see Kurt Schwieger, Das Bürgertum in Preussen vor der Französischen Revolution (Kiel, 1971), pp. 167–9, 173, 181.

16. All these examples are drawn from Rolf Straubel, Kaufleute und Manufakturunternehmer. Eine Empirische Untersuchung über die sozialen Träger von Handel und Grossgewerbe in den mittleren preussischen Provinzen (1763 bis 1815) (Stuttgart, 1995), pp. 10, 431–3.

17. Rolf Straubel, Frankfurt (Oder) und Potsdam am Ende des Alten Reiches. Studien zur städtischen Wirtschafts-und Sozialstruktur (Potsdam, 1995), p. 137;Günther, ‘Städtische Autonomie’, p. 108.

18. Monika Wienfort, ‘Preussisches Bildungsbürgertum auf dem Lande 1820–1850’, FBPG, 5 (1995), pp. 75–98.

19. Neugebauer, Absolutistischer Staat, pp. 545–52. Neugebauer observes that many such initiatives were dependent upon the activism of the founding circle of burghers and tended to decline or collapse once these had died or moved away.

20. Brigitte Meier, ‘Die “Sieben Schönheiten” der brandenburgischen Städte’, inPröve and Kölling (eds.), Leben und Arbeiten, pp. 220–42, here p. 225.

21. Philip Julius Lieberkühn, Kleine Schriften nebst dessen Lebensbeschreibung (Züllichau and Freystadt, 1791), p. 9. On Lieberkühn’s work in Neuruppin, see also Brigitte Meier, Neuruppin 1700 bis 1830. Sozialgeschichte einer kurmärkischen Handwerker-und Garnisonstadt (Berlin, 1993).

22. Hanna Schissler, ‘The Junkers: Notes on the Social and Historical Significance of the Agrarian Elite in Prussia’, in Robert G. Moeller (ed.), Peasants and Lords in Modern Germany. Recent Studies in Agricultural History (Boston, 1986), pp. 24–51.

23. Carsten, Origins of the Junkers, pp. 1–3.

24. Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 229–31.

25. Edgar Melton, ‘The Prussian Junkers, 1600–1786’, in Scott (ed.), The European Nobilities, vol. 2, Northern, Central and Eastern Europe, pp. 71–109, here p. 72.

26. On all these points, see Edgar Melton’s excellent discussion in ‘The Prussian Junkers’, esp. pp. 95–9.

27. C. F. R. von Barsewisch, Meine Kriegserlebnisse während des Siebenjährigen Krieges 1757–1763. Wortgetreuer Abdruck aus dem Tagebuche des Kgl. Preuss. GeneralQuartiermeister-Lieutenants (2nd edn, Berlin, 1863).

28. Craig, Politics of the Prussian Army, p. 17.

29. Hanna Schissler, Preussische Agrargesellschaft im Wandel. Wirtschaftliche, gesellschaftliche und politische Transformationsprozesse von 1763 bis 1847 (Göttingen, 1978), p. 217; Johannes Ziekursch, Hundert Jahre Schlesischer Agrargeschichte (Breslau, 1915), pp. 23–6; Robert Berdahl, The Politics of the Prussian Nobility. The Development of a Conservative Ideology 1770–1848 (Princeton, NJ, 1988), pp. 80–85. On the presence of non-noble landowners in the district assemblies (Kreistage) of the Mark Brandenburg, see Klaus Vetter, ‘Zusammensetzung, Funktion und politische Bedeutung der kurmärkischen Kreistage im 18. Jh’, Jahrbuch für die Geschichte des Feudalismus, 3 (1979), pp. 393–416; Peter Baumgart, ‘Zur Geschichte der kurmärkischen Stände im 17. und 18. Jh’, in Dieter Gerhard, Ständische Vertretungen in Europe im 17. und 18. Jahrhundert (Göttingen, 1969), pp. 131–61.

30. Gustavo Corni, Stato assoluto e società agraria in Prussia nell’età di Federico II (= Annali dell’Istituto storico italo-germanico, 4; Bologna, 1982), pp. 283–4, 288, 292, 299–300.

31. Melton, ‘Prussian Junkers’, pp. 102–3; Schissler, ‘Junkers’, pp. 24–51; Berdahl, Politics, p. 79.

32. Hans-Ulrich Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte (4 vols., Munich, 1987–2003), vol. 1, Vom Feudalismus des alten Reiches bis zur defensiven Modernisierung der Reformära 1700–1815, pp. 74, 82.

33. Hans Rosenberg, Bureaucracy, Aristocracy & Autocracy. The Prussian Experience, 1660–1815 (Cambridge, MA, 1966), pp. 30, 60.

34. Ibid., p. 49; Hans Rosenberg, ‘Die Ausprägung der Junkerherrschaft in Brandenburg-Preussen 1410–1648’, in id., Machteliten und Wirtschaftskonjunkturen (Göttingen, 1978), pp. 24–82, here p. 82; Francis I. Carsten, The Origins of Prussia (Oxford, 1954), p. 277.

35. One of the most trenchant and influential expositions of the Sonderweg argument is Hans-Ulrich Wehler, Das deutsche Kaiserreich 1871–1918 (Göttingen, 1973). For the agrarian dimension of the argument, see esp. pp. 15, 238. Wehler’s most important inspiration was the sociologist Max Weber, whose powerful National Liberal critique of the Junker class resonates in Wehler’s synthesis: Max Weber, ‘Capitalism and Rural Society in Germany’ (1906), and ‘National Character and the Junkers’ (1917), in H. H. Gerth and C. Wright Mills (eds.), From Max Weber: Essays in Sociology (Oxford, 1946), pp. 363–95. On the anti-Junker tradition more generally, see Heinz Reif, ‘Die Junker’, in Etienne François and Hagen Schulze (eds.), Deutsche Erinnerungsorte (3 vols., Munich, 2001), vol. 1, pp. 520–36, esp. pp. 526–8.

36. See Jan Peters, Hartmut Harnisch and Lieselott Enders, Märkische Bauerntagebücher des 18. und 19. Jahrhunderts. Selbstzeugnisse von Milchviehbauern aus Neuholland (Weimar, 1989), p. 54.

37. Carsten, Origins of the Junkers, pp. 12, 54, 56.

38. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 47, 56.

39. Ibid., pp. 65, 78. For a more concentrated discussion of the same issues, see the classic article by William Hagen, ‘Seventeenth-century Crisis in Brandenburg: The Thirty Years’ War, the Destabilization of Serfdom, and the Rise of Absolutism’, American Historical Review, 94 (1989), pp. 302–35; also William W. Hagen, ‘Die brandenburgischen und grosspolnischen Bauern im Zeitalter der Gutsherrschaft 1400–1800’, in Jan Peters (ed.), Gutsherrschaftsgesellschaften im europäischen Vergleich (Berlin, 1997), pp. 17–28, here pp. 22–3.

40. Enders, Die Uckermark, p. 462.

41. Hagen, Ordinary Prussians, p. 72.

42. ‘Bauernunruhen in der Priegnitz’, Geheimes Staatsarchiv (hereafter GStA) Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 22, Nr. 72a, Fasz. 11.

43. These events are reconstructed in detail in Lieselott Enders’s panoramic history of the Uckermark. See Enders, Die Uckermark, pp. 394–6.

44. Ibid., p. 396.

45. ‘Klagen der Ritterschaft in Priegnitz gegen aufgewiegelte Unterthanen, 1701–1703’, in GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 22, Nr. 72a, Fasz. 15; ‘Beschwerde von Dörfern über die Nöte und Abgaben, 1700–1701’. These documents are discussed in Hagen, Ordinary Prussians, p. 85.

46. Enders, Die Uckermark, p. 446.

47. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 89–93.

48. Friedrich Otto von der Gröben to Frederick William, Amt Zechlin, 20 January, 1670, in Breysig (ed.), Die Centralstellen, pp. 813–16, here p. 814.

49. Hagen, Ordinary Prussians, p. 120.

50. This is one of the central themes of Hagen’s Ordinary Prussians. For a more concise discussion, see William Hagen, ‘The Junkers’ Faithless Servants’, in Richard J. Evans and W. Robert Lee (eds.), The German Peasantry (London, 1986), pp. 71–101; Robert Berdahl, ‘Christian Garve on the German Peasantry’, Peasant Studies, 8 (1979), pp. 86–102; id., The Politics of the Prussian Nobility, pp. 47–54.

51. Enders, Die Uckermark, p. 467.

52. On this literature, see Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 1, Vom Feudalismus des Alten Reiches, p. 82; Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 45–6.

53. Veit Valentin, Geschichte der deutschen Revolution von 1848–49 (2 vols., Berlin, 1931), vol. 2, pp. 234–5.

54. On the evolution of the image of the Junker as a ‘site of memory’, see Heinz Reif’s brilliant essay, ‘Die Junker’, esp. pp. 521–3.

55. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 292–7.

56. This case is documented and analysed in Heinrich Kaak, ‘Untertanen und Herrschaft gemeinschaftlich im Konflikt. Der Streit um die Nutzung des Kietzer Sees in der östlichen Kurmark 1792–1797’, in Peters, Gutsherrschaftsgesellschaften, pp. 323–42.

57. See, for example, the case of Frau von Dossow, who purchased parts of the Zieten estate at Wustrau in county Ruppin in 1756 and managed, through the introduction of modern estate-management techniques to achieve rapid growth in output. Carl Brinkmann, Wustrau. Wirtschafts-und Verfassungsgeschichte eines brandenburgischen Rittergutes (Leipzig, 1911), pp. 82–3.

58. Thus Veit Ludwig von Seckendorff’s Teutscher Fürstenstaat, cited in Johannes Rogalla von Bieberstein, Adelherrschaft und Adelskultur in Deutschland (Limburg, 1998), p. 356.

59. Ute Frevert, Women in German History. From Bourgeois Emancipation to Sexual Liberation (Oxford, 1989), pp. 64–5; Heide Wunder, He is the Sun, She is the Moon: Women in Early Modern Germany, trans. Thomas Dunlap (Cambridge, MA, 1998), pp. 202–8.

60. On this phenomenon more generally, see Sheilagh Ogilvie, A Bitter Living. Women, Markets and Social Capital in Early Modern Germany (Oxford, 2003), pp. 321–2.

61. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 167, 368.

62. Ibid., p. 256.

63. Ulrike Gleixner, ‘Das Mensch’ und ‘Der Kerl’. Die Konstruktion von Geschlecht in Unzuchtsverfahren der Frühen Neuzeit (1700–1760) (Frankfurt, 1994), p. 15.

64. Hagen, Ordinary Prussians, p. 499.

65. Gleixner, Unzuchtsverfahren, pp. 116, 174.

66. Ibid., p. 172.

67. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 177, 257, 258.

68. Gleixner, Unzuchtsverfahren, pp. 176–210.

69. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 261.

70. On the idea that ‘industrie’ was an index of the civilizational achievement of a state, see Florian Schui, ‘Early debates about industrie: Voltaire and his Contemporaries (c 1750–78)’, Ph. D. thesis, Cambridge (2005); Hugo Rachel, Wirtschaftsleben im Zeitalter des Frühkapitalismus (Berlin, 1931), pp. 130–32; Rolf Straubel, ‘Bemerkungen zum Verhältnis von Lokalbehörde und Wirtschaftsentwicklung. Das Berliner Seiden-und Baumwollgewerbe in der 2.Hälfte des 18. Jahrhunderts’, Jahrbuch für Geschichte, 35 (1987), pp. 119–49, here pp. 125–7.

71. William O. Henderson, Studies in the Economic Policy of Frederick the Great (London, 1963), pp. 36, 159–60; Ingrid Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg. Auseinandersetzungen zwischen Bürgertum und Staat um die Wirtschaftsgeschichte (Berlin, 1979), pp. 71–100.

72. Clive Trebilcock, The Industrialisation of the Continental Powers 1780–1914 (Harlow, 1981), p. 27.

73. Cited in August Schwemann, ‘Freiherr von Heinitz als Chef des Salzdepartements (1786–96)’, FBPG, 8 (1894), pp. 111–59, here p. 112.

74. Ibid., pp. 112–13.

75. Schieder, Frederick the Great, p. 209.

76. Honoré-Gabriel Riquetti, Comtede Mirabeau, De la monarchie Prussienne sous Frédéric le Grand (8 vols., Paris, 1788), vol. 3, pp. 2, 7–8, 9–15, 17, 18.

77. Ibid., vol. 3, p. 191.

78. Ibid., vol. 3, pp. 175–6, vol. 5, pp. 334–5, 339.

79. Trebilcock, Industrialisation, p. 28; Walther Hubatsch, Friedrich der Grosse und die preussische Verwaltung (Cologne, 1973), pp. 81–2.

80. Johannes Feig, ‘Die Begründung der Luckenwalder Wollenindustrie durch Preussens Könige im achtzehnten Jahrhundert’, FBPG, 10 (1898), pp. 79–103, here pp. 101–2; the quotation from Schmoller is on p. 103.

81. For a discussion of this problem see Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 1, p. 109.

82. Ingrid Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg, pp. 71–100; Max Barkhausen, ‘Government Control and Free Enterprise in Western Germany and the Low Countries in the Eighteenth Century’, in Peter Earle (ed.), Essays in European Economic History (Oxford, 1974), pp. 241–57; Stefan Gorissen, ‘Gewerbe, Staat und Unternehmer auf dem rechten Rheinufer’, in Dietrich Ebeling (ed.), Aufbruch in eine neue Zeit. Gewerbe, Staat und Unternehmer in den Rheinlanden des 18. Jahrhunderts (Cologne, 2000), pp. 59–85, esp. pp. 74–6; citation from Wilfried Reininghaus, Die Stadt Iserlohn und ihre Kaufleute (1700–1815) (Dortmund, 1995), p. 19.

83. Rolf Straubel, Kaufleute und Manufakturunternehmer, pp. 11, 24, 26, 29–30, 32, 95, 97. My outline discussion of the growth of the Prussian manufacturing in this period is deeply indebted to Straubel’s outstanding pioneering study. A useful older study of the transition to capitalist forms of production in the manufacturing sector, with statistics for all Prussian provinces (Straubel focuses on the central provinces only) is Karl Heinrich Kaufhold, Das Gewerbe in Preussen um 1800 (Göttingen, 1978).

84. Straubel, Kaufleute und Manufakturunternehmer, pp. 399–400; id., ‘Berliner Seidenund Baumwollgewerbe’, pp. 134–5; Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg, pp. 39–50.

85. Straubel, Kaufleute und Manufakturunternehmer, pp. 397–8, 408–9; for a positive assessment of the impact of tax commissioners on local, developments, see Heinrich, ‘Staatsaufsicht und Stadtfreiheit’, in Rausch (ed.), Städte Mitteleuropas, pp. 155–72, esp. p. 165.

7 Struggle for Mastery

1. H. M. Scott, ‘Prussia’s Emergence as a European Great Power, 1740–1763’, in Dwyer (ed.), Rise of Prussia, pp. 153–76, here p. 161.

2. Frederick II, De la Littérature Allemande; des defauts qu’on peut lui reprocher; quelles en sont les causes; et par quels moyens on peut les corriger (Berlin, 1780; repr. Heilbronn, 1883), pp. 4–5, 10.

3. T. C. W. Blanning, The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660–1789 (Oxford, 2002), p. 84.

4. Frederick II, The Refutation of Machiavelli’s Prince, or Anti-Machiavel, intro. and trans. Paul Sonnino (Athens, O, 1981), pp. 157–62.

5. Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 657–9.

6. Wolfgang Pyta, ‘Von der Entente Cordiale zur Aufkündigung der Bündnispartnerschaft. Die preussisch-britischen Beziehungen im Siebenjährigen Krieg 1758–1762’, FBPG, New Series 10 (2000), pp. 1–48, here pp. 41–2.

7. For a discussion of the historical works, see Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 102–3, 119, 218–23.

8. Frederick William I, Instruction for his Successor (1722); Frederick II, Political Testament of 1752, both in Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 243, 255.

9. Ibid., p. 601.

10. Jacques Brenner (ed.), Mémoires pour servir à la vie de M. de Voltaire, écrits par luimême (Paris, 1965), p. 45.

11. Ibid., p. 43.

12. Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 60.

13. David Wootton, ‘Unhappy Voltaire, or “I shall Never Get Over it as Long as I Live” ’, History Workshop Journal, no. 50 (2000), pp. 137–55.

14. Giles MacDonogh, Frederick the Great. A Life in Deed and Letters (London, 1999), pp. 201–4.

15. Paul Noack, Elisabeth Christine und Friedrich der Grosse. Ein Frauenleben in Preussen (Stuttgart, 2001), p. 107.

16. Ibid., p. 142; Biskup, ‘Hidden Queen’, passim.

17. Noack, Elisabeth Christine, pp. 185–6.

18. Frederick to Duhan de Jandun, 19 March 1734, in Preuss (ed.), Oeuvres de Frédéric II (31 vols., Berlin, 1851), vol. 17, p. 271.

19. PRO SP 90/2, 90/3, 90/4, 90/5, 90/6, 90/7.

20. Charles Ingrao, The Habsburg Monarchy 1618–1815 (Cambridge, 1994), p. 152.

21. Frederick William I, ‘Last Speech’ (28 May 1740), in Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, p. 246. The speech was minuted by the State and Cabinet Minister Heinrich Count von Podewils.

22. Walter Hubatsch, Friedrich der Grosse und die preussische Verwaltung (Cologne, 1973), p. 70.

23. H. M. Scott, ‘Prussia’s Emergence’, in Dwyer (ed.), Rise of Prussia, pp. 153–76.

24. Schieder, Frederick the Great, p. 95; Hubatsch, Friedrich der Grosse, p. 70; Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 167.

25. Schieder, Frederick the Great, p. 235.

26. For analyses of the battles of the first two Silesian wars, see David Fraser, Frederick the Great. King of Prussia (London, 2000), pp. 91–5, 116–9, 178–84; Christopher Duffy, Frederick the Great. A Military Life (London, 1985), pp. 21–75; Dennis Showalter, The Wars of Frederick the Great (Harlow, 1996), pp. 38–89.

27. Johannes Kunisch, ‘Friedrich II., der Grosse (1740–1786)’, in Kroll (ed.), Preussens Herrscher, pp. 160–78, here p. 166.

28. T. C. W. Blanning, ‘Frederick the Great and Enlightened Absolutism’, in H. M. Scott (ed.), Enlightened Absolutism. Reform and Reformers in Later Eighteenth-century Europe (London, 1990), pp. 265–88, here p. 281.

29. Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 332.

30. William J. McGill, ‘The Roots of Policy: Kaunitz in Vienna and Versailles 1749–1753’, Journal of Modern History, 43 (1975), pp. 228–44.

31. Frederick II, Anti-Machiavel, pp. 160–62. On the ambiguities of the Anti-Machiavel, see Schieder, Frederick the Great, pp. 75–89; Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 126–8.

32. Situation paper by Kaunitz, 7 September 1778 in Karl Otmar von Aretin, Heiliges Römisches Reich 1776–1806. Reichsverfassung und Staatssouveränität (2 vols., Wiesbaden, 1967), vol. 2, p. 2.

33. On the reasons for this defeat and Frederick’s role in it, see Reinhold Koser, ‘Bemerkung zur Schlacht von Kolin’, in FBPG, 11 (1898), pp. 175–200.

34. Scott, ‘Prussia’s Emergence’, p. 175.

35. During the last years of the war, the quality of the Prussian rank and file began to deteriorate under the pressure of the high mortality among infantrymen. Frederick compensated for this to some extent by improving the training and deployment of the Prussian artillery.

36. C. F. R. von Barsewisch, Meine Kriegserlebnisse während des Siebenjährigen Krieges 1757–1763. Wortgetreuer Abdruck aus dem Tagebuche des Kgl. Preuss. GeneralQuartiermeister-Lieutenants C. F. R. von Barsewisch (2nd edn, Berlin, 1863), pp. 75, 77.

37. Helmut Bleckwenn (ed.), Preussische Soldatenbriefe (Osnabrück, 1982), p. 18.

38. Franz Reiss to his wife, Lobositz, 6 October 1756, in Bleckwenn (ed.), Preussische Soldatenbriefe, p. 30.

39. Barsewisch, Meine Kriegserlebnisse, pp. 46–51.

40. [Johann] Wilhelm von Archenholtz, The history of the Seven Years War in Germany, trans. F. A. Catty (Frankfurt/Main, 1843), p. 102.

41. Horst Carl, ‘Unter fremder Herrschaft. Invasion und Okkupation im Siebenjährigen Krieg’, in Kroener and Pröve (eds.), Krieg und Frieden, pp. 331–48, here p. 335.

42. Comte de Saint-Germain to M. Paris Du Verney, Mühlhausen, 19 November 1757, cited in Carl, ‘Invasion und Okkupation’, pp. 331–2.

43. von Archenholtz, Seven Years War, p. 92.

44. Horst Carl, ‘Invasion und Okkupation’, p. 341.

45. The key reference text on the Austro-French background to the diplomatic revolution is still Max Braubach, Versailles und Wien von Ludwig XIV bis Kaunitz. Die Vorstadien der diplomatischen Revolution im 18 Jahrhundert (Bonn, 1952).

46. Michel Antoine, Louis XV (Paris, 1989), p. 743.

47. The quotations come from Jean-Louis Soulavie, Charles de Peyssonnel and Louis Philippe Comte de Ségur respectively and are cited in T. C. W. Blanning, The French Revolutionary Wars, 1787–1802 (London, 1996), p. 23.

48. On the demonization of Marie Antoinette, see the essays in Dena Goodman (ed.), Marie Antoinette: Writings on the Body of a Queen (London, 2003).

49. Manfred Hellmann, ‘Die Friedenschlüsse von Nystad (1721) und Teschen (1779) als Etappen des Vordringens Russlands nach Europa’, Historisches Jahrbuch, 97/8 (1978), pp. 270–88. More generally: Walther Mediger, Moskaus Weg nach Europe. Der Aufstieg Russland zum europäischen Machtstaat im Zeitalter Friedrichs des Grossen (Brunswick, 1952); for an analysis of the broader consequences of the Seven Years War for the European states system, see H. M. Scott, The Emergence of the Eastern Powers, 1756–1756 (Cambridge, 2001), esp. pp. 32–67.

50. Cited in Christopher Duffy, Russia’s Military Way to the West: Origins and Nature of Russian Military Power 1700–1800 (London, 1981), p. 124.

51. T. C. W. Blanning, Joseph II (London, 1994), passim; Ingrao, Habsburg Monarchy, p. 182; Werner Bein, Schlesien in der habsburgischen Politik. Ein Beitrag zur Entstehung des Dualismus im Alten Reich (Sigmaringen, 1994), pp. 295–322.

52. Kossert, Masuren, p. 93.

53. Frederick II, Political Testament of 1768, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 554.

54. Atorf, Der König und das Korn, pp. 208–22.

55. Gustav Schmoller and Otto Hintze (eds.), Die Behördenorganisation und die allgemeine Staatsverwaltung Preussens im 18. Jahrhundert (15 vols., Berlin, 1894–1936), vol. 7 (1894), no. 9, pp. 21–3 and no. 69, pp. 107–8.

56. Atorf, Der König und das Korn, pp. 202–3.

57. Carl, Okkupation und Regionalismus, p. 415.

58. Frederick II, Political Testament of 1768, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 647.

59. Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 244–5.

60. Frederick II, ‘Reflections on the Financial Administration of the Prussian Government’, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 723.

61. H. M. Scott, ‘1763–1786: The Second Reign of Frederick the Great’, in Dwyer (ed.), Rise of Prussia, pp. 177–200.

62. Cited in Blanning, French Revolutionary Wars, p. 8. On the attribution to Berenhorst, see ibid., p. 32, n. 18.

63. Kunisch, ‘Friedrich II.’, p. 171.

64. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 254–461, here pp. 331–3.

65. On the politics of the League of Princes, which began as a small-state alliance against both Prussia and the Habsburgs, see Maiken Umbach, ‘The Politics of Sentimentality and the German Fürstenbund, 1779–1785’, Historical Journal, 41, 3 (1998), pp. 679–704.

66. Karl Otmar von Aretin, Heiliges Römisches Reich: 1776–1806: Reichsverfassung und Staatssouveränität (2 vols., Weisbaden, 1967), vol. 1, pp. 19–23; Gabriele Haug-Moritz, Württembergischer Ständekonflikt und deutscher Dualismus: ein Beitrag zur Geschichte des Reichsverbands in der Mitte des 18. Jahrhunderts (Stuttgart, 1992), pp. 163–99, 344–5; ead., ‘Friedrich der Grosse als “Gegenkaiser”: Überlegungen zur preussischen Reichspolitik, 1740–1786’, in Haus der Geschichte Baden-Württemberg (ed.), Vom Fels zum Meer. Preussen und Südwestdeutschland (Tübingen, 2002), pp. 25–44; Volker Press, ‘Friedrich der Grosse als Reichspolitiker’, in Heinz Duchhardt (ed.), Friedrich der Grosse, Franken und das Reich (Cologne, 1986), pp. 25–56, esp. pp. 42–4.

67. Hans-Martin Blitz, Aus Liebe zum Vaterland. Die deutsche Nation im 18. Jahrhundert (Hamburg, 2000), pp. 160–63.

68. Haug-Moritz, Württembergischer Ständekonflikt, p. 165.

69. Ramler to Gleim, 11 December 1757, in Carl Schüddekopf (ed.), Briefwechsel zwischen Gleim und Ramler (2 vols., Tübingen, 1907), vol. 2, pp. 306–7.

70. Johann Wilhelm Archenholtz, Geschichte des Siebenjährigen Krieges in Deutschland (5th edn; 1 vol. in 2 parts, Berlin, 1840), part 2, pp. 165–6.

71. August Friedrich Wilhelm Sack, ‘Danck-Predigt über 1. Buch Mose 50v. 20 wegen des den 6 ten May 1757 bey Prag von dem Allmächtigen unsern Könige verliehenen herrlichen Sieges’, in id., Drei Danck-Predigten über die von dem grossen Könige Friedrich II. im Jahre 1757 erfochtenen Siege bei Prag, bei Rossbach und bei Leuthen, in demselben Jahre im Dom zu Berlin gehalten. Zum hundertjährigen Gedächtniss der genannten Schlachten wider herausgegeben (Berlin, 1857), p. 14.

72. Cited in Blitz, Aus Liebe zum Vaterland, p. 179.

73. Schüddekopf (ed.), Briefwechsel, pp. 306–7; Blitz, Aus Liebe zum Vaterland, pp. 171–86.

74. Thomas Biskup, ‘The Politics of Monarchism. Royalty, Loyalty and Patriotism in Later 18th-century Prussia’, Ph.D. thesis, Cambridge (2001), p. 55.

75. Thomas Abbt, ‘Vom Tode für das Vaterland (1761)’ in Franz Brüggemann (ed.), Der Siebenjährige Krieg im Spiegel der zeitgenössischen Literatur (Leipzig, 1935), pp. 47–94, here p. 92.

76. Christian Ewald von Kleist, ‘Grabschrift auf den Major von Blumenthal, der den 1 sten Jan. 1757 bey Ostritz in der Oberlausitz in einem Scharmützel erschossen ward’, in id., Des Herrn Christian Ewald von Kleist sämtliche Werke (2 parts, Berlin, 1760), part 2, p. 123. This verse is also cited in Abbt’s ‘Vom Tode’.

77. Johannes Kunisch (ed.), Aufklärung und Kriegserfahrung. Klassische Zeitzeugen zum Siebenjährigen Krieg (Frankfurt/Main, 1996), commentary on Abbt, p. 986.

78. Friedrich Nicolai, Das Leben und die Meinungen des Herrn Magister Sebaldus Nothanker (Leipzig, 1938), p. 34.

79. Helga Schultz (ed.), Der Roggenpreis und die Kriege des grossen Königs. Chronik und Rezeptsammlung des Berliner Bäckermeisters Johann Friedrich Heyde 1740 bis 1786 (Berlin, 1988).

80. Carl, Okkupation und Regionalismus, pp. 366–7.

81. Abbt, ‘Vom Tode’, p. 53.

82. Nicolai, Sebaldus Nothanker, p. 34.

83. Johann Wilhelm Ludwig Gleim, ‘Siegeslied nach der Schlacht bei Rossbach’, in Brüggemann (ed.), Der Siebenjährige Krieg, pp. 109–17.

84. Abbt, ‘Vom Tode’, p. 66.

85. Johann Wilhelm Ludwig Gleim, ‘An die Kriegsmuse nach der Niederlage der Russen bei Zorndorf’, inBrüggemann (ed.), Der Siebenjährige Krieg, pp. 129–36, here p. 135.

86. Anna Louise Karsch, ‘Dem Vater des Vaterlandes Friedrich dem Grossen, bei triumphierender Zurückkunft gesungen im Namen Seiner Bürger. Den 30.März 1763’, inC.L.von Klenke (ed.), Anna Louisa Karschin 1722–1791. Nach der Dichterin Tode nebst ihrem lebenslauff Harausgegeben von Ihrer Tochter (Berlin, 1792); text downloaded from ‘Bibliotheca Augustana’ http://www.fh-augsburg.de/~harsch/germanica/Chronologie/18Jh/Karsch/karintr.html; last accessed 26 November 2003.

87. Schultz, Der Roggenpreis, p. 98; Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 443.

88. Biskup, Politics of Monarchism, p. 42; Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 446.

89. Biskup, Politics of Monarchism, p. 43.

90. Bruno Preisendörfer, Staatsbildung als Königskunst. Ästhetik und Herrschaft im preussischen Absolutismus (Berlin, 2000), pp. 83–110, esp. pp. 107–9.

91. Helmut Börsch-Supan, ‘Friedrich der Grosse im zeitgenössischen Bildnis’, in Oswald Hauser (ed.), Friedrich der Grosse in seiner Zeit (Cologne, 1987), pp. 255–70, here pp. 256, 266.

92. Eckhart Hellmuth, ‘Die “Wiedergeburt” Friedrichs des Grossen und der “Tod fürs Vaterland”. Zum patriotischen Selbstverständnis in Preussen in der zweiten hälfte des 18. Jahrhunderts’, Aufklärung, 10/2 (1998), pp. 22–54.

93. Friedrich Nicolai, Anekdoten von König Friedrich dem Zweiten von Preussen (Berlin and Stettin, 1788–1792; reprint Hildesheim, 1985), pp. i–xvii.

94. On these aspects of anecdote more generally, see Volker Weber, Anekdote. Die andere Geschichte. Erscheinungsformen der Anekdote in der deutschen Literatur, Geschichtsschreibung und Philosophie (Tübingen, 1993), pp. 25, 48, 59, 60, 62–5, 66.

95. Carl, ‘Invasion und Okkupation’, p. 347.

96. Colley, Britons, esp. pp. 11–54.

97. Hellmuth, ‘Die “Wiedergeburt” ’, p. 26.

98. This was a consequence of the annexation of ‘Polish Prussia’ (formerly ‘Royal Prussia’), which placed Frederick in sole possession of the ancient principality of Prussia, and thus did away with the need for the awkward title granted to his ancestor Frederick I.

99. Norman Davies, God’s Playground. A History of Poland (2 vols., Oxford, 1981), vol. 1, pp. 339–40, 511.

100. Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 369–75, 654–5. On the historical controversy over whether these reflections constituted ‘plans’ or unfocused musings, see Dietrich’s introduction at pp. 128–47.

101. The city of Elbing had been under Prussian administration since 1660; the lands of Elbing district were acquired under leasehold by Frederick I in 1698–1703. Jerzy Lukowski, The Partitions of Poland. 1772, 1793, 1795 (Harlow, 1999), pp. 16–17. The artichoke metaphor, as Frederick acknowledged, was a quotation from Victor Amadeus of Sardinia, who used it of Milan.

102. Cf. Ingrid Mittenzwei, Friedrich II von Preussen: eine Biographie (Cologne, 1980), p. 172; Wolfgang Plat, Deutsche und Polen. Geschichte der deutsch-polnischen Beziehungen (Cologne, 1980), pp. 85–7; Davies, God’s Playground, p. 523.

103. Ernst Opgenoorth (ed.), Handbuch der Geschichte Ost-und Westpreussens. Von der Teilung bis zum Schwedisch-Polnischen Krieg, 1466–1655 (Lüneburg, 1994), p. 22.

104. Davies, God’s Playground, p. 521.

105. Willi Wojahn, Der Netzedistrikt und die sozialökonomischen Verhältnisse seiner Bevölkerung um 1773 (Münster, 1996), pp. 16–17.

106. See, for example, Heinz Neumeyer, Westpreussen. Geschichte und Schicksal (Munich, 1993).

107. William W. Hagen, Germans, Poles and Jews. The Nationality Conflict in the Prussian East, 1772–1914 (Chicago, 1980), pp. 39–41, 43. On the contemporary German consensus regarding Polish inferiority, see Jörg Hackmann, Ostpreussen und Westpreussen in deutscher und polnischer Sicht. Landeshistorie als beziehungsgeschichtliches Problem (Wiesbaden, 1996), p. 66.

108. Peter Baumgart, ‘The Annexation and Integration of Silesia into the Prussian State of Frederick the Great’, in Mark Greengrass (ed.), Conquest and Coalescence. The Shaping of the State in Early Modern Europe (London, 1991), pp. 155–81, here p. 167; Hubatsch, Friedrich der Grosse, p. 77.

109. Hans-Jürgen Bömelburg, Zwischen polnischer Ständegesellschaft und preussischem Obrigkeitsstaat. Vom Königlichen Preussen zu Westpreussen (1756–1806) (Munich, 1995), pp. 254–5.

110. Brigitte Poschmann, ‘Verfassung, Verwaltung, Recht, Militär im Ermland’, in Opgenoorth (ed.), Geschichte Ost-und Westpreussens, pp. 39–43, here p. 42.

111. Wojahn, Netzedistrikt, p. 25.

112. On taxation rates, see Max Bär, Westpreussen unter Friedrich dem Grossen (2 vols., Leipzig, 1909), vol. 2, p. 422, esp. n. 1; Hagen, Germans, Poles and Jews, p. 40.

113. Corni, Stato assoluto, pp. 304–5.

114. Bär, Westpreussen, vol. 2, pp. 465–6; Corni, Stato assoluto, p. 305.

115. Bär, Westpreussen, vol. 1, pp. 574–81.

116.Bömelburg, Zwischen polnischer Ständegesellschaft, pp. 411, 413.

117. August Carl Holsche, Der Netzedistrikt. Ein Beitrag zur Länder-und Völkerkunde mit statistischen Nachrichten (Königsberg, 1793), cited in Wojahn, Netzedistrikt, p. 29.

118. Neumeyer, Westpreussen, pp. 313–14;Bömelburg, Zwischen polnischer Ständegesellschaft, p. 367.

119. See Bär, Westpreussen, vol. 2, passim.

120. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 283.

121. Cited in Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 245.

122. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 329.

123. Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 128.

124. On Wolff’s place in the emergence of a stronger state concept in Prussia, see Blanning, The Culture of Power, p. 200. Wolff had been banished from Prussia after a quarrel with the Pietists at the University of Halle in 1721. One of the first things Frederick II did after his accession was to recall him. See also Christian Freiherr von Wolff, Vernünfftige Gedanken von dem gesellschaftlichen Leben der Menschen und insonderheit dem gemeinen Wesen (Halle, 1756), pp. 212–14, 216–17, 238, 257, 345, 353, 357.

125. Cited in Hubatsch, Friedrich der Grosse, p. 75.

126. Ibid., p. 85.

127. Blanning, The Culture of Power, p. 92; Hans-Joachim Giersberg, ‘Friedrich II und die Architektur’, in Hans-Joachim Giersberg and Claudia Meckel (eds.), Friedrich II und die Kunst (2 vols., Potsdam, 1986), vol. 2, p. 54; Hans-Joachim Giersberg, Friedrich II als Bauherr. Studien zur Architektur des 18. Jahrhunderts in Berlin und Potsdam (Berlin, 1986), p. 23.

128. The opera house was in theory for invited guests only; in reality it was widely patronized by Berliners and visitors to the city, who had merely to tip the doormen to gain entrance. The royal library was likewise open at certain hours of the day to the general public.

129. See Martin Engel, Das Forum Fridericianum und die monumentalen Residenzplätze des 18. Jahrhunderts, Ph.D.thesis in ar thistory, Freie Universität Berlin (2001), pp. 302–3. This thesis can be read online through the Darwin digital dissertations website at http://www.diss.fu-berlin.de/2004/161/indexe.html#information; last accessed on 24 February 2005. On the Forum, see also Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 258–9, 282.

130. Hubatsch, Friedrich der Grosse, p. 233; Reinhart Koselleck, Preussen zwischen Reform und Revolution. Allgemeines Landrecht, Verwaltung und soziale Bewegung von 1791 bis 1848 (Stuttgart, 1967), pp. 23–149; Hans Hattenhauer, ‘Preussen auf dem Weg zum Rechtsstaat’, inJörg Wolff (ed.), Das Preussische Allgemeine Landrecht: politische, rechtliche und soziale Wechsel-und Fortwirkungen (Heidelberg, 1995), pp. 49–67.

131. ALR Einleitung §75, Hans Hattenhauer (ed.), Allgemeines Landrecht für die preussischen Staaten von 1794 (Frankfurt/Main, 1970).

132. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 381.

133. Kunisch, Friedrich der Grosse, pp. 293–9.

134. Frederick II, Political Testament of 1768, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 519.

135. Neuchâtel remained a Hohenzollern possession until 1857, when it was ceded to the Swiss state. Wolfgang Stribrny, Die Könige von Preussen als Fürsten von Neuenburg-Neuchâtel (1707–1848) (Berlin, 1998), p. 296.

136. Frederick II, Political Testament of 1768, in Dietrich, Die politischen Testamente, p. 619.

137. Ibid., pp. 510–11. The ‘Rétablissement’ of East Prussia was discontinued in 1743; see Notbohm, Das evangelische Schulwesen, p. 186.

138. Walter Mertineit, Die fridericianische Verwaltung in Ostpreussen. Ein Beitrag zur Geschichte der preussischen Staatsbildung (Heidelberg, 1958), p. 179.

139. Ibid., pp. 183–5.

140. Frederick II, Political Testament of 1752, in Dietrich, Die politischen Testamente, pp. 325–7.

8 Dare to Know!

1. Immanuel Kant, ‘Beantwortung der Frage: Was ist Aufklärung?’, Berlinische Monatsschrift (dated 30 September 1784, published in December 1784), reprinted in Berlinische Monatsschrift (1783–1796) (Leipzig, 1986), pp. 89–96, here p. 89.

2. Ibid., p. 90.

3. Richard van Dülmen, The Society of the Enlightenment. The Rise of the Middle Class and Enlightenment Culture in Germany, trans. Anthony Williams (Oxford, 1992), pp. 47–8. On Kant and the ‘language of reason’, see Hans Saner, Kant’s Political Thought. Its Origins and Development, trans. E. B. Ashton (Chicago, 1973), p. 76.

4. Ferdinand Runkel, Geschichte der Freimaurerei in Deutschland (3 vols., Berlin, 1931–2), vol. 1, pp. 154–8. On the Freemasons more generally, see Ulrich Im Hof, The Enlightenment, trans. William E. Yuill (Oxford, 1994), pp. 139–45.

5. Norbert Schindler, ‘Freimaurerkultur im 18. Jahrhundert. Zur sozialen Funktion des Geheimwissens in der entstehenden bürgerlichen Gesellschaft’, in Robert Berdahl et al. (eds.), Klassen und Kultur (Frankfurt/Main, 1982), pp. 205–62, here p. 208.

6. Berlinische Monatsschrift, 2 (1783), p. 516.

7. Friedrich Gedike and J. E. Biester, ‘Vorrede’, Berlinische Monatsschrift, 1 (1783), p. 1.

8. Im Hof, Enlightenment, pp. 118–22.

9. Joseph Kohnen, ‘Druckerei-, Verlags-und Zeitungswesen in Königsberg zur Zeit Kants und Hamanns. Das Unternehmen Johann Jakob Kanters’, in id. (ed.), Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte des 18. Jahrhunderts (Frankfurt/Main, 1994), pp. 1–30, esp. pp. 9–10, 12–13, 15.

10. Obituary by Leopold Friedrich Günther von Goeckingh (1748–1828), cited in Eberhard Fromm, ‘Der poetische Exerziermeister’, in Deutsche Denker, pp. 58–63, http://www. luise-berlin.de/bms/bmstext/9804 deua.htm; last accessed 18 December 2003.

11. On ‘practitioners of civil society’, see Isobel V. Hull, Sexuality, State and Civil Society in Germany, 1700–1815 (Ithaca, NY, 1996), esp. ch. 5.

12. Horst Möller, Vernunft und Kritik. Deutsche Aufklärung im 17. und 18. Jahrhundert (Frankfurt/Main, 1986), pp. 295–6.

13. Kant, ‘Was ist Aufklärung?’, p. 95.

14. Otto Bardong (ed.), Friedrich der Grosse (Darmstadt, 1982), p. 542. This passage is discussed in Blanning, ‘Frederick the Great’, in Scott (ed.), Enlightened Absolutism, pp. 265–88, here p. 282.

15. Mittenzwei, Friedrich II., pp. 44–5.

16. Richard J. Evans, Rituals of Retribution. Capital Punishment in Germany, 1600–1987 (London, 1997), p. 113.

17. Matthias Schmoeckel, Humanität und Staatsraison. Die Abschaffung der Folter in Europa und die Entwicklung des gemeinen Strafprozess-und Beweisrechts seit dem hohen Mittelalter (Cologne, 2000), pp. 19–33.

18. Evans, Rituals, p. 122.

19. Blanning, ‘Frederick the Great’, p. 282.

20. Jonathan I. Israel, Radical Enlightenment. Philosophy and the Making of Modernity 1650–1750 (Oxford, 2001), pp. 659–63.

21. Kant, ‘Was ist Aufklärung?’, p. 96. A similar argument is advanced in Kant’s essay ‘On the Common Saying: “This May Be True in Theory but Does Not Apply in Practice” ’ (first published in the Berlinische Monatsschrift, 1793); see Immanuel Kant, Political Writings, ed. Hans Reiss, trans. H. B. Nisbet (2nd edn, Cambridge, 1991), pp. 61–92, here esp. pp. 79, 81, 84–5.

22. Blanning, The Culture of Power, pp. 103–82.

23. Möller, Vernunft und Kritik, p. 303.

24. This quotation is from the senior Prussian judicial official Leopold von Kircheisen and dates from 1792, six years after Frederick II’s death. It is cited from Hull, Sexuality, State and Civil Society, p. 215.

25. John Moore, A View of Society and Manners in France, Switzerland and Germany (2 vols., 4th edn, Dublin, 1789; first pub. anon., 1779), vol. 2, p. 130, cited in Blanning, ‘Frederick the Great’, p. 287.

26. Friedrich Nicolai, Beschreibung der Königlichen Residenzstädte Berlin und Potsdam, aller daselbst befindlicher Markwürdigkeiten und der umliegenden Gegend (2 vols., Berlin, 1786), vol. 2, pp. 839–40.

27. Hilde Spiel, Fanny von Arnstein. Daughter of the Enlightenment 1758–1818, trans. Christine Shuttleworth (Oxford, 1991), pp. 15–16.

28. Stern, Der preussische Staat, part 3, vol. 2, Die Zeit Friedrichs II. (Tübingen, 1971), passim.

29. Frederick William I, Political Testament of 1722, in Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, pp. 221–43, here p. 236.

30. Frederick II, Political Testament of 1768, in Dietrich (ed.), Die politischen Testamente, pp. 462–697, here p. 507.

31. Mordechai Breuer, ‘The Early Modern Period’, in Michael A. Meyer and Michael Brenner (eds.), German-Jewish History in Modern Times (4 vols., New York, 1996), vol. 1, Tradition and Enlightenment 1600–1780, pp. 79–260, here pp. 146–9.

32. Stefi Jersch-Wenzel, ‘Minderheiten in der preussischen Gesellschaft’, inBüsch and Neugebauer (eds.), Moderne preussische Geschichte, vol. 1, part 2, pp. 486–506, here p. 492.

33. Dorwart, Prussian Welfare State, p. 129; Stern, Der preussische Staat, part 2, Die Zeit Friedrich Wilhelms I., Part 2, Akten, doc. nos. 7, 8, 211 and passim.

34. J. H. Callenberg, Siebente Fortsetzung seines Berichts von einem Versuch, das arme jüdische Volck zur Annehmung der christlichen Wahrheit anzuleiten (Halle, 1734), pp. 92–3, 126, 142. See also id., Relation von einer weiteren Bemühung, Jesum Christum als den Heyland des menschlichen Geschlechts dem Jüdischen Volcke bekannt zu machen (Halle, 1738), pp. 134, 149.

35. Michael Graetz, ‘The Jewish Enlightenment’, in Meyer and Brenner (eds.), German-Jewish History, vol. 1, pp. 261–380, here p. 311.

36. Charlene A. Lea, ‘Tolerance Unlimited: The “Noble Jew” on the German and Austrian Stage (1750–1805)’, The German Quarterly, 64/2 (1991), pp. 167–77.

37. Spiel, Fanny von Arnstein, p. 19; David Sorkin, The Transformation of German Jewry, 1780–1840 (New York, 1987), p. 8 and passim.

38. Cited in Michael Graetz, ‘The Jewish Enlightenment’, in Meyer and Brenner (eds.), German-Jewish History, vol. 1, p. 274.

39. Deborah Hertz, Jewish High Society in Old-regime Berlin (New Haven and London, 1988), pp. 95–118; Steven M. Lowenstein, The Berlin Jewish Community. Enlightenment, Family and Crisis, 1770–1830 (New York, 1994), pp. 104–10.

40. Christian Wilhelm Dohm, über die bürgerliche Verbesserung der Juden (2 vols., Berlin and Stettin, 1781–3), vol. 1, p. 130.

41. Dohm, über die bürgerliche Verbesserung, vol 1, p. 28. For commentaries on the book and its context, see esp. R. Liberles, ‘The Historical Context of Dohm’s Treatise on the Jews’, in Friedrich-Naumann-Stiftung (ed.), Das deutsche Judentum und der Liberalismus – German Jewry and Liberalism (Königswinter, 1986), pp. 44–69; Horst Möller, ‘Aufklärung, Judenemanzipation und Staat. Ursprung und Wirkung von Dohms Schrift über die bürgerliche Verbesserung der Juden’, in W. Grab (ed.), Deutsche Aufklärung und Judenemanzipation. Internationales Symposium anlässlich der 250. Geburtstage Lessings und Mendelssohns (Jahrbuch des Instituts für deutsche Geschichte, Suppl. 3; Tel Aviv, 1980), pp. 119–49.

42. Spiel, Fanny von Arnstein, p. 183.

43. Ibid., p. 184.

44. The play is discussed in Michael A. Meyer, ‘Becoming German, Remaining Jewish’, in Meyer and Brenner (eds.), German-Jewish History, vol. 2, pp. 199–250, here pp. 204–6. On anti-Jewish satire more generally, see Charlene A. Lea, Emancipation, Assimilation and Stereotype. The Image of the Jew in German and Austrian Drama (1800–1850) (Bonn, 1978); Mark H. Gelber, ‘Wandlungen im Bild des “gebildeten Juden” in der deutschen Literatur’, Jahrbuch des Instituts für deutsche Geschichte, 13 (1984), pp. 165–78.

45. The conversion problem is discussed in Hertz, Jewish High Society; see also ead., ‘Seductive Conversion in Berlin, 1770–1809’, in Todd Endelman (ed.), Jewish Apostasy in the Modern World (New York and London, 1990), pp. 48–82; Lowenstein, The Berlin Jewish Community, pp. 120–33.

46. Cited in James Sheehan, German History 1770–1866 (Oxford, 1993), p. 293.

47. As Frederick remained childless, the right of succession passed to his younger brother, August William, who died in 1758, leaving his son as heir to the throne.

48. Kunisch, Friedrich der Grosse, p. 285.

49. David E. Barclay, ‘Friedrich Wilhelm II (1786–1797)’, in Kroll (ed.), Preussens Herrscher, pp. 179–96.

50. Thomas P. Saine, The Problem of Being Modern. Or, the German Pursuit of Enlightenment from Leibniz to the French Revolution (Detroit, Michigan, 1997), p. 300.

51. Dirk Kemper (ed.), Missbrauchte Aufklärung? Schriften zum preussischen Religionsedikt vom 9. Juli 1788 (Hildesheim, 1996); Ian Hunter, ‘Kant and the Prussian Religious Edict. Metaphysics within the Bounds of Political Reason Alone’, Working Paper, Centre of the History of European Discourses, University of Queensland, accessed online at http://eprint.uq.edu.au/archive/00000396/01/hunterkant.pdf; last accessed 30 December 2003.

52. See the editor’s and translator’s commentaries in A. W. Wood and G. Di Giovanni (eds.), Immanuel Kant: Religion and Rational Theology (Cambridge, 1996); Saine, The Problem of Being Modern, pp. 289–309; Paul Schwartz, Der erste Kulturkampf in Preussen um Kirche und Schule (1788–1798), (Berlin 1925), pp. 93–107; Klaus Epstein, The Genesis of German Conservatism (Princeton, NJ, 1966), pp. 360–68.

53. This view of Wöllner is persuasively set out in Michael J. Sauter, ‘Visions of the Enlightenment: The Edict on Religion of 1788 and Political Reaction in Eighteenth-century Prussia’, Ph.D. thesis, Department of History, University of California, Los Angeles (2002).

54. Kemper, Missbrauchte Aufklärung?, p. 227.

55. For an interesting discussion of the edict, which draws useful comparisons with the language of the Prussian Law Code, see Nicholas Hope, German and Scandinavian Protestantism, 1700 to 1918 (Oxford, 1995), pp. 312–13. On the traces of enlightenment in the edict, see especially Fritz Valjavec, ‘Das Woellnersche Religionsedikt und seine geschichtliche Bedeutung’, Historisches Jahrbuch, 72 (1952), pp. 386–400. On instrumental views of religion, see Epstein, Genesis, p. 150.

56. Kurt Nowak, Geschichte des Christenthums in Deutschland. Religion, Politik und Gesellschaft vom Ende der Aufklärung bis zur Mitte des 20. Jahrhunderts (Munich, 1995), pp. 15–36.

57. Hunter, ‘Kant and the Prussian Religious Edict’, p, 7.

58. Ibid. pp. 11–12.

59. Frederick William II, cabinet order of 10 September 1788, cited in Klaus Berndl, ‘Neues zur Biographie von Ernst Ferdinand Klein’, in Eckhart Hellmuth, Immo Meenken and Michael Trauth (eds.), Zeitenwende? Preussen um 1800 (Stuttgart, 1999), pp. 139–82, here p. 161, n. 118.

60. Saine, The Problem of Being Modern, pp. 294–308.

61. Berndl, ‘Ernst Ferdinand Klein’, pp. 162–4.

62. Wilhelm Schrader, Geschichte der Friedrichs-Universität zu Halle (2 vols., Berlin, 1894), vol. 1, p. 521; Epstein, Genesis, pp. 364–7; Berndl, ‘Ernst Ferdinand Klein’, pp. 167–70.

63. Horst Möller, Aufklärung in Preussen. Der Verleger, Publizist und Geschichtsschreiber Friedrich Nicolai (Berlin, 1974), p. 213.

64. Axel Schumann, ‘Berliner Presse und Französische Revolution: Das Spektrum der Meinungen unter preussischer Zensur 1789–1806’, Ph.D. thesis, Technische Universität, Berlin (2001), accessed online at http://webdoc.gwdg.de/ebook/p/2003/tu-berlin/schumann axel.pdf; last accessed 31 December 2003, esp. pp. 227–41.

65. Journal des Luxus, 11 (1796), p. 428, cited in Hellmuth, ‘Die “Wiedergeburt” ’, pp. 21–52, here p. 22.

66. For an excellent survey of social life in Berlin at this time, on which the following two paragraphs are based, see Florian Maurice, Freimaurerei um 1800. Ignaz Aurelius Fessler und die Reform der Grossloge Royal York in Berlin (Tübingen, 1997), pp. 129–66.

67. Gerhard Ritter, Stein. Eine politische Biographie (Stuttgart, 1958), pp. 29, 31, 34, 37, 39, 40; Guy Stanton Ford, Stein and the Era of Reform in Prussia, 1807–1815 (2nd edn, Gloucester, MA, 1965), pp. 4–26, 31–2.

68. Ford, Stein, pp. 33–4.

69. Ritter, Stein, p. 71.

70. Silke Lesemann, ‘Prägende Jahre. Hardenbergs Herkunft und Amtstätigkeit in Hannover und Braunschweig (1771–1790)’, in Thomas Stamm-Kuhlmann (ed.), ‘Freier Gebrauch der Kräfte’. Eine Bestandaufnahme der Hardenberg-Forschung (Munich, 2001), pp. 11–30, here pp. 11–18.

71. Lesemann, ‘Prägende Jahre’, pp. 18–25.

72. It had long been agreed that Ansbach and Bayreuth would fall to Prussia upon the death of the reigning Hohenzollern margrave. In 1792, however, under the pressure of events in France and of his own immense debts, he allowed himself to be ‘bought out’ prematurely by Berlin.

73. Andrea Hofmeister-Hunger, Pressepolitik und Staatsreform. Die Institutionalisierung staatlicher öffentlichkeitsarbeit bei Karl August von Hardenberg (1792–1822) (Göttingen, 1994), pp. 32–47; Rudolf Endres, ‘Hardenbergs fränkisches Reformmodell’, in Stamm-Kuhlmann (ed.), Hardenberg-Forschung, pp. 31–49, here p. 38.

74. Rudolf Endres, ‘Hardenbergs fränkisches Reformmodell’, pp. 45–6.

75. Rolf Straubel, Carl August von Struensee. Preussische Wirtschafts-und Finanzpolitik im ministeriellen Kräftespiel (1786–1804/06) (Potsdam, 1999), pp. 112–17.

76. Manfred Gailus, ‘ “Moralische ökonomie” und Rebellion in Preussen vor 1806: Havelberg, Halle und Umgebung’, FBPG (New Series), 11 (2001), pp. 77–100, esp. pp. 95–7.

77. On the use of the new peripheral Polish provinces of South and New East Prussia as ‘laboratories’ for administrative reform, see Ingeborg Charlotte Bussenius, Die Preussische Verwaltung in Süd-und Neuostpreussen 1793–1806 (Heidelberg, 1960), pp. 314–15.

78. Hans Hattenhauer, ‘Das ALR im Widerstreit der Politik’, inJörg Wolff (ed.), Das Preussische Allgemeine Landrecht. Politische, rechtliche und soziale Wechsel-und Fortwirkungen (Heidelberg, 1995), pp. 31–48, here p. 48.

79. ALR § 1 Einleitung. For a discussion of this passage, see Hattenhauer, ‘Preussen auf dem Weg’ in Wolff (ed.), Das Preussische Allgemeine Landrecht, pp. 49–67, here p. 62.

80. ALR § 22 Einleitung.

81. Thilo Ramm, ‘Die friderizianische Rechtskodifikation und der historische Rechtsvergleich’, in Wolff (ed.), Das Preussische Allgemeine Landrecht, pp. 1–30, here p. 12.

82. On this see Günther Birtsch, ‘Die preussische Sozialverfassung im Spiegel des Allgemeinen Landrechts für die preussischen Staaten von 1794’, in Wolff (ed.), Das Preussische Allgemeine Landrecht, pp. 133–47, here p. 133. For a discussion of corporatist themes more generally in the code, see Andreas Schwennicke, Die Entstehung der Einleitung des Preussischen Allgemeinen Landrechts von 1794 (Frankfurt/Main, 1993), pp. 34–43, 70–105.

83. ALR §§ 147, 161–72, 185–7, 227–30, 308, 309. Birtsch, ‘Die preussische Sozialverfassung’, p. 143. On the ALR as an attempt to marry absolutist with corporatist principles, see Günther Birtsch, ‘Gesetzgebung und Representation im späten Absolutismus. Die Mitwirkung der preussischen Provinzialstände bei der Entstehung des Allgemeinen Landrechts’, Historische Zeitschrift, 202 (1969), pp. 265–94; Koselleck, Preussen zwischen Reform und Revolution, pp. 23–149.

84. ALR Einleitung, ‘Quelle des Rechts’. On this, see also Monika Wienfort, ‘Zwischen Freiheit und Fürsorge. Das Allgemeine Landrecht im. 19. Jahrhundert’, in Patrick Bahners and Gerd Roellecke (eds.), Preussische Stile. Ein Staat als Kunstück (Stuttgart, 2001), pp. 294–309.

85. For an argument along these lines, see Detlef Merten, ‘Die Rechtsstaatlichkeit im Allgemeinen Landrecht’, in Friedrich Ebel (ed.), Gemeinwohl – Freiheit – Vernunft – Rechtsstaat. 200 Jahre Allgemeines Landrecht für die preussischen Staaten (Berlin, 1995), pp. 109–38.

86. Heinrich Treitschke, Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert (5 vols., Leipzig, 1927), vol. 1, p. 77.

87. Madame de Staël, De L’Allemagne (2nd edn, Paris, 1814), pp. 141–2.

9 Hubris and Nemesis: 1789–1789

1. Ernst Wangermann, ‘Preussen und die revolutionären Bewegungen in Ungarn und den österreichischen Niederlanden zur Zeit der französischen Revolution’, in Otto Büsch and Monika Neugebauer-Wölk (eds.), Preussen und die revolutionäre Herausforderung seit 1789 (Berlin, 1991), pp. 22–85, here pp. 81, 83.

2. Monika Neugebauer-Wölk, ‘Preussen und die Revolution in Lüttich. Zur Politik des Christian Wilhem von Dohm, 1789/90’, inBüsch and Neugebauer-Wölk (eds.), Preussen und die revolutionäre Herausforderung, pp. 59–76, here p. 63.

3. Wangermann, ‘Preussen und die revolutionären Bewegungen’, p. 82.

4. Paul W. Schroeder, The Transformation of European Politics 1763–1848 (Oxford, 1994), pp. 66, 76; Brendan Simms, The Struggle for Mastery in Germany, 1779–1850 (London, 1998), pp. 56–7.

5. The text of the Declaration can be accessed online at NapoleonSeries.org, Reference Library of Diplomatic Documents, Declaration of Pillnitz, ed. Alex Stavropoulos, http://www.napoleonseries.org/reference/diplomatic/pillnitz.cfm; last accessed on 13 January 2004.

6. Ibid.

7. On the impact of Pillnitz, see Gary Savage, ‘Favier’s Heirs. The French Revolution and the Secret du Roi’, Historical Journal, 41/1 (1998), pp. 225–58; Gunther E. Rothenberg, ‘The Origins, Causes and Extension of the Wars of the French Revolution and Napoleon’, Journal of Interdisciplinary History, 18/4 (1988), pp. 771–93, esp. pp. 780–81;T. C.W. Blanning, Origins of the French Revolutionary Wars (London, 1986), pp. 100–101; Patricia Chastain Howe, ‘Charles-François Dumouriez and the Revolutionizing of French Foreign Affairs in 1792’, French Historical Studies, 14/3 (1986), pp. 367–90, here pp. 372–3.

8. The Proclamation of the Duke of Brunswick, in J. H. Robinson (ed.), Readings in European History (2 vols., Boston, 1906), vol. 2, pp. 443–5. This text can also be consulted online at Hanover Historical Texts Project, http://history.hanover.edu/texts/bruns.htm; last accessed 13 January 2004. On the background to the Manifesto, see Hildor Arnold Barton, ‘The Origins of the Brunswick Manifesto’, French Historical Studies, 5 (1967), pp. 146–69.

9. Cited in Lukowski, Partitions, p. 140.

10. Hertzberg to Lucchesini, cited in ibid., p. 143.

11. For general accounts of the second partition, see Michael G. Müller, Die Teilungen Polens: 1772, 1793, 1795 (Munich, 1984), esp. pp. 43–50; Lukowski, Partitions, pp. 128–58.

12. This medley of quotations is drawn from Heinrich von Sybel, Geschichte der Revolutionszeit von 1789 bis 1800 (5 vols., Stuttgart, 1898), vol. 3, p. 276; Heinrich von Treitschke, Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert (5 vols., Leipzig, 1894), vol. 1, p. 207; Rudolf Ibbeken, Preussen, Geschichte eines Staates (Stuttgart, 1970), pp. 106–7; Golo Mann, Deutsche Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts (Frankfurt/Main, 1992). These views are discussed and analysed in Philip G. Dwyer, ‘The Politics of Prussian Neutrality 1795–1805’, German History, 12 (1994), pp. 351–73.

13. On the financial crisis, see Aretin, Reich, vol. 1, p. 318. On links with the ‘peace party’, see Willy Real, ‘Die preussischen Staatsfinanzen und die Anbahnung des Sonderfriedens von Basel 1795’, FBPG, 1 (1991), pp. 53–100.

14. Dwyer, ‘Politics’, p. 357.

15. Schroeder, Transformation, esp. pp. 144–50.

16. See Brendan Simms, The Impact of Napoleon. Prussian High Politics, Foreign Policy and Executive Reform, 1797–1806 (Cambridge, 1997), pp. 101–5.

17. Aretin, Reich, vol. 1, p. 277; Sheehan, German History, p. 278; Simms, Struggle for Mastery, p. 62.

18. Cited in ibid., pp. 60–61.

19. [S.?] Leszczinski (ed.), Kriegerleben des Johann von Borcke, weiland Kgl. Preuss. Oberstlieutenants. 1806–1815 (Berlin, 1888), pp. 46–8.

20. Hermann von Boyen, Denkwürdigkeiten und Erinnerungen (2 vols.; rev. edn Leipzig, 1899), vol. 1, pp. 171–2, cited in Sheehan, German History, p. 234.

21. Cited in Dwyer, ‘Politics’, p. 361. On the transition from an expedient to a principled neutrality, see pp. 358–67.

22. Simms, Impact of Napoleon, pp. 148–56; Dwyer, ‘Politics’ p. 365.

23. Gregor Schöllgen, ‘Sicherheit durch Expansion? Die aussenpolitischen Lageanalysen der Hohenzollern im 17. und 18. Jahrhundert im Lichte des Kontinuitätsproblems in der preussischen und deutschen Geschichte’, Historisches Jahrbuch, 104 (1984), pp. 22–45.

24. Klaus Zernack, ‘Polen in der Geschichte Preussens’, in Otto Büsch et al. (eds.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 2, Das Neunzehnte Jahrhundert und grosse Themen der Geschichte Preussens (Berlin, 1992), pp. 377–448, here p. 430; id., ‘Preussen-Frankreich-Polen. Revolution und Teilung’, in Büsch and Neugebauer-Wölk (eds.), Preussen, pp. 22–40; William W. Hagen, ‘The Partitions of Poland and the Crisis of the Old Regime in Prussia, 1772–1806’, Central European History, 9 (1976), pp. 115–28.

25. These issues are discussed in Torsten Riotte, ‘Hanover in British Policy 1792–1815’, Ph.D. thesis, University of Cambridge (2003).

26. This point is made by Reinhold Koser in ‘Die preussische Politik, 1786–1806’ in id., Zur preussischen und deutschen Geschichte (Stuttgart, 1921), pp. 202–68, here pp. 248–9.

27. On the Rumbold crisis, see Simms, The Impact of Napoleon, pp. 159–67, 277, 285.

28. Cited in McKay, Great Elector, p. 105.

29. Brendan Simms, ‘The Road to Jena: Prussian High Politics, 1804–06’, German History, 12 (1994), pp. 374–94. For a fuller analysis of the role played by adversarial rivalries, see id., Impact of Napoleon, esp. pp. 285–91.

30. Haugwitz to Lucchesini, 15 June 1806, cited in Simms, ‘The Road to Jena’, p. 386.

31. These rivalries are analysed in Simms, ibid.

32. This summary is borrowed from Ford, Stein, pp. 105–6.

33. Cited in ibid., p. 106.

34. Hardenberg, memorandum of 18 June 1806, cited in Simms, ‘The Road to Jena’, pp. 388–9.

35. Thomas Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit. Friedrich Wilhelm III., der Melancholiker auf dem Thron (Berlin, 1992), pp. 229–31.

36. Frederick William III to Napoleon, Naumburg, 26 September 1806, in Leopold von Ranke (ed.), Denkwürdigkeiten des Staatskanzlers Fürsten von Hardenberg (5 vols., Leipzig, 1877), vol. 3, pp. 179–87.

37. Napoleon to Frederick William III, 12 October 1806, in Eckart Klessmann (ed.), Deutschland unter Napoleon in Augenzeugenberichten (Munich, 1976), pp. 123–6.

38. For a lucid discussion of military improvements and a comparison with French capabilities, see Dennis Showalter, ‘Hubertusberg to Auerstädt: The Prussian Army in Decline?’, German History, 12 (1994), pp. 308–33.

39. Michel Kérautret, ‘Frédéric II et l’opinion française (1800–1870). La compétition posthume avec Napoléon’, Francia, 28/2 (2001), pp. 65–84, here p. 69.

40. Memoir by the Saxon officer Karl Heinrich von Einsiedel, cited in Klessmann (ed.), Deutschland unter Napoleon, pp. 147–8; Karl-Heinz Blaschke, ‘Von Jena 1806 nach Wien 1815: Sachsen zwischen Preussen und Napoleon’, in Gerd Fesser and Reinhard Jonscher (eds.), Umbruch im Schatten Napoleons. Die Schlachten von Jena und Auerstedt und ihre Folgen (Jena, 1998), pp. 143–56.

10 The World the Bureaucrats Made

1. Lady Jackson, The Diaries and Letters of Sir George Jackson from the Peace of Amiens to the Battle of Talavera (2 vols., London, 1872), vol. 2, p. 53.

2. Frederick William III, ‘Eigenhändiges Konzept des Königs zu dem Publicandum betr. Abstellung verschiedener Missbräuche bei der Armee, Ortelsburg’, 1 December 1806, GStA Berlin-Dahlem, HA VI, NL Friedrich Wilhelm III, Nr. 45/1, ff. 13–17.

3. Ibid., f. 17; this aspect of the document is discussed in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, pp. 245–6. On the penalties subsequently imposed on officers found guilty of dereliction of duty, see Craig, Politics of the Prussian Army, p. 42. On the king’s involvement more generally in military reform, see Alfred Herrmann, ‘Friedrich Wilhelm III und sein Anteil an der Heeresreform bis 1813’, Historische Vierteljahrsschrift, 11 (1908), pp. 484–516.

4. Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 107–8; Bernd Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg. Untersuchungen zur Bewusstseinslage in Preussen 1809–1812 (Göttingen, 1987), pp. 94–131, esp. pp. 108–9.

5. The question of whether reform was forced on the Prussian state by the external shock of defeat or rooted in a native reforming tradition has been controversial: for outlines of the debate, see T. C. W. Blanning, ‘The French Revolution and the Modernisation of Germany’, Central European History, 22 (1989), pp. 109–29; Paul Nolte, ‘Preussische Reformen und preussische Geschichte: Kritik und Perspektiven der Forschung’, FBPG, 6 (1996), pp. 83–95. On the defeat as a ‘traumatic experience’, see Ludger Herrmann, ‘Die Schlachten von Jena und Auerstedt und die Genese der politischen öffentlichkeit in Preussen’, in Fesser and Jonscher (eds.), Umbruch im Schatten Napoleons, pp. 39–52.

6. J. R. Seeley, Life and Times of Stein, or Germany and Prussia in the Napoleonic Age (3 vols., Cambridge, 1878), vol. 1, p. 32.

7. Cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 255.

8. ‘Nicht dem Purpur, nicht der Krone/räumt er eitlen Vorzug ein./Er ist Bürger auf dem Throne,/und sein Stolz ist’s Mensch zu sein’ (my trans.). On this poem see Thomas Stamm-Kuhlmann, ‘War Friedrich Wilhelm III. von Preussen ein Bürgerkönig?’, Zeitschrift für Historische Forschung, 16 (1989), pp. 441–60.

9. Cited in ibid.

10. Cited in Joachim Bennewitz, ‘Königin Luise in Berlin’, Berlinische Monatsschrift, 7/2000, pp. 86–92, here p. 86, accessed online at: http://www.berlinische-monatsschrift.de/bms/bmstxt00/0007 gesa.htm; last accessed on 21 March 2004.

11. See Rudolf Speth, ‘Königin Luise von Preussen – deutscher Nationalmythos im 19. Jahrhundert’, in Sabine Berghahn and Sigrid Koch (eds.), Mythos Diana – von der Princess of Wales zur Queen of Hearts (Giessen, 1999), pp. 265–85.

12. Cited in Thomas Stamm-Kuhlmann, ‘War Friedrich Wilhelm III. von Preussen ein Bürgerkönig?’, p. 453.

13. See Philipp Demandt, Luisenkult. Die Unsterblichkeit der Königin von Preussen (Cologne, 2003), p. 8.

14. Cited in Paul Bailleu, Königin Luise. Ein Lebensbild (Berlin, 1908), p. 258.

15. Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 318.

16. Richard J. Evans, Tales from the German Underworld (New Haven, CT, 1998), pp. 31–5, 46. On the penal reforms of these years, see Jürgen Regge, ‘Das Reformprojekt eines “Allgemeinen Criminalrechts fur die preussischen Staaten” (1799–1806)’, in Hans Hattenhauer and Götz Landwehr (eds.), Das nachfriderizianische Preussen 1786–1806 (Heidelberg, 1988), pp. 189–233.

17. Citation of Frederick William from Rudolf Stadelmann, Preussens Könige in ihrer Tätigkeitfür die Landescultur (4 vols., Leipzig, 1878–87, repr. Osnabrück, 1965), vol. 4, pp. 209–10, 213–14; Report of the General Directory, 15 March 1800, cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 156.

18. Otto Hintze, ‘Preussische Reformbestrebungen vor 1806’, Historische Zeitschrift, 76 (1896), pp. 413–43; Hartmut Harnisch, ‘Die agrarpolitischen Reformmassnahmen der preussischen Staatsführung in dem Jahrzehnt vor 1806–1807’, Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte, 1977/3, pp. 129–54.

19. Thomas Welskopp, ‘Sattelzeitgenossen. Freiherr Karl vom Stein zwischen Bergbauverwaltung und gesellschaftlicher Reform in Preussen’, Historische Zeitschrift, 271/2 (2000), pp. 347–72.

20. On the ‘half-hearted and vacillating’ quality of Hardenberg’s foreign policy before 1806, see Reinhold Koser, ‘Umschau auf dem Gebiete der brandenburg-preussischen Geschichtsforschung’, FBPG, 1 (1888), pp. 1–56, here p. 50.

21. Hans Schneider, Der preussische Staatsrat, 1817–1914. Ein Beitrag zur Verfassungsund Rechtsgeschichte Preussens (Munich, 1952), pp. 21–2.

22. The argument that the reforms expedited the bureaucratization of the Prussian monarchy stems from Rosenberg, Bureaucracy, passim. Rosenberg’s wider claim that bureaucratic reform represented a corporate bid by the bureaucracy acting as a ‘fourth estate’ to usurp the authority of the monarch has been cogently critiqued by Simms in Impact of Napoleon, pp. 25, 306–12.

23. Ritter, Stein, pp. 145–55.

24. Ernst Rudolf Huber, Heer und Staat in der deutschen Geschichte (Heidelberg, 1938), pp. 115–23, 312–20.

25. Craig, Politics of the Prussian Army, p. 31; Simms, Impact of Napoleon, pp. 132, 323.

26. William O. Shanahan, Prussian Military Reforms (1786–1813) (New York, 1945), pp. 75–82; Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 24, 28.

27. Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 29–32. Frederick William’s conversation with his son’s tutor, General Johann Heinrich von Minutoli, is cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, pp. 340–41. On the king’s support for military reform, see Seeley, Stein, vol. 2, p. 118.

28. Emil Karl Georg von Conrady, Leben und Wirken des Generals Carl von Grolman (3 vols., Berlin, 1894–6), vol. 1, pp. 159–62.

29. Cited in Huber, Heer und Staat, p. 128.

30. Showalter, ‘Hubertusberg to Auerstädt’, p. 315; Manfred Messerschmidt, ‘Menschenführung im preussischen Heer von der Reformzeit bis 1914’, in Militärgeschichtliches Forschungsamt (ed.), Menschenführung im Heer (Herford, 1982), pp. 81–112, esp. pp. 84–5.

31. Peter Paret, ‘The Genesis of On War’, and Michael Howard, ‘The influence of Clausewitz’, in Carl von Clausewitz, On War, ed. and trans. Michael Howard and Peter Paret (London, 1993), pp. 3–28, 29–49.

32. Cited in Stadelmann, Preussens Könige, vol. 4, p. 327.

33. Hagen, Ordinary Prussians, p. 598.

34. I am grateful to Sean Eddie, currently preparing a Ph.D. dissertation on the fiscal history of Prussia c. 1750–1850, for clarifying this aspect of the agrarian system.

35. Karl Heinrich Kaufhold, ‘Die preussische Gewerbepolitik im 19. Jahrhundert (bis zum Erlass der Gewerbeordnung für den norddeutschen Bund 1869) und ihre Spiegelung in der Geschichtsschreibung der bundesrepublik Deutschland’, in Bernd Sösemann (ed.), Gemeingeist und Bürgersinn. Die preussischen Reformen (Berlin, 1993), pp. 137–60, here p. 141.

36. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 612, 614; Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, p. 118.

37. Hartmut Harnisch, ‘Vom Oktoberedikt des Jahres 1807 zur Deklaration von 1816. Problematik und Charakter der preussischen Agrarreformgesetzgebung zwischen 1807 und 1816’, Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte (Sonderband, 1978), pp. 231–93.

38. Contemporary arguments to this effect are surveyed in Georg Friedrich Knapp, Die Bauernbefreiung und der Ursprung der Landarbeiter in den älteren Theilen Preussens (2 vols., Leipzig, 1887), vol. 2, p. 213. On Schön’s economic liberalism, see Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 116–17.

39. Diary of Leopold von Gerlach, 1 May 1816, BA Potsdam, NL von Gerlach, 90 Ge 2, Bl. 9.

40. Ewald Frie, Friedrich August Ludwig von der Marwitz, 1777–1837. Biographien eines Preussen (Paderborn, 2001), esp. pp. 333–41.

41. Altenstein, memo for Hardenberg, Riga, 11 September 1807, cited in Clemens Menze, Die Bildungsreform Wilhelm von Humboldts (Hanover, 1975), p. 72.

42. Martina Bretz, ‘Blick in Preussens Blüte: Wilhelm von Humboldt und die “Bildung der Nation” ’, in Bahners and Roellecke (eds.), Preussische Stile, pp. 235–48, here p. 230; Tilman Borsche, Wilhelm von Humboldt (Munich, 1990), p. 26.

43. Borsche, Humboldt, p. 60.

44. Wilhelm von Humboldt, ‘Der Königsberger und der litauische Schulplan’, in Albert Leitzmann (ed.), Gesammelte Schriften (17 vols., Berlin, 1903–36), vol. 13, pp. 259–83, here pp. 260–61.

45. Menze, Bildungsreform, pp. 320–21; Borsche, Humboldt, pp. 62–5.

46. Koselleck, Preussen, p. 194.

47. Hardenberg, memorandum of 5 March 1809, cited in Ernst Klein, Von der Reform zur Restauration. Finanzpolitik und Reformgesetzgebung des preussischen Staatskanzlers Karl August von Hardenberg (Berlin, 1965), p. 23.

48. Ilja Mieck, ‘Die verschlungenen Wege der Städtereform in Preussen (1806–1856)’, in Bernd Sösemann (ed.), Gemeingeist und Bürgersinn, pp. 53–83, esp. pp. 82–3.

49. Stefi Jersch-Wenzel, ‘Legal Status and Emancipation’, in Michael A. Meyer and Michael Brenner (eds.), German-Jewish History in Modern Times, vol. 2, Emancipation and Acculturation: 1780–1871 (New York, 1997), pp. 5–49, here pp. 24–7.

50. Humboldt, Report of 17 July 1809, in Ismar Freund (ed.), Die Emanzipation der Juden in Preussen unter besonderer Berücksichtigung des Gesetzes vom 11. Marz 1812. Ein Beitrag zur Rechtsgeschichte der Juden in Preussen (2 vols., Berlin, 1912), vol. 2, pp. 269–82, here p. 276.

51. Citation from Sulamith in Bildarchiv preussischer Kulturbesitz (ed.), Juden in Preussen. Ein Kapitel deutscher Geschichte (Dortmund, 1981), p. 159.

52. Horst Fischer, Judentum, Staat und Heer in Preussen im frühen 19. Jahrhundert. Zur Geschichte der staatlichen Judenpolitik (Tübingen, 1968), pp. 28–9.

53. The text of the edict may be found in Anton Doll, Hans-Josef Schmidt, Manfred Wilmanns, Der Weg zur Gleichberechtigung der Juden (=Veröffentlichungen der Landesarchivverwaltung Rheinland-Pfalz, 13, Coblenz, 1979), pp. 45–8.

54. Memorandum of 13 May 1809 by State Councillor Köhler, in Freund, Emanzipation der Juden in Preussen, vol. 2, pp. 251–2.

55. For an account that stresses the long-term character of societal and administrative change during the period spanning the decades between c. 1780 and c. 1847, see Koselleck, Preussen. For a similarly long-term view of the reform era in Bavaria, Walter Demel, Der bayerische Staatsabsolutismus 1806/08–1817. Staats-und Gesellschaftspolitische Motivationen und Hintergründe der Reformära in der ersten Phase des Königreichs Bayern (München, 1983) addresses this long period of adjustment and accommodation under the rubric ‘reform absolutism’. For a discussion of historiographical debate around these questions, see Paul Nolte, ‘Vom Paradigma zur Peripherie der historischen Forschung? Geschichten der Verfassungspolitik in der Reformzeit’, in Stamm-Kuhlmann, ‘Freier Gebrauch der Kräfte’, pp. 197–216.

56. Internal bureaucratic frictions and strife are a central theme of Barbara Vogel, Allgemeine Gewerbefreiheit. Die Reformpolitik des preussischen Staatskanzlers Hardenberg (1810–1810) (Göttingen, 1983), pp. 224–224 and passim.

57. Commentary by Theodor von Schön, cited in Monika Wienfort, Patrimonialgerichte in Preussen. Ländliche Gesellschaft und bürgerliches Recht 1770–1848/49 (Göttingen, 2001), p. 86.

58. On peasant protest as a retardative factor, see Clemens Zimmermann, ‘Preussische Agrarreformen in neuer Sicht’, in Sösemann (ed.), Gemeingeist und Bürgersinn, pp. 128–36, here p. 132.

59. Wienfort, Patrimonialgerichte, p. 92.

60. Manfred Botzenhart, ‘Landgemeinde und staatsbürgerliche Gleichheit. Die auseinandersetzungen um eine allgemeine Kreis-und Gemeindeordnung während der preussischen Reformzeit’, in Sösemann (ed.), Gemeingeist und Bürgersinn, pp. 85–105, here pp. 99–100.

61. Wienfort, Patrimonialgerichte, p. 94.

62. Botzenhart, ‘Landgemeinde und staatsbürgerliche Gleichheit’, pp. 104–5.

63. Cited in Klein, Von der Reform zur Restauration, pp. 34–52.

64. Edict Concerning the Finances of the State and the New Arrangements Regarding Taxes of 27 October 1810, Preussische Gesetzsammlung 1810, p.25.

65. For an analysis of these contrasts, see Paul Nolte, Staatsbildung als Gesellschaftsreform. Politische Reform in Preussen und den süddeutschen Staaten 1800 bis 1820 (Frankfurt/Main), 1990, p. 124; Horst Moeller, Fürstenstaat oder Bürgernation. Deutschland 1763–1815 (Berlin, 1998), pp. 620–21.

66. Hagen, Ordinary Prussians, pp. 595–6, 632; Helmut Bleiber, ‘Die preussischen Agrarreformen in der Geschichtsschreibung der DDR’, in Sösemann (ed.), Gemeingeist und Bürgersinn, pp. 109–25, here p. 122. For a similarly positive evaluation of the condition of peasants after emancipation in the Marienwerder district, see Horst Mies, Die preussische Verwaltung des Regierungsbezirks Marienwerder (1830–1870) (Cologne, 1972), p. 109; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 1, pp. 409–28.

67. On the limits of what was achieved, see Menze, Bildungsreform, pp. 337–468. On Prussian institutions as models, see Hermann Lübbe, ‘Wilhelm von Humboldts Bildungsziele im Wandel der Zeit’, in Bernfried Schlerath (ed.), Wilhelm von Humboldt. Vortragszyklus zum 150. Todestag (Berlin, 1986), pp. 241–58.

68. See Stefan Hartmann, ‘Die Bedeutung des Hardenbergschen Edikts von 1812 für den Emanzipationsprozess der preussischen Juden im 19. Jahrhundert’, in Sösemann, Gemeingeist und Bürgersinn, pp. 247–60.

69. See Wienfort’s analysis of the changing function of the patrimonial courts in Patrimonialgerichte, passim.

70. Schneider, Staatsrat, pp. 47, 50; Paul Haake, ‘König Friedrich Wilhelm III., Hardenberg und die preussische Verfassungsfrage’, FBPG, 26 (1913), pp. 523–73, 28 (1915), pp. 175–220, 29 (1916), pp. 305–69, 30 (1917), pp. 317–65, 32 (1919), pp. 109–80, here 29 (1916), pp. 305–10; id., ‘Die Errichtung des preussischen Staatsrats im März 1817’, FBPG, 27 (1914), pp. 247–65, here pp. 247, 265.

71. Andrea Hofmeister-Hunger, Pressepolitik, pp. 195–209.

72. Hermann Granier, ‘Ein Reformversuch des preussischen Kanzleistils im Jahre 1800’, FBPG, 15 (1902), pp. 168–80, esp. pp. 169–70, 179–80.

73. On Stein in particular, see Andrea Hofmeister, ‘Presse und Staatsform in der Reformzeit’, in Heinz Duchhardt and Karl Teppe (eds.), Karl vom und zum Stein: Der Akteur, der Autor, seine Wirkungs-und Rezeptionsgeschichte (Mainz, 2003), pp. 29–48.

74. Matthew Levinger, ‘Hardenberg, Wittgenstein and the Constitutional Question in Prussia, 1815–22’, German History, 8 (1990), pp. 257–77.

11 A Time of Iron

1. Sack to Interior Minister Dohna, Berlin, 15 April 1809, cited in Hermann Granier, Berichte aus der Berliner Franzosenzeit 1807–1809 (Leipzig, 1913), p. 401.

2. Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 299.

3. Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, pp. 133–4.

4. Frederick William III, handwritten note of 24 June 1809, cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 302.

5. On these incidents, see Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, p. 139; Heinz Heitzer, Insurrectionen zwischen Weser und Elbe. Volksbewegungen gegen die französische Fremdherrschaft im Königreich Westfalen (1806–1813) (Berlin, 1959), pp. 158–60.

6. Cited in Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, p. 140.

7. The following account is largely drawn from Georg Bärsch, Ferdinand von Schill’s Zug und Tod im Jahre 1809. Zur Erinnerung an den Helden und die Kampfgenossen (Berlin, [1860]).

8. Ibid., p. 25.

9. Klessmann (ed.), Deutschland unter Napoleon, p. 358.

10. Police Chief Gruner to Interior Minister Dohna, report of 2 May 1809, cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 308.

11. Bärsch, Schill, pp. 55, 72, 74, 100–112. On the disposal of Schill’s head, see Wolfgang Menzel, Germany from the Earliest Period with a Supplementary Chapter of Recent Events by Edgar Saltus, trans. Mrs George Horrocks (4th edn, 3 vols., London, 1848–9; Germ. orig., Zurich, 1824–5), vol 3, p. 273.

12. Cabinet order to von der Goltz, 9 May 1809, cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 309.

13. Cited in ibid., p. 306.

14. Blücher to Frederick William, Stargard, 9 October 1809, in Wilhelm Capelle, Blüchers Briefe (Leipzig, [1915]), pp. 32–3.

15. The full text of the memorandum of 8 August 1811 is in Georg Heinrich Pertz, Das Leben des Generalfeldmarschalls General Grafen Neidhardt von Gneisenau (5 vols., Berlin, 1864–9), vol. 2, pp. 108–42.

16. Heinrich von Kleist, ‘Germanien an ihre Kinder’ (1809–14; my translation), reprinted with commentary in Helmut Sembdner, ‘Kleists Kriegslyrik in unbekannten Fassungen’, in id., In Sachen Kleist. Beiträge zur Forschung (3rd edn, Munich, 1994), pp. 88–98, accessed online at http://www.textkritik.de/bka/dokumente/materialien/sembdnerkk.htm; last accessed on 21 April 2004.

17. Friedrich Ludwig Jahn, Die deutsche Turnkunst (2nd edn, Berlin, 1847), pp. vii, 97.

18. Ibid., p. 97.

19. On the egalitarian character of the Turner uniform, see George L. Mosse, The Nationalization of the Masses. Political Symbolism and Mass Movements in Germany from the Napoleonic Wars through the Third Reich (Ithaca, NY, 1975), p. 28.

20. Cited in Simms, Struggle for Mastery, p. 95.

21. Pertz, Gneisenau, vol. 2, pp. 121, 137.

22. A brilliant synthesis of the background to the Franco-Russian conflict, with literature, can be found in Schroeder, Transformation, pp. 416–26.

23. These quotations all come from Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, pp. 352–6.

24. Ompteda to Münster, Berlin, 26 June 1812, in Friedrich von Ompteda, Politischer Nachlass des hannoverschen Staats-und Cabinetts-Ministers Ludwig v. Ompteda aus den Jahren 1804 bis 1813 (5 vols., Jena, 1862–9), vol. 2, p. 281.

25. Draft report of 12 November 1812, cited in Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, pp. 373–4.

26. Cited from a published memoir of 1825 by Johann Theodor Schmidt, in Münchow-Pohl, Zwischen Reform und Krieg, p. 377.

27. Report from Schön, 21 December 1812, cited in ibid., p. 378.

28. Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 362.

29. Frederick William, notes of 28 December 1812, cited and discussed in ibid., pp. 362–4.

30. Wilhelm von Schramm, Clausewitz. Leben und Werk (Esslingen, 1977), pp. 401, 406–8.

31. On the debate over whether there was any form of authorization for Yorck’s action, see Theodor Schiemann, ‘Zur Würdigung der Konvention von Tauroggen’, Historische Zeitschrift, 84 (1900), p. 231, here p. 231. For the details of Yorck’s motivation and planning, see Peter Paret, Yorck and the Era of Prussian Reform 1807–1815 (Princeton, NJ, 1966), esp. pp. 192–4.

32. Yorck to Frederick William, 3 January 1813. The full text is given in Schiemann, ‘Würdigung’, pp. 229–32, here p. 231.

33. Johann Gustav Droysen, Das Leben des Feldmarschalls Grafen Yorck von Wartenburg (3 vols., 7th edn, Berlin, 1875), vol. 1, pp. 209, 215, 226; Paret, Yorck, pp. 155–7.

34. Yorck to Bülow, 13 January 1813, cited in Droysen, Yorck von Wartenburg, vol. 1, p. 426.

35. Ibid., pp. 426, 428–9, 434, 439–43.

36. Cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 369.

37. Cited in ibid., p. 371.

38. The full text of ‘An Mein Volk’ can be accessed online at Martin Hentrich, http://www.davier.de/anmeinvolk.htm; last accessed on 5 April 2004.

39. Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 373.

40. Carl Euler, Friedrich Ludwig Jahn. Sein Leben und Wirken (Stuttgart, 1881), pp. 225, 262–80; Thomas Nipperdey, Deutsche Geschichte, 1800–1860.Bürgerwelt und starker Staat (Munich, 1983), pp. 83–5; Eckart Klessmann (ed.), Die Befreiungskriege in Augenzeugenberichten (Düsseldorf, 1966), p. 41.

41. Leopold von Gerlach, Diary [February/March] 1813, Bundesarchiv Potsdam, 90 Ge 6 Tagebuch Leopold von Gerlach, 1, fo. 42.

42. Schroeder, Transformation, p. 457.

43. For an analysis of this phase of the campaign, to which this outline is indebted, see Michael V. Leggiere, Napoleon and Berlin. The Franco-Prussian War in North Germany, 1813 (Norman, OK, 2002), esp. pp. 256–77.

44. Cited in Klessmann, Befreiungskriege, p. 168.

45. Etienne-Jacques-Joseph-Alexandre Macdonald, Souvenirs du maréchal Macdonald, duc de Tarente (Paris, 1892), cited in ibid., p. 173.

46. Leggiere, Napoleon and Berlin, p. 293.

47. Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 64–5.

48. For a detailed analysis of the battle, on which this account is based, see Peter Hofschroer, 1815. The Waterloo Campaign. Wellington, His German Allies and the Battles of Ligny and Quatre Bras (London, 1999); id., 1815. The Waterloo Campaign. The German Victory: From Waterloo to the Fall of Napoleon (London, 1999), esp. pp. 116–29; David Hamilton-William, Waterloo. New Perspectives. The Great Battle Reappraised (London, 1993), pp. 332–53.

49. Hans-Wilhelm Möser, ‘Commandement et problèmes de commandement dans l’armée prussienne de Basse-Rhénanie’, in Marcel Watelet and Pierre Courreur (eds.), Waterloo. Lieu de Mémoire européenne: histoires et controverses (1815–2000) (Louvain-la-Neuve, 2000), pp. 51–7.

50. Cited in Craig, Politics of the Prussian Army, p. 62.

51. Dennis Showalter, ‘Prussia’s Army: Continuity and Change, 1713–1830’, in Dwyer (ed.), Rise of Prussia, pp. 234–5.

52. Hofschroer, Waterloo Campaign. The German Victory, pp. 59–60.

53. Leggiere, Napoleon and Berlin, p. 290.

54. Hagen Schulze, Der Weg zum Nationalstaat. Die deutsche Nationalbewegung vom 18. Jahrhundert bis zur Reichsgründung (Munich, 1985), pp. 67–8; Ute Frevert, Die kasernierte Nation. Militärdienst und Zivilgesellschaft in Deutschland (Munich, 2001), pp. 39–41.

55. Eugen Wolbe, Geschichte der Juden in Berlin und in der Mark Brandenburg (Berlin, 1937), p. 238.

56. Cited in Spiel, Fanny von Arnstein, p. 276.

57. On the Iron Cross, see Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, pp. 389–93.

58. Jean Quataert, Staging Philanthropy. Patriotic Women and the National Imagination in Dynastic Germany (Ann Arbor, MI, 2001), p. 30.

59. The text of the document inaugurating the order can be consulted at: ‘Preussische Order’, http://www.preussenweb.de/prorden.htm; last accessed on 10 January 2006.

60. On the gymnasts and masculinity, see David A. McMillan, ‘ “… die höchste und heiligste Pflicht…” Das Männlichkeitsideal der deutschen Turnbewegung, 1811–1871’, in Thomas Kühne (ed.), Männergeschichte, Geschlechtergeschichte (Frankfurt/Main, 1996), pp. 88–100. On Arndt, see Karen Hagemann, ‘Der “Bürger” als Nationalkrieger. Entwürfe von Militär, Nation und Männlichkeit in der Zeit der Freiheitskriege’, in Karen Hagemann and Ralf Pröve (eds.), Landsknechte, Soldatenfrauen und Nationalkrieger (Frankfurt/Main, 1998), pp. 78–89.

61. This is one of the central contentions of Karen Hagemann, ‘Männliche Muth und Teutsche Ehre’: Nation, Militär und Geschlecht zur Zeit der Antinapoleonischen Kriege Preussens (Paderborn, 2002). On military service and masculinity, see Frevert, Die kasernierte Nation, pp. 43–9; on female participation, pp. 50–62.

62. T. A. H. Schmalz, Berichtigung einer Stelle in der Bredow-Venturinischen Chronik vom Jahre 1808 (Berlin, 1815), p. 14. The pamphlet was published on the pretext of correcting an erroneous biographical reference in the Bredow-Venturini almanac.

63. See the article on Schmalz in Allgemeine Deutsche Biographie, vol. 31 (Leipzig, 1890), pp. 624–7, here p. 626.

64. ‘Es ist kein Krieg, von dem die Kronen wissen;/Es ist ein Kreuzzug, s’ist ein heil’ger Krieg!’, from the poem ‘Aufruf’ (1813), in T. Körner, Sämmtliche Werke, ed. K. Streckfuss (3rd edn, Berlin, 1838), p. 21.

65. George Mosse, Fallen Soldiers. Reshaping the Memory of the World Wars (New York, Oxford, 1990), pp. 19–20.

66. Friedrich von Gentz, Schriften von Friedrich von Gentz. Ein Denkmal, ed. G. Schlesier (5 vols., Mannheim, 1838–40), vol. 3, pp. 39–40.

67. Nipperdey, Deutsche Geschichte, pp. 83–5.

68. George Henry Rose to Castlereagh, Berlin, 6 January 1816, PRO FO 64 101, fo. 8. On ‘fermentation within all orders of the state’ and insubordination within the regular army after the closure of hostilities in 1815, see also Castlereagh to G. H. Rose, Blickling, 28 December 1815, PRO FO 64 100, fo. 241.

69. See Leopold von Gerlach, ‘Familiengeschichte’ (written by Leopold von Gerlach in the 1850s and continued by his brother Ludwig after his death in 1859), in Hans-Joachim Schoeps (ed.), Aus den Jahren preussischer Not und Erneuerung. Tagebücher und Briefe der Gebrüder Gerlach und ihres Kreises 1805–1820 (Berlin, 1963), p. 95.

70. See, for example, Friedrich Keinemann, Westfalen im Zeitalter der Restauration und der Juli-Revolution 1815–1833. Quellen zur Entwicklung der Wirtschaft, zur materiellen Lage der Bevölkerung und zum Erscheinungsbild der Volksstimmung (Münster, 1987), esp. pp. 22–3, 31, 94, 95, 100, 273. Also the contemporary account of memorial celebrations compiled on the initiative of Ernst Moritz Arndt by the patriot Karl Heinrich Wilhelm Hoffmann, Des Teutschen Volkes Feuriger Dank und Ehrentempel (Offenbach, 1815).

71. On the role of these groups in memorializing the ‘generational experience’ of 1813–15, see Eckhard Trox, Militärischer Konservatismus. Kriegervereine und ‘Militärpartei’ in Preussen zwischen 1815 und 1848/49 (Stuttgart, 1990), esp. pp. 56–7.

72. Vossische Zeitung, no. 132 (5 June 1845), no. 147 (27 June 1847).

73. Theodor Fontane, Meine Kinderjahre. Autobiographischer Roman (Frankfurt/Main, 1983), pp. 126–30.

74. Schiemann, ‘Würdigung…’, p. 217.

75. On the role of the locality in shaping the memory of war and the interaction between ‘national’ and ‘local’ forms of memorialization after the First World War, see A. Prost, ‘Mémoires locales et mémoires nationales. Les monuments de 1914–18 en France’, Guerres Mondiales et Conflits Contemporains, 42 (July 1992), pp. 42–50.

76. Fischer, Judentum, Staat und Heer, pp. 33, 38.

77. Moshe Zimmermann, Hamburgischer Patriotismus und deutscher Nationalismus. Die Emanzipation der Juden in Hamburg 1830–1865 (Hamburg, 1979), p. 27; Frevert, Die kasernierte Nation, pp. 95–103.

78. See, for example, Der Orient, 4 (1843), no. 47, 21 November 1843, pp. 371–2; ibid., no. 48, 28 November 1843, pp. 379, 387; ibid., no. 51, 19 December 1843, p. 403. On responses from the Allgemeine Zeitung des Judentums and other liberal journals such as Aachener Zeitung and Vossische Zeitung, see Fischer, Judentum, Staat und Heer, pp. 47–53.

79. See Ziva Amishai-Maisels, ‘Innenseiter, Aussenseiter: Moderne Jüdische Künstler im Portrait’, in Andreas Nachama, Julius Schoeps, Edward von Voolen (eds.), Jüdische Lebenswelten. Essays (Frankfurt/Main, 1991), pp. 165–84, here p. 166.

80. On Oppenheimer’s work, see I. Schorsch, ‘Art as Social History: Moritz Oppenheimer and the German Jewish Vision of Emancipation’, in id., From Text to Context. The Turn to History in Modern Judaism (Hanover, NH, 1994), pp. 93–117.

81. Helmut Börsch-Supan and Lucius Griesebach (eds.), Karl Friedrich Schinkel. Architektur, Malerei, Kunstgewerbe (Berlin, 1981), p. 143.

82. Mosse, Fallen Soldiers, p. 20.

83. Börsch-Supan and Griesebach, Schinkel, p. 143.

84. Cited in Jost Hermand, ‘Dashed Hopes: On the Painting of the Wars of Liberation’, trans. J. D. Steakley, in S. Drescher, D. Sabean and A. Sharlin (eds.) Political Symbolism in Modern Europe. Essays in Honor of George L. Mosse (New Brunswick, London, 1982), pp. 216–38; here p. 224. This passage in Friedrich’s correspondence with Arndt was seized upon by the investigators of the Royal Prussian Commission of Investigation in Mainz as potentially incriminating evidence during their interrogation of Arndt in 1821.C. Sommerhage, Caspar David Friedrich. Zum Portrait des Malers als Romantiker (Paderborn, Munich, Vienna, Zurich, 1993), p. 127.

85. Cited in Reinhart Koselleck, ‘Kriegerdenkmale als Identitätsstiftungen der überlebenden’, in Odo Marquard and Karlheinz Stierle (eds.), Identität (Munich, 1979), pp. 255–76, here p. 269. The remark is cited from a letter to Stägemann of 30 August 1822, in which Schön goes on to ask: ‘If all the king’s friends are to get statues, where is the limit?’

86. See, for example, Otto Dann, Nation und Nationalismus in Deutschland 1770–1990 (Munich, 1993), pp. 86–7; Schulze, Der Weg zum Nationalstaat, pp. 63–5; Dieter Langewiesche, ‘ “Für Volk und Vaterland kräftig zu wirken”: Zur politischen und gesellschaftlichen Rolle der Turner zwischen 1811 und 1871’, in Ommo Grupe (ed.), Kulturgut oder Körperkult? Sport und Sportwissenschaft im Wandel (Tübingen, 1990), pp. 22–61; Dieter Düding, Organisierter gesellschaftlicher Nationalismus in Deutschland (1808–1847). Bedeutung und Funktion der Turner-und Sängervereine für die deutsche Nationalbewegung (Munich, 1984), pp. 85–6. My account of the Turner movement is much indebted to Düding’s excellent analysis of the early nationalist movement.

87. ‘Grundsätze und Beschlüsse der Wartburgfeier, den studierenden Brüdern auf anderen Hochschulen zur Annahme, dem gesamten Vaterlande zur Würdigung vorgelegt von den Studierenden in Jena’, Principles §3. This document, written at the suggestion of the Jena historian Heinrich Luden in December 1817, is transcribed in H. Ehrentreich, ‘Heinrich Luden und sein Einfluss auf die Burschenschaft’, in Herman Haupt (ed.), Quellen und Darstellungen, (17 vols., Heidelberg, 1910–40), vol. 4 (1913), pp. 48–129 (text on pp. 113–29, quotation from pp. 114, 117).

88. On romanticism and the emergence of an ‘art of experience’ (Erlebniskunst), see Joseph Leo Koerner, Caspar David Friedrich and the Subject of Landscape (London, 1990), pp. 13, 109.

89. Nipperdey, Deutsche Geschichte, p. 280.

90. Dietmar Klenke, ‘Nationalkriegerisches Gemeinschaftsideal als politische Religion. Zum Vereinsnationalismus derSänger, Schützen und Turner am Vorabend der Einigungskriege’, Historische Zeitschrift, 260 (1995), pp. 395–448.

91. Leopold von Gerlach, Diary, Breslau, February 1813, Bundesarchiv Potsdam, 90 Ge 6 Tagebuch Leopold von Gerlach, 1, fo. 60.

92. Stein to Count Münster (Hanoverian minister in London), 1 December 1812, cited in John R. Seeley, The Life and Times of Stein, or: Germany and Prussia in the Napoleonic Age (3 vols., Cambridge, 1878), vol. 3, p. 17.

93. For examples, see Johann Gustav Droysen, Vorlesungen über die Freiheitskriege (Kiel, 1846); Heinrich Sybel, Die Erhebung Europas gegen Napoleon I (Munich, 1860). See also Joachim Streisand, ‘Wirkungen und Beurteilungen der Befreiungskriege’, in Fritz Straube (ed.), Das Jahr 1813. Studien zur Geschichte und Wirkung der Befreiungskriege (Berlin [East], 1963), pp. 235–51. On the nationalization of Prussian symbols in the later nineteenth and early twentieth centuries, see Demandt, Luisenkult, pp. 379–430; Svenja Goltermann, Körper der Nation: Habitusformierung und die Politik des Turnens, 1860–1890 (Göttingen, 1998) and Rainer Lübbren, Swinegel Uhland. Persönlichkeiten im Spiegel von Strassennamen (Heiloo, 2001), pp. 32–41. As Lübbren points out, more German streets are today named after Friedrich Ludwig Jahn than after any other German historical figure except Schiller. On Jena 1806 as a national symbol, see Jürgen John, ‘Jena 1806: Symboldatum der Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts’, in Fesser and Jonscher (eds.), Umbruch im Schatten Napoleons, pp. 177–95.

12 God’s March through History

1. On the Polish-Saxon crisis, see Schroeder, Transformation, pp. 523–38; Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, pp. 399–401.

2. Michael Rowe, From Reich to State. The Rhineland in the Revolutionary Age, 1780–1830 (Cambridge, 2003), p. 214.

3. Schroeder, Transformation, p. 544.

4. Metternich to Trauttmannsdorff, 18 March 1828, cited in Lawrence J. Baack, Christian Bernstorff and Prussia. Diplomacy and Reform Conservatism 1818–1832 (New Brunswick, NJ, 1980), p. 126.

5. Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 2, pp. 125–39, here, p. 129.

6. Rolf Dumke, ‘Tariffs and Market Structure: the German Zollverein as a Model for Economic Integration’, in W. Robert Lee (ed.), German Industry and Industrialisation (London, 1991), pp. 77–115, here p. 84.

7. Wolfram Fischer, ‘The German Zollverein. A Study in Customs Union’, Kyklos, 13 (1960), pp. 65–89; William O. Henderson, The Zollverein (London, 1968); W. Robert Lee, ‘ “Relative Backwardness” and Long-run Development. Economic, Demographic and Social Changes’, in Philip G. Dwyer (ed.), Modern Prussian History 1830–1947 (Harlow, 2001), pp. 61–87, here pp. 81–3.

8. The classic study in this tradition is Helmut Böhme, Deutschlands Weg zur Grossmacht (Cologne, 1966), see esp. pp. 211–15; id., Introduction to the Social and Economic History of Germany: Politics and Economic Change in the Nineteenth and Twentieth Centuries, trans. and ed. W. Robert Lee (Oxford, 1978). For a more recent argument to the effect that the Zollverein laid the basis for Prussian industrial superiority and thereby for the Prussian domination of the German nation-state, see Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 2, pp. 134–5, vol. 3, pp. 288–9, 556.

9. For a revisionist analysis of the Zollverein’s economic impact, with a survey of recent literature, see Hans-Joachim Voth, ‘The Prussian Zollverein and the Bid for Economic Superiority’, in Dwyer (ed.), Modern Prussian History, pp. 109–25.

10. Baack, Christian Bernstorff, p. 337.

11. On the 1830 crisis, see Robert D. Billinger Jr, Metternich and the Germans. States’ Rights and Federal Duties, 1820–1834 (Newark, Del., 1991), pp. 50–109;Jürgen Angelow, Von Wien nach Königgrätz. Die Sicherheitspolitik des deutschen Bundes im europäischen Gleichgewicht (1815–1866) (Munich, 1996), pp. 97–106.

12. Cited in Johann Gustav Droysen, ‘Zur Geschichte der preussischen Politik in den Jahren 1830–1832’, in id., Abhandlungen zur neueren Geschichte, pp. 3–131, here p. 50.

13. Ludwig I to Frederick William III, 17 March 1831, in Anton Chroust (ed.), Gesandt schaftsberichte aus München 1814–1848, Abteilung III., Die Berichte der preussischen Gesandten (5 vols., Munich, 1950)(= Schriftenreihe zur bayerischen Landesgeschichte, vol. 40), vol. 2, pp. 196–7, n. 1.

14. Rühle von Lilienstern to Frederick William III, 27 March 1831, cited in Baack, Christian Bernstorff, pp. 271–2.

15. Ibid., pp. 284–94.

16. Robert D. Billinger, ‘They Sing the Best Songs Badly: Metternich, Frederick William IV and the German Confederation during the War Scare of 1840–41’, in Heinrich Rumpler (ed.), Deutscher Bund und Deutsche Frage 1815–1866 (Vienna, Munich, 1990), pp. 94–113; Angelow, Von Wien nach Königgrätz, pp. 114–25.

17. Hess to Metternich, Berlin, 5 February 1841, cited in Billinger, ‘They Sing the Best Songs’, p. 103.

18. Ibid., 4 March 1841, cited in ibid., pp. 109–10.

19. William Russell to Viscount Palmerston, Berlin, 18 September 1839, in Markus Mösslang, Sabine Freitag and Peter Wende (eds.), British Envoys to Germany, 1816–1866 (3 vols., Cambridge, 2002–), vol. 2, 1830–1847, p. 180.

20. William Russell to Viscount Palmerston, Berlin, 3 May 1837, in ibid., p. 160.

21. On the Tsar’s involvement in efforts to bind the Prussian monarchy permanently to an absolutist system, see Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 557.

22. Winfried Baumgart, Europäisches Konzert und nationale Bewegung 1830–1878 (= Handbuch der Geschichte der Internationalen Beziehungen, vol. 6, Paderborn, 1999), p. 243.

23. My account of these events is indebted to the analysis in George S. Williamson, ‘What killed August von Kotzebue?’, Journal of Modern History, 72 (2000), pp. 890–943. See also Nipperdey, Deutsche Geschichte, pp. 281–2.

24. De Wette to Sand’s mother, 31 March 1819, cited in Matthew Levinger, Enlightened Nationalism. The Transformation of Prussian Political Culture 1808–1848 (Oxford, 2000), p. 142.

25. See Edith Ennen, Ernst Moritz Arndt 1769–1860 (Bonn, 1968), pp. 22–8; Karl Heinz Schäfer, Ernst Moritz Arndt als politischer Publizist. Studien zur Publizistik, Pressepolitik und kollektivem Bewusstsein im frühen 19. Jahrhundert (Bonn, 1974), pp. 143, 212–16.

26. Schoeps, Not und Erneuerung, pp. 35, 210–11.

27. Thomas Stamm-Kuhlmann, ‘Restoration Prussia, 1786–1848’, in Dwyer (ed.), Modern Prussian History, pp. 43–65; Levinger, Enlightened Nationalism, pp. 135–6; Eric Dorn Brose, The Politics of Technological Change in Prussia. Out of the Shadow of Antiquity (Princeton, NJ, 1993), pp. 53–6.

28. See for example, Hardenberg to Wittgenstein, Berlin, 4 April 1819, in Hans Branig (ed.), Briefwechsel des Fürsten Karl August v. Hardenberg mit dem Fürsten Wilhelm Ludwig von Sayn-Wittgenstein, 1806–1822 (= Veröffentlichungen aus den Archiven Preussischer Kulturbesitz, vol. 9) (Cologne, 1972), p. 248; Levinger, ‘Hardenberg, Wittgenstein and the Constitutional Question’.

29. Cited in Levinger, Enlightened Nationalism, p. 151.

30. Jonathan Sperber, Rhineland Radicals. The Democratic Movement and the Revolution of 1848–1849 (Princeton, NJ, 1991), pp. 39–40.

31. Gustav Croon, Der Rheinische Provinziallandtag bis zum Jahre 1874. Im Auftrage des Rheinischen Provinzialauschusses (Düsseldorf, 1918, repr. Bonn, 1974), pp. 30–41.

32. Neugebauer, Politischer Wandel, p. 318.

33. Koselleck, Preussen zwischen Reform und Revolution; cf. for Bavaria, Demel, Der bayerische Staatsabsolutismus 1806/08–1817. On the historiography of reform, see Paul Nolte, ‘Vom Paradigma zur Peripherie der historischen Forschung? Geschichten der Verfassungspolitik in der Reformzeit’, in Stamm-Kuhlmann, ‘Freier Gebrauch der Kräfte’, pp. 197–216.

34. Jörg van Norden, Kirche und Staat im preussischen Rheinland 1815–1838. Die Genese der Rheinisch-Westfälischen Kirchenordnung vom 5.3.1835 (Cologne, 1991).

35. Dirk Blasius, ‘Der Kampf um die Geschworenengerichte im Vormärz’, in Hans-Ulrich Wehler (ed.), Sozialgeschichte heute. Festschrift für Hans Rosenberg zum 70. Geburtstag (Göttingen, 1974); Christina von Hodenberg, Die Partei der Unparteiischen. Der Liberalismus der preussischen Richterschaft 1815–1848/49 (Göttingen, 1996), p. 80.

36. Kenneth Barkin, ‘Social Control and Volksschule in Vormärz Prussia’, Central European History, XVI (1983), pp. 31–52.

37. Horace Mann, Report on an Educational Tour in Germany and Parts of Great Britain and Ireland (London, 1846), p. 163.

38. Karl-Ernst Jeismann, Das preussische Gymnasium in Staat und Gesellschaft (2 vols., Stuttgart, 1996), vol. 2, pp. 114–5.

39. This is one of the central themes of Levinger, Enlightened Nationalism.

40. The standard work on Prussian parliamentary politics before 1848 is still the exhaustive study by Herbert Obenaus, Anfänge des Parlamentarismus in Preussen bis 1848 (Düsseldorf, 1984), pp. 202–9. See also Neugebauer, Politischer Wandel, pp. 312–17.

41. Neugebauer, Politischer Wandel, pp. 174, 179, citation p. 390.

42. Ibid., pp. 390, 396–7, 399, 401, 404. See also Obenaus, Anfänge, pp. 407–10, 583–94.

43. Neugebauer, Politischer Wandel, pp. 430–31.

44. Hagen, Germans, Poles and Jews, p. 79.

45. Thomas Serrier, Entre Allemagne et Pologne. Nations et Identités Frontalières, 1848–1914 (Paris, 2002), esp. pp. 37–51.

46. Georg W. Strobel, ‘Die liberale deutsche Polenfreundschaft und die Erneuerungsbewegung Deutschlands’, in Peter Ehlen (ed.), Der polnische Freiheitskampf 1830/31 (Munich, 1982), pp. 31–47, here p. 33.

47. All cited material from Hagen, Germans, Poles and Jews, pp. 87–91; Irene Berger, Die preussische Verwaltung des Regierungsbezirks Bromberg (1815–1847) (Cologne, 1966) p. 71.

48. Alfred Hartlieb von Wallthor, ‘Die Eingliederung Westfalens in den preussischen Staat’, in Peter Baumgart (ed.), Expansion und Integration. Zur Eingliederung neugewonnener Gebiete in den preussischen Staat (Cologne, 1984), pp. 227–54, here p. 251.

49. Croon, Der Rheinische Provinziallandtag, p. 116.

50. James M. Brophy, Joining the Political Nation. Popular Culture and the Public Sphere in the Rhineland, 1800–1850 (forthcoming: Cambridge, 2006). I am grateful to Professor Brophy for permission to cite from the unpublished typescript of this book.

51. Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, p. 141.

52. Letter from R. Smith to the Committee of the London Society for Promoting Christianity among the Jews, 17 December 1827, in The Jewish Expositor and Friend of Israel, 13 (1828), p. 266.

53. Cited in F. Fischer, Moritz August von Bethmann Hollweg und der Protestantismus (Berlin, 1937), p. 70.

54. Adalbert von der Recke, Tagebuch für die Rettungsanstalt zu Düsselthal 1822–1823, Archiv der Graf-Recke-Stiftung Düsselthal 1822–3, fo. 8 (19 January 1822).

55. Ibid., fo. 29 (3 February 1822).

56. Gerlach, ‘Das Königreich Gottes’, Evangelische Kirchenzeitung, 68 (1861), cols. 438–54, here cols. 438–9.

57. J. von Gerlach (ed.), Ernst Ludwig von Gerlach. Aufzeichnungen aus seinem Leben und Wirken 1795–1877 (Schwerin, 1903), pp. 132, 149–50.

58. Friedrich Wiegand, ‘Eine Schwärmerbewegung in Hinterpommern vor hundert Jahren’, Deutsche Rundschau, 189 (1921), pp. 323–36, here p. 333.

59. Christopher Clark, ‘The Napoleonic Moment in Prussian Church Policy’, in David Laven and Lucy Riall (eds.), Napoleon’s Legacy. Problems of Government in Restoration Europe (Oxford, 2000), pp. 217–35, here p. 223; Christopher Clark, ‘Confessional Policy and the Limits of State Action: Frederick William III and the Prussian Church Union 1817–1840’, Historical Journal, 39 (1996), pp. 985–1004.

60. See for example GStA Berlin-Dahlem, HA I Rep. 76 III, Sekt. 1, Abt. XIIIa, Nr. 5, vol. 1.

61. For a comparative discussion of the Prussian Union and the Concordat, see Clark, ‘The Napoleonic Moment’, in Laven and Riall (eds.), Napoleon’s Legacy, pp. 217–35.

62. Helga Franz-Duhme and Ursula Röper-Vogt (eds.), Schinkels Vorstadtkirchen. Kirchenbau und Gemeindegründung unter Friedrich Wilhelm III. In Berlin (Berlin, 1991), pp. 30–60.

63. Rulemann Friedrich Eylert, Charakter-Züge und historische Fragmente aus dem Leben des Königs von Preussen Friedrich Wilhelm III (3 vols., Magdeburg, 1844–6), vol. 3, p. 304.

64. Frankfurt/Oder government to Rochow, Frankfurt/Oder, 9 June 1836, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 76 III, Sekt. I, Abt. XIIIa, Nr. 5, vol. 2, Bl. 207–8.

65. Huschke, Steffens, Gempler, von Haugwitz, Willisch, Helling, Schleicher, Mühsam, Kaestner, Mage and Borne to Frederick William III, Breslau, 23 June 1830, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 76 III, Sekt. 15, Abt. XVII, Nr. 44, vol. 1. References to previous generations of ‘fathers’ are common in the Lutheran petition literature.

66. Neue Würzburger Zeitung, 22 June 1838, transcribed in GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 76 III, Sekt. I, Abt. XIIIa, Nr. 5, vol. 2, Bl. 135.

67. Cited in Stamm-Kuhlmann, König in Preussens grosser Zeit, p. 544.

68. Nils Freytag, Aberglauben im 19. Jahrhundert. Preussen und die Rheinprovinz zwischen Tradition und Moderne (1815–1918) (Berlin, 2003), pp. 117–18.

69. Christoph Weber, Aufklärung und Orthodoxie am Mittelrhein 1820–1850 (Munich, 1973), pp. 46–7.

70. Freytag, Aberglauben, pp. 322–33.

71. Ibid., pp. 333–44.

72. On Schoenherr, see H. Olshausen, Leben und Lehre des Königsberger Theosophen Johann Heinrich Schoenherr (Königsberg, 1834).

73. Pastor Diestel to Königsberg Consistory, 15 October 1835, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 76 III, Sekt. 2, Abt. XVI, Nr. 4, vol. 1.

74. Account based on contemporary press reports in Samuel Laing, Notes of a Traveller on the Social and Political State of France, Prussia, Switzerland, Italy and Other Parts of Europe during the Present Century (London, 1854), pp. 109–10.

75. For details on the Schoenherr-Ebel controversy, see the papers assembled in GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 76 III, Sekt. 2, Abt. XVI, Nr. 4, vols. 1 and 2. See also P. Konschel, Der Königsberger Religionsprozess gegen Ebel und Diestel (Königsberg, 1909) and Ernst Wilhelm Graf von Kanitz, Aufklärung nach Actenquellen. über den 1835 bis 1842 zu Königsberg in Preussen geführten Religionsprozess für Welt-und Kirchen-Geschichte (Basel, 1862).

76. Recommendation from the ministry of finance, 28 November 1816, in Freund, Die Emanzipation der Juden, vol. 2, pp. 475–96, here pp. 482–3.

77. Fischer, Judentum, Staat und Heer, p. 95.

78. Frederick William III, cabinet order of 14 June 1824, reproduced in Bildarchiv Preussischer Kulturbesitz, Juden in Preussen: Ein Kapitel deutscher Geschichte (Dortmund, 1981), p. 195; Nathan Samter, Judentaufen im 19. Jahrhundert (Berlin, 1906), p. 37. On Burg generally, see the recent edition of his memoirs: Meno Burg, Geschichte meines Dienstlebens. Erinnerungen eines jüdischen Majors der preussischen Armee (Berlin, 1998).

79. On this policy, see Christopher Clark, ‘The Limits of the Confessional State: Conversions to Judaism in Prussia 1814–1843’, Past & Present, 147 (1995), pp. 159–79.

80. Clark, Politics of Conversion.

81. Cabinet order from Frederick William III, excerpted in circular to all church superintendents, 18 October 1821, Evangelisches Zentralarchiv, Berlin, 9/37.

82. Friedrich Julius Stahl, Der christliche Staat und sein Verhältniss zum Deismus und Judenthum. Eine durch die Verhandlungen des vereinigten landtages hervorgerufene Abhandlung (Berlin, 1847), pp. 7, 27, 31–3. On the debate in the United Diet, see Wanda Kampmann, Deutsche und Juden. Studien zur Geschichte des deutschen Judentums (Heidelberg, 1963), pp. 189–205. On Stahl’s political theory more generally, see Willi Füssl, Professor in der Politik. Friedrich Julius Stahl (1802–1861) (Göttingen, 1988).

83. ‘Ulm, 12. September’, Der Orient, 3 (1842), pp. 342–3; ‘Vorwärts in der Judenemancipation: Ein offenes Sendschreiben’, Der Orient, 4 (1843), p. 106; ‘Tübingen, im Februar’, Der Orient, 5 (1844), p. 68.

84. Heinrich, Staat und Dynastie, p. 316.

85. Thomas Stamm-Kuhlmann, ‘Pommern 1815 bis 1875’, in Werner Buchholz (ed.), Deutsche Geschichte im Osten Europas: Pommern (Berlin, 1999), pp. 366–422, here p. 369; Ilja Mieck, ‘Preussen von 1807 bis 1850. Reformen, Restauration und Revolution’, in Büsch et al. (eds.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 2, pp. 3–292, here pp. 104–6.

86. Karl Georg Faber, ‘Die kommunale Selbstverwaltung in der Rheinprovinz im neunzehnten Jahrhundert’, Rheinische Vierteljahrsblätter, 30/1 (1965), pp. 132–51.

87. Manfred Jehle (ed.), Die Juden und die jüdischen Gemeinden Preussens in amtlichen Enquêten des Vormärz (4 vols., Munich, 1998), vol. 1, pp. 140–41.

88. On the Westphalian reform, see Norbert Wex, Staatliche Bürokratie und städtische Autonomie. Entstehung, Einführung und Rezeption des Revidierten Städteordnung von 1831 in Westfalen (Paderborn, 1997).

89. Cited by Theodor Schieder, ‘Partikularismus und nationales Bewusstsein im Denken des Vormärz’, in Werner Conze (ed.), Staat und Gesellschaft im deutschen Vormärz 1815–1848 (Stuttgart, 1962), pp. 9–38, here p. 20. On the ‘federal’ character of the Prussian state, see Abigail Green, ‘The Federal Alternative: A New View of Modern German History?’ in Historical Journal (forthcoming); I am grateful to Dr Green for letting me see a version of this article before publication.

90. Klaus Pabst, ‘Die preussischen Wallonen – eine staatstreue Minderheit im Westen’, in Hans Henning Hahn and Peter Kunze (eds.), Nationale Minderheiten und staatliche Minderheitenpolitik in Deutschland im 19. Jahrhundert (Berlin, 1999), pp. 71–9.

91. Otto Friedrichs, Das niedere Schulwesen im linksrheinischen Herzogtum Kleve 1614–1814. Ein Beitrag zur Regionalgeschichte der Elementarschulen in Brandenburg-Preussen (Bielefeld, 2000). On the Kuren, see Andreas Kossert, Ostpreussen. Geschichte und Mythos (Berlin, 2005), pp. 190–95.

92. Forstreuter, ‘Die Anfänge der Sprachstatistik’ in id., Wirkungen, pp. 313, 315, 316.

93. Kurt Forstreuter, Die Deutsche Kulturpolitik im sogenannten Preussisch-Litauen (Berlin, 1933), p. 341.

94. Samuel Laing, Notes of a Traveller, p. 67.

95. For examples of separatist petitions that cite the code, see the transcripts in Johann Gottfried Scheibel, Actenmässige Geschichte der neuesten Unternehmungen einer Union zwischen der reformirtes und der lutherischen Kirche vorzüglich durch gemeinschaftliche Agende in Deutschland und besonders in dem preussischen Staate (2 vols., Leipzig, 1834), vol. 2, pp. 95–104, 106–7, 197–208, 211–12. On the code as the core of a unitary identity, see Koselleck, Preussen Zwischen Reform und Revolution, pp. 23–51.

96. ‘Hier bei uns im Preussenlande/Ist der König Herr;/Durch Gesetz und Ordnungsbande/Stänkert man nicht kreuz und quer.’ Cited in Brophy, Joining the Political Nation, chap. 2.

97. Rudolf Lange, Der deutsche Schulgesang seit fünfzig Jahren. Ein Beitrag zur Schulbuchliteratur (Berlin, 1867), pp. 50–51. After 1945, the ‘Preussenlied’ became popular among East Prussian expellee circles in West Germany, though the Prussia they were singing about was not the Kingdom of Prussia, but the lost Baltic Preussenland of the East.

98. Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Elements of the Philosophy of Right, trans. H. B. Nisbet, ed. Allen W. Wood, §258, p. 279. My understanding of Hegel’s theory of the state is indebted to Gareth Stedman Jones’s unpublished typescript ‘Civilising the People: Hegel’; I am grateful to Professor Stedman Jones for allowing me to see this work before its appearance in print.

99. Ibid., §273, p. 312.

100. Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Die Philosophie des Rechts. Die Mitschriften Wannen mann (Heidelberg, 1817–1818) und Homeyer (Berlin 1818–1819), ed. K.-H. Ilting (Stuttgart, 1983), §70, p. 132.

101. Cited in Horst Althaus, Hegel. An Intellectual Biography, trans. Michael Tarsh (Oxford, 2000), p. 186.

102. See the Introduction by Gareth Stedman Jones to Karl Marx and Friedrich Engels, The Communist Manifesto (London, 2002), pp. 74–82.

103. Cited in Althaus, Hegel, p. 159.

104. On the sundering of Hegelianism into separate traditions of left and right, see John Edward Toews, Hegelianism. The Path Toward Dialectical Humanism, 1805–1841 (Cambridge, 1985), pp. 71–140.

105. Cited in Althaus, Hegel, p. 161.

106. George G. Iggers, The German Conception of History. The National Tradition of Historical Thought from Herder to the Present (Middletown, CT, 1968), pp. 82, 88–9.

107. Cited in Sheehan, German History, p. 568.

13 Escalation

1. Christopher Bayly, The Birth of the Modern World 1780–1914 (Oxford, 2004), p. 147.

2. William Russell to Viscount Palmerston, Berlin, 18 June 1840, in Mösslang, Freitag and Wende (eds.), British Envoys, vol. 2, 1830–1847, p. 184.

3. Walter Bussmann, Zwischen Preussen und Deutschland. Friedrich Wilhelm IV. Eine Biographie (Berlin, 1990), pp. 50–51, 94–6; Dirk Blasius, Friedrich Wilhelm IV, 1795–1861. Psychopathologie und Geschichte (Göttingen, 1992), pp, 14–17, 55; David E. Barclay, Friedrich Wilhelm IV and the Prussian Monarchy 1840–1861 (Oxford, 1995), pp. 29–30, 32–5.

4. Bussmann, Zwischen Preussen und Deutschland, pp. 130–52.

5. Bärbel Holtz et al. (eds.), Die Protokolle des preussischen Staatsministeriums, 1817–1943/38 (12 vols., Hildesheim, 1999–2004), vol. 3, 9. Juni 1840 bis 14.März 1848, p. 15 (introduction by Holtz).

6. Robert Blake, ‘The Origins of the Jerusalem Bishopric’, in Adolf M. Birke and Kurt Kluxen (eds.), Kirche, Staat und Gesellschaft. Ein deutsch-englischer Vergleich (Munich, 1984), pp. 87–97; Bussmann, Friedrich Wilhelm, pp. 153–73; Barclay, Frederick William IV, pp. 84–92.

7. Frank-Lothar Kroll, ‘Monarchie und Gottesgnadentum in Preussen 1840–1861’, in id, Das geistige Preussen. Zur Ideengeschichte eines Staadtes (Paderborn, 2001), pp. 55–74. See also ‘Politische Romantik und Romantische Politik bei Friedrich Wilhelm IV’ in the same volume, pp. 75–86.

8. Leopold von Gerlach, Diary, Frankfurt, 3 June 1842, Bundesarchiv Potsdam, 90 Ge 6 Tagebuch Leopold von Gerlach, Bd 1842–6, fo. 21.

9. Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, p. 138.

10. Neugebauer, Politischer Wandel, pp. 446–9.

11. Hagen, Germans, Poles and Jews, pp. 91–2.

12. Holtz et al. (eds.), Protokolle, vol. 3 (introduction), p. 17.

13. Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, pp. 154–6.

14. Barclay, Friedrich Wilhelm IV, pp. 54–5.

15. Obenaus, Anfänge, pp. 532–3; Neugebauer, Politischer Wandel, p. 450.

16. The full text of the Political Testament of 1808 is in Heinrich Scheel and Doris Schmidt (eds.), Das Reformministerium Stein. Akten zur Verfassungs-und Verwaltungsgeschichte aus den Jahren 1807/08 (3 vols., Berlin, 1966–8), vol. 3, pp. 1136–8.

17. Neugebauer, Politischer Wandel, pp. 257–8, 329, 372.

18. Theodor von Schön, Woher und Wohin? oder der preussische Landtag im Jahre 1840. Ausschliesslich für den Verfasser, in wenigen Exemplaren abgedruckt (Königsberg, 1840), reprinted in Hans Fenske (ed.), Vormärz und Revolution 1840–1848 (Darmstadt, 1976), pp. 34–40, here pp. 36–40. For the text of the king’s letter to Schönof 26 December 1840, see Hans Rothfels, Theodor von Schön, Friedrich Wilhelm IV und die Revolution von 1848 (Halle, 1937), pp. 213–8; commentary pp. 111–3.

19. The following account of the controversy over Schön is based primarily on Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, pp. 158–67. See also Hans Rothfels, Theodor von Schön, Friedrich Wilhelm IV und die Revolution von 1848 (Halle, 1937), pp. 107–23.

20. Sheehan, German History, p. 625.

21. Karl Obermann, ‘Die Volksbewegung in Deutschland von 1844 bis 1846’, Zeitschrift für Geschichte, 5/3 (1957), pp. 503–25; James Sheehan, German Liberalism in the Nineteenth Century (Chicago, 1978), pp. 12–14.

22. Nipperdey, Deutsche Geschichte, p. 398; Dirk Blasius, ‘Der Kampf um das Geschworenengericht in Vormärz’, in Hans-Ulrich Wehler (ed.), Sozialgeschichte heute. Festschrift für Hans Rosenberg (Göttingen, 1974), pp. 148–61.

23. Sperber, Rhineland Radicals, p. 104.

24. Hagen, Germans, Poles and Jews, p. 93.

25. R. Arnold, ‘Aufzeichnungen des Grafen Carl v. Voss-Buch über das Berliner Politische Wochenblatt’, Historische Zeitschrift, 106 (1911), pp. 325–40, esp. pp. 334–9; Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 158–81, 246–63; Epstein, German Conservatism, p. 66; Fritz Valjavec, Die Entstehung der politischen Strömungen in Deutschland, 1770–1815 (Munich, 1951), pp. 310, 322, 414.

26. Bärbel Holtz, ‘Wider Ostrakismos und moderne Konstitutionstheorien. Die preussische Regierung im Vormärz zur Verfassungsfrage’, in ead. and Hartin Spenkuch (eds.), Preussens Weg in die politische Moderne. Verfassung – Verwaltung – politische Kultur zwischen Reform und Reformblockade (Berlin, 2001), pp. 101–39; ead., ‘Der vormärzliche Regierungsstil von Friedrich Wilhelm IV.’, FBPG, 12 (2002), pp. 75–113.

27. Leopold von Gerlach, Diary, Sans Souci, 28, 29 October 1843, Bundesarchiv Potsdam, 90 Ge 6 Tagebuch Leopold von Gerlach, Bd 1842–6, fos. 98–101.

28. See the reports reproduced in Jehle (ed.), Die Juden und die jüdischen Gemeinden Preussens, esp. vol. 1, pp. 81 (Königsberg), 84–5 (Danzig), 97 (Gumbinnen), 118 (Marienwerder), 139 (Stettin), 147 (Köslin), 174 (Stralsund), 260 (Bromberg), 271 (Province of Silesia), 275 (Breslau), 283 (Liegnitz), 441 (Minden), 457 (Cologne), 477 (Düsseldorf), 497 (Coblenz). The Cologne government’s call for full emancipation is at p. 446. On the role of local administrators as co-determiners of policy in general, see Berger, Die preussische Verwaltung, p. 260.

29. ‘… Das von den Extremen unserer Zeit/Ein närrisches Gemisch ist…’ cited from Heinrich Heine’s satirical poem ‘Der neue Alexander’, in Heinrich Heine, Sämtliche Schriften, ed. Klaus Briegleb (6 vols., Munich, 1968–76), vol. 4, p. 458.

30. David Friedrich Strauss, Der Romantiker auf dem Thron der Cäsaren, oder Julian der Abtrünnige. Ein Vortrag (Mannheim, 1847), esp. p. 52.

31. On the character of and reaction to these calendars, see Brophy, Joining the Political Nation, chap. 1.

32. Freytag, Aberglauben, pp. 179–82.

33. Brophy, Joining the Political Nation; Ann Mary Townsend, Forbidden Laughter. Popular Humour and the Limits of Repression in Nineteenth-century Prussia (Ann Arbor, MI, 1992), pp. 24–5, 27, 48–9, 93, 137.

34. James M. Brophy, ‘Carnival and Citizenship: the Politics of Carnival Culture in the Prussian Rhineland, 1823–1848’, Journal of Social History, 30 (1997), pp. 873–904; id., ‘The Politicization of Traditional Festivals in Germany, 1815–1848’, in Karin Friedrich (ed.), Festival Culture in Germany and Europe from the Sixteenth to the Twentieth Century (Lampeter, 2000), pp. 73–106.

35. Sperber, Rhineland Radicals, pp. 98–100.

36. These examples come from Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 113.

37. Ibid., p. 118; Townsend, Forbidden Laughter, pp. 162–70.

38. Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, pp. 267–70.

39. ‘Hatt’ wohl je ein Mensch so’n Pech/Wie der Bürgermeister Tschech,/Dass er diesen dicken Mann/Auf zwei Schritt nicht treffen kann!’, cited in Brophy, Joining the Political Nation, chap. 1. On the political significance of the Tschechlieder, see also Treitschke, Deutsche Geschichte, vol. 5, pp. 268–70.

40. Anon., ‘Das Blutgericht (1844)’, song of the weavers in Peterswaldau and Langenbielau, reproduced in Lutz Kroneberg and Rolf Schloesser (eds.), Weber-Revolte 1844. Der schlesische Weberaufstand im Spiegel der zeitgenössischen Publizistik und Literatur (Cologne, 1979), pp. 469–72.

41. My account of the events is based largely on the contemporary report by Wilhelm Wolff, ‘Das Elend und der Aufruhr in Schlesien 1844’, written in June 1844 and published in December of the same year in the Deutsches Bürgerbuch für 1845. The essay is reprinted in Kroneberg and Schloesser (eds.), Weber-Revolte, pp. 241–64.

42. Cited in Sheehan, German History, p. 646.

43. Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 2, p. 288; Sperber, Rhineland Radicals, p. 35.

44. ‘Erfahrungen eines jungen Schweizers im Vogtlande’, in Bettina von Arnim, Politische Schriften, ed. Wolfgang Bunzel (Frankfurt Main, 1995), pp. 329–68, see also pp. 1039–40.

45. Heinrich Grunholzer, Appendix to Bettina von Arnim, Dies Buch gehört dem König (1843), excerpted in Kroneberg and Schloesser (eds.), Weber-Revolte, pp. 40–53. Grunholzer’s narrative was commissioned by Arnim, who used it to flesh out the claims made in her own introductory essay, a plea to the king to step up social provision in the Kingdom of Prussia.

46. Friedrich Wilhelm Wolff, ‘Die Kasematten von Breslau’, in Franz Mehring (ed.), Gesammelte Schriften von Wilhelm Wolff (Berlin, 1909), pp. 49–56.

47. Cited in Sheehan, German History, p. 645.

48. Alexander Schneer, über die Not der Leinen-Arbeiter in Schlesien und die Mittel ihr abzuhelfen (Berlin, 1844).

49. For an argument supporting the Malthusian thesis for Bavaria, see William Robert Lee, Population Growth, Economic Development and Social Change in Bavaria 1750–1850 (New York, 1977), p. 376.

50. Manfred Gailus, ‘Food Riots in Germany in the Late 1840s’, Past & Present, 145 (1994), pp. 157–93, here p. 163.

51. E. P. Thompson, ‘The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century’, Past & Present, 5 (1971), pp. 76–136; Hans-Gerhard Husung, Protest und Repression im Vormärz (Göttingen, 1983), pp. 244–7; Gailus, ‘Food Riots’, pp. 159–60.

52. Hermann Beck, ‘Conservatives and the Social Question in Nineteenth-century Prussia’, in Larry Eugene Jones and James Retallack (eds.), Between Reform, Reaction and Resistance: Studies in the History of German Conservatism from 1789 to 1945 (Providence, RI, 1993), pp. 61–94; id., ‘State and Society in pre-March Prussia: the Weavers’ Uprising, the Bureaucracy and the Association for the Welfare of Workers’, Central European History, 25 (1992), pp. 303–31; id., The Origins of the Authoritarian Welfare State in Prussia. Conservatives, Bureaucracy and the Social Question, 1815–70 (Ann Arbor, MI, 1995); Wolfgang Schwentker, ‘Victor Aimé Huber and the Emergence of Social Conservatism’, in Jones and Retallack (eds.), Between Reform, Reaction and Resistance, pp. 95–121.

53. Kroneberg and Schloesser (eds.), Weber-Revolte, pp. 24–5.

54. Karl Marx, ‘Kritische Randglossen zu dem Artikel “Der König von Preussen und die Sozialreform” ’, Vorwärts!, 10 August 1844, excerpted in Kroneberg and Schloesser (eds.), Weber-Revolte, pp. 227–8.

55. On the link between the State Indebtedness Law, Prussia’s financial needs and constitutional reform, see Niall Ferguson, The World’s Banker. The History of the House of Rothschild (London, 1998), p. 133.

56. Brose, Technological Change in Prussia, pp. 223–4, 235–9; Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 120.

57. Geoffrey Wawro, The Austro-Prussian War. Austria’s War with Prussia and Italy in 1866 (Cambridge, 1996), p. 31.

58. [Agnes von Gerlach] (ed.), Denkwürdigkeiten aus dem Leben Leopold von Gerlachs, nach seinen Aufzeichnungen (2 vols., Berlin, 1891–2), vol. 1, p. 99. See also Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 324–5.

59. Obenaus, Anfänge, pp. 556–63; Friedrich Keinemann, Preussen auf dem Wege zur Revolution: Die Provinziallandtags-und Verfassungspolitik Friedrich Wilhelms IV. Von der Thronbesteigung bis zum Erlass des Patents vom 3. Februar 1847. Ein Beitrag zur Vorgeschichte der Revolution von 1848 (Hamm, 1975), pp. 45–51; Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 121; Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, pp. 325–6.

60. Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 2, p. 615. On the politics of railway-building, see Brose, Technological Change in Prussia, chap. 7.

61. Simms, Struggle for Mastery, pp. 169–70.

62. Eduard Bleich (ed.), Der erste vereinigte Landtag in Berlin 1847 (4 vols., Berlin, 1847, repr. Vaduz-Liechtenstein, 1977), vol. 1, pp. 3–10.

63. Berdahl, Politics of the Prussian Nobility, p. 336.

64. For the text of the speech, see Bleich (ed.), Der erste vereinigte Landtag, vol. 1, pp. 22, 25–6.

65. Obenaus, Anfänge, pp. 704–5; Ernst Rudolf Huber, Deutsche Verfassungsgeschichte seit 1789 (7 vols., Stuttgart, 1957–82), vol. 2, Der Kampf um Einheit und Freiheit. 1830 bis 1850, p. 494.

66. On the use of the term ‘conservative’ in the 1840s, see Rudolf Vierhaus, ‘Konservatismus’, in Otto Brunner, Werner Conze, Reinhard Koselleck (eds.), Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zu politisch-sozialer Sprache in Deutschland (Stuttgart, 1972), pp. 531–65, esp. pp. 540–51; Alfred von Martin, ‘Weltanschauliche Motive im altkonservativen Denken’, in Gerd-Klaus Kaltenbrunner, Rekonstruktion des Konservatismus (Freiburg, 1972), pp. 139–80.

67. Gerlach, Denkwürdigkeiten, vol. 1, p. 118.

68. Diary entries of 22 June 1836, 21 January 1836, 17 June 1837, 14 November 1839, 26 December 1841, Karl Varnhagen von Ense, Aus dem Nachlass Varnhagen’s von Ense. Tagebücher von K. A. Varnhagen von Ense (14 vols., Leipzig, 1861–70), vol. 1 (1861), pp. 5, 34–5, 151–3, 384–5.

69. Diary entry of 27 August 1837, in ibid., pp. 58–9.

70. Freytag, Aberglauben, pp. 151–2.

71. Friedrich Engels to Wilhelm Graeber, 13 November 1839, in Marx and Engels Collected Works (50 vols., London, 1975–2004), vol. 2, pp. 476–81, here p. 481.

72. Engels discusses this practice in Engels to Graeber, 29 October 1839, in ibid., p. 476.

73. Brophy, Joining the Political Nation; id., ‘Violence between Civilians and State Authorities in the Prussian Rhineland, 1830–1848’, German History, 22 (2004), pp. 1–35.

74. Alf Lüdtke, Police and State in Prussia 1815–1850, trans. Pete Burgess (Cambridge, 1989), pp. 72, 73.

75. Evans, Rituals of Retribution, pp. 228–9.

76. Cited in Simms, Struggle for Mastery, p. 199.

14 Splendour and Misery of the Prussian Revolution

1. Vossische Zeitung (Extrablatt), 28 February 1848, accessed online at http://www.zlb.de/projekte/1848/vorgeschichte—image.htm; last accessed 11 June 2004.

2. Karl August Varnhagen von Ense, ‘Darstellung des Jahres 1848’ (written in the autumn of 1848), in Konrad Feilchenfeld (ed.), Karl August Varnhagen von Ense. Tageblätter (5 vols., Frankfurt/Main, 1994), vol. 4, Biographien, Aufsätze, Skizzen, Fragmente, pp. 685–734, here p. 724.

3. Wolfram Siemann, ‘Public Meeting Democracy in 1848’, in Dieter Dowe, Heinz-Gerhard Haupt, Dieter Langewiesche and Jonathan Sperber (eds.), Europe in 1848. Revolution and Reform (New York, 2001), pp. 767–76; Schulze, Der Weg zum Nationalstaat, pp. 3–48; my account of the March Days in Berlin is indebted to Schulze’s evocative chronicle of the early revolution.

4. Alessandro Manzoni, The Betrothed, trans. Archibald Colquhoun (orig. 1827, London, 1956), pp. 188–9.

5. See the description of events in Palace Square on 15 March in Karl Ludwig von Prittwitz, Berlin 1848. Das Erinnerungswerk des Generalleutnants Karl Ludwig von Prittwitz und andere Quellen zur Berliner Märzrevolution und zur Geschichte Preussens um die Mitte des 19. Jahrhunderts, ed. Gerd Heinrich (Berlin, 1985), pp. 71–3.

6. Karl August Varnhagen von Ense, diary entry, 15 March 1848, in Feilchenfeld (ed.), Varnhagen von Ense, vol. 5, Tageblätter, pp. 429–30.

7. Prittwitz, Berlin 1848, p. 116.

8. Cited in ibid., p. 120

9. Ibid., pp. 129–30.

10. Varnhagen, Tageblätter, 18 March 1848, p. 433.

11. Cited in Prittwitz, Berlin 1848, p. 174.

12. Ibid., p. 232.

13. Text of the address given in ibid., p. 259.

14. For divergent accounts of the role of the military and Frederick William IV in the withdrawal from Berlin, see Felix Rachfahl, Deutschland, König Friedrich Wilhelm IV. und die Berliner Märzrevolution von 1848 (Halle, 1901); Friedrich Thimme, ‘König Friedrich Wilhelm IV., General von Prittwitz und die Berliner Märzrevolution’, FBPG, 16 (1903), pp. 201–38; Friedrich Meinecke, ‘Friedrich Wilhelm IV. und Deutschland’, Historische Zeitschrift, 89 (1902), pp. 17–53, here pp. 47–9.

15. Heinrich, Geschichte Preussens, p. 364.

16. David Blackbourn, History of Germany 780–1918. The Long Nineteenth Century (2nd edn, Oxford, 2003), p. 107.

17. Ralf Rogge, ‘Umriss des Revolutionsgeschehens 1848/49 in Solingen’, in Wilfried Reininghaus (ed.), Die Revolution 1848/49 in Westfalen und Lippe (Münster, 1999), pp. 319–44, here pp. 322–3.

18. Manfred Beine, ‘Sozialer protest und kurzzeitige Politisierung’, in Reininghaus (ed.), Die Revolution, pp. 171–215, here p. 172.

19. Theodore S. Hamerow, Restoration, Revolution, Reaction. Economics and Politics in Germany 1815–1871 (Princeton, NJ, 1958), pp. 103–6.

20. Christof Dipper, ‘Rural Revolutionary Movements. Germany, France, Italy’, in Dowe et al., (eds.), Europe in 1848, pp. 416–42, here p. 421.

21. Manfred Gailus, ‘The Revolution of 1848 as Politics of the Streets’, in Dowe et al., (eds.), Europe in 1848, pp. 778–96, here p. 781.

22. Eyewitness report by Berlin Mayor Krausnick, cited in Prittwitz, Berlin 1848, pp. 229–30; Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 145.

23. The king’s ride through Berlin is described in Karl Haenchen (ed.), Revolutionsbriefe 1848: Ungedrucktes aus dem Nachlass König Friedrich Wilhelms IV. von Preussen (Leipzig, 1930), pp. 53–53 (account by August von Schöler); Adolf Wolff, Revolutions-Chronik. Darstellung der Berliner Bewegungen im Jahre 1848 nach politischen, socialen und literarischen Beziehungen (3 vols., Berlin, 1851, 1852, 1854), vol. 1, pp. 294–9.

24. Cited in Prittwitz, Berlin 1848, pp. 440–41.

25. Otto von Bismarck, Gedanken und Erinnerungen (Stuttgart and Berlin, 1928), p. 58.

26. On military conspiracies at this time, see Manfred Kliem, Genesis der Führungskräfte der feudal-militaristischen Konterrevolution 1848 in Preussen (Berlin, 1966).

27. On the National Assembly, see Hans Mähl, Die überleitung Preussens in das konstitutionelle System durch den zweiten Vereinigten Landtag (Munich, 1909), pp. 123–227; Wolfram Siemann, Die deutsche Revolution von 1848/49 (Frankfurt/Main, 1985), p. 87; Manfred Botzenhart, Deutscher Parlamentarismus in der Revolutionszeit 1848–1850 (Düsseldorf, 1977), pp. 132–41, 441–53.

28. Frederick William IV to ministry of state, Berlin, 4 June 1848, in Erich Brandenburg (ed.), König Friedrich Wilhelms IV. Briefwechsel mit Ludolf Camphausen (Berlin, 1906), pp. 144–7.

29. Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 164.

30. Rüdiger Hachtmann, Berlin 1848. Eine Politik-und Gesellschaftsgeschichte der Revolution (Bonn, 1997), pp. 561–6, citation, p. 562.

31. Botzenhart, Parlamentarismus, pp. 538–41; Huber, Verfassungsgeschichte (8 vols., Stuttgart, 1957–90), vol. 2, pp. 730–32.

32. Gerlach to Brandenburg, 2 November 1848, cited in Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 179.

33. Hachtmann, Berlin 1848, pp. 749–52; Botzenhart, Parlamentarismus, pp. 545–50; Barclay, Friedrich Wilhelm IV, pp. 179–81; Sabrina Müller, Soldaten in den deutschen Revolutionen von 1848/49 (Paderborn, 1999), p. 299.

34. Sperber, Rhineland Radicals, pp. 314–36.

35. Reinhard Vogelsang, ‘Minden-Ravensberg im Vormärz und in der Revolution von 1848/49; in Reininghaus (ed.), Die Revolution, pp. 141–69, here p. 154.

36. Sperber, Rhineland Radicals, pp. 360–86.

37. Barclay, Friedrich Wilhelm IV, esp. 138–84. The same general case is made in Bussmann, Friedrich Wilhelm IV, passim; cf. Blasius, Friedrich Wilhelm IV.

38. Wolfgang Schwentker, Konservative Vereine und Revolution in Preussen, 1848/49. Die Konstituierung des Konservativismus als Partei (Düsseldorf, 1988), pp. 142, 156–74, 176, 336–8.

39. Trox, Militärischer Konservativismus, pp. 207–9.

40. Müller, Soldaten in der deutschen Revolution, pp. 124 and passim.

41. Trox, Militärischer Konservativismus, pp. 162–4 and passim.

42. Müller, Soldaten in der deutschen Revolution, pp. 81, 83, 85, 299, 300.

43. Albert Förderer, Erinnerungen aus Rastatt 1849 (Lahr, 1899), p. 104, cited in Müller, Soldaten in der deutschen Revolution, p. 310.

44. On the Prussian focus of ‘liberal geopolitics’, see Simms, Struggle for Mastery, pp. 168–94; Harald Müller, ‘Zu den aussenpolitischen Zielvorstellungen der gemässigten Liberalen am Vorabend und im Verlauf der bürgerlich-demokratischen Revolution von 1848/49 am Beispiel der “Deutschen Zeitung” ’, in Helmut Bleiber (ed.), Bourgeoisie und bürgerliche Umwälzung in Deutschland, 1789–1871 (Berlin, 1977), pp. 229–66, citation p. 233, n. 25; id., ‘Der Blick über die deutschen Grenzen. Zu den Forderungen der bürgerlichen Opposition in Preussen nach aussenpolitischer Einflussnahme am Vorabend und während des ersten preussischen vereinigten Landtags von 1847’, Jahrbuch für Geschichte, 32 (1985), pp. 203–38.

45. Text in Wilhelm Angerstein, Die Berliner Märzereignisse im Jahre 1848 (Leipzig, 1865), p. 65.

46. Frederick William, cabinet order, 21 March 1848, transcribed in Prittwitz, Berlin 1848, p. 392. For a detailed description of the ride through Berlin, see Schulze, Der Weg zum Nationalstaat, p. 47.

47. Frederick William IV, ‘An Mein Volk und an die deutsche Nation’, transcribed in Prittwitz, Berlin 1848, p. 392.

48. For a full account of the cathedral festival, see Thomas Parent, Die Hohenzollern in Köln (Cologne, 1981), pp. 50–61.

49. Frederick William IV to Metternich, 7 March 1842, cited in Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 188.

50. Frederick William IV to Friedrich Christoph Dahlmann, 24 April 1848, in Anton Springer, Friedrich Christoph Dahlmann (2 vols., Leipzig, 1870, 1872), vol. 2, pp. 226–8.

51. Frederick William IV to Stolberg, 3 May 1848, in Otto Graf zu Stolberg-Wernigerode, Anton Graf zu Stolberg-Wernigerode: Ein Freund und Ratgeber König Friedrich Wilhelms IV. (Munich, 1926), p. 117.

52. Frederick William IV to Frederick August II of Saxony, 5 May 1848, in Hellmut Kretzschmar, ‘König Friedrich Wilhelms IV. Briefe an König Friedrich August II. von Sachsen’, Preussische Jahrbücher, 227 (1932), pp. 28–50, 142–53, 245–63, here p. 46; Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 190.

53. Baumgart, Europäisches Konzert, pp. 324–5; Werner Mosse, The European Powers and the German Question, 1848–1871: with special Reference to England and Russia (Cambridge, 1958), pp. 18–19.

54. Cited in Bussmann, Friedrich Wilhelm IV, p. 289.

55. Roy A. Austensen, ‘The Making of Austria’s Prussian Policy, 1848–1851’, Historical Journal, 27 (1984), pp. 861–76, here p. 872.

56. Karl Marx and Friedrich Engels, ‘Review: May–October 1850’, Neue Rheinische Zeitung. Politisch-ökonomische Revue (London, 1 November 1850), accessed online at http://www.marxists.org/archive/marx/works/1850/11/01.htm; last accessed on 23 June 2004.

57. Ibid.

58. Heinrich von Sybel, Die Begründing des Deutschen Reiches durch Wilhelm I. (6 vols., 3rd pop. edn, Munich and Berlin, 1913), vol. 2, pp. 48–9.

59. Bismarck, Gedanken und Erinnerungen, p. 95.

60. Cited in Felix Gilbert, Johann Gustav Droysen und die preussisch-deutsche Frage (Munich and Berlin, 1931), p. 122.

61. Johann Gustav Droysen, ‘Zur Charakteristik der europäischen Krisis’, Minerva (1854), reprinted in id., Politische Schriften, ed. Felix Gilbert (Munich and Berlin, 1933), pp. 302–42, here p. 341. The word ‘Forward’ is a reference to Blücher, who was affectionately known as ‘Marshal Forward’.

62. On the operations of the three-class system in Prussia, with a full analysis of voting patterns over its lifetime, see Thomas Kühne, Handbuch der Wahlen zum preussischen Abgeordnetenhaus 1867–1918. Wahlergebnisse, Wahlbündnisse und Wahlkandidaten (Düsseldorf, 1994).

63. Eberhard Naujoks, Die parlamentarische Entstehung des Reichspressegesetzes in der Bismarckzeit (1848/74) (Düsseldorf, 1975); Wolfram Siemann, Gesellschaft im Aufbruch 1849–1871 (Frankfurt/Main, 1990), pp. 42, 65–7.

64. Cf. G. R. Elton, The Tudor Revolution in Government. Administrative Changes in the Reign of Henry VIII (Cambridge, 1969), which deals of course with a very different subject matter, but speaks of a period ‘when the needs of good government prevailed over the demands of free government’ and ‘order and peace seemed more important than principles and rights’ (p. 1) and perceives in administrative innovation a process of ‘controlled upheaval’ (p. 427).

65. A useful comparative survey of constitutional innovation across Europe is Martin Kisch and Pierangelo Schiera (eds.), Verfassungswandel um 1848 im europäischen Vergleich (Berlin, 2001); see esp. the introductory essay by Kisch, ‘Verfassungswandel um 1848 – Aspekte der Rezeption und des Vergleichs zwischen den europäischen Staaten’, pp. 31–62.

66. Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 183.

67. H. Wegge, Die Stellung der Öffentlichkeit zur oktroyierten Verfassung und die preussische Parteibildung 1848/49 (Berlin, 1932), pp. 45–8; quotation p. 48.

68. Barclay, Friedrich Wilhem IV, p. 221.

69. Günther Grünthal, Parlamentarismus in Preussen 1848/49–1857/58: Preussischer Konstitutionalismus – Parlament und Regierung in der Reaktionsära (Düsseldorf, 1982), p. 185.

70. Ibid., p. 392.

71. William J. Orr, ‘The Prussian Ultra Right and the Advent of Constitutionalism in Prussia’, Canadian Journal of History, 11 (1976), pp. 295–310, here p. 307; Heinrich Heffter, ‘Der Nachmärzliberalismus: Die Reaktion der fünfziger Jahre’, in Hans-Ulrich Wehler (ed.), Moderne deutsche Sozialgeschichte (Cologne, 1966), pp. 177–96, here pp. 181–3; Hans Rosenberg, ‘Die Pseudodemokratisierung der Rittergutsbesitzerklasse’, in id., Machteliten und Wirtschaftskonjunkturen. Studien zur neueren deutschen Sozialund Wirtschaftsgeschichte (Göttingen, 1978), p. 94.

72. For an excellent comparative discussion of conservative-liberal modernization in Prussia and Austria, see Arthur Schlegelmilch, ‘Das Projekt der konservativ-liberalen Modernisierung und die Einführung konstitutioneller Systeme in Preussen und österreich, 1848/49’, in Kisch and Schiera (eds.), Verfassungswandel, pp. 155–77.

73. James Brophy, Capitalism, Politics and Railroads in Prussia, 1830–1870 (Columbus, OH, 1998), pp. 165–75.

74. Grünthal, Parlamentarismus, pp. 281–6.

75. Prince Wilhelm to Otto von Manteuffel, director in the interior ministry under Camphausen, 7 April 1848, cited in Karl-Heinz Börner, Wilhelm I Deutscher Kaiser und König von Preussen. Eine Biographie (Berlin, 1984), p. 81.

76. Grünthal, Parlamentarismus, p. 476.

77. Charles Tilly, ‘The Political Economy of Public Finance and the Industrialization of Prussia 1815–1866’, Journal of Economic History, 26 (1966), pp. 484–97, here p. 490.

78. Ibid., p. 494.

79. Ibid., p. 492.

80. Brophy, Capitalism, Politics and Railroads, p. 58.

81. Grünthal, Parlamentarismus, p. 476.

82. H. Winkel, Die deutsche Nationalökonomie im 19. Jahrhundert (Darmstadt, 1977), pp. 86–7, 95. On this view as an instance of the German engagement with ‘Smithianism’, see E. Rothschild, ‘ “Smithianismus” and Enlightenment in Nineteenth-century Europe’, King’s College Cambridge: Centre for History and Economics, October 1998.

83. David Hansemann, cited in Brophy, Capitalism, Politics and Railroads, p. 50.

84. Brophy, Capitalism, Politics and Railroads, pp. 50, 56, 58. Von der Heydt’s policy of nationalization was reversed in the 1860s.

85. James Brophy, ‘The Political Calculus of Capital: Banking and the Business Class in Prussia, 1848–1856’, Central European History, 25 (1992), pp. 149–76; id., ‘The Juste Milieu: Businessmen and the Prussian State during the New Era and the Constitutional Conflict’, in Holtz and Spenkuch (eds.), Preussens Weg, pp. 193–224.

86. On the Techen scandal, see Barclay, Friedrich Wilhelm IV, pp. 252–5.

87. D. Fischer, Handbuch der politischen Presse in Deutschland, 1480–1980. Synopse rechtlicher, struktureller und wirtschaftlicher Grundlagen der Tendenzpublizistik im Kommunikationsfeld (Düsseldorf, 1981), pp. 60–61, 65; Kurt Koszyk, Deutsche Presse im 19. Jahrhundert (Berlin, 1966), p. 123; F. Schneider, Pressefreiheit und politische öffentlichkeit (Neuwied, 1966), p. 310.

88. Kurt Wappler, Regierung und Presse in Preussen. Geschichte der amtlichen Pressestellen, 1848–62 (Leipzig, 1935), p. 94.

89. R. Kohnen, Pressepolitik des deutschen Bundes. Methoden staatlicher Pressepolitik nach der Revolution von 1848 (Tübingen, 1995), p. 174.

90. Wappler, Regierung und Presse, pp. 3–4.

91. Ibid., pp. 16–17.

92. Barclay, Friedrich Wilhelm IV, p. 262.

93. Wappler, Regierung und Presse, p. 5.

94. Manteuffel to Rochow, 3 July 1851, cited in Wappler, Regierung und Presse, p. 91. On the transition from censorship to news management in the lesser German states, see Abigail Green, Fatherlands. Statebuilding and Nationhood in Nineteenth-century Germany (Cambridge, 2001), pp. 148–88.

15 Four Wars

1. The Times, 23 October 1860, cited in Raymond James Sontag, Germany and England. Background of Conflict 1848–1898 (New York, 1938, reprint, 1969), p. 33.

2. Ernst Portner, Die Einigung Italiens im Urteil liberaler deutscher Zeitgenossen (Bonn, 1959), pp. 65, 119–22, 172–8; Angelow, Von Wien nach Königgrätz, pp. 190–200.

3. Mosse, The European Great Powers, pp. 49–77.

4. See, with literature, Dierk Walter, Preussische Heeresreformen 1807–1870. Militärische Innovation und der Mythos der “Roonschen Reform” (Paderborn, 2003).

5. English reprint in Helmut Böhme (ed.), The Foundation of the German Empire. Select Documents, trans. Agatha Ramm (Oxford, 1971), pp. 93–5.

6. Börner, Wilhelm I, pp. 17, 21.

7. Crown Prince William to General O. von Natzmer, Berlin, 20 May 1849, in Ernst Berner (ed.), Kaiser Wilhelm des Grossen Briefe, Reden und Schriften (2 vols., Berlin, 1906), vol. 1, pp. 202–3. Citation from May 1850 in Börner, Wilhelm I, p. 115. On William’s nationalism generally, see pp. 96–101.

8. Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 136–79. For a powerful revisionist account of the military reforms, which explodes many longstanding myths (among others, the view that the mobilization of 1859 was an utter fiasco) see Walter, Heeresreformen.

9. On Manteuffel, see Otto Pflanze, Bismarck and the Development of Germany (2nd edn, 3 vols., Princeton, NJ, 1990), vol. 1, The Period of Unification, 1815–1871, pp. 171–3, 182–3, 208; Ritter, Staatskunst, vol. 1, pp. 174–6, 231–4; Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 149–50, 232–5.

10. Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 151–7.

11. Sheehan, German History, p. 879.

12. For a discussion of this letter, see Lothar Gall, The White Revolutionary, trans. J. A. Underwood (2 vols., London, 1986), vol. 1, p. 16.

13. Ibid., vol. 1, pp. 3–34; cf. Ernst Engelberg, Bismarck. Urpreusse und Reichsgründer (2 vols., Berlin, 1998), vol. 1, pp. 39–40, which makes the point that the Mencken connection in no way undermined the status pretensions of the Bismarcks and finds little trace of a ‘self-consciously bourgeois’ mentality among the Bismarck ancestors.

14. Cited in Gall, White Revolutionary, vol. 1, p. 57.

15. Letter to his cousin, 13 February 1847, cited in ibid., pp. 18–19.

16. Cited in Pflanze, The Period of Unification, p. 82.

17. Allen Mitchell, ‘Bonapartism as a Model for Bismarckian Politics’, Journal of Modern History, 49 (1977), pp. 181–99.

18. Bismarck to Crown Prince Frederick, 13 October 1862, in Kaiser Friedrich III, Tagebücher von 1848–1866, ed. H. O. Meisner (Leipzig, 1929), p. 505.

19. Craig, Politics of the Prussian Army, p. 167.

20. After the German-Danish war of 1848 had ended in the stalemate of Malmö, the issue was settled (or so everyone thought) by a series of international treaties signed in 1851 and 1852. These acknowledged the right of Frederick VII’s prospective successor, Crown Prince Christian of Glücksburg, to reign as sovereign over the Kingdom of Denmark and the duchies; in return, the Danes had to promise not to annex Schleswig or tamper with the constitutional status of the duchies without first consulting the (largely German) Estates of the two disputed principalities.

21. For a full analysis of Bismarck’s reasoning, see Pflanze, Bismarck, vol. 1, pp. 237–67. For a useful overview of the run-up to the war, see Dennis Showalter, The Wars of German Unification (London, 2004), pp. 117–22; Craig, Politics of the Prussian Army, pp. 180–84.

22. Showalter, Wars of German Unification, p. 126.

23. Wolfgang Förster (ed.), Prinz Friedrich Karl von Preussen, Denkwürdigkeiten aus seinem Leben (2 vols., Stuttgart, 1910), vol. 1, pp. 307–9.

24. Albrecht von Roon, Denkwürdigkeiten, (5th edn, 3 vols., Berlin, 1905), vol. 2, pp. 244–6.

25. Pflanze, Bismarck, vol. 1, pp. 271–9.

26. Siemann, Gesellschaft im Aufbruch, pp. 99–123; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 3, Von der ‘Deutschen Doppelrevolution’ bis zum Beginn des Ersten Weltkrieges 1849–1914, pp. 66–97.

27. Pflanze, Bismarck, vol. 1, p. 290.

28. Bismarck to Baron Karl von Werther, Berlin, 6 August 1864, in Böhme (ed.), Foundation of the German Empire, pp. 128–9.

29. Cited in Mosse, European Powers, p. 133.

30. On this meeting, see Pflanze, Bismarck, vol. 1, p. 292; Ernst Engelberg, Bismarck, p. 570. Bismarck did not, as has often been claimed, adduce the need to defeat the liberals as a reason for going to war. This argument was put forward by another participant in the conference and explicitly rejected by Bismarck.

31. Heinrich von Srbik, ‘Der Geheimvertrag Österreichs und Frankreichs vom 12. Juni 1866’, Historisches Jahrbuch, 57 (1937), pp. 454–507; Gerhard Ritter, ‘Bismarck und die Rheinpolitik Napoleons III.’, Rheinische Vierteljahrsblätter, 15–16 (1950–51), pp. 339–70; E. Ann Pottinger, Napoleon III and the German Crisis. 1856–1866 (Cambridge, MA, 1966), pp. 24–150;Pflanze, Bismarck, vol. 1, pp. 302–3.

32. On the Russian perspective, see Dietrich Beyrau, Russische Orientpolitik und die Entstehung des deutschen Kaiserreichs 1866–1870/71 (Wiesbaden, 1974); id., ‘Russische Interessenzonen und europäisches Gleichgewicht 1860–1870’, in Eberhard Kolb (ed.), Europa vor dem Krieg von 1870 (Munich, 1987), pp. 67–76; id., ‘Der deutsche Komplex. Russland zur Zeit der Reichsgründung’, in Eberhard Kolb (ed.), Europa und die Reichsgründung. Preussen-Deutschland in der Sicht der grossen europäischenMächte 1860–1880 (= Historische Zeitschrift, Beiheft New Series, vol. 6; Munich, 1980), pp. 63–108.

33. On the run-up to the war of 1866, see Showalter, Wars of German Unification, pp. 132–59; Sheehan, German History, pp. 899–908;Pflanze, Bismarck, vol. 1, pp. 292–315.

34. Frank J. Coppa, The Origins of the Italian Wars of Independence (London, 1992), pp. 122, 125.

35. Walter, Heeresreformen.

36. On this point see Voth, ‘The Prussian Zollverein’, pp. 122–4.

37. Showalter, Wars of German Unification, p. 168.

38. Wawro, Austro-Prussian War, pp. 130–35, 145–7.

39. Ibid., p. 134.

40. Communiqué to von der Goltz, Berlin, 30 March 1866, in Herman von Petersdorff et al. (eds.), Bismarck: Die gesammelten Werke (15 vols., Berlin 1923–33), vol. 5, p. 429.

41. Cited in Koppel S. Pinson, Modern Germany (New York, 1955), pp. 139–40. On Siemens, see Jürgen Kocka, Unternehmerverwaltung und Angestelltenschaft am Beispiel Siemens, 1847–1914. Zum Verhältnisvon Kapitalismus und Bürokratie in der deutschen Industrialisierung (Stuttgart, 1969), pp. 52–3.

42. Rudolf Stadelmann, Moltke und der Staat (Krefeld, 1950), p. 73; Sheehan, German Liberalism, pp. 109–18.

43. For an English translation of the text of William I’s Landtag speech of 5 August 1866 proposing the indemnity bill, see Theodor Hamerow, The Age of Bismarck. Documents and Interpretations (New York, 1973), pp. 80–82.

44. Pflanze, Bismarck, vol. 1, p. 335.

45. Hagen Schulze, ‘Preussen von 1850 bis 1871. Verfassungsstaat und Reichsgründung’, in Büsch et al. (eds.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 2, pp. 293–374.

46. Conversation reported by Gelzer to Grand Duke Frederick, Berlin, 20 August 1866, in Hermann Oncken (ed.), Grossherzog Friedrich I von Baden und die deutsche Politik von 1854 bis 1871: Briefwechsel, Denkschriften, Tagebücher (2 vols., Stuttgart, 1927), vol. 2, pp. 23–5, here p. 25.

47. Ibid., p. 25.

48. Katherine Lerman, Bismarck (Harlow, 2004), p. 145.

49. David Wetzel, A Duel of Giants. Bismarck, Napoleon III and the Origins of the Franco-Prussian War (Madison, WI, 2001), p. 93.

50. On Bismarck’s planning, see Jochen Dittrich, Bismarck, Frankreich und die spanische Thronkandidatur der Hohenzollern (Munich, 1962); Eberhard Kolb, Der Kriegsausbruch 1870 (Göttingen, 1970); Josef Becker, ‘Zum Problem der Bismarckschen Politik in der spanischen Thronfrage’, Historische Zeitschrift, 212 (1971), pp. 529–605 and id., ‘Von Bismarcks “spanischer Diversion” zur “Emser Legende” des Reichsgründers’, in Johannes Burkhardt et al. (eds.), Lange und Kurze Wege in den Ersten Weltkrieg. Vier Augsburger Beiträge zur Kriegsursachenforschung (Munich, 1996), pp. 87–113. Becker makes the case for a planned preventive war; the contrary position is set out in Eberhard Kolb, ‘Mächtepolitik und Kriegsrisiko am Vorabend des Krieges von 1870: Anstelle eines Nachwortes’, in id. (ed.), Europa vor dem Krieg von 1870. Mächtekonstellation, Konfliktfelder, Kriegsausbruch (Munich, 1987), pp. 203–9.

51. Martin Schulze Wessel, Russlands Blick nach Preussen, Die polnische Frage in der Diplomatie und der politischen Öffentlichkeit des Zarenreiches und des Sowjetstaates 1697–1947 (Stuttgart, 1995), pp. 131–2; Barbara Jelavich, ‘Russland und die Einigung Deutschlands unter preussischer Führung’, Geschichte in Wissenschaft und Unterricht, 19 (1968), pp. 521–38; Klaus Meyer, ‘Russland und die Gründing des deutschen Reiches’, Jahrbuch für die Geschichte Mittel-und Ostdeutschlands, 22 (1973), pp. 176–95.

52. Cited in William Flardle Moneypenny George Earl Buckle, The Life of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield (new and revised edn, 2 vols. New York, 1920), vol. 2, pp. 473–4.

53. Cited in J.-P. Bled, Franz Joseph (Oxford, 1994), p. 178. See also Steven Beller, Francis Joseph (Harlow, 1996), pp. 107–10.

54. Claude Digeon, La Crise allemande dans la pensée française 1870–1914 (Paris, 1959), pp. 535–42.

55. Volker Ullrich, Otto von Bismarck (Hamburg, 1998), p. 93.

56. Cited in Eckhard Buddruss, ‘Die Deutschlandpolitik der Französischen Revolution zwischen Tradition und revolutionärem Bruch’, in Karl Otmar von Aretin and Karl Härter (eds.), Revolution und Konservatives Beharren. Das Alte Reich und die Französische Revolution (Mainz, 1990), pp. 145–52, here p. 147; Simms, Struggle for Mastery, pp. 44–5.

57. Martin Schulze Wessel, ‘Die Epochen der russisch-preussischen Beziehungen’, in Neugebauer (ed.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 3, p. 713.

58. Paul W. Schroeder, ‘Lost intermediaries’; Rainer Lahme, Deutsche Aussenpolitik 1890–1894: von der Gleichgewichtspolitik Bismarcks zur Allianzstrategie Caprivis (Göttingen, 1990), pp. 488–90 and passim; Wolfgang Canis, Von Bismarck zur Weltpolitik. Deutsche Aussenpolitik 1890–1902 (Berlin, 1997), pp. 400–401 and passim.

16 Merged into Germany

1. For text of the Reich constitution of 1871 and useful commentary, see E. M. Hucko (ed.), The Democratic Tradition. Four German Constitutions (Leamington Spa, Hamburg, New York, 1987), p. 121. All quotations are from this translation. The full German text can be found at http://www.deutsche-schutzgebiete.de/verfassung—deutsches—reich.htm; last accessed on 1 September 2004.

2. Under article 3. On definitions of citizenship more generally, see Andreas Fahrmeir, Citizens and Aliens. Foreigners and the Law in Britain and the German States, 1789–1870 (New York, 2000), esp. pp. 39–43, 232–6.

3. Reich constitution of 1871, art. 6, in Hucko (ed.), Democratic Tradition, p. 123.

4. Michael Stürmer, ‘Eine politische Kultur – oder zwei? Betrachtungen zur Regierungsweise des Kaiserreichs’, in Oswald Hauser (ed.), Zur Problematik Preussen und das Reich (Cologne, 1984), pp. 35–48, here pp. 39–40.

5. Friedrich-Christian Stahl, ‘Preussische Armee und Reichsheer 1871–1914’, in Hauser (ed.), Preussen und das Reich, pp. 181–246, here p. 234.

6. Thomas Kühne, Dreiklassenwahlrecht und Wahlkultur in Preussen 1867–1914. Landtagwahlen zwischen korporativer Tradition und politischem Massenmarkt (Düsseldorf, 1994), pp. 57–8.

7. On the Herrenhaus and its role in the Prussian social and political system, the standard work is now Hartwin Spenkuch, Das Preussische Herrenhaus. Adel und Bürgertum in der Ersten Kammer des Landtags 1854–1918 (Düsseldorf, 1998). On the ‘ballast’ function of the house, see p. 552.

8. Kühne, Dreiklassenwahlrecht, pp. 59, 62, 71–3, 79–80.

9. Bernhard von Bülow, Memoirs, trans. F. A. Voigt (4 vols., London and New York, 1931–2), vol. 1pp. 233–4, 291; H. Horn, Der Kampf um den Bau des Mittellandkanals. Eine politologische Untersuchung über die Rolle eines wirtschaftlichen Interessenverbandes im Preussen Wilhelms II (Cologne and Opladen, 1964), pp. 40–43.

10. Lothar Gall, ‘Zwischen Preussen und dem Reich: Bismarck als Reichskanzler und Preussischer Minister-Präsident’, in Hauser (ed.), Preussen und das Reich, pp. 155–64. On Prussia’s ‘braking role’ more generally, see Hagen Schulze, ‘Preussen von 1850 bis 1871’ in Büsch et al. (eds.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 2, pp. 293–373, here pp. 367–70; Spenkuch, ‘Vergleichsweise besonders?’, passim.

11. Simone Lässig, ‘Wahlrechtsreform in den deutschen Einzelstaaten. Indikatoren für Modernisierungstendenzen und Reformfähigkeit im Kaiserreich’, in id. et al. (eds.), Modernisierung und Region im wilhelminischen Deutschland (Bielefeld, 1995), pp. 127–69.

12. Helmut Croon, ‘Die Anfänge der Parlamentarisierung im Reich und die Auswirkungen auf Preussen’, in Hauser (ed.), Preussen und das Reich, pp. 105–54, here p. 108.

13. On the east–west divide within Prussian political culture, see Heinz Reif, ‘Der katholische Adel Westfalens und die Spaltung des Adelskonservatismus in Preussen während des 19. Jahrhunderts’, in Karl Teppe (ed.), Westfalen und Preussen (Paderborn, 1991), pp. 107–24.

14. Shelley Baranowski, ‘East Elbian Landed Elites and Germany’s Turn to Fascism: The Sonderweg revisited’, in European History Quarterly (1996), pp. 209–40; Ilona Buchsteiner, ‘Pommerscher Adel im Wandel des 19. Jahrhunderts’, Geschichte und Gesellschaft, 25 (1999), pp. 343–74.

15. James Sheehan, ‘Liberalism and the City in Nineteenth-century Germany’, Past & Present, 51 (1971), pp. 116–37; Dieter Langewiesche, ‘German Liberalism in the Second Empire’, in Konrad Jarausch and Larry Eugene Jones (eds.), In Search of Liberal Germany. Studies in the History of German Liberalism from 1789 to the Present (New York, 1990), pp. 217–35, esp. pp. 230–33.

16. Bernhard von Bülow to Philipp zu Eulenburg, Bucharest, 9 January 1893, in John Röhl (ed.), Philipp Eulenburgs Politische Korrespondenz (3 vols., Boppard am Rhein, 1976–83), vol. 2, pp. 1000–1001.

17. Wolfgang Mommsen, ‘Culture and Politics in the German Empire’, in id., Imperial Germany 1867–1918. Politics, Culture and Society in an Authoritarian State, trans. Richard Deveson (London, 1995), pp. 119–40, here pp. 129–30.

18. Cited in Rudolf Braun and David Guggerli, Macht des Tanzes – Tanz der Mächtigen. Hoffeste und Herrschaftszeremoniell 1550–1914 (Munich, 1993), p. 318.

19. Bernd Nicolai, ‘Architecture and Urban Development’, in Gert Streidt and Peter Feierabend (eds.), Prussia. Art and Architecture (Cologne, 1999), pp. 416–55.

20. Margrit Bröhan, Walter Leistikow, Maler der Berliner Landschaft (Berlin, 1988).

21. Examples of buildings that engage with the ‘Prussian style’ are Messel’s Wertheim department store (1896–8) and State Insurance Office (1903–4), and Behrens’s AEG small engine factory (1910–13) and AEG turbine plant (1909), all in Berlin.

22. Margaret Lavinia Anderson, Windthorst. A Political Biography (Oxford, 1981), esp. pp. 130–200; David Blackbourn, Marpingen: Apparitions of the Virgin Mary in Bismarckian Germany, 1871–1887 (Oxford, 1993), pp. 106–20; Ronald J. Ross, The Failure of Bismarck’s Kulturkampf. Catholicism and State Power in Imperial Germany, 1871–1887 (Washington, 1998), pp. 49, 95–157.

23. Cited and discussed in Pflanze, Bismarck, vol. 1, p. 368, and vol. 2, p. 188.

24. Christa Stache, Bürgerlicher Liberalismus und katholischer Konservatismus in Bayern 1867–1871: kulturkämpferische Auseinandersetzungen vor dem Hintergrund von nationaler Einigung und wirtschaftlich-sozialem Wandel (Frankfurt, 1981), pp. 66–108.

25. Lerman, Bismarck, p. 176.

26. Michael Gross, The War Against Catholicism. Liberalism and the Anti-Catholic Imagination in Nineteenth-century Germany (Ann Arbor, MI, 2004); Roisín Healy, The Jesuit Spectre in Imperial Germany (Leiden, 2003).

27. Pflanze, Bismarck, vol. 2, p. 205.

28. Gordon Craig, Germany 1866–1945 (Oxford, 1981), p. 71.

29. The examples that follow are taken from Ross, Failure, pp. 53–74, 95–101.

30. Günther Dettmer, Die Ost- und Westpreussischen Verwaltungsbehörden im Kulturkampf (Heidelberg, 1958), p. 117.

31. Jonathan Sperber, The Kaiser’s Voters. Electors and Elections in Imperial Germany (Cambridge, 1997); Margaret Lavinia Anderson, Practicing Democracy. Elections and Political Culture in Imperial Germany (Princeton, NJ, 2000), pp. 69–151.

32. Reichstag speech of 24 February 1881, in H. von Petersdorff (ed.), Bismarck. Die gesammelten Werke (15 vols., Berlin, 1924–35), vol. 12, Reden, 1878–1885, ed. Wilhelm Schüssler, pp. 188–95, here p. 195.

33. Speech of 24 February 1870 by Deputy Kantak of InowracLaw-Mogilno (Province of Posen), Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Reichstages des Norddeutschen Bundes, vol. 1 (1870), p. 74.

34. Hagen, Germans, Poles and Jews, p. 106.

35. Klaus Helmut Rehfeld, Die preussische Verwaltung des Regierungsbezirks Bromberg (1848–1871) (Heidelberg, 1968), p. 25. On inter-ethnic tensions, see Kasimierz Wajda, ‘The Poles and the Germans in West Prussia province in the 19th and the beginning of the 20th century’, in Jan Sziling and MieczysLaw Wojciechowski (eds.), Neighbourhood Dilemmas. The Poles, the Germans and the Jews in Pomerania along the Vistula River in the 19th and the 20th century (Toruń, 2002), pp. 9–19.

36. Siegfried Baske, Praxis und Prinzipien der preussischen Polenpolitik vom Beginn der Reaktionszeit bis zur Gründung des deutschen Reiches (Berlin, 1963), p. 209.

37. Hagen, Germans, Poles and Jews, p. 121; Baske, Praxis, p. 78.

38. Baske, Praxis, pp. 186–8.

39. Ibid., pp. 123, 224; Manfred Laubert, Die preussische Polenpolitik von 1772–1914 (3rd edn, Cracow, 1944), pp. 131–2.

40. Report of 16 August 1870, cited in Pflanze, Bismarck, vol. 2, p. 108.

41. Bismarck to cabinet meeting of 1 November 1871 in Adelheid Constabel (ed.), Die Vorgeschichte des Kulturkampfes (Berlin, 1956), pp. 136–41.

42. Lech Trzeciakowski, The Kulturkampf in Prussian Poland, trans. Katarzyna Kretkowska (Boulder, CO, 1990), pp. 88–95.

43. Kossert, Masuren, pp. 196–205. On the Lithuanians, see Forstreuter, ‘Die Anfänge der Sprachstatistik’ and id., ‘Deutsche Kulturpolitik im sogenannten Preussisch-Litauen’, in id., Wirkungen, pp. 312–33 and 334–44.

44. Pflanze, Bismarck, vol. 2, p. 111; Hagen, Germans, Poles and Jews, pp. 128–30, 145.

45. Serrier, Entre Allemagne et Pologne, p. 286.

46. Hagen, Germans, Poles and Jews, pp. 180–207.

47. On historians, see Michael Burleigh, Germany Turns Eastwards. A Study of Ostforschung in the Third Reich (Cambridge, 1988), pp. 4–7; Wolfgang Wippermann, Der deutsche “Drang nach Osten”. Ideologie und Wirklichkeit eines politischen Schlagwortes (Darmstadt, 1981).

48. Werner T. Angress, ‘Prussia’s Army and the Jewish Reserve Officer Controversy Before World War I’, Leo Baeck Institute Yearbook, 17 (1972), pp. 19–42; Norbert Kampe, ‘Jüdische Professoren im deutschen Kaiserreich’, in Rainer Erb and Michael Schmidt (eds.), Antisemitismus und jüdische Geschichte. Studien zu Ehren von Herbert A. Strauss (Berlin, 1987), pp. 185–211.

49. Till van Rahden, ‘Mingling, Marrying and Distancing. Jewish Integration in Wilhelmine Breslau and its Erosion in Early Weimar Germany’, in Wolfgang Benz, Arnold Paucker and Peter Pulzer (eds.), Jüdisches Leben in der Weimarer Republik – Jews in the Weimar Republic (Tübingen, 1988), pp. 193–216; id., Juden und andere Breslauer. Die Beziehungen zwischen Juden, Protestanten und Katholiken in einer deutschen Grossstadt, 1860–1925 (Göttingen, 2000).

50. Stephanie Schueler-Springorum, Die jüdische Minderheit in Königsberg/Pr. 1871–1945 (Göttingen, 1996), p. 192. See also the essays in Andreas Gotzmann, Rainer Liedtke and Till van Rahden (eds.), Juden, Bürger, Deutsche: Zur Geschichte von Vielfalt und Differenz 1800–1933 (Tübingen, 2001).

51. Moritz Lazarus, ‘Wie wir Staatsbürger wurden’, Im Deutschen Reich, 3 (1897), pp. 239–47, here p. 246; Reinhard Rürup, ‘The Tortuous and Thorny Path to Legal Equality. “Jew Laws” and Emancipatory Legislation in Germany from the Late Eighteenth Century’, Leo Baeck Institute Yearbook, 31 (1986), pp. 3–33. On ‘state citizenship’, see esp. anon., ‘Der Centralverein deutscher Staatsbürger jüdischen Glaubens am Schlusse seines ersten Lustrums’, Im Deutschen Reich, 4 (1898), pp. 1–6; anon., ‘Die Bestrebungen und Ziele des Centralvereins’, Im Deutschen Reich, 1 (1895), pp. 142–58; anon., ‘Unsere Stellung’, Im Deutschen Reich, 1 (1895), pp. 5–6.

52. Christopher Clark, ‘The Jews and the German State in the Wilhelmine Era’, in Michael Brenner, Rainer Liedtke and David Rechter (eds.), Two Nations. British and German Jews in Comparative Perspective (Tübingen, 1999), pp. 163–84.

53. Ernst Hamburger, Juden im öffentlichen Leben Deutschlands (Tübingen, 1968), p. 47; anon., ‘Justizminister a.D. Schönstedt’, Im Deutschen Reich, 11 (1905), pp. 623–6.

54. Heeringen, Reichstag speech of 10 February 1910, cited in Angress, ‘Prussia’s Army’, p. 35.

55. Norbert Kampe, Studenten und ‘Judenfrage’ im deutschen Kaiserreich. Die Entstehung einer akademischen Trägerschicht des Antisemitismus (Göttingen, 1988), pp. 34–7.

56. Dietz Bering, The Stigma of Names. Anti-Semitism in German Daily Life, 1812–1933 (Oxford, 1992), esp. pp. 87–118.

57. Werner T. Angress, ‘The German Army’s Judenzählung of 1916. Genesis – Consequences – Significance’, Leo Baeck Institute Yearbook, 23 (1978), pp. 117–37.

58. Werner Jochmann, ‘Die Ausbreitung des Antisemitismus’, in Werner E. Mosse and Arnold Paucker (eds.), Deutsches Judentum in Krieg und Revolution, 1916–1923 (Tübingen, 1971), pp. 409–510, here pp. 411–13. The text of the Judenzählung decree is in Werner T. Angress, ‘Das deutsche Militär und die Juden im Ersten Weltkrieg’, Militärgeschichtliche Mitteilungen, 19 (1976), pp. 77–146; Helmut Berding, Moderner Antisemitismus in Deutschland (Frankfurt/Main, 1988), p. 169. The comment is from R. Lewin, ‘Der Krieg als jüdisches Erlebnis’, in Monatsschrift für Geschichte und Wissenschaft des Judentums, 63 (1919), pp. 1–14.

59. Helmut Walser Smith, The Butcher’s Tale. Murder and Antisemitism in a German Town (New York, 2002), esp. pp. 180–84; Christoph Nonn, Eine Stadt sucht einen Mörder: Gerücht, Gewalt und Antisemitismus im Kaiserreich (Göttingen, 2002), pp. 169–87.

60. Christoph Cobet, Der Wortschatz des Antisemitismus in der Bismarckzeit (Munich, 1973), p. 49.

61. Quotations from Michael Stürmer, Das Ruhelose Reich (Berlin, 1983), p. 238. On Bismarck’s dominance over William I, see Börner, Wilhelm I, pp. 182–5, 218–20.

62. Börner, Wilhelm I, pp. 239, 265; Franz Herre, Kaiser Wilhelm I. Der letzte Preusse (Cologne, 1980), pp. 439–40, 487.

63. Christopher Clark, Kaiser Wilhelm II (Harlow, 2000), p. 161.

64. Thomas Kohut, Wilhelm II and the Germans. A Study in Leadership (New York and Oxford, 1991), pp. 235–8. On the management of speeches by the civil cabinet, see Eisenhardt to Valentini, 11 August 1910, pencilled comment, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 89, Nr. 678. On Frederick’s speeches as crown prince, Empress Frederick to Queen Victoria, September 1891, in Frederick E. G. Ponsonby (ed.), Letters of the Empress Frederick (London, 1928), pp. 427–9.

65. Thomas Kohut, Wilhelm II and the Germans: A Study in Leadership (New York, 1991), p. 138. On ‘charismatization’, see Isobel V. Hull, ‘Der kaiserliche Hof als Herrschaftsinstrument’, in Hans Wilderotter and Klaus D. Pohl (eds.), Der Letzte Kaiser. Wilhelm II im Exil (Berlin, 1991), pp. 26–7.

66. See e.g. speech given at gala reception in Münster, 31 August 1907, based on notes written by William himself, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 89, Nr. 673, folder 28.

67. Stenogram of a speech given at Memel, 23 September 1907, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 89, Nr. 673, folder 30.

68. Pflanze, Bismarck, vol. 3, The Period of Fortification, 1880–1898 (Princeton, NJ, 1990), p. 394; Count Waldersee, Diary entry 21 April 1891, in Meisner (ed.), Denkwürdigkeiten des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee (3 vols., Stuttgart and Berlin, 1923–5), vol. 2, p. 206. On particularist responses, see Röhl (ed.), Politische Korrespondenz, vol. 1, p. 679, n. 2.

69. See e.g. William’s speeches to the diet of 24 February 1892 and 24 February 1894, in Louis Elkind (ed.), The German Emperor’s Speeches. Being a Selection from the Speeches, Edicts, Letters and Telegrams of the Emperor William II (London, 1904), pp. 292, 295.

70. Eulenburg to William II, Munich, 10 March 1892, in Röhl (ed.), Politische Korrespondenz, vol. 2, p. 798, emphases in original.

71. Eulenburg to William II, Berlin, 28 November 1891, in Röhl (ed.), Politische Korrespondenz, vol. 1, p. 730.

72. Olaf Gulbransson, ‘Kaisermanöver’, Simplicissimus, 20 September 1909. This image is discussed in Jost Rebentisch, Die Vielen Gesichter des Kaisers. Wilhelm II. in der deutschen und britischen Karikatur (1888–1918) (Berlin, 2000), pp. 86, 299.

73. Holstein to Eulenburg, 27 February 1892, inRöhl (ed.), Politische Korrespondenz, vol. 2, p. 780.

74. Helga Abret and Aldo Keel, Die Majestätsbeleidigungsaffäre des ‘Simplicissimus’-Verlegers Albert Langen. Briefe und Dokumente zu Exil und Begnadigung, 1898–1903 (Frankfurt/Main, 1985), esp. pp. 40–1.

75. Consistorial councillor Blau to Lucanus (chief of civil cabinet), Wernigerode, 4 April 1906, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 89, Nr. 672, folder 17; Carl von Wedel, Diary entries of 20, 22 April 1891, in id. (ed.), Zwischen Kaiser und Kanzler. Aufzeichnungen des Generaladjutanten Grafen Carl von Wedel aus den Jahren 1890–1894 (Leipzig, [1943]), pp. 176–7.

76. Bernd Sösemann, ‘Die sogenannte Hunnenrede Wilhelms II. Textkritische und interpretatorische Bemerkungen zur Ansprache des Kaisers vom 27. Juli 1900 in Bremerhaven’, Historische Zeitschrift, 222 (1976), pp. 342–58; Clark, Kaiser Wilhelm II, pp. 169–71.

77. Bernd Sösemann, ‘ “Pardon wird nicht gegeben; Gefangene nicht gemacht”. Zeugnisse und Wirkungen einer rhetorischen Mobilmachung’, in John Röhl (ed.), Der Ort Kaiser Wilhelms II. in der deutschen Geschichte (Munich, 1991), pp. 79–94, here p. 88.

78. Walther Rathenau, Der Kaiser. Eine Betrachtung (Berlin, 1919), pp. 28–9.

79. Isobel Hull, ‘Persönliches Regiment’, inRöhl (ed.), Der Ort, pp. 3–24.

80. See, for example, Norddeutsche Allgemeine Zeitung, 30 August 1910 (cutting in GStA Berlin-Dahlem HA I, Rep. 89, Nr. 678, folder 43).

81. ‘Der schweigende Kaiser’, Frankfurter Zeitung, 14 September 1910.

82. Gevers to Dutch ministry of foreign affairs, Berlin, 12 November 1908, Algemeen Rijksarchief Den Haag, 2.05.19, Bestanddeel 20.

83. Willibald Guttsmann, Art for the Workers. Ideology and the Visual Arts in Weimar Germany (Manchester, 1997).

84. Werner K. Blessing, ‘The Cult of Monarchy, Political Loyalty and the Workers’ Movement in Imperial Germany’, Journal of Contemporary History, 13 (1978), pp. 357–73, here pp. 366–9.

85. See M. Cattaruzza, ‘Das Kaiserbild in der Arbeiterschaft am Beispiel der Werftarbeiter in Hamburg und Stettin’, inRöhl (ed.), Der Ort, pp. 131–44.

86. Richard J. Evans (ed.), Kneipengespräche im Kaiserreich. Stimmungsberichte der Hamburger Politischen Polizei 1892–1914 (Reinbek, 1989), pp. 328, 329, 330.

87. F. Wilhelm Voigt, Wie ich Hauptmann von Köpenick wurde: Mein Lebensbild (Leipzig and Berlin, 1909). On the details of this case, see esp. pp. 107–27; Wolfgang Heidelmeyer, Der Fall Köpenick. Akten und zeitgenössische Dokumente zur Historie einer preussischen Moritat (Frankfurt/Main, 1967); Winfried Löschburg, Ohne Glanz und Gloria. Die Geschichte des Hauptmanns von Köpenick (Berlin, 1998). Much useful material is compiled on http://www.koepenickia.de/index.htm; last accessed 16 September 2004.

88. Vorwärts!, 18, 19, 20, 21, 23, 28 October 1906.

89. Nicholas Stargardt, The German Idea of Militarism. Radical and Socialist Critics, 1866–1914 (Cambridge, 1994), p. 3.

90. Vorwärts! 19 October 1906.

91. Philipp Müller, ‘ “Ganz Berlin ist Hintertreppe”. Sensationen des Verbrechens und die Umwälzung der Presselandschaft im wilhelminischen Berlin (1890–1914)’, Ph.D. dissertation, European University Institute, Florence (2004), pp. 341–53.

92. Franz Mehring, ‘Das Zweite Jena’, Neue Zeit (Berlin), 25 January 1906, pp. 81–4.

93. Stache, Bürgerlicher Liberalismus, pp. 91–2.

94. Werner Conze, Michael Geyer and Reinhard Stumpf, ‘Militarismus’, in Otto Brunner et al. (eds.), Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland (8 vols., Stuttgart, 1972–97), vol. 4, pp. 1–47; Bernd Ulrich, Jakob Vogel and Benjamin Ziemann (eds.), Untertan in Uniform. Military und Militarismus im Kaiserreiche 1871–1914 (Frankfurt/Main, 2001), p. 12; Stargardt, German Idea, pp. 24–5.

95. For an example of how military traditions and rituals infiltrated public ceremonial, see Klaus Tenfelde, Ein Jahrhundertfest. Das Krupp-Jubiläum in Essen 1912 (Essen, 2004).

96. Dieter Düding, ‘Die Kriegervereine im wilhelminischen Reich und ihr Beitrag zur Militarisierung der deutschen Gesellschaft’, in Jost Dulffer and Karl Holl (eds.), Bereit zum Krieg. Kriegsmentalität im wilhelminischen Deutschland 1890–1914 (Göttingen, 1986), pp. 99–212; Thomas Rohkrämer, Der Gesinnungsmilitarismus der ‘kleinen Leute’. Die Kriegervereine im deutschen Kaiserreich 1871–1914 (Munich, 1990); id., ‘Der Gesinnungsmilitarismus der “kleinen Leute” im deutschen Kaiserreich’, in Wolfram Wette (ed.), Der Krieg des kleinen Mannes (Munich, 1992), pp. 95–109.

97. Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 3, pp. 880–85.

98. Jakob Vogel, Nationen im Gleichschritt. Der Kult der ‘Nation in Waffen’ in Deutschland und Frankreich, 1871–1914 (Göttingen, 1997).

99. Anne Summers, ‘Militarism in Britain before the Great War’, History Workshop Journal, 2 (1976), pp. 104–23; John M. Mackenzie (ed.), Popular Imperialism and the Military, 1850–1950 (Manchester, 1992).

100. Ulrich, Vogel and Ziemann, Untertan in Uniform, p. 21.

101. Stargardt, German Idea, pp. 132–3, 142; Jeffrey Verhey, The Spirit of 1914. Militarism, Myth and Mobilisation in Germany (New York, 2000).

102. Robert von Friedeburg, ‘Klassen-, Geschlechter- oder Nationalidentität? Handwerker und Tagelöhner in den Kriegervereinen der neupreussischen Provinz Hessen-Nassau 1890–1914’, in Ute Frevert (ed.), Militär und Gesellschaft im 19. und 20. Jahrhundert (Stuttgart, 1997), pp. 229–44.

103. Roger Chickering, ‘Der “Deutsche Wehrverein” und die Reform der deutschen Armee 1912–1914’, Militärgeschichtliche Mitteilungen, 25 (1979), pp. 7–33; Stig Förster, Der doppelte Militarismus. Die deutsche Heeresrüstungspolitik zwischen Status-quo-Sicherung und Aggression 1890–1913 (Stuttgart, 1985), pp. 208–96; Volker Berghahn, Germany and the Approach of War in 1914 (London, 1973), esp. pp. 5–24.

104. Hucko (ed.), Democratic Tradition, pp. 139, 141.

105. On army expenditure as a ‘structural weakness’ in the constitutional system of the Empire, see Huber, Verfassungsgeschichte, vol. 4, Struktur und Krisen des Kaiserreichs, pp. 545–9; Dieter C. Umbach, Parlamentsauflösung in Deutschland. Verfassungsgeschichte und Verfassungsprozess (Berlin, 1989), pp. 221, 1227–9; John Iliffe, Tanganyika Under German Rule, 1905–1912 (Cambridge, 1969), p. 42.

106. Stahl, ‘Preussische Armee’, in Hauser (ed.), Preussen und das Reich, pp. 181–246.

107. Wilhelm Deist, ‘Kaiser Wilhelm II in the context of his military and naval entourage’, in John C. G. Röhl and Nicholas Sombart (eds.), Kaiser Wilhelm II. New Interpretations (Cambridge, 1982), pp. 169–92, here pp. 182–3.

108. Wilhelm Deist, ‘Kaiser Wilhelm II als Oberster Kriegsherr’, in Röhl (ed.), Der Ort, p. 30; id., ‘Entourage’ in Röhl and Sombart (eds.), Wilhelm II, pp. 176–8.

109. Huber, Heer und Staat (2nd edn, Hamburg, 1938), p. 358.

110. Deist, ‘Oberster Kriegsherr’, in Röhl (ed.), Der Ort, pp. 25–42, here p. 26. On the military dimension of William’s sovereignty more generally, see Elisabeth Fehrenbach, Wandlungen des Kaisergedankens 1871–1918 (Munich, 1969), pp. 122–4, 170–72.

111. Leutwein to General Staff, Okahandja, 25 April 1904, Reichskolonialamt: ‘Akten betreffend den Aufstand der Hereros im Jahre 1904, Bd. 4, 16 April 1904–4. Juni 1904’, Bundesarchiv Berlin, R1001/2114, Bl. 52. I am very grateful to Marcus Clausius for making available to me his transcriptions of correspondence regarding SWA from the Bundesarchiv Berlin.

112. Proclamation, Colonial Troop Command, Osombo-Windhoek, 2 October 1904, copy held in Reichskanzlei, ‘Differenzen zwischen Generalleutnant v. Trotha und Gouverneur Leutwein bezügl. der Aufstände in Dtsch. Süwestafrika im Jahre 1904’, Bundesarchiv Berlin, R1001/2089, Bl. 7.

113. Trotha to Chief of the General Staff, Okatarobaka, 4 October 1904 in ibid., Bl. 5–6. For an even more extreme formulation of his objectives, see Trotha to Leutwein, Windhoek, 5 November 1904 (copy), in ibid., Bl. 100–102: ‘I know enough tribes in Africa. They are all the same in that they will only bow to violence. To apply this violence with blatant terrorism and even with cruelty was and is my policy. I annihilate the insurgent tribes with streams of blood and streams of money. Only on this foundation can something enduring take root’ (!).

114. Leutwein to Foreign Office Colonial Department, Windhoek, 28 October 1904 in ibid., Bl. 21–2.

115. Leutwein to Foreign Office, Windhoek, 23 October 1904, excerpted in ibid.

116. Telegram (in cipher) to Trotha, Berlin, 8 December 1904, in ibid., Bl. 48. The disputes over the content of the telegram are documented in Bl. 14–20. Exact numbers of the dead are difficult to establish, since the estimates of the Herero population before the conflict vary from 35, 000to 80, 000. A headcount in the colony in 1905 produced a total of 24, 000 Herero inhabitants. It is thought that several thousand escaped across the borders and did not return. The rest, perhaps as few as 6, 000, perhaps as many as 45, 000 or 50, 000, were dead. Some had been killed in fighting, shot as they approached German encampments to surrender, or captured and executed after formulaic trials by military field tribunals; thousands more – men, women and children – had died of thirst, hunger or disease while searching for water in the desert areas into which they had been displaced. Casualties on the German side were 1, 282 – the majority from illnesses contracted during the campaign. On the Herero war, see esp. Jan Bart Gewald, Towards Redemption. A Socio-political History of the Herero of Namibia between 1890 and 1923 (Leiden, 1996); Horst Drechsler, Südwestafrika unter deutscher Kolonialherrschaft: Der Kampf der Herero und Nama gegen den deutschen Imperialismus (Berlin [GDR], 1966); Helmut Bley, South-West Africa under German Rule 1894–1914, trans. Hugh Ridley (London, 1971); Jürgen Zimmerer and Joachim Zeller (eds.), Völkermord in Deutsch-Südwestafrika. Der Kolonialkrieg (1904–1908) in Namibia und seine Folgen (Berlin, 2003), esp. the essays by Zimmerer, Zeller and Caspar W. Erichsen.

117. Hans-Günter Zmarzlik, Bethmann Hollweg als Reichskanzler, 1908–1914. Studien zu Möglichkeiten und Grenzen seiner innerpolitischen Machtstellung (Düsseldorf, 1957), pp. 103–29; David Schoenbaum, Zabern 1913. Consensus Politics in Imperial Germany (London, 1982), pp. 87–105, 118–19, 148–9; Konrad Jarausch, Enigmatic Chancellor. Bethmann Hollweg and the Hubris of Imperial Germany (Madison, WI, 1966), p. 101; Lamar Cecil, Wilhelm II (2 vols., Chapel Hill, NC, 1989 and 1996), vol. 2, Emperor and Exile: 1900–1941, pp. 189–92.

118. Johannes Burkhardt, ‘Kriegsgrund Geschichte? 1870, 1813, 1756 – historische Argumente und Orientierungen bei Ausbruch des Ersten Weltkrieges’, in id. et al. (eds.), Lange und Kurze Wege, pp. 9–86, here pp. 19, 36, 37, 56, 57, 60–61, 63.

119. Kossert, Masuren, p. 241.

120. Benjamin Ziemann, Front und Heimat. Ländliche Kriegserfahrungen im südlichen Bayern 1914–1923 (Essen, 1997), pp. 265–74.

121. Gerald D. Feldman, Army, Industry and Labor in Germany, 1914–1918 (Princeton, NJ, 1966), pp. 31–3; the reference to ‘shadow governments’ is from Crown Prince Rupprecht von Bayern, In Treue fest. Mein Kriegstagebuch (3 vols., Munich, 1929), vol. 1, p. 457, cited in ibid., p. 32.

122. For a narrative overview of the partnership, see John Lee, The Warlords. Hindenburg and Ludendorff (London, 2005).

123. Cited from a speech by the industrialist Duisberg in Treutler to Bethmann Hollweg, 6 February 1916, GStA Berlin-Dahlem, HA I, Rep. 92, Valentini, No. 2. On the Hindenburg cult, see Roger Chickering, Imperial Germany and the Great War 1914–1918 (Cambridge, 1988), p. 74; Matthew Stibbe, ‘Vampire of the Continent. German Anglophobia during the First World War, 1914–1918’, Ph.D. thesis, University of Sussex (1997), p. 100.

124. Lansing to Oederlin, Washington, 14 October 1918, in US Department of State (ed.), Papers Relating to the Foreign Relations of the United States (suppl. I, vol. 1, 1918), p. 359.

125. Cecil, Wilhelm II, vol. 2, p. 286.

126. Ernst von Heydebrand und der Lasa, speech to Landtag of 5 December 1917, cited in Croon, ‘Die Anfänge des Parlamentarisierung’, p. 124.

127. Toews, Hegelianism, p. 62.

128. Hermann Beck, The Origins of the Authoritarian Welfare State in Prussia. Conservatives, Bureaucracy and the Social Question, 1815–1870 (Providence, RI, 1993), pp. 93–100.

129. On Wagener and Gerlach, see Hans-Julius Schoeps, Das andere Preussen. Konservative Gestalten und Probleme im Zeitalter Friedrich Wilhelms IV. (3rd edn, Berlin, 1966), pp. 203–28.

130. On the links between Stein and Schmoller, see Giles Pope, ‘The Political Ideas of Lorenz Stein and their Influence on Rudolf Gneist and Gustav Schmoller’, D. Phil. thesis, Oxford University (1985); Karl Heinz Metz, ‘Preussen als Modell einer Idee der Sozialpolitik. Das soziale Königtum’, in Bahners and Roellecke (eds.), Preussische Stile, pp. 355–63, here p. 358.

131. James J. Sheehan, The Career of Lujo Brentano: A Study of Liberalism and Social Reform in Imperial Germany (Chicago, 1966), pp. 48–52, 80–84.

132. Erik Grimmer-Solem, The Rise of Historical Economics and Social Reform in Germany 1864–1894 (Oxford, 2003), esp. pp. 108–18.

133. Hans-Peter Ullmann, ‘Industrielle Interessen und die Entstehung der deutschen Sozialversicherung’, Historische Zeitschrift, 229 (1979), pp. 574–610; Gerhard Ritter, ‘Die Sozialdemokratie im Deutschen Kaiserreich in sozialgeschichtlicher Perspektive’, Historische Zeitschrift, 249 (1989), pp. 295–362; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 3, pp. 907–15.

134. Gerhard Ritter, Arbeiter im Deutschen Kaiserreich, 1871 bis 1914 (Bonn, 1992), esp. p. 383; J. Frerich and M. Frey, Handbuch der Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland, vol. 1, Von der vorindustriellen Zeit bis zum Ende des Dritten Reiches (3 vols., Munich, 1993), pp. 130–32, 141–2.

135. Andreas Kunz, ‘The State as Employer in Germany, 1880–1918: From Paternalism to Public Policy’, in W. Robert Lee and Eve Rosenhaft (eds.), State, Society and Social Change in Germany, 1880–1914 (Oxford, 1990), pp. 37–63, here pp. 40–41.

17 Endings

1. Harry Count Kessler, Diary entry, Magdeburg, 7 November 1918, in id., Tagebücher 1918–1937, ed. Wolfgang Pfeiffer-Belli (Frankfurt/Main, 1961), p. 18.

2. Ibid., p. 24.

3. Jürgen Kloosterhuis (ed.), Preussisch Dienen und Geniessen. Die Lebenszeiterzählung des Ministerialrats Dr Herbert du Mesnil (1857–1947) (Cologne, 1998), p. 350.

4. Bocholter Volksblatt, 14 November 1918, cited in Hugo Stehkamper, ‘Westfalen und die Rheinisch-Westfälische Republik 1918/19. Zenturmsdiskussionen über einen bundesstaatlichen Zusammenschluss der beiden preussischen Westprovinzen’, in Karl Dietrich Bracher, Paul Mikat, Konrad Repgen, Martin Schumacher and Hans-Peter Schwarz (eds.), Staat und Parteien. Festschrift für Rudolf Morsey (Berlin, 1992), pp. 579–634.

5. Edgar Hartwig, ‘Welfen, 1866–1933’, in Dieter Fricke (ed.), Lexikon zur Parteiengeschichte (4 vols., Leipzig, Cologne, 1983–6), vol. 4, pp. 487–9.

6. Peter Lesńiewski, ‘Three Insurrections: Upper Silesia 1919–21’, in Peter Stachura (ed.), Poland between the Wars, 1918–1939 (Houndsmills, 1998), pp. 13–42.

7. Prussia lost about 16 per cent of its surface area as a consequence of the territorial adjustments that followed the defeat of 1918. These encompassed the Memel area (Lithuania), the land removed from West Prussia to form the Free City of Danzig, the bulk of the old provinces of West Prussia and Posen, as well as small sections of Pomerania and East Prussia (to Poland), North Schleswig with the islands of Alsen and Röm (to Denmark), Eupen and Malmédy (to Belgium), a part of the Saar region (placed under international administration, with coal mines under French control), the Hultschin district of Upper Silesia (to Czechoslovakia) and parts of Upper Silesia (to Poland, following local plebiscites). In all, Prussia’s territorial losses amounted to 56, 058 square kilometres; the total on 1 November 1918 was 348, 780 square kilometres.

8. Cited in Horst Möller, ‘Preussen von 1918 bis 1947: Weimarer Republik, Preussen und der Nationalsozialismus’, in Wolfgang Neugebauer (ed.), Handbuch der preussischen Geschichte, vol. 3, Vom Kaiserreich zum 20. Jahrhundert und Grosse Themen der Geschichte Preussens (Berlin, 2001), pp. 149–301, here p. 193.

9. Gisbert Knopp, Die preussische Verwaltung des Regierungsbezirks Düsseldorf in den Jahren 1899–1919 (Cologne, 1974), p. 344.

10.Möller, ‘Preussen’, pp. 177–9; Henry Friedlander, The German Revolution of 1918 (New York, 1992), pp. 242, 244.

11. Heinrich August Winkler, Weimar 1918–1933. Die Geschichte der ersten deutschen Demokratie (Munich, 1993), p. 66.

12. Hagen Schulze, ‘Democratic Prussia in Weimar Germany, 1919–33’, in Dwyer (ed.), Modern Prussian History, pp. 211–29, here p. 213.

13. Gerald D. Feldman, The Great Disorder. Politics, Economics and Society in the German Inflation 1914–1924 (Oxford, 1997), pp. 134, 161.

14. In a classic study of German civil–military relations after the First World War, John Wheeler Bennett argued that the Ebert–Groener pact sealed the fate of the Weimar Republic; most other historians have taken a more moderate view. See John Wheeler Bennett, The Nemesis of Power. The German Army and Politics 1918–1945 (London, 1953), p. 21; cf. Craig, Prussian Army, p. 348; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 4, Vom Beginn des Ersten Weltkriegs bis zur Gründung der beiden deutschen Staaten (Munich, 2003), pp. 69–72.

15. Craig, Politics of the Prussian Army, p. 351.

16. The cabinet, or Council of People’s Representatives, refers to the new SPD/USPD government that succeeded the old Prussian-German executive. The Executive Council, elected on 10 November, represented the diffuse interests gathered in the Soldiers’ and Workers’ Councils movement in Berlin. The relationship between the two bodies was a matter of contention during the early months of the republic.

17. This speech was reprinted in Die Freiheit (Berlin), 16 and 17 December 1918. The text may also be consulted at http://www.marxists.org/deutsch/archiv/luxemburg/1918/12/uspdgb.htm; last accessed 26 October 2004.

18.Möller, ‘Preussen’, pp. 188–9.

19. Susanne Miller, Die Bürde der Macht. Die deutsche Sozialdemokratie 1918–1920 (Düsseldorf, 1979), p. 226.

20. Hagen Schulze, Weimar. Deutschland 1917–1933 (Berlin, 1982), p. 180.

21. Diary entries of 7 January and 6 January in Kessler, Tagebücher, pp. 97, 95.

22. Annemarie Lange, Berlin in der Weimarer Republik (Berlin/GDR, 1987), pp. 47, 198–9.

23. This image was published in the third edition of Die Pleite (Bankruptcy), a journal produced by the leftist Malik Verlag, later one of the foremost publishing houses for Communist intellectuals in the Weimar Republic.

24. There were further repressions in Halle, Magdeburg, Mühlheim, Düsseldorf, Dresden, Leipzig and Munich. The repressions in Munich, where the Communists actually succeeded briefly in seizing power and proclaiming a ‘Soviet Republic of Bavaria’, were exceptionally brutal.

25. Craig, Prussian Army, p. 388.

26. Hans von Seeckt, ‘Heer im Staat’ in id., Gedanken eines Soldaten (Berlin, 1929), pp. 101–16, here p. 115.

27. On the ‘Prussian étatisme’ of the coalition parties, see Dietrich Orlow, Weimar Prussia, 1918–1925. The Unlikely Rock of Democracy (Pittsburgh, 1986), pp. 247, 249; Hagen Schulze, Otto Braun oder Preussens demokratische Sendung (Frankfurt/Main, 1977), pp. 316–23 and passim; Winkler, Weimar, pp. 66–7. On the Catholics, see Möller, ‘Preussen’, p. 237.

28. Cited in Schulze, ‘Democratic Prussia’ in Dwyer (ed), Modern Prussian History, pp. 211–29, here p. 214.

29. Heinrich Hannover and Christine Hannover-Druck, Politische Justiz 1918–1933 (Bornheim-Merten, 1987), pp. 25–7 and passim.

30. Peter Lessmann, Die preussische Schutzpolizei in der Weimarer Republik. Streifendienst und Strassenkampf (Düsseldorf, 1989), p. 82.

31. Ibid., p. 88.

32. Hsi-Huey Liang, The Berlin Police Force in the Weimar Republic (Berkeley, 1970), pp. 73–81; Schulze, ‘Democratic Prussia’, p. 215.

33. Lessmann, Schutzpolizei, pp. 211–14; Christoph Graf, Politische Polizei zwischen Demokratie und Diktatur (Berlin, 1983), pp. 43–8; Eric D. Kohler, ‘The Crisis in the Prussian Schutzpolizei 1930–32’, in George Mosse (ed.), Police Forces in History (London, 1975), pp. 131–50.

34. Henning Grunwald, ‘Political Trial Lawyers in the Weimar Republic’, Ph.D. thesis, University of Cambridge (2002).

35. Orlow, Weimar Prussia, pp. 16–7. On the ‘old’ and the ‘new’ right, see Hans Christof Kraus, ‘Altkonservativismus und moderne politische Rechte. Zum Problem der Kontinuität rechter politischer Strömungen in Deutschland’, in Thomas Nipperdey et al. (eds.), Weltbürgerkrieg der Ideologien. Antworten an Ernst Nolte (Berlin, 1993), pp. 99–121. On right-wing enthusiasm for the idea of a radical ‘conservative revolution’ that would break the boundaries of the traditional Prussian conservatism, see Jeffrey Herf, Reactionary Modernism. Technology, Culture and Politics in Weimar and the Third Reich (Cambridge, 1984), esp. pp. 18–48; Armin Mohler, Die konservative Revolution in Deutschland, 1918–1932 (Darmstadt, 1972); George Mosse, ‘The Corporate State and the Conservative Revolution’ in id., Germans and Jews: the Right, the Left and the Search for a “Third Force” in Pre-Nazi Germany (New York, 1970), pp. 116–43.

36. On the agrarian sector after 1918, see Shelley Baranowski, ‘Agrarian transformation and right radicalism: economics and politics in rural Prussia’, in Dwyer (ed.), Modern Prussian History, pp. 146–65; id., The Sanctity of Rural Life. Nobility, Protestantism and Nazism in Weimar Prussia (New York, 1995), pp. 128–44.

37. On Weimar agriculture and politics, see Wolfram Pyta, Dorfgemeinschaft und Parteipolitik 1918–1933: Die Verschränkung von Milieu und Parteien in den protestantischen Landgebieten Deutschlands in der Weimarer Republik (Düsseldorf, 1996); Dieter Gessner, Agrarverbände in der Weimarer Republik. Wirtschaftliche und soziale Voraussetzungen agrarkonservativer Politik vor 1933 (Düsseldorf, 1976); id., ‘The Dilemma of German Agriculture during the Weimar Republic’, in Richard Bessel and Edward J. Feuchtwanger (eds.), Social Change and Political Development in Weimar Germany (London, 1981), pp. 134–54; John E. Farquharson, The Plough and the Swastika. The NSDAP and Agriculture in Germany 1918–1945 (London, 1976), pp. 25–42; Robert G. Moeller, ‘Economic Dimensions of Peasant Protest in the Transition from the Kaiserreich to Weimar’, in id. (ed.), Peasants and Lords, pp. 140–67.

38. See Klaus Erich Pollmann, ‘Wilhelm II und der Protestantismus’, in Stefan Samerski (ed.), Wilhelm II. und die Religion. Facetten einer Persönlichkeit und ihres Umfelds (Berlin, 2001), pp. 91–104.

39. Nicholas Hope, ‘Prussian Protestantism’, in Dwyer, Modern Prussian History, pp. 188–208. The standard works on the Union in this period are Daniel R. Borg, The Old Prussian Church and the Weimar Republic. A Study in Political Adjustment 1917–1927 (Hanover and London, 1984) and Kurt Nowak, Evangelische Kirche und Weimarer Republik: zum politischen Weg des deutschen Protestantismus zwischen 1918 und 1932 (Göttingen, 1981).

40. Comment by General-Superintendent Walter Kähler, cited in Baranowski, Sanctity of Rural Life, p. 96.

41. For a survey of these groups, see Friedrich Wilhelm Kantzenbach, Der Weg der evangelischen Kirche vom 19. bis zum 20. Jahrhundert (Gütersloh, 1968), esp. pp. 176–8.

42. Cited in Doris L. Bergen, Twisted Cross. The German Christian Movement in the Third Reich (Chapel Hill, WI, 1996), p. 28.

43. Clark, Politics of Conversion, pp. 286–7.

44. Committee of the Berlin Society for the Promotion of Christianity Among the Jews to all Consistories and Provincial Church Councils, 5 December 1930, Evangelisches Zentralarchiv Berlin, 7/3648.

45. Richard Gutteridge, Open Thy Mouth for the Dumb! The German Evangelical Church and the Jews (Oxford, 1976), p. 42. On the conference of 1927 and the development of völkisch religion, see Kurt Scholder, The Churches and the Third Reich, 1. Preliminary History and the Time of Illusions 1918–1934, trans. J. Bowden (London, 1987), pp. 99–119. The outstanding study on ‘German Christianity’ is Bergen, Twisted Cross. On Protestant academics, see Marijke Smid, ‘Protestantismus und Antisemitismus 1930–1930’, in Jochen-Christoph Kaiser und Martin Greschat (eds.), Der Holocaust und die Protestanten (Frankfurt/Main, 1988), pp. 38–72, esp. pp. 50–55; Hans-Ulrich Thamer, ‘Protestantismus und “Judenfrage” in der Geschichte des Dritten Reiches’, in ibid., pp. 216–40. On the Protestant press, see Ino Arndt, ‘Die Judenfrage im Lichte der evangelischen Sonntagsblätter 1918–1933’, Ph.D. thesis, University of Tübingen (1960).

46. See Manfred Gailus, Protestantismus und Nationalsozialismus. Studien zur Durchdringung des protestantischen Sozialmilieus in Berlin (Cologne, 2001); id., ‘Deutsche, Christen, Olias, Olias! Wie Nationalsozialisten die Kirchengemeinde Alt-Schöneberg eroberten’, in id. (ed.), Kirchgemeinden im Nationalsozialismus: sieben Beispiele aus Berlin (Berlin, 1990), pp. 211–46.

47. Stephan Malinowski, Vom König zum Führer: Sozialer Niedergang und politische Radikalisierung im deutschen Adel zwischen Kaiserreich und NS-Staat (Berlin, 2003), p. 208.

48. Cited in ibid., p. 221.

49. Kossert, Ostpreussen, p. 267.

50. Malinowski, Vom König zum Führer, pp. 212–28; see also Klaus Theweleit, Männerrhantasien (Hamburg, 1980) – a surprising number of the ego-narratives analysed by Theweleit stem from noblemen. On the penetration of the agrarian milieu, see Baranowski, Sanctity of Rural Life, pp. 145–76.

51. Malinowski, Vom König zum Führer, p. 239.

52. On the strength of the ‘Führer’ idea among Prussian nobles, see ibid., pp. 246, 247, 251, 253, 257–9.

53. Diary entries of June 1926 and March 1928, cited in Eckart Conze, Von deutschem Adel. Die Grafen von Bernstoff im zwanzigsten Jahrhundert (Munich, 2000), pp. 164, 166.

54. Jürgen W. Falter, Hitlers Wähler (Munich, 1991), pp. 110–23.

55. Marcus Funck, ‘The Meaning of Dying: East-Elbian Noble Families as “Warrior-Tribes” in the Nineteenth and Twentieth Centuries’, trans. Gary Shockey, in Greg Eghigian and Matthew Paul Berg, Sacrifice and National Belonging in Twentieth-century Germany (Arlington, TX, 2002), pp. 26–63, here p. 53. On Nazi votes in East-Elbia as a whole, see Falter, Hitlers Wähler, pp. 154–63.

56. Kossert, Ostpreussen, p. 266.

57. Gotthard Jasper, Die gescheiterte Zähmung. Wege zur Machtergreifung Hitlers 1930–1934 (Frankfurt/Main, 1986), pp. 55–87; Schulze, ‘Democratic Prussia’, pp. 224–5.

58. Lessmann, Schutzpolizei, p. 285.

59. Richard Bessel, Political Violence and the Rise of Nazism. The Storm Troopers in Eastern Germany (1925–1934) (London, 1984), pp. 29–31; Ulrich Herbert, Best: Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft 1903–1989 (Bonn, 1996), pp. 249–51.

60. On the scale of violence in this period and its effects on the political climate; see Richard J. Evans, The Coming of the Third Reich (London, 2003), pp. 269–75.

61. Heinrich August Winkler, Der Weg in die Katastrophe. Arbeiter und Arbeiterbewegungen in der Weimarer Republik 1930 bis 1933 (Bonn, 1987), p. 514.

62. Karl Dietrich Bracher, Die Auflösung der Weimarer Republik: Eine Studie zum Problem des Machtverfalls in der Demokratie (Villingen, 1960), pp. 511–17.

63. Under the terms of the Weimar constitution, the Reichstag was not obliged to accept indefinitely an unpopular emergency decree. After a certain period, the decree could be thrown out by a majority vote against it.

64. Hagen Schulze, Otto Braun oder Preussens demokratische Sendung. Eine Biographie (Frankfurt/Main, 1981), pp. 623, 627.

65. Citation from Schulze, ‘Democratic Prussia’. On Gayl’s role, see also Horst Möller, Weimar. Die unvollendete Demokratie (Munich, 1997), p. 304; Martin Broszat, Die Machtergreifung. Der Aufstieg der NSDAP und die Zerstörung der Weimarer Republik (Munich, 1984), pp. 145–56; Schulze, Otto Braun, pp. 735–44.

66. Möller, ‘Weimar’, p. 304.

67. On the dissolution, see Möller, Weimar, pp. 57–78; Bracher, Die Auflösung der Weimarer Republik, pp. 491–526; Rudolf Morsey, ‘Zur Geschichte des “Preussenschlags” ’, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 9 (1961), pp. 430–39; Andreas Dorpalen, Hindenburg and the Weimar Republic (Princeton, NJ, 1964), pp. 341–7.

68. Cited in Heinrich, Geschichte Preussens, p. 496; cf. Otto Braun, Von Weimar zu Hitler (2nd edn, New York, 1940), pp. 409–11.

69. Kloosterhuis (ed.), Preussisch Dienen und Geniessen, p. 433; Schulze, Otto Braun, pp. 584–60, 689–71.

70. Lessmann, Schutzpolizei, pp. 302–18.

71. Josef Goebbels, Vom Kaiserhof zur Reichskanzlei. Eine historische Darstellung in Tagebuchblättern (Vom 1. Januar 1932 bis zum 1. Mai 1933), pp. 131, 132–3.

72. Evans, Coming of the Third Reich, p. 284.

73. Evans, Rituals of Retribution, pp. 613–14.

74. Goebbels, Diary entry of 22 July 1932, in id., Vom Kaiserhof zur Reichskanzlei, p. 133.

75. Papen’s plan was not as stupid as it now looks. He had planned that soon after its formation, the new cabinet would place an enabling law (Ermächtigungsgesetz) before the Reichstag. This was a law which gave the government the power to initiate legislation for a certain period of time. With Hitler’s help, Papen believed there would be no problem raising the two-thirds majority needed to get the law through the Reichstag. The deadlock between cabinet and Reichstag could at last be broken. And since laws would be passed by a vote within the cabinet, the conservative majority provided a guarantee that the Nazis would be held in check by their conservative colleagues. Papen did not foresee the radicalization that followed the Reichstag fire and the role of the Nazi political machine in intimidating and marginalizing conservative, nationalist political leaders.

76. Ewald von Kleist-Schmenzin, ‘Die letzte Möglichkeit’, Politische Studien, 10 (1959), pp. 89–92, here p. 92.

77. Allan Bullock, A Study in Tyranny (rev. edn, London, 1964), p. 253.

78. Spenkuch, Herrenhaus, pp. 561–2.

79. Dietz Bering, ‘ “Geboren im Hause Cohn”. Namenpolemik gegen den preussischen Innenminister Albert Grzesinski’, in Dietz Bering and Friedhelm Debus (eds.), Fremdes und Fremdheit in Eigennamen (Heidelberg, 1990), pp. 16–52.

80. For Grzesinski’s own account of his life, see Eberhard Kolb (ed.), Albert Grzesinski. Im Kampf um die deutsche Republik. Erinnerungen eines Sozialdemokraten (Munich, 2001). The most recent biography is Thomas Albrecht, Für eine Wehrhafte Demokratie. Albert Grzesinski und die preussische Politik in der Weimarer Republik (Bonn, 1999).

81. Cited in Heinrich, Geschichte Preussens, p. 497.

82. Schulze, Otto Braun, pp. 488–98.

83. ‘Marginal Prussians’ (Randpreussen) is the term coined by Gerd Heinrich to describe the conspirators of 1932; see Geschichte Preussens, p. 495.

84. On Schleicher and his motivations, see Henry Ashby Turner, Jr, Hitler’s Thirty Days to Power. January 1933 (London, 1996), pp. 19–21; Theodor Eschenburg, ‘Die Rolle der Persönlichkeit in der Krise der Weimarer Republik: Hindenburg, Brüning, Groener, Schleicher’, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 9 (1961), pp. 1–29. For a dissenting view that emphasizes Schleicher’s democratic and constitutional commitments, see Wolfram Pyta, ‘Konstitutionelle Demokratie statt monarchischer Restauration: Die verfassungspolitische Konzeption Schleichers in der Weimarer Staatskrise’, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 47 (1999), pp. 417–41.

85. On this episode, see Craig, Politics of the Prussian Army, p. 372; cf. John Wheeler-Bennett, Hindenburg: the Wooden Titan (London, 1967), pp. 220–21.

86. Vorwarts!, 10 March 1932, cited in Winkler, Der Weg, p. 514; Evans, Coming of the Third Reich, p. 279.

87. Frederick William I had initially planned that he and his wife would be entombed together in the crypt of the Garrison Church. But upon her death in 1757, his queen, Sophie Dorothea, was in fact interred in Berlin Cathedral. The space beside the king thus remained empty until it was occupied by the remains of his son on 18 August 1786.

88. Elke Fröhlich (ed.), Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente, Part 1, Aufzeichnungen, 1924–1941, vol. 2 (4 vols., Munich, 1987), pp. 393–4.

89. Brendan Simms, ‘Prussia, Prussianism and National Socialism’, in Dwyer (ed.), Modern Prussian History, pp. 253–73.

90. Werner Freitag, ‘Nationale Mythen und kirchliches Heil: Der “Tag von Potsdam” ’, in Westfälische Forschungen, 41 (1991), pp. 379–430.

91. Goebbels, Diary entry of 21 March 1933, in Vom Kaiserhof, pp. 285–6.

92. Fritz Stern, The Politics of Cultural Despair: a Study in the Rise of the Germanic Ideology (Berkeley, 1974), pp. 211–13.

93. Adolf Hitler, Mein Kampf, trans. Ralph Manheim (London, 1992; reprint of the orig. edn of 1943), pp. 139, 141. The Prussian theme recurs in Hitler’s ‘Second Book’, a text he composed in 1928 as an appendix to the foreign political section of Mein Kampf, but never published; see Manfred Schlenke, ‘Das “preussische Beispiel” in Propaganda und Politik des Nationalsozialismus’, Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilage zur Wochenzeitung Das Parlament, 27 (1968), pp. 15–27, here p. 16.

94. Alfred Rosenberg, Der Mythus des 20. Jahrhunderts (Munich, 1930), p. 198.

95. Cited in Schlenke, ‘Das “preussische Beispiel” ’, p. 17.

96. For a detailed contemporary account of the excavation of the ‘Hindenburg Stone’ with numerous photographs, see Alfred Postelmann, ‘Der “Hindenburgstein” für das Reichsehrenmal Tannenberg’, Zeitschrift für Geschiebeforschung und Flachlandsgeologie, 12 (1936), pp. 1–32, quotation p. 1. This article can be viewed online at http://www.rapakivi.de/posthi/anfang.htm.

97. Josef Schmid, Karl Friedrich Schinkel. Der Vorläufer neuer deutscher Baugesinnung (Leipzig, 1943).

98. On nationalist themes in cinematic depictions of Prussia during the Weimar Republic, see Helmut Regel, ‘Die Fridericus-Filme der Weimarer Republik’, in Axel Marquardt and Hans Rathsack (eds.), Preussen im Film. Eine Retrospective der Stiftung Deutsche Kinemathek (Hamburg, 1981), pp. 124–34.

99. Friedrich P. Kahlenberg, ‘Preussen als Filmsujet in der Propagandasprache der NS-Zeit’, in Marquardt and Rathsack (eds.), Preussen im Film, pp. 135–77, 256–7.

100. Examples are: Der höhere Befehl (1935), Kadetten (1941), Kameraden (1941), Der grosse König (1942), Affäre Roedern (1944) and Kolberg (1945).

101. Ian Kershaw, Hitler. Nemesis 1936–1945 (London, 2000), p. 277.

102. Cited in Schlenke, ‘Das “preussische Beispiel” ’, p. 23.

103. Kershaw, Hitler. Nemesis, p. 581.

104. Cited in Schlenke, ‘Das “preussische Beispiel” ’, p. 23.

105. ‘Aus der Rede des Ministerpräsidenten Göring vor dem preussischen Staatsrat vom 18. Juni 1934 über Preussen und die Reichseinheit’, in Herbert Michaelis and Ernst Schraepler (eds.), Ursachen und Folgen. Vom deutschen Zusammenbruch 1918 und 1945 bis zur staatlichen Neuordnung Deutschlands in der Gegenwart, vol. 9, Das Dritte Reich. Die Zertrümmerung des Parteienstaats und die Grundlegung der Diktatur (29 vols., Berlin, 1958), pp. 122–4, here p. 122.

106. Sigurd von Ilsemann, Der Kaiser in Holland. Aufzeichnungen des letzten Flügeladjutanten Kaiser Wilhelm II., ed. by Harald von Königswald (2 vols., Munich, 1968), vol. 2, p. 154.

107. Clark, Kaiser Wilhelm II, p. 251.

108. Georg H. Kleine, ‘Adelsgenossenschaft und Nationalsozialismus’, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 26 (1978), pp. 100–143, here p. 125; Stephan Malinowski, ‘ “Führertum” und “neuer Adel”. Die Deutsche Adelsgenossenschaft und der Deutsche Herrenklub in der Weimarer Republik’, in Heinz Reif (ed.), Adel und Bürgertum in Deutschland. Entwicklungslinien und Wendepunkte im 20. Jahrhundert (2 vols., Berlin, 2001), vol. 2, pp. 173–211.

109. Malinowski, Vom König zum Führer, pp. 476–500; Heinz Reif, Adel im 19. und 20. Jahrhundert (Munich, 1999), pp. 54–5, 115–18.

110. Christian Count Krockow, Warnung vor Preussen (Berlin, 1981), p. 8.

111. Ulrich Heinemann, Ein konservativer Rebell. Fritz-Dietlof Graf von der Schulenburg und der 20. Juli (Berlin, 1990), pp. 25, 27–34.

112. Letter of Captain Stieff (an officer serving with Blaskowitz) to his wife, Truppenübungsplatz Ohrdruf, 21 August 1932, in Horst Mühleisen (ed.), Hellmuth Stieff, Briefe (Berlin, 1991), letter no. 36, p. 71.

113. Speech by Johannes Blaskowitz for the opening of the Memorial for the Fallen of the World War in Bommelsen, Sunday 17 March 1935 (copy), BA-MA Freiburg, MSg 1/1814. Blaskowitz is referring to Hitler’s remilitarization of the Rhineland in March 1935.

114. Christopher Browning, Ordinary Men. Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution (New York, 1992).

115. Simon Wiesenthal has estimated that Austrians were responsible for the deaths of some 3 million of the 6 million Jews murdered by the Nazis and their auxiliaries. See Andreas Maislinger, ‘ “Vergangenheitsbewältigung” in der Bundesrepublik Deutschland, der DDR und österreich. Psychologisch-Pädagogische Massnahmen im Vergleich’, in Uwe Backes, Eckhard Jesse and Rainer Zitelmann (eds.), Die Schatten der Vergangenheit. Impulse zur Historisierung des Nationalsozialismus (Berlin, 1990), pp. 479–96, here p. 482.

116. Eckart Conze, ‘Adel und Adeligkeit im Widerstand des 20. Juli 1944’, in Reif (ed.), Adel und Bürgertum, vol. 2, pp. 269–95; Baranowski, Sanctity of Rural Life, p. 183.

117. Hitler reintroduced the guillotine in 1936 in order to speed up the execution process.

118. Members of the IX Potsdam Infantry Regiment executed for their role in resistance activity after 20 July 1944 include: Colonel Hans-Ottfried von Linstow, Colonel Alexis Freiherr von Roenne, Lieutenant-Colonel Hasso von Boehmer. Lieutenant-Colonel Alexander von Voss committed suicide on 8 November. Lieutenant-General Hans Count von Sponeck, a suspect on account of his insubordinate behaviour during the Kerch Peninsula campaign in 1941–2, was also executed by firing squad on 23 July 1944, although he was not involved in the July plot. On the place of the IX Potsdam Infantry in the German Resistance, see Ekkehard Klausa, ‘Preussische Soldatentradition und Widerstand’, in Jürgen Schmädeke and Peter Steinbach (eds.), Der Widerstand gegen den Nationalsozialismus. Die deutsche Gesellschaft und der Widerstand gegen Hitler (Munich, 1985), pp. 533–45.

119. Spenkuch, Herrenhaus, p. 562.

120. Cited in Bodo Scheurig, Henning von Tresckow. Ein Preusse gegen Hitler. Biographie (Frankfurt, 1990), p. 167. See also Ger van Roon, Neuordnung im Widerstand. Der Kreisauer Kreis innerhalb der deutschen Widerstandsbewegung (Munich, 1967); Wolfgang Wippermann, ‘Nationalsozialismus und Preussentum’, in Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilage zur Wochenzeitung das Parlament, 52–3 (1981), pp. 13–22, here p. 17.

121. Annedore Leber, Conscience in Revolt. Sixty-four Stories of Resistance in Germany 1933–45, trans. Rosemary O’Neill (Boulder, CO., 1994), p. 161.

122. Gerhard Ritter, Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung (3rd edn, Stuttgart, 1956), p. 274; Eberhard Zeller, The Flame of Freedom. The German Struggle against Hitler, trans. R. P. Heller and D. R. Masters (Boulder, CO, 1994), pp. 50–51, 127.

123. Ritter, Carl Goerdeler, p. 352.

124. Christian Schneider, ‘Denkmal Manstein. Psychogramm eines Befehlshabers’, in Hannes Heer and Klaus Neumann (eds.), Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941–1944 (Hamburg, 1995), pp. 402–17.

125. Julius Leber, Ein Mann geht seinen Weg (Berlin, 1952), p. 173.

126. Ramsay Muir, Britain’s Case Against Germany. An Examination of the Historical Background of the German Action in 1914 (Manchester, 1914), p. 3.

127. See the nuanced discussion in Stefan Berger, ‘William Harbutt Dawson: The Career and Politics of an Historian of Germany’, English Historical Review, 116 (2001), pp. 76–113.

128. S. D. Stirk, The Prussian Spirit. A Survey of German Literature and Politics 1914–1940 (Port Washington, NY, 1941), p. 16.

129. Thorstein Veblen, Imperial Germany and the Industrial Revolution (2nd edn, London, 1939), pp. 66, 70, 78, 80.

130. Ralf Dahrendorf, Society and Democracy in Germany (London, 1968), esp. pp. 55–6.

131. Verrina (pseud.), The German Mentality (2nd edn, London, 1946), pp. 10, 14.

132. Edgar Stern-Rubarth, Exit Prussia. A Plan for Europe (London, 1940), p. 47.

133. Joseph Borkin and Charles Welsh, Germany’s Master Plan. The Story of Industrial Offensive (London, New York, [1943]), p. 31.

134. Cited in Stirk, Prussian Spirit, p. 18.

135. Cited in Lothar Kettenacker, ‘Preussen in der alliierten Kriegszielplanung. 1939–1947’, in L. Kettenacker, M. Schlenke and H. Seier (eds.), Studien zur Geschichte Englands und der deutsch-britischen Beziehungen. Festschrift für Paul Kluke (Munich, 1981), pp. 312–40, here p. 323.

136. Cited in T. D. Burridge, British Labour and Hitler’s War (London, 1976), p. 60.

137. Burridge, British Labour, p. 94; see also Attlee’s report as chair of the APW on 11 July 1944, PRO CAB 86/67, fo. 256.

138. Anne Armstrong, Unconditional Surrender. The Impact of the Casablanca Policy upon World War II (Westport, CT, 1961), pp. 20–21.

139. Cited in J. A. Thompson, Woodrow Wilson (Harlow, 2002), pp. 176–7.

140. Kettenacker, ‘Preussen in der alliierten Kriegszielplanung’.

141. Martin Schulze-Wessel, Russlands Blick auf Preussen. Die polnische Frage in der Diplomatie und der politischen Öffentlichkeit des Zahrenreiches und des Sowjetstaates, 1697–1947 (Stuttgart, 1995), p. 345.

142. Gerd R. Ueberschär (ed.), Das Nationalkommittee Freies Deutschland und der Bund deutscher Offiziere (Frankfurt, 1995), pp. 268, 272; Schulze-Wessel, Russlands Blick auf Preussen, pp. 334, 373.

143. Memorandum by C. E. Steel, Political Division, Control Commission for Germany (British Element) Advance HQ BAOR, 11 October 1945, PRO FO 1049/226.

144. Memorandum of 27 September 1945, HQ IA&C Division C. C. for Germany, BAOR, PRO 1049/595.

145. Allied Control Council Coordinating Committee, Abolition of the State of Prussia, Memorandum by the British Member, 8 August 1946, PRO FO 631/2454, p. 1.

146. Arnd Bauerkämper, ‘Der verlorene Antifaschismus. Die Enteignung der Gutsbesitzer und der Umgang mit dem 20. Juli 1944 bei der Bodenreform in der sowjetischen Besatzungszone’, Zeitschift für Geschichtswissenschaft, 42 (1994), pp. 623–34; id., ‘Die Bodenreform in der Provinz Mark Brandenburg’, in Werner Stang (ed.), Brandenburg im Jahr 1945 (Potsdam, 1995), pp. 265–96.

147. For a panoramic account of the fate of the East-Elbian noble families and their estates, see Walter Görlitz, Die Junker. Adel und Bauer im deutschen Osten. Geschichtliche Bilanz von 7 Jahrhunderten (Glücksburg, 1957), pp. 410–24.

148. Heiger Ostertag, ‘Vom strategischen Bombenkrieg zum sozialistischen Bildersturm. Die Zerstörung Potsdams 1945 und das Schicksal seiner historischen Gebäude nach dem Kriege’, in Bernhard R. Kroener (ed.), Potsdam: Staat, Armee, Residenz in der preussisch-deutschen Militärgeschichte (Berlin, 1993), pp. 487–99; Andreas Kitschke, Die Potsdamer Garnisonkirche (Potsdam, 1991), p. 98; Olaf Groehler, ‘Der Luftkrieg gegen Brandenburg in den letzten Kriegsmonaten’, in Stang (ed.), Brandenburg, pp. 9–37.

149. Cited in Kossert, Ostpreussen, p. 341.

150. Henning Köhler, Das Ende Preussens in französischer Sicht (Berlin, 1982), pp. 13, 18, 20, 23, 25, 29, 40, 43, 47, 75, 96.

151. Uta Lehnert, Der Kaiser und die Siegesallee: réclame royale (Berlin, 1998), pp. 337–40.

152. On these trends in Allied education policy, see Riccarda Torriani, ‘Nazis into Germans: Re-education and Democratisation in the British and French Occupation Zones, 1945–1949’, Ph.D. thesis, Cambridge (2005). I am grateful to Dr Torriani for letting me see a copy of her manuscript before its completion. On Bismarck, see esp. Lothar Machtan, ‘Bismarck’, in François and Schulze (eds.), Deutsche Erinnerungsorte, vol. 2, pp. 620–35, here p. 101.

153. Franz-Lothar Kroll, ‘Friedrich der Grosse’, in François and Schulze (eds.), Deutsche Erinnerungsorte, vol. 2, pp. 86–104, here p. 634.

154. Theodor Fontane, ‘Mein Erstling: Das Schlachtfeld von Gross-Beeren’, in Kurt Schreinert and Jutta Neuendorf-Fürstenau (eds.), Meine Kinderjahre (= Sämtliche Werke, vol. XIV) (Munich, 1961), pp. 189–91.

155. Theodor Fontane to Heinrich von Mühler, Berlin, 2 December 1863, in Otto Drude et al. (eds.), Theodor Fontane. Briefe (5 vols., Munich, 1976–94), vol. 2, pp. 110–11.

156. Cited in Kenneth Attwood, Fontane und das Preussentum (Berlin, 1970), p. 146.

157. Gordon A. Craig, Theodor Fontane. Literature and History in the Bismarck Reich (New York, 1999), p. 50.

158. Rüdiger Schütz, ‘Zur Eingliederung der Rheinlande’, in Peter Baumgart (ed.), Expansion und Integration. Zur Eingliederung neugewonnener Gebiete in den preussischen Staat (Cologne, 1984), pp. 195–226, here p. 225.

159. Kurt Jürgensen, ‘Die Eingliederung Westfalens in den preussischen Staat’, in Baumgart (ed.), Expansion, pp. 227–54, here p. 250.

160. Walter Geschler, Das Preussische Oberpräsidium der Provinz Jülich-Kleve-Berg in Köln 1816–1822 (Cologne, 1967), pp. 200–201; Oswald Hauser, Preussische Staatsräson und nationaler Gedanke. Auf Grund unveröffentlichter Akten aus dem Schleswig-Holsteinischen Landesarchiv (Neumünster, 1960); Arnold Brecht, Federalism and Regionalism in Germany. The Division of Prussia (New York, 1945).

161. See Hans-Georg Aschoff, ‘Die welfische Bewegung und die Deutsch-Hannoversche Partei zwischen 1866 und 1914’, Niedersächsisches Jahrbuch für Landesgeschichte, 53 (1981), pp. 41–64.

162. Kurt Jürgensen, ‘Die Eingliederung der Herzogtümer Schleswig, Holstein und Lauenburg in das preussische Königreich’, in Baumgart (ed.), Expansion, pp. 327–56, here pp. 350–52.

163. Georg Kunz, Verortete Geschichte. Regionales Geschichtsbewusstsein in den deutschen Historischen Vereinen des 19. Jahrhunderts (Göttingen, 2000), pp. 312–22. On the interchangeability of local, regional and national concepts of Heimat, see Alon Confino, ‘Federalism and the Heimat Idea in Nineteenth-century Germany’, in Maiken Umbach (ed.), German Federalism (London, 2002), pp. 70–90.

164. Attwood, Fontane und das Preussentum, pp. 15–30. A nuanced monographic study is Gerhard Friedrich, Fontanes preussische Welt. Armee – Dynastie – Staat (Herford, 1988).

165. This essay (and two others on the same theme published in 1848) can be found in Albrecht Gaertner (ed.), Theodor Fontane. Aus meiner Werkstatt. Unbekanntes und Unveröffentlichtes (Berlin, 1950), pp. 8–15.

166. Attwood, Fontane und das Preussentum, pp. 166–7.

167. Andreas Dorpalen, ‘The German Struggle Against Napoleon: The East German View’, Journal of Modern History, 41 (1969), pp. 485–516.

168. See Jan Palmowski, ‘Regional Identities and the Limits of Democratic Centralism in the GDR’, in Journal of Contemporary History (forthcoming). My thanks to Jan Palmowski for allowing me to see this fascinating piece before its appearance in print.

169. Ibid. On Klüss, see also the informative notes in Karl-Heinz Steinbruch, ‘Gemeinde Brunow. History of the Villages of Gemeinde Brunow’, at http://www.thies-site.com/loc/brunow/steinbruch—history—kluess-en.htm; last accessed 23 December 2004.