BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

 Посвящается Элейн Ламкин

...была одна часть древней земли... которую стали избегать как неопределенное и безымянное зло.

- Г.Ф. Лавкрафт

Антарктида, конечно, была кладбищем.

Холодным кладбищем высоких промерзших монолитов и покосившихся надгробий обнаженных древних скал. Могильником темных пустошей и пронизывающего холода, снежных равнин и скалистых гор. Ураганные метели высасывали тепло из человека и зарывали глубоко в промерзшие могилы, заметая его следы визжащими бурями ледяных кристаллов, белыми, как пепел кремации. Так же, как и снег, холод и окутывающая зимняя тьма, ветры были постоянными. Ночь за ночью они кричали и стонали голосами потерянных душ. Общий предсмертный хрип всех тех, кто похоронен в братских могилах алчного голубого льда и превращенных в ухмыляющихся замороженных ангелов смерти.

Антарктида была мертва уже миллионы лет.

Пустошь, говорили некоторые, где Бог похоронил то, на что больше не хотел смотреть. Кошмары и мерзости плоти и духа. И если бы это было правдой, то все, что было погребено под вечной мерзлотой, запертое, холодное и слепое в этой вечной глубокой заморозке, никогда не предназначалось для эксгумации.

Ничто не остается похороненным на полюсе навсегда.

Это было одно из тех высказываний, которые они употребляли. Иногда вы не были уверены, что это значит, а иногда вы не были уверены, что хотели бы знать это. Но тем не менее это было правдой: ничто не остается навсегда похороненным на Южном полюсе. Ледники находятся в постоянном движении, перетирая и разрывая материнскую породу далеко внизу, и то, что они не перекопают, рано или поздно метели обглодают дочиста, как кости в пустыне. Так что если Антарктида и была кладбищем, то она находилась в процессе вечного воскрешения, извергая те ужасные обрывки своего прошлого, которые больше не могла удерживать в своем чреве.

Вот как Хейс видел это в эти мрачные дни на станции Харьков, когда его поэтический склад ума начал пожирать сам себя по кусочку. Но он знал, что это правда. Он просто старался не думать об этом, вот и все.

"Теперь я их вижу, - сказал Линд, прижавшись лицом к замершему стеклу дома Тарга, места, где ел, спал и жил весь персонал станции, - это Гейтс, все в порядке, идет на SnoCat’е[1]. Должно быть везут эти мумии с высоких хребтов".

Хейс поставил чашку кофе, почесал бороду и подошел к окну. То, что он увидел там, было зимой на Южном геомагнитном полюсе... пласты снега хлещут, кружатся и заваливают все. Шпиль буровой вышки, купол метеостанции, ангар электростанции[2], полдюжины других сооружений, освещенных электрическим светом и окутанных белым покрывалом.

Станция Харьков располагалась почти в центре Восточной Антарктиды на Полярном плато[3], примерно в 3500 метрах над уровнем моря, в бывшем советском секторе континента. Пустынное, безбожное место, которое было полностью отрезано от мира с марта по октябрь, да полного прихода весны. В течение долгой темной зимы здесь оставалась лишь небольшая группа контрактников и техников, остальные ушли до того, как перестали прилетать самолеты, и зима вцепилась в этот древний континент.

Могильник.

Вот чем это было.

Ветер выл, тряся хижины, и день за днем это необъятное, холодное ничто прогрызало дыру в твоей душе и проносилось сквозь оцепеневший разум, как октябрьский ветер в заброшенном доме. Шла третья неделя зимы, и ты знал, что солнце не взойдет и не разорвет чрево тьмы еще три месяца. Три долгих, горьких месяца, которые разъедят твои потроха и мозг, заморозят что-то внутри, что не оттает, пока весной ты снова не увидишь цивилизацию. А до тех пор ты ждал и слушал, и никогда не был уверен для чего.

Точно кладбище, подумал Хейс.

Видимость вернулась на несколько мгновений, и он увидел, как в полумраке мелькают огни "Снежного Кота". Да, это был Гейтс, все в порядке. Гейтс и его груз вкусностей, от которых вся станция была в напряжении. Три дня назад он передал по рации из палаточного городка о том, что там нашел, и вырезал изо льда.

И теперь почти все были вне себя от волнения, ожидая возвращения Гейтса, словно он был Иисусом или Санта-Клаусом.

Но это было заразно.

Хейс видел это уже несколько дней, выражение искреннего возбуждения и ожидания на обычно угрюмых, скучающих лицах. Лица детей, которые были на пороге какого-то великого открытия... удивление, благоговение и что-то прямо под этим, сродни суеверному ужасу. Потому что не потребовалось слишком много усилий, чтобы заставить воображение развернуться в этом ужасном месте, особенно когда Гейтс пообещал, что привезет мумии дочеловеческой цивилизации.

Иисус, сама идея была ошеломляющей.

- Он ведет "Кота", - к Шестой, - сказал Линд, сжав кулаки по бокам, и что-то в его горле подпрыгивало вверх и вниз, - черт, Хейс, мы попадем в учебники истории из-за этого. Я разговаривал с Катченом, и он сказал, что весной, когда нас вытащат отсюда, мы все станем знаменитыми, понимаешь? Из-за открытия этих мумий... он сказал, что это открытие поставит мир на колени.

Хейс мог представить себе, как Катчен говорит что-то подобное. Единственным развлечением Катчена, казалось, был сарказм и игры с простаками.

- В Катчене полно дерьма, - сказал Хейс.

- Я думал, вы двое друзья?

- Да. Вот почему я знаю, что он полон дерьма.

- Конечно, но он прав насчет того, что мы прославимся.

- Господи, Линд... себя послушай. Гейтс станет знаменитым. Это человек, который нашел все это там. И, возможно, парочка других яйцеголовых вроде Холма и Брайера, которые ему помогали... но ты? Или я? Черт, нет, мы просто контрактники, вспомогательный персонал.

Но Линд только покачал головой.

- Нет, то, что они там нашли... мы часть этого.

- Иисус Христос, Линд, ты водопроводчик. Когда Discovery Channel или National Geographic начнут снимать свои документальные фильмы, они не захотят узнать, как ты храбро справлялся с дерьмом или склеивал двухсотфутовую трубу для мочи. Они будут говорить с учеными, техниками, даже с этим хером ЛаХьюном из NSF[4]. Но не с нами. Они скажут тебе следить за водой, а мне, чтобы я провел пару дополнительных линий для их оборудования.

Конечно, это было ударом для Линда.

Он был так взволнован всем этим, что едва сдерживал себя. Он был похож на маленького ребенка, ожидающего начала угощения, напряженного и трясущегося, изо всех сил старающегося не прыгать от радости. И это было довольно забавно наблюдать, Хейс должен был это признать. Вы брали такого парня, как Линд - ростом всего 5 футов 5 дюймов, такой же круглый, как медицинский мяч, и ненамного легче, с плохими зубами, взлохмаченной бородой - и смотрели, как он прыгает, как будто ждет открытия кондитерской, это было очень забавно.

Блин, и где видеокамера, когда она так нужна?

Если бы мумии Гейтса были женщинами, они бы скрестили ноги в присутствии Линда, потому что он был так взволнован и так возбужден. Конечно, эти мумии не были мужчинами или женщинами, как сказал Гейтс во время сеанса связи. На самом деле, он чертовски долго решал, были ли они животными или имели растительное происхождение.

Линд сказал: "Сейчас они разгружают сани... должно быть, заносят мумии в хижину". Он покачал головой.

- А я думал, что эта зима будет скучной. Сколько лет, по его словам, этим мумиям?

- Он предполагает от двухсот до трехсот миллионов лет. В те времена, когда на Земле правили динозавры.

Линд цокнул языком: "Представь это. Я даже не знал, что тогда были мумии".

Хейс просто посмотрел на него и покачал головой. Хорошо, что Линд был чем-то вроде сантехника, потому что, если разобраться, он был ненамного умнее, чем большинство комков дерьма, свисающих с верблюжьей задницы. Настоящий мастер с трубами и вентиляцией, но что-нибудь еще? Забудьте.

На глазах у Хейса Линд начал натягивать флисовую куртку и термоштаны, парку, ботинки и шерстяные варежки.

- Ну, ты идешь, Хейс?

Но Хейс только покачал головой. Он уже мог видеть людей, вываливающихся из будок и зданий, некоторые из них все еще натягивали свои ECW[5], хотя ветер завывал, и было ниже семидесяти градусов.

- Я подожду, пока поклонницы похудеют, - сказал он Линду.

Но Линд уже выходил за дверь, впуская холодное дыхание Антарктиды, пока обогреватели не поглотили его.

Хейс сел, закурил сигарету и глотнул кофе, глядя на пасьянс на ноутбуке. Да, это будет чертовски долгая зима. От этой мысли ему сделалось дурно по причинам, в которых он не был уверен, так словно внутри у него открылось кровотечение.

За пределами комплекса поднялся ветер, обнажая зубы.

"Ты должен любить Линда", - думал Хейс позже, глядя на мумии в хижине №6. Линд был великолепен, положительно хорош до последней капли. Хейс стоял там с ним и двумя другими контрактниками, которые знали об эволюционной биологии примерно столько же, сколько о менструальных спазмах... а Линд? О, он трещал без остановки, пока Гейтс, Брайер и Холм делали заметки и фотографии, замеры и соскребали лед с одной из мумий.

- Да, это уродливый хер, профессор, - говорил Линд, кружа вокруг и заслоняя им свет, в то время как они постоянно и вежливо просили его сделать шаг назад, - Черт, посмотрите на эту штуку... достаточно, чтобы вас пробил холодный пот. Бьюсь об заклад, мне будут снится кошмары до весны, от одного ее вида. Но знаете, чем больше я смотрю на это, тем больше думаю, что это одно из тех животных без позвоночника, знаете ли, не-позвоночное, как морская звезда или медуза. Что-то вроде того.

- Ты имеешь в виду беспозвоночных, - поправил его Брайер, палеоклиматолог.

- Разве я не это сказал?

Брайер усмехнулся, как и остальные.

Снаружи ветер царапал стены снегом, словно песчаная буря. А внутри воздух был сальный, теплый, душный. Странная, едкая вонь начинала давать о себе знать, пока мумия продолжала таять.

- Мы действительно сделали открытие, а, профессор? - спросил Линд Гейтса.

Гейтс посмотрел поверх очков, карандаш свисал с его губ.

- Да, определенно. Находка века, Линд. То, что мы имеем здесь, является совершенно новым для науки. Я предполагаю, что это не животное и не растение, а своего рода химера.

- Да, именно об этом я и думал, - сказал Линд, - Боже, это прославит нас.

Хейс хрипло рассмеялся.

- Конечно, я уже вижу вашу фотографию на обложках Newsweek и Scientific American. Там есть фотография профессора Гейтса, но она маленькая, в углу.

Раздалось несколько смешков.

Линд нахмурился.

- Тебе не нужно умничать, Хейс. Господи.

Но Хейс полагал, что нужно. Пока парни пытались сообразить, чем это было раньше, а Линд кружил перед ними на своем моноцикле, трубя в красный рожок и тряся резиновым цыпленком.

Так что да, он должен был быть умником.

Так же, как Линд должен был трепаться... даже о вещах, о которых он ничего не знал. Это было то, что они оба делали месяц за темным месяцем долгими мрачными зимами на Южном полюсе. Но в хижине... с этой размораживающийся мумией, выложенной, как что-то, что вылилось из банки для шоу уродов... ну, может быть, они делали это, потому что им нужно было что-то делать. Пришлось что-то сказать. Издайте какой-нибудь шум, что-нибудь, чтобы разрушить зловещий звук этого кошмара, тающего, капающего и капающего, как кровь из перерезанного горла. Хейс не выдержал... это заставило его скальп чувствовать, что он хотел сползти с затылка.

И он все думал: "Что с тобой? Это проклятое ископаемое, оно ничего не может сделать, кроме как ждать".

Ждать. Да, может быть, он и не это имел в виду, но все равно так подумал. И чем больше вы смотрели на эту проклятую штуку, тем больше вы начинали думать, что это вовсе не окаменелость, а что-то древнее... ожидающее.

Христос, все это безумие нужно было обдумать.

Ветер встряхнул хижину, и этого было достаточно для двух других зевак - пары контрактников по имени Рутковский и Сент-Оурс. Они вышли за дверь, как будто что-то кусало их за задницы. И, возможно, так и было.

- У меня начинает возникать ощущение, что нашим друзьям не нравится то, что ты нашел, - сказал Холм, проводя рукой по своим седым волосам, - я думаю, что они боятся.

Гейтс тонко рассмеялся.

- Наш питомец беспокоит тебя, Хейс?

- Черт, нет, мне он нравится, большой уродливый сукин сын, - сказал он, - делаю все возможное, чтобы не схватить его и не унести подальше.

Они все начали смеяться над этим. Но это продолжалось недолго. Совсем недолго. Как смех в морге, хорошее настроение просто неуместно в этом месте. Не сейчас. Не с тем, что там было пришвартовано.

Хейс не завидовал Гейтсу и его людям.

Конечно, они были учеными. Гейтс был палеобиологом, а Холм геологом, но от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к этому чудовищу в тающем льду, у него что-то в животе перевернулось, а затем перевернулось снова. Он отчаянно пытался систематизировать свои чувства, но это было выше его сил. Все, что он мог сказать наверняка, это то, что это существо заставило его внутренности свернуться, как грязный ковер, заставило что-то внутри него быть одновременно и горячим, и холодным. Что бы это ни было, оно вызывало у него отвращение на каком-то неведомом внутреннем уровне, и он просто не мог справиться с этим.

Оно было мертво.

Это то, что сказал Гейтс, но глядя на него, Христос и святые, вы действительно должны были задаться вопросом. Потому что синий лед стал очень прозрачным, и это было все равно, что смотреть сквозь толстое стекло. Оно искажало, но далеко не настолько, чтобы это могло понравиться Хейсу.

Мумия была большой. Вероятно, не более семи футов от конца до конца, по форме напоминающая большую мясистую бочку, которая сужалась на каждом конце и была усеяна высокими вертикальными гребнями, идущими вверх и вниз по всей ее длине. Кожа маслянисто-серого цвета, как у акулы, с крошечными трещинами и мелкими шрамами. По средней линии была пара придатков, которые разветвлялись, как ветки дерева, а затем снова разветвлялись на тонкие сужающиеся усики. В нижней части туловища находилось пять мускулистых щупалец, каждое из которых не превышало четырех футов в длину. Они были странно похожи на хоботы слонов... хотя и не морщинистые, но гладкие, твердые и мощные. Заканчивались они плоскими треугольными лопатками, которые в другом мире можно было бы назвать ступнями.

А лед продолжал таять, вода продолжала капать, и странная вонь тухлой рыбы начала исходить от этой штуки.

- Что это там? - спросил Линд. - Это... это голова?

- Да, - сказал Гейтс, - должна быть.

Может быть, для биолога, но не для Хейса или Линда. Они стояли вокруг, как плакальщики, желая закидать ее грязью. На верхней половине туловища существа виднелась дряблая тупая шея, которая походила на скомканный шарф или крайнюю плоть. На ней было что-то похожее на большую пятиконечную морскую звезду грязно-желтого цвета. Радиальные лучи звезды состояли из сужающихся обвисших трубок, на конце каждой из которых красовался выпуклый красный глаз.

Хейсу показалось, что существо было очень быстро заморожено, мгновенно заморожено, как один из тех мамонтов в Сибири, о которых вы читали. Потому что оно выглядело... ну, почти испуганно, как будто было застигнуто врасплох. По крайней мере, так он думал, но чем больше таял лед и чем больше обнажалась голова и пять ухмыляющихся красных глаз, тем больше ему казалось, что оно выглядело раздраженным, надменным, высокомерным, что-то вроде этого. И каким бы ни был этот взгляд, он уж точно не был дружелюбным.

"Вам не захочется встретиться с этим парнем однажды, - подумал Хейс, - не говоря уже о его злобном взгляде".

И, думая об этом, он просто не мог представить, как что-то подобное могло ходить. Ибо оно было испорченным и дегенеративным, созданным для того, чтобы ползать, а не ходить прямо, как человек. Но согласно тому, что Гейтс сказал Брайеру, оно определенно стояло и ходило.

- Держу пари, это что-то вроде крыла, - сказал Холм, указывая на дугообразную трубчатую сеть, похожую на кости, на левой стороне существа, которые были свернуты друг к другу, как восточный веер. Даже в сложенном виде можно было увидеть тонкую сетку между трубками. - И еще одно здесь. Определенно.

- Господи, ты имеешь в виду, что оно могло летать? - спросил Линд.

Гейтс что-то нацарапал в своем блокноте.

- Ну, на данный момент мы выбираем какую-то морскую адаптацию... может не крылья, а возможно плавники... хотя, пока мы не сможем их изучить, я только предполагаю.

В своем воображении Хейс мог представить, как эта штука летает вокруг, как какая-то цилиндрическая горгулья, ныряя вниз над остроконечными крышами. Этот образ, по какой-то причине был очень четким в его сознании, как будто это было что-то, что он видел однажды или, может быть, видел во сне.

- ЛаХьюн уже видел это?

Гейтс сказал, что нет, но что он очень взволнован перспективами открытия. И Хейс почти мог слышать, как ЛаХьюн сказал именно это: "Господа, я очень взволнован перспективами этого колоссального открытия". Да, именно так он и сказал бы. Хейс покачал головой. ЛаХьюн, он был таким. Деннис ЛаХьюн был администратором NSF, который руководил станцией Харьков летом и зимой. Его работа заключалась в том, чтобы все работало, чтобы ресурсы не тратились впустую, чтобы все было правильно и ясно.

Ага, подумал Хейс, местный укротитель, педант и мудак из NSF. Это был ЛаХьюн. Директор, управляющий кучей непослушных, свободомыслящих студентов, так сказать. У ЛаХьюна было ненамного больше индивидуальности, чем у обычного витринного манекена.

Линд сказал: "Не могу поверить, что он не пришел посмотреть, что у нас здесь. Это вроде как его работа".

- Да ладно, Линд, - ответил ему Хейс, - у него есть дела поважнее, например, считать карандаши и следить за тем, чтобы мы не использовали слишком много скрепок.

Гейтс усмехнулся.

Вода, текущая с этой неправильной глыбы льда, собиралась в ведра, помеченные для последующего изучения. Кап, кап, кап.

- Пробирает, не так ли? - спросил Линд, - Как в том фильме... ты видел этот фильм, Хейс? Там, на Северном полюсе, а может быть, это было на Южном, нашли инопланетянина в куске льда, и какой-то долбоеб накинул на него электрическое одеяло, и он оттаял, бегает по лагерю и сосет у всех кровь. Думаю, тот парень играл в Gunsmoke[6].

Хейс сказал: "Да, видел. И как бы пытаюсь не думать об этом".

Гейтс улыбнулся, отложил цифровую камеру в сторону. Со своей большой косматой бородой он больше походил на горца, чем на палеонтолога. - О, мы тут нашего друга размораживаем, парни, но это будет не случайно. И не волнуйтесь, это существо уже очень давно мертво.

"Знаменитые последние слова", - сказал Хейс, и все засмеялись.

Кроме Линда.

Они потеряли его где-то по дороге.

Он застыл, глядя на существо во льду, слушая как капает вода, и это, казалось, производило на него такое же впечатление, как зов сирены: его глаза были неподвижны и широко раскрыты, губы шевелились, но слов не было. Он простоял так минут пять, прежде они заметили это, и к тому времени он выглядел так, как будто был в трансе.

Хейс спросил: "Линд... эй, Линд... ты в порядке?"

Он только покачал головой, его верхняя губа приподнялась в ухмылке: "Этот чертов ЛаХьюн... думает, что он главный, но у него нет яиц прийти и посмотреть на это... это чудовище. Ублюдок, вероятно, на линии со своим начальством NSF в МакМердо, хвастается, рассказывает им все об этом. Но что он знает о нем? Если вы не стоите здесь и не смотрите на него, не чувствуете, как оно смотрит на вас, как вы можете знать об этом?"

Хейс положил руку ему на плечо: "Эй, расслабься, Линд, это просто окаменелость".

Линд стряхнул руку: "О, и это все? Ты хочешь сказать, что не чувствуешь, как эта штука смотрит на тебя? Иисус, эти глаза... эти ужасные красные глаза... они проникают прямо внутрь тебя, заставляют тебя чувствовать, заставляют хотеть что-то делать. Ты говоришь мне, что не чувствуешь его здесь? - он тер виски, месил их грубо, как тесто, - Разве ты не чувствуешь, о чем оно думает? Разве ты не чувствуешь, как оно проникает в твою голову, желая украсть твой разум... желая сделать из вас что-то, не то, что вы есть? О господи, Хейс, это... эти глаза ... эти чертовы глаза... они открывают вещи в твоей голове, они..."

Он остановился, тяжело дыша, задыхаясь как выброшенная на берег рыба. Лицо было мокрым от пота, глаза вылезли из орбит, жилы натянулись на шее. Он выглядел так, будто был на грани полной истерики или, может быть, старого доброго инсульта.

"Тебе лучше отвести его в жилой блок", - сказал Гейтс.

Они все смотрели на Линда, думая о чем-то, но не говоря ни слова. Из мумии выпал кусок льда, и Хейс напрягся от звука. Этого было достаточно, ей-Богу, более чем достаточно.

Он помог Линду надеть парку и подвел его к двери. Когда Хейс собрался открыть ее, Линд повернулся и посмотрел на ученых: "Я не сумасшедший, мне все равно, что вы думаете. Но вам лучше слушать меня, и слушать хорошо, - он ткнул дрожащим пальцем в мумию, - Что бы вы ни делали, что бы ни делал любой из вас... не оставайтесь наедине с ней, если желаете себе добра, не оставайтесь здесь наедине с ней..."

Затем они вышли наружу.

"Что ж, - сказал Брайер, - хорошо".

Ветер сжал хижину в кулак, встряхнул ее, заставив замигать верхние фонари, и почти на секунду они оказались в темноте вместе с этой штукой.

И, судя по выражению лиц, их это мало беспокоило.

На Южном полюсе было много лагерей. Собрание изъеденных костей, разбросанных по замерзшим склонам и низинам, словно язвы и раны на древней шкуре зверя. Но лишь горстка из них была обитаема, когда зима показала свои холодные белые зубы.

Харьков был одним из немногих.

Всего лишь еще одна обшарпанная исследовательская станция, ее многочисленные здания похожие на скелеты без мяса, поднимающиеся из черного льда и дрожащие под пеленой задувающей белизны. Пустынное и богом забытое место, где никогда не всходило солнце и не прекращал кричать ветер. Такое место, которое заставляет тебя втянуться в себя, свернуться, как мокрица, и сжаться, ожидая, когда закончится ночь и начнется весна. Но до этого времени ничего не оставалось делать, кроме как ждать и томиться днями, которые были ночами, и придумывать себе занятие.

Чего вам не хотелось, так это думать о древних, отвратительных существах, эксгумированных из полярных могил. Существах, предшествовавших человечеству, бог знает на сколько миллионов лет. Существах, которые свели бы вас с ума, если бы вы увидели, как они ходят. Существах со сверкающими красными глазами, которые, казалось, проникают внутрь тебя и шепчут злобными голосами, наполняя разум поглощающими чуждыми тенями.

Хотя он выпил пинту Jim Beam Rye[7] перед отбоем, Хейс так толком и не спал той ночью. Ему снились странные сны с того момента, как он закрыл глаза, и до того, когда снова открыл их в четыре утра. Он лежал в темноте, пот выступил на его лице.

В комнате было темно, цифровые часы отбрасывали зернистый зеленый свет на стену. В спальне было две кровати. Если вы выпадали из своей, у вас был хороший шанс попасть на соседскую. Это были людные места, спальни, но пространство на станциях были ограничено. Сегодня другая кровать была пуста. Линд спал на койке в лазарете, нагруженный секоналом дока Шарки.

Хейс был один.

Сны, просто сны. Не о чем заморачиваться.

Может быть из-за того, что случилось с Линдом, а может быть по другой причине, но сны были плохими. По-настоящему плохими. Даже сейчас голова у Хейса была в тумане, и он не мог быть уверен, что это были сны. Он не мог вспомнить их всех, только какой-то спутанный клубок кошмаров, где его преследовали, и он скрывался от ужасных форм с горящими глазами.

Он мог ясно вспомнить только последний.

И то, что выдернуло его из сна, заставило его сесть, стуча зубами. Во сне на него упала гротескная ледяная черная тень, омывшая его холодом гробниц и склепов. Она стояла у изножья его кровати, бурлящая аморфная фигура смотрела на него... и это разбудило его. Он проснулся, борясь с криком.

Нервы.

Иисус, так все и было. В последнее время происходит слишком много странного дерьма, его воображение разыгралось. А когда вы теряете контроль над своим воображением во время долгой антарктической зимы, у вас могут быть настоящие неприятности.

Хейс снова устроился поудобнее, решив на будущее отказаться от приготовления лазаньи в микроволновке перед сном. Потому что, вероятно, причина снов была в ней.

Не может быть ничего другого.

К следующему дню все в лагере узнали о маленьком эпизоде с Линдом.

На такой исследовательской станции, как Харьков, секретов не было. Истории - будь то настоящие, выдуманные или сильно преувеличенные - ходили по кругу, как аплодисменты на съезде. Все проходило круг, пересказывалось, заново изобреталось, раздувалось до невероятных размеров, пока, в конце концов, переставало быть похоже на происшествие, которое его вдохновило.

В столовой, пытаясь спокойно съесть свой сэндвич с жареным сыром и томатный суп, они насели на Хейса, как птицы на убитых на дороге, и клевали, чтобы увидеть, не осталось ли на туше хорошего красного мяса.

- Слышал, Линд пытался перерезать себе вены, - говорил Майнер, один из операторов тяжелого оборудования, от которого пахло дизельным топливом и гидравлической смазкой, и это не сильно возбуждало аппетит Хейса, - Говорят, сучий сын, с ума сошел, окончательно спятил. Просто потерялся, глядя на эту мумию во льду.

Хейс вздохнул и положил бутерброд: "Он -"

- Это правда, - сказал Сент-Оурс, - я был там с ним недолго. Все это время он глазел на уродливого ублюдка во льду, на это чудовище, которое только что оттаяло, и на его лицо, которое выплыло наружу... и это было не то лицо, которое я хотел бы увидеть снова.

Тут вмешался Рутковский, начал рассказывать, как у Линда появился странный блеск в глазах, как у человека, готового прыгнуть с моста. Что ничто из этого его не удивило, потому что было что-то странное в Линде и что-то еще более странное в тех мертвых штуках, что Гейтс притащил из лагеря в предгорьях.

Они говорили и говорили без остановки.

Не позволили Хейсу вставить ни слова. Кроме Гейтса, Холма и Брайера, он был единственным, кто видел срыв Линда, если это был он. И Рутковский, и Сент-Оурс покинули хижину минут за пятнадцать до того, как это случилось. Но не было заметно что отсутствие личного опыта в этом вопросе их как-то смущало.

Майнер рассказывал, как он был на станции Палмер на острове Анверс одной суровой зимой и что там три человека покончили жизнь самоубийством за неделю, перерезав себе вены один за другим. Это было жуткое дерьмо, сказал он. Дошло до того, что люди на Палмер подумали, что ходит инфекция безумия. Но то была антарктическая зима, иногда люди просто не выносили изоляции, одиночества, это забиралось им под кожу, как чесотка. И когда это случалось, когда что-то начинало сбоить, то это делало человека открытым для дурных "влияний".

- Меня это нисколько не удивляет, - признался им Сент-Оурс, - однажды зимой в Мак-Мердо у нас была команда из мужа и жены, забавные персонажи они были, геологи, изучающие камни и керны, всегда ищущие что-то, но очень расплывчатые в отношении того, что это было, когда вы их спрашиваете. Так или иначе, они были на горе Эребус где-то с неделю, производили раскопки. Они спускаются, возвращаются, и у них в глазах такое смешное выражение... такой контуженный вид, понимаете?

Рутковский кивнул.

- Видел много раз.

- Без сомнений, - сказал Сент-Оурс, - без сомнений. Только в этот раз было хуже, смекаешь? У них с собой были эти камни, которые они там нашли, очень плоские и со странной резьбой на них, вроде иероглифов или какой-то египетской тарабарщины. Они вели себя чертовски причудливо, прятали эти камни, по-настоящему боялись их. Однажды я был рядом с их лачугой и спрашиваю их: "Что, во имя Христа, такое эти камни?" Они сказали, что это артефакты какой-то древней цивилизации, и не давали мне к ним прикасаться. Сказали, что как только вы прикоснетесь к ним, ваш разум вытечет капля за каплей, и что-то заполнит его. Что? Я спрашиваю их. Но они ничего не говорили, только ухмылялись и пялились, как парочка кукол-карни. Через два дня, да-сэр, через два дня, взявшись за руки, они ушли в метель, оставив записку, что идут на "старые голоса из-под горы". Иисусе Христе. Но это только для того, чтобы показать вам, какие дерьмовые вещи здесь происходят.

- Я верю в это, - сказал Майнер.

Хейс отодвинул тарелку, недоумевая, почему они выбрали его своим тотемным столбом, чтобы танцевать вокруг него. "Послушайте, ребята, я был там, когда Линд психанул. Никого из вас не было, только я. Он не пытался перерезать себе вены или что-то в этом роде, ему просто стало плохо, вот и все".

Они внимательно слушали, кивали, потом у Рутковского в глазах появилось заговорщицкое выражение, и он сказал: "Перерезал себе оба запястья, вот что они говорят. Наверное, порезал бы и горло, если бы хватило времени".

- Мне это не нравится, - сказал Сент-Оурс.

- Послушайте... - попытался Хейс, но его перекрыли, как текущий кран.

- Мне не нравится идея провести еще три месяца здесь с сумасшедшим, - сказал Рутковский, - лучше бы они заперли его задницу. Это все, что я могу сказать по этому поводу.

Майнер сказал: "Не об этом сумасшедшем дерьме вам нужно беспокоиться, а о том, что Гейтс принес сюда. Иисус и Мария, идите туда и посмотрите на то, что он там размораживает... и вы обоссытесь со страху. Выглядит как какой-то сумасшедший серый огурец с желтыми червями, растущими из макушки, и большими красными глазами на конце каждого из них... ничто, похожее на эту штуку, не приведет ни к чему хорошему. Поверьте мне".

Постепенно, их разговор перешел на другие темы, и о Линде они практически забыли. Теперь это были просто мумии, и, они были даже не с этой планеты. Истории о привидениях, байки у костра и три здоровых, опытных мужика, пытающихся превзойти друг друга, напугать до усрачки.

Хейс игнорировал все это и хлебал свой суп, прислушиваясь к ветру, пытающемуся вырвать Дом Тарга из замерзшей тундры, как он это делал день за днем, царапающий и воющий, как что-то голодное, спускающееся с гор на западе.

"Присоединюсь к вам?" - спросил голос.

Хейс поднял голову и увидел, что это был доктор Шарки, врач станции, невысокая хорошенькая и рыжеволосая, с ярко-голубыми глазами. Она была единственной женщиной в лагере, и все мужчины говорили, что она слишком тяжеловесна на их вкус, но к весне все они попытаются залезть к ней в трусы.

Дело в том, что она не была тяжеловесной, не в мире Хейса. Она была широка в бедрах, красивые округлости, которые он находил откровенно сексуальными. Нет, мужчины держались на расстоянии (по крайней мере, пока), потому что она их пугала. Не из-за того, что она сделала или сказала, но в основном из-за лица. Ее приподнятые нордические глаза придавали ей холодный, отстраненный вид, который подчеркивался жестким изгибом рта.

Хейсу она понравилась сразу же, как только он ее встретил, и причина тому была совершенно глупой, он даже не хотел признаваться в этом самому себе: она напомнила ему Карлу Джин Распер из третьего класса, его первую серьезную любовь. Те же волосы, те же глаза, тот же рот. Когда он впервые увидел Шарки, он мгновенно перенесся обратно в начальную школу, безмолвный и глупый, точно такой же, как когда-то рядом с Карлой Джин. Доброе утро, маленькая школьница...

- Земля вызывает Джимми Хейса... какая у тебя частота?

- Хм? О да, док, садитесь. Пожалуйста, - сказал Хейс.

Какая у тебя частота? Ему это понравилось. Разве тот псих, который напал на Дэна Разера по пути на CBS, не сказал что-то подобное? Конечно. Какая у тебя частота, Кеннет? REM написали песню с таким же названием[8].

Шарки села, и Хейс обнаружил, что слишком долго смотрит ей в глаза. Он не был женат, а она была. Ее муж был антропологом на гранте где-то на Борнео, изучал сперму обезьян или что-то в этом роде.

- Как дела? - спросила Шарки, поливая салат заправкой.

Хейс рассмеялся, не желая этого.

- Ну, я подумал, что им лучше рискнуть и послать сюда самолет, пока все эти люди не сошли с ума.

Она улыбнулась.

- Мы не увидим самолет самое раннее до сентября, или до середины октября. Извини, Джимми, у нас есть то, что у нас есть, и нам придется с этим жить.

- Они несут какую-то сумасшедшую чушь, док, - сказал ей Хейс. - И не только контрактники, если я правильно слышу.

Здание вздрогнуло, и свет на мгновение погас.

Шарки вздохнула.

- Нет, не только контрактники, но и ученые тоже. Я думаю, что это будет долгая зима. К весне должен получиться интересный психологический эксперимент.

- Конечно, я ни капельки в этом не сомневаюсь. Может быть, Гейтсу стоит отправить свои мумии обратно в те пещеры.

- Этого не будет, - засмеялась она.

- Я серьезно, док. Эти чертовы штуки как катализаторы. Эти люди и так ведут себя как сумасшедшие, и я не хочу увидеть, что будет с ними через месяц.

- Я провела на полюсе три зимы, Джимми, и большинство из них были одинокими, тихими и скучными. Но я не думаю, что так будет в этом году. То, что нашел Гейтс, взбудоражило всех. Я надеюсь, что все уляжется через неделю или около того, но у меня есть сомнения. Даже у меня есть сомнения.

- Почему?

Она посмотрела на него, ее глаза блестели.

- Ты видел мумии, Джимми, и ты не можешь отрицать, что они... своеобразные. Не смотри на меня так, ты чувствуешь то же, что и я. Они выглядят самыми инопланетными существами, которых я когда-либо видела, но я не знаю, это ли беспокоит людей здесь. Я только хочу сказать, с медицинской точки зрения, что те ... останки, кажется, оказывают очень необычное психологическое воздействие на любого, кто на них смотрит.

Хейс нисколько в этом не сомневался. Он сразу почувствовал это, когда был в Хижине №6 с Линдом и остальными. Он до сих пор не мог понять в чем дело, но мог сказать, что в этом было что-то крайне тревожное. Что-то что проникло внутрь тебя, зарылось глубоко, как червь, ищущий горячее, влажное место, чтобы отложить яйца.

И что сказал Линд?

Разве ты не чувствуешь, как это проникает в твою голову, желая украсть твой разум...?

Хейс сглотнул, что-то застряло у него в горле.

- Есть еще одно ... плохое об этих штуках, док. Мы все это чувствуем. Может быть, не Гейтс и другие яйцеголовые, но остальные чувствуют это отлично, будьте покорны. Я не знаю, что с этим делать.

- Кажется, Линд думал, что оно пытается украсть его разум или что-то в этом роде?

Хейс кивнул.

- Это то, что он сказал. Это проникало в его голову, открывая вещи. Хочешь попробовать сама?

Она покачала головой.

- Я не психотерапевт, Джимми. Это предположения терапевта, не более того, это все, что я могу сделать.

- А не под запись?

Она отложила вилку.

- Не под запись? Не для протокола: я бы не провела ночь с этим ужасом и за миллион долларов.

Тем же вечером, после ужина, Гейтс, наконец, оставил свою возлюбленную в Хижине № 6 и присоединился к остальным в кают-компании в доме Тарга. Момент, казался заранее условленным - присутствовала вся зимняя команда, около 20 ученых и контрактников - он встал и постучал ложкой по своему стакану с водой. Это сразу привлекло всеобщее внимание, потому что они этого ждали.

Терпеливо ждали.

Сейчас они редко собирались в кают-компании. Обычно несколько контрактников находились на электростанции или работали с техникой и снегоходами, проверяли электроснабжение шахт. А ученые на буровой вышке, или в одной из своих импровизированных лабораторий, или стучали по клавишам своих ноутбуков.

Но не сегодня.

Все были там, собравшись и ожидая что скажет Гейтс, потому что он почти не общался ни с кем с тех пор, как спустился из палаточного лагеря. Так что были все, как призраки, слоняющиеся по командному пункту, гадая, не собирается ли президент бомбить какую-нибудь страну.

Хейс сидел с доком Шарки и Катченом, метеорологом, и играли в покер. Рутковский и большинство других контрактников сидели за столом напротив и играли в криббедж... время от времени один из них поглядывал на Элейн Шарки, кивал головой, как бы говоря, да, она женщина, все в порядке, я знал это в и первый раз, когда увидел ее.

"Думаю, доктор Гейтс хотел бы сказать пару слов", - сказал ЛаХьюн. Он сидел один за столиком в углу и выглядел... эффективным. Он сидел в своем модном свитере и брюках от L.L. Bean[9], прямой и высокий, как будто ему в задницу засунули железный прут, и он хотел, чтобы он оставался там.

"Ах, сюжет становится интересней", - сказал Катчен.

Гейтс улыбнулся всем. Его глаза были налиты кровью, под ними висели мешки. Он много работал и мало спал. "Привет всем, - сказал он, - завтра днем я собираюсь вернуться на раскопки, но прежде, чем я это сделаю, я хотел бы поговорить с вами и рассказать, о чем все это и что это может означать".

Теперь все смотрели только на него.

"Я не собираюсь тратить много вашего времени на разговоры о самих мумиях, так как мы только что завершили предварительное вскрытие одного из неповрежденных образцов, и потребуется время, чтобы сопоставить и интерпретировать все данные, собранные доктором Холмом, доктором Брайером и мной. Но я не думаю, что слишком ошибусь, если скажу, что то, что мы там обнаружили, безусловно, произведет революцию в области биологии. Существо... существа... представляют собой совершенно новую разновидность, состоящую из характеристик как растений, так и животных, и некоторых из них, которые не подходят ни к одному из пантеонов. Позвольте мне просто сказать, что в отношении его базовой анатомии, он, кажется, нигде не вписывается в летопись окаменелостей. Я предполагаю, что то, что мы здесь обнаружили, займет сравнительных анатомов и физиологов на десятилетия вперед".

"В любом случае... позвольте мне кратко пройтись по его нервной системе. Я сделал довольно обширное исследование и... ну, думаю, я могу с уверенностью сказать, что это существо почти наверняка было разумным. Возможно, намного раньше нас. Я не хочу утомлять вас анатомией, но хочу, чтобы вы поняли несколько вещей. Как вы, я уверен, знаете, человеческий мозг состоит из двух долей, левое и правое полушария контролируют множество функций, в зависимости от того, левша вы или правша. Эти полушария сообщаются через пучки аксонов. Теперь позвольте мне сказать, что наше существо... у нас пока нет для него подходящего названия... имеет пятидольный мозг, что намекает на невероятный уровень нейрофизиологической сложности. В то время как в нашем мозгу есть только два основных типа клеток, в мозгу существа их не менее пяти. Микроскопическое исследование его нейронов, клеток головного мозга, также указывает на ошеломляющую степень нейронной специализации и сложности. Нейроны человека в основном состоят из центрального тела клетки, сомы, и разветвленных волокон, называемых дендритами и аксонами. Нейроны обмениваются информацией с другими нейронами с помощью электрических импульсов, собираемых дендритами в точках соединения, которые называются синапсами. Эта информация обрабатывается сомой, и ее выходные данные проходят по аксонам к синапсам других нейронов. Заскучали? Я полагаю, что да. Тем не менее, я говорю вам это только для сравнения, потому что нейроны существа совершенно чуждые, хотя, я полагаю, работают примерно так же. Видите ли, нейроны существ состоят не из одного клеточного тела, а из своего рода тройной сомы, соединенной с очень сложной сетью дендритов, аксонов и таинственного третьего сплетения ветвящихся волокон, которое просто сбило нас с толку".

"Зачем я вам все это рассказываю? - Гейтс тонко улыбнулся, затем нахмурился, - Потому что вам нужно понимать природу того, с чем мы здесь имеем дело, уровень интеллекта, которым это существо должно было обладать при жизни, должен был быть безграничным. Я сомневаюсь, что человеческий мозг приблизится к этому уровню развития и через несколько миллионов лет. Скорее всего нет. Итак, теперь вы знаете... это существо обладало чем-то вроде сверхразума и, по-видимому, имело сенсорные адаптации, которые намекают на чувства, выходящие за рамки обычных пяти".

Хейс посмотрел на Шарки, и она беззвучно присвистнула. Тоже чувствовал и он. Конечно, кое-что из того, что сказал Гейтс, было немного сенсационно, но эффект был шокирующим. Он имел в виду, что эти существа, очевидно, миллион лет назад, были интеллектуально выше человека, как человек выше обычной жабы. Господи, этого было достаточно, чтобы сбить дыхание.

Гейтс сделал глоток воды. "Теперь я знаю, что было много разговоров о наших мумиях... я не уверен, допустимо ли это слово из-за состояния их сохранности... и многие из них были довольно дикими. Я все время слышу, как люди говорят, что эти существа могут быть чужими, внеземными. Не берусь даже гадать на этот счет, но скажу, что, учитывая их уровень развития и культуры, я полагаю, что это возможно. Мы не можем рассуждать о таких вещах, пока не начнем всесторонний анализ ДНК и белка существ. Я уверен, что вы все знаете, что все живое на Земле имеет одну и ту же ДНК... мы отличаемся от паука или грибов только тем, как наша ДНК синтезирует и воспроизводит белки. Если, скажем, анализ ДНК существа покажет явные отклонения от нашего собственного... или даже совершенно инопланетную структуру... тогда, друзья мои, у нас возникнут очень трудные вопросы, на которые нам придется искать ответ".

Хейсу все это не нравилось.

Гейтс не говорил однозначно, что эти существа были с Марса или Альтаира-6, но он, черт возьми, и не исключал этого. Господи, Рутковского и парней это определенно позабавит.

Гейтс сделал еще глоток воды. "Хорошо, время для урока истории, раз уж вы выдержали лекцию по биологии". Раздались сдавленные смешки. "Инопланетяне. Это слово изрядно затаскано, но время от времени вы его слышите, если провели какое-то время здесь, в Антарктиде. В течение многих лет ходили сумасшедшие истории о какой-то великой дочеловеческой цивилизации подо льдом. Я уверен, что большинство из вас, ветеранов, слышали часть этих ужасных историй. Но как все началось? Хорошо, я вам скажу - экспедиция Пэбоди и экспедиция Старквезера-Мура. Ага, я вижу, как у некоторых загорелись глаза при упоминании этих имен. Некоторые из вас могут быть знакомы с ними... "

Далее он сказал, что обе эти экспедиции приобрели черты городского мифа с годами до такой степени, что большинство людей - даже большинство ученых - стали считать, что экспедиции никогда не проводились, что все это был какой-то грандиозный розыгрыш, выдуманный конспирологами и антарктическими полевыми исследователями, у которых было слишком много свободного времени. Но на самом деле экспедиции были не только вполне реальными, но и серьезными по замыслу, и в них участвовали очень умные люди. Она была историческим фактом.

"Экспедиция Пэбоди 1930–1931 годов была первой", - сказал Гейтс. "Ей руководил Уильям Дайер, профессор геологии из университета Мискатоника... где, хе-хе, я был студентом. Как бы то ни было, целью экспедиции было добыть образцы пород путем бурения буром новой конструкции и пролить свет на геологическую и палеонтологическую историю антарктического континента. Ну, результаты, поначалу, были незначительны. Затем биолог команды, парень по имени Лейк, обнаружил в докембрийских породах нечто, похожее на окаменелые отпечатки, которые, как предположил Лейк, относятся к археозойской эре... "

Как оказалось, по словам Гейтса, это было началом конца. Были обнаружены новые отпечатки, и к тому моменту Лейк уже не сомневался, что то, что он видел, было ископаемым свидетельством какого-то неизвестного, но, по-видимому, развитого организма, который ходил прямо за эоны до того, как это стало возможным. Это было поразительно. Летопись окаменелостей подразумевала тот факт, что в то время, примерно 700 миллионов лет назад, не существовало ничего, кроме простых водорослей или крайне примитивных червей.

Затем, пробурив скважины к северо-западу от основного лагеря, Лейк и его соратники проникли в подземную пещеру.

"Вот с этого момента, народ, все становится странным. Лейк обнаружил останки существ, которые, да, были точно такими же, как те, что обнаружила моя команда. Он передал Дайеру в главный лагерь довольно подробную информацию, сказав Дайеру, что он нашел больше окаменелых отпечатков и что, по его мнению, найденные им особи на самом деле, и оставили эти отпечатки. Увлекательная штука..."

Он объяснил, что с годами полемика вокруг открытия Лейка стала своего рода полем битвы для ученых. Экземпляры не были взяты для дальнейшего изучения, поэтому все, что у них было, это слова Лейка и подтверждающие показания Дайера, несколько размытых снимков, по которым трудно было что-то утверждать точно.

"Похоже, что с этого момента дела у экспедиции Пэбоди пошли плохо. После того, как они не получали известий от Лейка в течение нескольких дней, Дайер и еще несколько человек улетели в горы во временный лагерь Лейка. То, что они обнаружили, было полным разрушением... палатки смяты, техника уничтожена, сани исчезли, и, что еще хуже, все одиннадцать человек пропали без вести. Как и особи, которых нашел Лейк. Странно. Во всяком случае, с этого момента времени большинство людей считают, что Дайер и его люди сошли с ума, dementia Antarctica, как они это назвали, что он выдумал все те ужасные вещи, в которых позже свободно признался..."

Дайер, по-видимому, передал по радио миру цензурированную версию того, что он увидел в опустошенном лагере, заявив, что странный ураган уничтожил всю группу. Но он написал совершенно другую версию, которую в значительной степени скрыли от широкой публики, и на то были веские причины. Он утверждал, что лагерь разрушила не буря, а нечто гораздо худшее. То, что Гейтс даже не захотел комментировать.

"Итак, Лейк и его люди исчезли. Дайер и другие использовали буры, чтобы запечатать вход в пещеру, а затем перелетели выше в горы и обнаружили руины невероятно древнего города, прилегающие к склонам, остатки развитой дочеловеческой цивилизации. Дайер сказал, что он отдаленно напоминал Мачу-Пикчу в Андах, но преувеличенный до фантастической крайности. Он также упомянул раскопанные шумерские фундаменты древнего Киша. По сути, это был огромный доисторический город, большая часть которого была покрыта ледниками. Дайер утверждал, что город датируется каменноугольным периодом, примерно 280–350 миллионов лет назад, и был заброшен где-то в плиоцене, примерно два или три миллиона лет назад, когда наши предки были немногим лучше человекоподобных обезьян".

"Ну, Дайер вернулся с тем, что осталось от его группы, и почти все они были полностью сумасшедшими и должны были быть помещены в лечебницу. Выводы Дайера.. поддерживаемые только неясными фотографиями... были осмеяны. Его дневник, в котором содержались впечатляющие подробности о городе и культуре тех, кого он называл Древними или Старцами, был показан только некоторым ученым, а затем заперт в хранилищах Мискатоника. Мне разрешили прочитать его около десяти лет назад, одному из немногих, кому была предоставлена такая возможность. Хорошо... - Гейтс вздохнул и покачал головой... - это совершенная дикость, народ. Дайер не сомневался, что эти Древние построили город и имели внеземное происхождение. Большая часть дневника Дайера, вероятно, является чистой фантазией, вызванной временным безумием, но теперь не может быть никаких сомнений в том, что Лейк действительно нашел этих Старцев, поскольку, как вы знаете, мы тоже нашли их".

"Ну и что это нам дает? Я не совсем уверен. Я весьма сомневаюсь, что мы сможем подтвердить многое из того, что сказал Дайер, но кое-что из этого - да, на самом деле многое. Но как насчет того города? Он все еще там? И, да и нет". Гейтс посмотрел на эти лица, видя, может быть, восхищение и любопытство, а может быть, и страх. "Того, что описал Дайер, к сожалению, уже нет. Район, который он посетил, был уничтожен в 1930-х и 40-х годах геологическим катаклизмом и интенсивным оледенением. Его внушающие благоговейный трепет "Хребты безумия" были по большей части разрушены... сейсмической активностью и смещением ледников, и теперь почти невозможно сказать, где на самом деле находились его руины. Вся территория изменена... ущелья и долины открылись там, где их раньше не было, а разрушение тех высоких пиков, о которых он говорил, открыло область для сильного снегопада. Если что-то из этого там и есть, то теперь оно погребено под горой снега и льда".

- А как насчет той другой экспедиции? - спросил кто-то.

- Старквезера-Мура? Она была после Дайера в 1931-1932 годах, но оказалось безрезультатной. Вскоре после экспедиции Пэбоди первое из этих геологических потрясений стерло с лица земли большую часть региона. Так что все было напрасно. Они отправились искать свидетельства существования дочеловеческой цивилизации и особенно огромного каменного города, построенного инопланетной расой, и не нашли ни того, ни другого. Так что, как вы понимаете, все, что утверждал Дайер, было осмеяно научным сообществом. Еще одна экспедиция финансировалась из частных источников в 1960-х годах, но безуспешно. А со времен экспедиции Пэбоди рассказы об инопланетянах и странных цивилизациях здесь зрели буйным цветом. Доказательств не было... до настоящего времени...

Попали, думал Хейс. Теперь начнется жуткое дерьмо, как будто все до этого не было достаточно жутким. Господи. Он посмотрел на Шарки, а она посмотрела на него. Трудно сказать, что именно произошло между ними, но это было похоже на то, как пара детей с широко открытыми глазами бросает друг на друга взгляд у костра после того, как им сообщили, что да, история о привидениях, которую они только что услышали, действительно была правдой. Определенно, сегодня был день откровений.

Гейтс был занят тем, что обрисовывал свои раскопки в серии естественных полых известняковых пещер, которые находились далеко к востоку от "Хребтов безумия" Дайера. Первоначальная цель команды Гейтса была палеонтологической и оказалась чрезвычайно успешной. Они обнаружили мезозойских теропод и четвероногих, почти полностью сохранившихся динозавров-зауроподов. Протомлекопитающие, такие как триконодонты и цинодонты, а также юрские мозазавры и плезиозавры, даже более поздние окаменелости китообразных из кайнозоя. И не только животных, но и растений, саговников и беннеттитов. Сосудистые папоротники девона, включающие новые виды плаунов, споровых и сфенопсид. Гейтс, в пыльных клинических подробностях, подробно описал меловые покрытосеменные и голосеменные растения, семенные папоротники пермского периода.

Казалось, что он хотел говорить о чем угодно, но только не о "Старцах" и обнаруженных им руинах. Но, наконец, он вернулся к теме.

"Итак, как вы можете видеть, мы не собирались тратить свое время в надежде найти подтверждение диких историй Дайера, у нас было много других конкретных дел среди этих древних пород, содержащих ископаемые. Потребуются месяцы, чтобы извлечь найденные нами образцы, и годы, чтобы должным образом классифицировать их. Но, как вы знаете, мы нашли там и другие вещи, которые сразу же отвлекли наше внимание. В этих известняковых пещерах, о которых я говорил, мы нашли самые богатые залежи ископаемых. Но по мере того, как мы углублялись в этот лабиринт пещер, мы обнаружили что-то вроде могильного колодца, в котором наши существа были захоронены вертикально, а затем... да, потом пещеры превратились в огромные гроты высотой в сотни и сотни футов. То, что мы там нашли, легко затмевает Мамонтову пещеру в Кентукки... некоторые пещеры были настолько большими, что в них можно было спрятать целые города... и кто-то так и сделал".

Внутри этих огромных пещер они нашли руины циклопического города какой-то невероятной древней цивилизации, очень похожей на ту, о которой писал Дайер. Гейтс не был готов рисковать своей репутацией и утверждать, что его построили Старцы, но это казалось довольно верным предположением, исходя из его расположения. В руинах они обнаружили барельефы и иероглифы, изображающие этих существ и историю их культуры.

"Теперь поймите, - указал Гейтс, - что эти пиктоформы невероятно обветрены и местами нечитаемые, но то, что мы видели, похоже, указывает на то, что существа на самом деле были архитекторами этого разрушенного города. Город, если можно так его назвать, уходит буквально на многие мили под землю. Большая часть его покрыта льдом, и погребена под обвалами... но там хватит на годы и годы, если не на всю жизнь, исследований. Дайер писал об этих же типах барельефов. Его интерпретации глифов и пиктограмм, я думаю, полнейшая фантазия. Он писал, что они рассказывали историю межзвездных войн и истребления Старцев с помощью созданных ими протоплазменных чудовищ... но я ничего подобного не видел. Да, конечно, я не археолог, и Дайер тоже. Но до того, как полностью погрузиться в палеонтологию, я выполнил дипломную работу по доисторической археологии, так что я не совсем невежествен в интерпретации этих вещей. Весной полетим настоящей командой археологов, а до тех пор мы с командой будем делать, что можем, закладывать, если можно, какой-то фундамент. Но позвольте мне просто сказать, что то, что, по словам Дайера, он прочитал в тех руинах, совершенно прозаично по сравнению с тем, что увидели мы - историей, которую нам рассказывают эти глифы. Потому что, народ, то, что я увидел там, может заставить нас переосмыслить, кто мы и что мы есть".

Все зашумели, выстреливая вопрос за вопросом, но Гейтс больше ничего не сказал. Он откровенно сказал им, что больше не будет отвечать на вопросы, пока у него и его команды не будет еще хотя бы несколько недель, если не месяц, для дальнейшего изучения и исследования. Но никого это не удовлетворило. Ты не мог кинуть такую бомбу и просто уйти. Толпа становилась опасной, особенно Рутковский и его банда весельчаков. Они стояли, требуя объяснить, что, черт возьми, все это значит, и не собираются ли эти инопланетяне (он не боялся использовать этот термин) проснуться и начать высасывать людям мозги. Даже сами ученые стали требовать ответов, на самые безумные предположения.

Наконец Гейтс сказал: "Вы просите меня ответить на вопросы, не имея достаточно времени, чтобы даже сделать обоснованное предположение. Существа инопланетяне? Неизвестно. Они построили этот город? Возможно. Представляют ли они для нас угрозу? Конечно, нет. Хорош, народ, спрячьте свои комиксы. Этот город был заброшен в плиоцене, а мумии, которые мы нашли, мертвы, я полагаю, с триасового периода".

Почувствовав, что он их основательно наказал, и отвернувшись от них с отвращением, которое он мог бы приберечь для крестьян с факелами и других суеверных идиотов, он надел куртку и ушел в ночь.

ЛаХьюн, изучавший все это со своей обычной отстраненностью, встал и сказал: "Достаточно. Доктор Гейтс рассказал вам все, что мог. В самом деле, народ, он был достаточно любезен, чтобы поделиться с вами некоторыми из своих выводов, а вы ведете себя как дети".

И на этот раз Хейс был с ним полностью согласен. Дети? Нет, скорее жители деревни, ищущие ведьму, чтобы сжечь. Медленно они успокоились, сообразив, что ЛаХьюн мысленно отметил их реакцию, и это попадет в их личные дела. Плохая отметка в их послужном списке означала бы, что многие из них не вернутся в Антарктиду. Это означало потерю больших денег для контрактников и потерю финансирования от NSF для ученых.

- Ну, разве это не было забавно? - спросила Шарки.

Хейс хмыкнул.

Забавно? Что ж, пожалуй. Древние цивилизации. Дочеловеческий разум. Инопланетяне. Затем немного о том, что они там нашли, что в корне меняло кем и чем была человеческая раса... Ну, и как ты, твоя челюсть еще не упала до пола?

- Что ты об этом думаешь? - наконец спросил Хейс у Шарки.

- Думаю, я не могу дождаться весны, - вот и все, что она смогла сказать.

Но у Катчена было свое мнение. Предположительно, он специализировался на погоде, но у него, всегда было мнение обо всем.

- Скажу вам двоим кое-что прямо сейчас. Я слышал все о том, что случилось с Линдом, и, как и вы, сделал несколько собственных выводов. Может быть, эта штука, оттаивающая в хижине, не имеет отношения к срыву Линда... но, если имеет, то знайте, что мы застряли здесь до весны, и что бы это ни было, нам придется жить с этим всю зиму.

- Ради бога, это просто окаменелость, - сказала Шарки.

- Вы так думаете, док? Вы искренне в это верите? Отлично. Тогда пойдите в хижину и посмотрите в эти чертовы красные глаза и скажите мне, если оно не посмотрит на вас в ответ.

Но Шарки не собиралась этого делать.

Верный своему слову, Гейтс вернулся в палаточный лагерь, но не пошел к мумиям. Трое из них оттаивали в сарае, который был заперт, а единственный ключ был у ЛаХьюна, и еще трое все еще оставались заморожены в своих ледяных оболочках в холодном сарае.

Люди продолжали говорить обо всем этом, но уже не так бурно. Даже великие откровения со временем становятся привычными. Вы сделали некое открытие, которое изменит наше представление о том, кто мы и что мы есть? Может ли это изменить цивилизацию, какой мы ее знаем? Без дерьма? Да ничего особенного. Хочешь услышать что-то более интересное? Ходят слухи, что пара техников на буровой вышке занимается бурением более интимного характера, понимаешь, о чем я, солнышко?

Неважно, что случилось на станциях Южного полюса... срок годности этого был относительно коротким.

Кроме того, по правде говоря, зима на Харькове была захватывающей, и на плите готовилось нечто большее, чем просто окаменелости Гейтса и какие-то пыльные старые руины в горах.

Там было озеро.

Примерно в трех четвертях мили под континентальным ледяным щитом, на котором располагалась станция Харьков, находилось огромное подземное озеро размером примерно с озеро Онтарио. Оно было обнаружено примерно пятью годами ранее с помощью ледового радара и радиолокатора и сразу же названо озером Vordog. Это в честь русского сейсмолога, чьи исследования района и привели к его открытию.

Вордог едва ли был первым озером, обнаруженным подо льдом, было еще около семидесяти, но Вордог - и еще несколько - возбудили любопытство мирового научного сообщества. Это было подземное озеро, запертое почти под милей льда, около 300 миль в длину и почти пятьдесят в ширину, которое было скрыто от дневного света в течение примерно сорока миллионов лет. Ни солнечного света, ни внешней атмосферы, ни контакта с какими-либо организмами, кроме тех, что содержались изначально. Считалось, что такая изоляция, возможно, позволила тому, что жило в ней, пойти по совершенно другому пути эволюции, отличному от пути эволюции внешнего мира.

Снимки показали, что Вордог местами имел глубину более 2000 футов, а термографы подтвердили, что вместо того, чтобы быть замерзшим или почти замерзшим, как другие озера, скрытые подо льдом, Вордог имел почти постоянную температуру воды в пятьдесят градусов с горячими точками до шестидесяти пяти. Единственное, что могло объяснить это - какая-то форма подземного геотермального источника тепла, возможно, гидротермальные источники, подобные тем, что находятся на дне океана. В этом случае озеро могло изобиловать жизнью... большей частью совершенно неизвестной науке и, вполне возможно, представлявшей собой эволюционировавшие формы организмов, давно вымерших в других местах.

Таким образом, вместо обычного палеоклиматического бурения, проводимого буровой вышкой, этой зимой произошло нечто поистине захватывающее: группа техников во главе с гляциологом Калифорнийского технологического института по имени Гандри бурила озеро, чтобы запустить роботизированные зонды в его древние и нетронутые воды. Все это финансировалось НАСА в рамках их подготовки к миссии Europa Ice Clipper[10], которая отправит аналогичные зонды к покрытым льдом спутникам Юпитера, Европе и Каллисто, которые, как считалось, содержат большие подледниковые океаны.

Что бы там внизу ни было, оно оставалось нетронутым сорок миллионов лет.

И теперь это должно было измениться.

Ровно через день после громкого заявления Гейтса и за два дня до того, как буровая бригада Гандри прорвалась сквозь лед, станция Харьков была отрезана наглухо. Связь любого рода, будь то радио, спутниковая связь или электронная почта, резко прервалась. Внезапно они оказались еще более одинокими и изолированными, чем раньше. Но это произошло не из-за сильного шторма или механической неисправности, а из-за ЛаХьюна. Его указание было довольно простым: до особого распоряжения всякая связь с внешним миром была приостановлена, за исключением аварийных маяков.

Это было встречено в штыки.

Когда ЛаХьюн объявил об этом обедающим в кают-компании, это вызвало почти бунт. Зимой у экипажей станций не было ничего другого, кроме спутникового Интернета и случайных радио-чатов с любимым человеком. Это была их единственная связь с внешним миром, единственные вещи, которые могли напомнить им, что да, в мире есть другие люди, и на самом деле они не на Луне или Марсе, а просто внизу, на дне мира.

Позже, тем же днем Хейс догнал доктора Шарки в лазарете. - Ты пыталась вразумить этого самодовольного придурка? - спросил он ее.

Она кивнула. - Еще как. Я пыталась до посинения, только толку. По его словам, это объект NSF, поэтому он находится под юрисдикцией правительства, как военная база. Мы все подписали Акт о государственной тайне, и теперь он активирует его. Ничто не выходит, пока он не скажет об этом. Конец истории.

"Чертов Джеймс Бонд".

- Господи Иисусе, док, я должен был связаться сегодня вечером с парнем из Мак-Мердо. У нас в сети идет игра в покер... что, черт возьми, они подумают?

- Что подумает остальной мир?

Хейс сел, вздохнув.

Конечно, здесь было нечто большее, чем просто предстоящая игра в покер. Были жены и дети, сестры и братья и родители. Когда они не получат известий от своих родных на Харькове, они начнут ожидать самого худшего.

И Хейс был с ними, потому что уже ожидал худшего. Он почувствовал это с того момента, как шесть недель назад сошёл с LC-130 "Геркулес"[11] на станции Харьков, и день за днём это росло, как опухоль в его животе... эта почти уверенность, что этой зимой все станет мрачным и уродливым. Но никому об этом не говорил. Они бы подумали, что он спятил.

Шарки скрестила руки.

- Я мало пользуюсь Интернетом, и у меня нет никого, с кем я поддерживаю связь, поэтому я думаю, мне будет проще, чем остальным.

Хейс почувствовал, как что-то набухло у него в горле. Он попытался проглотить его.

- Как насчет... как насчет вашего мужа?

Шарки посмотрела на него, потом отвела взгляд. И снова это едва скрываемое напряжение вокруг рта и глаз, похожее на горечь.

- Обычно мы не поддерживаем тесных контактов, - она издала небольшой смешок. Очень короткий. - Кроме того, там, где он находится, в джунглях, Интернет в основном состоит из сбивания кокосов.

Хейс никак не прокомментировал это.

Он был разведен, детей нет. У него была сестра Лиза из Де-Мойна, которая была Свидетелем Иеговы. Прошлой зимой на станции Амундсен-Скотт они начали переписываться по электронной почте. Но все это рухнуло, когда он признался ей, что не верит в Бога и никогда не верил, прямо спросил ее, как она оказалась замешанной в культе вроде Джо-Хо.

Так что, как и Шарки, он был почти один.

ЛаХьюн определил причины отключения соображениями безопасности. Соображениям безопасности. Это было его объяснение, и он отказался вдаваться в подробности. И вы можете рассчитывать на то, что ЛаХьюн сдержит свое слово. Никакое количество поцелуев в задницу или сладких разговоров не растопило бы его. Больше шансов залезть внутрь монашеского одеяния, чем в тот чугунный сейф, который ЛаХьюн называл черепом.

- Он что-нибудь сказал? - спросил ее Хейс, - я имею в виду, дерьмо, люди здесь уже на взводе. Им это тоже не нужно. Медицинский подход пробовала? Психологические штуки и всякое такое дерьмо?

Шарки снова кивнула.

- Я пробовала все, кроме приватного танца, Джимми. Это невозможно. Он сказал мне, что когда получит разрешение от воротил NSF, то вернет нам наш интернет и все остальное. Но не раньше. Правила Национального научного фонда.

- Разрешение? Разрешение для чего?

Она пожала плечами.

- Он не очень-то распространялся на эту тему. Но у меня такое ощущение, что это из-за открытия Гейтса и того, что он говорил. NSF не хочет, чтобы это вышло наружу, пока нет. До того момента, пока у них не будет времени подумать о том, как они будут справляться со всеми вопросами, которыми их завалят. Это большое дело, Джимми. Ты должны это знать.

- Я знаю это, док. Но, черт, я попадаю почти на тысячу с этими ребятами в Мак-Мердо. Я имею в виду, черт возьми.

Шарки сказала, что, по ее мнению, отчасти это могло быть связано с резкой критикой NSF, указаниями, над которыми все на Харькове смеются. Салонная лихорадка.

- Черт возьми, мы смеемся, - сказал Хейс, - вся эта чертова зима очень плохо пахнет, док. У меня плохое предчувствие с тех пор, как самолеты улетели и снег начал дуть как в аду. Очень плохое предчувствие, и не смей смеяться надо мной.

- Я не смеюсь, - сказала она.

Он пожал плечами.

- Как я сказал на днях, эти чертовы мумии - своего рода катализатор, большая уродливая ложка, чтобы мешать в горшке. А теперь в этом горшке все перемешалось, и суп пахнет дерьмом. Если в этом есть смысл.

Она улыбнулась, казалось, она поняла.

- Думаю, я хочу сказать, док, что план ЛаХьюна отрезать нас от внешнего мира очень тупой. С этими странными мумиями и нервным срывом Линда, команда сидит и думает о всяких забавных штуках, ты знаешь? Они сидят без дела и страдают ерундой, делая вид, что их это не беспокоит, но это не так. Ты увидишь это в их глазах. Они становятся испуганными параноиками. Они что-то чуют и это разъедает их нутро, только они не смеют в этом признаться, и их нельзя за это винить.

Хейс никогда бы не сказал ничего подобного никому другому, но это была правда. На такой станции, как Харьков, зимой обычно очень скучно. Конечно, была работа, но темп был далеко не таким безумным, как летом. В этом году скука сменилась чем-то другим... нервное напряжение, чувство ожидания, знание того, что что-то пойдет не так. Хейс чувствовал это. Хотя команда бродила с глупыми улыбками на лицах и привычно делала свое дело, все это было игрой. Вы сдираете эти улыбки, и под ними вы видите людей на грани, людей, съежившихся, сбитых с толку, встревоженных и, да, напуганных.

Атмосфера на зимней станции, запертой холодом, снегом и вечной тьмой, никогда не была легкой, давай-ка-устроим-парад, но даже в плохие годы, когда ты собирал группу, которая просто не ладила друг с другом, такого не было. Не было этого чувства опасения, этой почти духовной заразы, висящей в воздухе.

- О чем ты думаешь, док? - спросил Хейс, увидев, как голубые глаза Шарки устремлены в пространство.

Она пожала плечами.

- Мне просто интересно, хватит ли мне таблеток счастья, чтобы эти люди дотянули до весны.

- Таблетки не помогут, - сказал ей Хейс.

Шарки улыбнулась, посмотрев ему в глаза.

- Я просто подумала, Джимми, как легко для NSF было бы забыть нас здесь, а затем вбросить к нам что-то странное, вот так, чисто посмотреть, как мы с этим справимся. Своего рода проверка на пригодность. Группа людей, достаточно разнородная, от рабочего класса до научной элиты. Посмотреть, как мы реагируем на определенные вещи".

- Ты думаешь, это они придумали мумии? И руины?

- Нет, конечно, нет. Но это была бы интересная возможность для сильных мира сего. С нами, застрявшими здесь, сталкивающимися с философскими и психологическими проблемами, вызванными нашей изоляцией и открытием мумий Гейтса.

- Док, правда, не подпитывай мою паранойю.

Она рассмеялась. - О, я просто размышляю.

- Конечно, но это звучит пугающе точно, как по мне. Компания людей, пытающихся пережить эту чертову зиму, с обрезанными проводами связи. С богом проклятыми мумиями, которые пугают всех до чертиков... готовы они признать это или нет.

- Да, точно. И с нашим добрым мистером ЛаХьюном в качестве контролера. Потому что, знаешь, если бы не он, я бы не удивилась, если бы толпа решила собрать мумии Гейтса и сжечь их, как инопланетных ведьм.

Шарки нервно рассмеялась, как бы отметая все это, но Хейс не был готов отмахнуться. Он не особо разбирался в заговорах и тому подобном, но эти мумии оказывали крайне негативный эффект на команду. Они проникали людям под кожу, заставляя их воображать худшие из возможных вещей, а безудержное воображение было плохой вещью, когда вы оказались в ловушке на дне мира. Массовая паранойя, переходящая в массовое безумие, могла стать дикой и разрушительной в мгновение ока.

- Если у ЛаХьюна есть мозги, - сказал Хейс, - он снова откроет это место, пусть люди общаются с внешним миром. Не будет ничего хорошего, если они будут усваивать это дерьмо, пережевывать его и глотать целиком, позволяя ему кипеть в их животах.

- Это не так, - сказала Шарки, - с тех пор, как появились мумии, ко мне стали приходить люди, которым нужны успокоительные. Они не могут спать, Джимми, а когда засыпают, им снятся кошмары.

"О, держу пари, что снятся. Настоящая хрень, без сомнения".

ЛаХьюн знал, к чему все это вело, но он был человеком компании и следовал линии, независимо от того, что это делало с людьми. Даже если бы команда начала сходить с ума и нападать друг на друга - и на самих себя - с бритвами, его это не тронет. Он сидел там, как какая-то самодовольная ласка, на куче какашек, просто наслаждаясь вонью, гнилью и мухами.

Потому что он был таким парнем.

- Вот что я вам скажу, док, ЛаХьюну лучше уже вытащить руки из своих гребаных шорт и пустить этот поезд под откос, потому что у меня появилось неприятное ощущение, что путь впереди очень темный и очень ухабистый.

Голосу других эпох место на кладбище других эпох.

- Г.Ф. Лавкрафт

Но поезд не сошел с рельсов.

В туже ночь, около двух часов, в дверь Хейса сильно постучали, и по интенсивности стука можно было убедиться, что это не светский визит. Хейс проснулся, стряхивая с себя сон о горах из черного льда, и сделал глоток из бутылки с водой.

"Хейс!" - позвал голос. "Хейс! Ты собираешься просыпаться там, блять!"

Это был Катчен.

Хейс вылез из постели, услышав стоны ветра в темноте лагеря, холодные и вечные. Это звучало как что-то голодное, что хочет внутрь, что ищет тепла, чтобы украсть.

"Иду". - ответил Хейс.

Он нащупал замок - никогда раньше не запирал дверь, но в последнее время это вошло в привычку - и потянул дверь на себя. В коридоре стоял Катчен, невысокий седовласый мужчина с такой же бородой и темными волосами, испытующие глаза, которые, казалось, всегда знали что-то, чего не знали вы.

"Это Линд, - сказал Катчен, - Шарки сказала привести тебя. Линд действительно слетел с катушек. Давай, нам нужно идти".

Дерьмо, дерьмо и дерьмо.

Хейс влез в спортивные штаны и толстовку, откинул ладонью свои густые волосы назад, а затем последовал за Катченом по серым коридорам к другой стороне здания, где находился лазарет.

За дверью, в холле, собрались Сент-Оурс, Майнер, Рутковский и несколько других Славных Мальчиков, перешёптываясь, как маленькие старушки на похоронах, рассказывая грязные секреты.

- Видишь, Джимми? - сказал Рутковский Хейсу, - я же говорил тебе, что он сделает что-то вроде этого. Сумасшедший ублюдок.

- Что случилось? - спросил Хейс, его волосы были растрёпаны со сна.

- Он перерезал себе гребаные запястья, - ответил Сент-Оурс, - у него нож, и он собирается им воспользоваться.

- Он не позволит доку добраться до него, - объяснил Катчен. - Он потерял много крови, и, если она не сможет сразу заняться им, он будет готов. Она думала, что ты можешь поговорить с ним.

Хейс глубоко вдохнул и вошел туда медленно, тяжело, как будто тащил за собой шар на цепи. Прежде чем он увидел кровь, он почувствовал ее запах: резкий и металлический. У него скрутило живот. Он довольно быстро оценил ситуацию, потому что лазарет был не таким уж большим. Линд сидел в углу между двумя шкафами с лекарствами и инструментами, зажатый там, как будто застрял. Спина была прижата к стене, а колени подтянуты к подбородку. Было много крови... ею была испачкана его рубашка, и по плитке к его нынешнему положению тянулась размазанная дорожка. Его левая рука выглядела так, словно он засунул ее в бочку с красными чернилами.

И да, в руке у него был нож. Скальпель.

Шарки стояла рядом со столом для осмотра, ее обычно собранное и уверенное лицо выглядело изможденным и мятым, как будто она была на морозе. Голубые глаза были широко раскрыты и беспомощны.

"Линд, - сказала она очень мягким голосом, - Хейс здесь. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним".

Линд дернулся, как ото сна. Он протянул окровавленный скальпель, предупреждая Шарки, с его запястья капала кровь. "Я ни буду ни с кем разговаривать... вы все заражены, и я чертовски хорошо это знаю. Я знаю, что здесь происходит... Я знаю, чего хотят эти твари, я знаю, как они заполучили вас".

Хейс стиснул зубы, потом разжал их, заставил себя освободиться, расслабиться. Это было нелегко. Господи, Линд выглядел как дерьмо. И дело было не только в крови. Он выглядел так, словно скинул двадцать фунтов, его когда-то круглое лицо, казалось, обвисло под взлохмаченной бородой. Просто свисало, как брыли у гончей, вялые и желтоватые. Его глаза вылезли из орбит, обесцвеченные и пронизанные крошечными красными венами. Они блестели, как мокрый хром.

Хейс присел на корточки примерно в четырех футах от него. "Линд? Посмотри на меня. Это я, это Джимми. Твой старый сосед по каюте... просто посмотри на меня, расскажи мне об этом. Расскажи мне, как они добрались до тебя".

Линд снова дернулся, казалось, он делал это каждый раз, когда кто-то упоминал его имя, как будто его подключили к батарее.

- Джимми... о, черт, Джимми... они... они в этой чертовой хижине, ты знаешь, что они делают? Ты знаешь, чего они хотят? Они приходят в твои сны, Джимми. Те самые мумии... Старцы... хи хи... они приходят в твои сны, Джимми, и начинают высасывать твой разум, потому что это все, что им нужно: наш разум".

- Линд, послушай меня, - сказал Хейс, - эти чертовы уроды мертвы уже миллионы лет.

- Они не мертвы, Джимми! Может быть, они больше не могут двигать своими телами, но их разум, Джимми, их разум, блять, не мертв! Ты знаешь, что это не так... они ждали нас здесь, во льдах, ждали нас все эти миллионы лет, чтобы мы пришли и освободили их! Они знали, что мы это сделаем, потому что именно так они это и планировали! - Линд очень тяжело дышал, задыхаясь или, может быть, задыхаясь отчего-то, чего он просто не мог найти, - Джимми... о Боже, Джимми, я знаю, ты думаешь, что я спятил, вы все думаете, что я спятил, но тебе лучше выслушать меня, пока не стало слишком поздно.

Хейс протянул руки. - Линд, ты истечешь кровью. Пусть док подлатает тебя, а потом мы поговорим.

- Нет. - Плоский, неподвижный. - Мы поговорим сейчас.

- Ладно, ладно.

Линд пытался отдышаться. - Они были заморожены во льду, Джимми, но их разум никогда не умирал. Они просто ждали... ждали, когда мы придем. Их разум... о, Джимми, их ужасный ебаный разум такой холодный, злой и терпеливый... они мечтали о нас, ожидая, пока мы не придем за ними. И когда мы это сделали... когда этот вялый хер Гейтс спустился в ту пещеру... их разум начал просыпаться, взывая к нашим... вот почему всем снятся кошмары... Старцы... этот их разум вторгается в наш, проникает в наши головы по дюйму за раз, и к весне, к весне здесь, не останется ни одного человека, а будут существа, похожие на людей с отравленным чуждым разумом...

Линд начал смеяться, но это был нехороший смех. Грубый, черный и резкий, визг отчаяния и безумия, эхом, отдающимся от его черепа.

- Они... они тоже приходили тебе во сне, Линд? - спросил его Хейс, чувствуя, как глаза Шарки прожигают его, зная, что ей не нравится, что он поощряет это заблуждение. Но, черт возьми, именно так с этим нужно было поступить, и он знал это.

- Сны, - всхлипнул Линд, - о, все эти сны. В хижине, помнишь, в хижине, Джимми? Это коснулось моего разума тогда и не отпускает с тех пор. Сегодня вечером...

- Да?

По лицу Линда катились слезы. - Сегодня ночью я проснулся... я проснулся, Джимми, и почувствовал холод, о, ужасное дуновение холода... и она было там, одна из этих штук... она стояла там, в изножье моей койки, думала обо мне... эти ужасные красные глаза смотрели на меня, и лед отваливался от нее кусками...

По спине и рукам Хейса побежали мурашки, он подумал, что тоже бы пошел бы за ножом. Но это был всего лишь сон, должен быть просто сном.

Линд выглядел так, словно хотел сказать что-то еще, но его глаза закрылись, и он сгорбился. Хейс быстро двинулся и выдернул скальпель из пальцев, весь в крови, но Линд не сопротивлялся. С помощью Шарки они положили его на стол, и она начала очищать его порезанное запястье.

"Глубоко, но почти не задел артерию", - сказала она, стирая кровь с его запястья и вводя прямо в него антибиотики.

Хейс смотрел, как она наложила швы, сказав, что ей придется сделать внутривенное вливание, ввести в него цельную кровь и плазму.

"Тогда вам лучше накачать его, док, - сказал Хейс, - и пристегнуть его задницу. Потому что, возможно, в этот раз он потерпел неудачу, но он попытается снова, и мы оба это знаем".

Затем Хейс вышел в коридор, к волкам, которые слонялись там, ожидая, когда он бросит им куски окровавленного мяса.

- Он мертв? - спросил Сент-Оурс.

- Нет, с ним все будет в порядке.

- Он сказал... он сказал зачем он это сделал? Почему он перерезал себе вены? - Майнер хотел, должен был знать.

Теперь все смотрели на Хейса. Даже Катчен. Все они думали о чем-то, может быть, о том, что они вообразили, а может быть, о том, что они видели во снах. Он мог видеть это на их лицах... невысказанные страхи, вещи, в которых они не смели признаться даже самим себе.

- Скажи нам, - попросил Рутковский, - скажи нам, что заставило его это сделать.

Хейс усмехнулся, показав зубы. Его тошнило от этого места, от этих людей и их омерзительного любопытства. "Да ладно, парни, вы чертовски хорошо знаете, что заставило его это сделать... кошмары. Вещи в его голове... те же самые вещи, которые рано или поздно заставят вас всех сделать это".

Хейс помнил, как ему приходилось делать то, что его пугало.

Мог вспомнить, что он чувствовал до и что чувствовал после. Как он звонил матери, когда ему было шестнадцать, из полицейского участка, чтобы сообщить ей, что его арестовали за продажу марихуаны, и она должна прийти и забрать его. Он вспомнил, как попал в автомобильную аварию, в девятнадцать, ушел без единой царапины, а его лучший друг Тоби Янг, который был за рулем, умер в отделении неотложной помощи. Когда пришли родители Тоби и спросили, как там Тоби, ему пришлось рассказать им, увидеть выражение их глаз - недоверие, шок, потом что-то вроде гнева, из-за того он был жив, а их сын мертв. И да, он вспомнил, как его старик лежал на больничной койке, изъеденный раком, а его сестра была вне себя от религиозной истерии. И ему пришлось давать согласие на отключение старика.

Все это напугало его, лишило его невинности и заставило что-то сгнить внутри него. Это были те вещи, которые вы должны были сделать, вещи, которые нельзя было обойти, и вы делали их, потому что от вас этого ждали. Это было правильно, и это нужно было сделать.

Но ни одна из них, ни одна из этих вещей, какими бы ужасными и необходимыми они ни были, не трогала его настолько сильно, как решение пойти в Хижину № 6, чтобы посмотреть на эти мумии, доказать себе, что они мертвы, и ничего более. Температура упала до минус семидесяти градусов ниже нуля, а ветер дул со скоростью шестьдесят миль в час, разбрасывая снег и ледяные кристаллы по всему комплексу. Антарктида в середине зимы: черная и неумолимая, ветер воет вокруг тебя, как призраки. Хейс пошел один.

Он не стал просить ключ у ЛаХьюна. Взял комплект болторезов, вставил его в свое снаряжение ECW - Extreme Cold Weather - и двинулся через комплекс, идя по вешкам через эту взрывную, минусовую бурю, зная, что, если он отпустит направляющий трос и сойдет с дорожки, он, вероятно, никогда не найдет дорогу назад. Что они найдут его свернувшимся весной, белым и застывшим, замёрзшим, как замороженное мясо.

Снег наметало в сугробы, и он пробирался по нему в своих белых кроличьих ботинках[12], схватившись за трос рукой в шерстяной рукавице, которая уже немела.

Ты спятил, раз так поступаешь, сказал он себе, и, аллилуйя, разве это не было чертовой правдой? Ибо, Господи, не то, чтобы он действительно верил тому, что сказал Линд. Но что-то там было... крупица здравомыслия, крупица истины... в том бреде, что он нес. Что-то в его глазах было неспособно лгать. И Хейс собирался узнать, что это было.

Снег хрустел под его ботинками, а ветер пытался сорвать с него парку Gore-Tex. Его очки запотели, но он продолжал идти, пока не добрался до Хижины №6. И застыл перед дверью, стоял, покачиваясь на ветру, как тяжело запелёнатый ребенок, который только учится тонкому искусству баланса.

Просто, черт возьми, сделай это.

И он знал, что должен, потому что что-то одновременно древнее и необъяснимое проснулось глубоко в самой глубине его существа и кричало опасность! в его голове. Здесь таилась опасность, и его полузабытое шестое чувство болезненно осознавало этот факт. И если Хейс не справится с ним, этот голос заставит его повернуться и бежать.

ЛаХьюн, или Гейтс, или оба заперли хижину на цепь и замок Masterlock (Masterlock - крупнейший производитель навесных замков во всем мире. – примечание пер,), и болторез справился с этим чертовски быстро. И, святой Боже, пришло время для шоу.

Ветер чуть не вырвал дверь у него из рук, да еще и руку из сустава. Через какое-то время он смог попасть внутрь и закрыть дверь, чувствуя, как жар хижины растопляет лед на бороде. Там было всего около пятидесяти градусов, но для Восточной Антарктиды в лютые зимние морозы это были настоящие тропики.

До того, как он включил свет, он мог почти поклясться, что в хижине было движение... бесшумное, скрытное.

Потом зажегся свет, и он остался наедине с мертвыми.

Он сразу увидел мумии, пытаясь стряхнуть с себя ощущение, что они тоже видят его.

Безумные мысли.

Они были растянуты на столах, как туши оттаявшей говядины.

Хижину тряхануло ветром, и Хейс вздрогнул вместе с ней.

Два экземпляра постепенно размораживались, с них капала вода в ведра для сбора. По большей части они все еще были покрыты льдом и затемнены, если только вы не хотели подойти по-настоящему близко и вглядеться сквозь этот чистый голубой акриловый лед и увидеть их вблизи и рассмотреть подробно. Но в этом и не было необходимости, так как другая мумия оттаяла полностью.

Оттаяла до такой степени, что начала по-настоящему вонять. Гейтс накинул на нее брезент, и Хейс знал, что ему нужно откинуть его, нужно откинуть и посмотреть на существо во всем его отвратительном великолепии. И само это действие забрало все мужество, которое у него было или когда-либо было. Потому что это был один из тех чертовски неприятных определяющих моментов в жизни, которые пугали тебя до усрачки и заставляли согнуться и спрятать голову.

Именно так и чувствовал себя Хейс... испуганным, одиноким, совершенно уязвимым, его внутренности наполнились расползающейся спиралью белого льда.

Он снял варежки, давая пальцам согреться, но вышло плохо. Взялся за брезент, что-то сжалось внутри него, и дернул... брезент соскользнул почти сам. Хейс попятился, издав легкий вздох.

Мумия оттаяла.

Она по-прежнему был уродлива, а может быть, даже немного хуже, потому что теперь выглядела искромсанной и изрезанной, потому что Гейтс и его ребята брали образцы и резали ее ножами и пилами.

И запах... ужасный, к вони гниющей рыбы добавилась вонь разлагающихся водорослей, обнаженных отливом, черной грязи и чего-то вроде гнилой капусты. Странный аромат газа.

"Гребанная штука портится, - думал Хейс, как испорченная свинина... - зачем Гейтсу это? Почему он позволил находке веков просто сгнить?"

Но ответа не было. Возможно, дело пошло быстрее, чем он ожидал.

Как бы то ни было, Хейс пришел не за этим.

Он подобрался насколько смог к чудовищу, ближе, чем собирался из-за вони. Оно выглядело почти так же, как и вчера, за исключением разрезов: как какой-то раздутый, мясистый баклажан. Оболочка была свинцово-серая, блестящая, похожая на панцирь краба. Хитиновая. Его крылья - если это были они, а не видоизмененные плавники - были свернуты по бокам, как зонтики, из них ручейками сочилась какая-то липкая жидкость, похожая на древесный сок, которая собиралась на столе. Ветвящиеся щупальца в центре тела теперь выглядели не чем иным, как корнями деревьев, спутанными и рудиментарными. А эти толстые, мускулистые щупальца у его основания почернели, обвисли, как мертвые змеи.

Да, оно было мертво, определенно мертво.

Тем...

Тем не менее, конусообразные руки этой причудливой головы в форме морской звезды были подняты, как разжатая, поднятая ладонь. Эти шарообразные глаза на каждом кончике, открытые и пылающие неоново-красным, наполнены невозможной, неземной жизненной силой. Они блестели, с крошечными черными зрачками, серые веки сморщились, по стеблям текло что-то вроде розовых слез.

Хейс забыл, как дышать.

Один глаз был вырезан, на его месте осталась черная выемка. Хейс отчаянно пытался быть рациональным, трезвым и сохранять ясным разум, но это было нелегко, потому что, взглянув в эти глаза, было очень трудно отвести взгляд. Это были не человеческие глаза, и не было ничего, что можно было бы даже абстрактно назвать лицом... Хейс смотрел в эти глаза и думал, что они наполнены абсолютной, почти тупой ненавистью, отвращением, от которого он чувствовал слабость внутри.

Отвернись, не смотри.

Но он смотрел, и внутри было ощущение того, что в нем проткнули дыру, высасывая все из него. Он должен был отвернуться. Как и с вампиром, вы не могли смотреть ему в глаза, иначе вам конец. Но он продолжал смотреть, чувствовать, переживать и ощущать, и это было там, определенно, что-то в его затылке. Сначала он не мог определиться... просто что-то агрессивное, чуждое, что не принадлежало его разуму. Но это пустило корни и растопырилось, как пальцы, - высокое свистящее жужжание, гудящий визг, как у цикады. Он становился все громче и громче, пока ему не стало трудно думать, что-либо вспоминать, вспоминать, кем и чем он был. В голове было только это жужжание, и оно исходило от этой штуки, оно было направлено в него, и он знал это.

Хейс даже не осознавал, как его трясло, как моча текла по его ноге, как слезы наполняли его глаза и текли по лицу теплыми ручьями. Было только жужжание, уводившее его прочь и... и показывая ему вещи.

Да, Старцев.

Не троих, как в хижине, и даже не десять и не двадцать, а сотни, тысячи их. Жужжащий, вибрирующий рой заполнял небо и спускался вниз, подобно саранче, прилетевшей опустошить поле. Они стремительно перемещались туда-сюда из низин, пустот и над остроконечными крышами, поднимаясь в это сияющее небо... только, да, это было не в небе, а под водой. Тысячи их, улей Старцев, плывущий сквозь и над каким-то геометрически невозможным затонувшим городом в кристально зеленом море, расправив огромные перепончатые крылья, чтобы парить. Он видел, как их тела непристойно раздувались, когда они всасывали воду, и сдувались, когда выбрасывали ее, как кальмары... двигаясь так быстро, насколько возможно. Теперь их должно был миллион, непрерывно показывающих себя, плавая и прыгая, поднимаясь и опускаясь...

Хейс шлепнулся на задницу.

Пошатнулся и упал, и, наверное, это было единственное, что могло спасти его, удержало его разум от превращения в грязь. Ударился об пол, упав на спину и ударился головой о стол, и жужжание исчезло. Не полностью, все еще был намек на него, но его хватка была сломана.

Он пришел в себя и понял, что оно завладело им, эта штука, и никто и никогда не заставит его поверить в обратное. Он мог слышать голос Линда в своей голове, говорящий: "Разве ты не чувствуешь, как это проникает в твою голову, желая украсть твой разум... желая сделать из вас что-то, не то, что вы есть?"

Хейс вскочил на ноги, чувствуя запах этого существа, и ненавидя его, и каким-то образом узнавая его из какого-то прошлого, и отвращение, которое он чувствовал, было выученным и инстинктивным, чем-то, вынесенное расой из очень далеких и древних времен. Затем он сделал то, что сделал бы любой дикарь, когда чудовище, зверь угрожал племени, вторгался в него, пытаясь ниспровергнуть и украсть все, чем оно было: он огляделся в поисках оружия.

Задыхаясь и наполовину потеряв рассудок, он брел по импровизированной лаборатории Гейтса, мимо двух оттаивающих ужасов и столов с инструментами и химикатами. Он хотел огня. Его примитивный мозг подсказывал ему, что эту штуку нужно сжечь, поэтому он искал огонь, но ничего не было. Кислота, возможно. Но он не был химиком, и не бы узнал кислоту, если бы увидел ее.

И в те драгоценные секунды, что он, пьяный, спотыкаясь, брел по хижине, он чувствовал, как жужжание в его голове снова растет, и он оглянулся через плечо на Старца, уверенный, что сейчас он поднимется, эти выпученные красные глаза найдут его, с прямой ненавистью и тянущимися к нему ветвящимися щупальцами...

Но нет.

Оно лежало там, мечтая о мясе.

Но его разум был жив, и он знал это сейчас, чувствовал, как оно подчиненно своей воле, и это было безумием, потому что прямо под этой головой в форме морской звезды был надрез, и он без сомнения знал, что Гейтс удалил его мозг. Что сейчас он был погружен в один из тех кувшинов, расставленных вокруг, мясистая и чуждая вещь, как замаринованное чудовище в цирке.

Тем не менее, его разум был живым и вибрирующим. Мысль об этом заставила пузыри истерического смеха подняться по задней поверхности глотки Хейса, а затем он увидел топор, висящий рядом с огнетушителем, и его руки сомкнулись на топорище с примитивным ликованием. Он помчался обратно к этой штуке, опрокинув на своем пути стол с окаменелостями. Он собирался разделать этого ублюдка, разрубить его на куски.

И он хотел.

Он встал над этим существом, поднял топор, а затем жужжание возросло, словно кулак схватило его мозг и сжало, пока агония не стала раскаленной добела, и он закричал.

Топор выпал из его пальцев, и он упал на колени.

Бей или беги.

Он пополз к двери, неуклюже открыл ее и выпал в пронзительную полярную ночь. Захлопнул дверь, хлопки ледяного ветра не слишком мягко вернули его в реальность. Нашел свои рукавицы, надел их и пополз по вешкам обратно в дом Тарга, дверь Хижины № 6 была широко открыта, стуча туда-сюда на ветру.

Он только раз оглянулся через плечо, думая, что увидел какую-то зловещую инопланетную фигуру, движущуюся на него сквозь метель...

Следующим утром, перед началом дня, парни болтались в кают-компании, жевали яичницу-болтунью с беконом, потягивая кофе и куря сигареты, и трепались.

"Я вам кое-что скажу, ребята, - сказал Рутковский, - ЛаХьюн просто помешался на всем этом. Ни связи, ни почты... я имею в виду, какого черта? Что за шпионские страсти? Из-за тех мертвых существ, которые могут оказаться инопланетянами? Иисусе, и что? Что, если они инопланетяне? Он не может запереть нас здесь, как заключенных. Это неправильно, и кто-то должен что-то с этим делать".

Сент-Оурс прикурил еще одну сигарету от окурка первой, вопиющим образом игнорируя табличку "НЕ КУРИТЬ" на стене и получая суровые взгляды от некоторых ученых, которые пытались есть.

- Да, надо что-то делать. И это должны сделать мы. Ты же знаешь, что эти чертовы яйцеголовые и пальцем не пошевельнут. Вы запираете их в чулане с микроскопом, и их все устраивает. Как мне кажется, ЛаХьюн малость спятил, и он примерно в шести дюймах от того, чтобы быть таким же сумасшедшим, как Линд. Он думает, что он главный? Хорошо, если бы мы были в море и капитан сошел с ума..."

- Мятеж? - сказал Рутковский, - Забудь.

- У тебя есть идея получше?

Если у Рутковского и была, то он не признал этого.

Майнер сидел, наблюдая за ними и размышляя. Он знал этих двоих. Он зимовал с ними полдюжины раз. Рутковский был болтлив не в меру, любил трепаться о пустом, но, в сущности, был безобиден. Сент-Оурс, однако, был трудный случай. Он также любил поговорить, но был большим мальчиком и не гнушался пускать в ход кулаки, если кто-то бесил или мешал ему. Выпив, любил подраться, и прямо сейчас его дыхание пахло виски.

- Мы не можем творить подобную хрень, - сказал Мейнер, хотя часть его и обрадовалась этой идее, - придет весна, они бросят нас в тюрягу.

- Черт, мы не можем, - сказал Сент-Оурс, - давай я сделаю это. Я хотел бы вывести этого маленького клеща ЛаХьюна на улицу и выбить из него сопли.

Майнер даже не удосужился это прокомментировать. Вид пары парней в этой минусовой темноте, танцующих в ECW, был забавным.

- Просто успокойся, - сказал Рутковский, - ЛаХьюн - мальчик-кнопка компании. Нажми кнопку А, он гадит. Нажми кнопку B, он запрет нас. Он просто делает то, что всегда делают гандоны вроде него. Все из-за мумий. Он следует протоколу NSF, и это из-за этих чертовых мумий.

- Это вина Гейтса, - сказал Сент-Оурс.

- Конечно. Но нельзя винить его из-за чего-то подобного. Как ребенок, впервые обнаруживший свой член, он не может не вытащить его и не потянуть за него. Кроме того, Гейтс неплохой тип. Вы можете поговорить с парнем. Дерьмо, ты даже можешь поговорить с ним о кисках. Он в порядке. Не то, что некоторые из этих мартышек, - Рутковский бросил взгляд на нескольких ученых за соседним столиком, чудо-мальчиков, которые бурили на озере Вордог, - он в порядке. Видите ли, парни, проблема в этих мумиях. Если бы они исчезли, ЛаХьюн мог бы вытащить дюйм или два стального прута из своей задницы и позволить нам снова присоединиться к чертовому миру.

- Ты собираешься их украсть? - спросил Сент-Оурс.

- Ну, может быть, потерять, назовем это так. В любом случае, нам есть над чем подумать.

- И чем скорее, тем лучше, - сказал Майнер, его рука дрожала, когда он поднес чашку с кофе к губам.

- Тебе... тебе все еще снятся эти кошмары?

Майнер слабо кивнул.

- Каждую ночь... сумасшедшее дерьмо. Даже когда мне удается заснуть, я просыпаюсь в холодном поту.

- Эти штуки там, - сказал Сент-Оурс, выглядел он неважно, - я не настолько крут, чтобы отрицать, что они добрались и до меня. Нет, не смотри на меня так, блять, Рутковский. Тебе тоже снятся сны. Нам всем снятся сны. Даже эти яйцеголовым.

- О... о чем твои сны? - Майнер хотел знать.

Рутковский поерзал на стуле, облизал губы. - Я не помню точно, но то, что помню... что-то о цветах или формах, движущихся существах, которые не должны двигаться.

- Я помню некоторые из своих, - сказал Сент-Оурс. Он вытащил сигарету, позволил дыму выплыть через ноздри и мимо этих широко раскрытых пустых глаз. - Город... мне снится город... но он не похож ни на один город, который вы когда-либо видели. Башни, и пирамиды, и шахты, соты, ведущие сквозь камень, никуда не выходят, кроме самих себя. Мне снится, что я лечу над городом, быстро двигаюсь, а со мной летят другие, и все они похожи на этих уродливых мудаков в хижине. Мы... мы летим, а потом ныряем вниз, в эти дыры и пустоты, потом... потом я просыпаюсь. Я не хочу вспоминать, что происходит в этих дырах.

- Мне тоже иногда снятся дыры, - признался Майнер, - как туннели, идущие вверх и вниз, влево и вправо... блуждаю в этих туннелях и слышу жужжание, как у ос, только это жужжание похоже на слова, которые я понимаю. Мне страшно до усрачки, во сне. Я знаю, что эти голоса что-то хотят от меня.

Он остановился. Ей-богу, этого было достаточно. Он не собирался идти дальше, он не собирался ковырять струпья своих кошмаров до тех пор, пока вся эта черная кровь не потечет снова. Он не собирался рассказывать им об остальном. Туннели и высокие каменные комнаты, эти существа стояли вокруг, пока Мейнер и десятки других лежали на столах. Существа... О Господи... эти существа собирались влезть в их головы и трогать их, втыкать в них вещи и взрезать их лезвиями света, проводя опыты над ними... и боль, вся боль... вонзающиеся в него иглы, режущие ножи, трубки, застрявшие в голове, и о, милый Иисусе, агония, агония, пока эти вибрирующие голоса продолжают говорить и говорить, руки, которые не были руками, а чем-то вроде веток или прутьев, которые разбирают его на части и собирают его снова...

Рутковский внезапно стал седым и старым: "Мне это не нравится, просто не нравится. Те сны... они такие знакомые, понимаете? Как будто я видел все это раньше, пережил все это дерьмо много лет назад. Это не имеет смысла".

Не имело. Не на поверхности. Но они все это чувствовали, это чувство знакомства, это дежавю, от которого они не могли избавиться. Оно преследовало их. Так же, как и в первый раз, когда они увидели мумии - все они безоговорочно знали, что видели их раньше, очень давно, и страх, который внушали эти существа, был врожденным и древним, обрывком воспоминаний из туманного, забытого прошлого.

"Да, я помню этих существ, как-то помню, - сказал Сент-Оурс, - ебать меня, но Гейтс точно открыл ящик Пандоры".

И, Боже, как это было правдиво.

Майнер знал, что это было правдой, как знал, что боится закрыть глаза даже на мгновение. Потому что, когда он это делал, приходили сны, и существа выплывали из темноты, эти жужжащие голоса в его голове, наполнявшие его, ломавшие его. А иногда, да, иногда, даже когда он не спал, когда просыпался от кошмаров в три часа ночи, весь в поту и дрожащий, чувствуя боль от того, что они сделали с ним или кем-то вроде него, он все еще слышал эти голоса. Высокие, вибрирующие и насекомоподобные, снаружи, разносимые ветром, зовущие его в бурю, а иногда и в хижину, где они ждали его.

Но он не собирался признаваться ни в чем из этого.

Конечно, Хейс не спал.

Он почти ничего не делал после своего возвращения из Хижины № 6, лишь пил много кофе с добавлением виски и принял несколько раз горячий душ, пытаясь стряхнуть это ужасное чувство осквернения, чувство, что его разум был захвачен и извращен чем-то дьявольским и грязным. Но все было напрасно, потому что чувство вторжения сохранялось. Что его самое личное и сокровенное место, его разум, было осквернено. Он задремал, может быть, минут на тридцать незадолго до рассвета - то, что считалось рассветом в месте, где солнце никогда не всходило - и очнулся от матери всех кошмаров, в котором бесформенные существа вонзали пальцы в его череп, копались и перебирали, заставляя его думать и чувствовать то, что не было частью его самого, а было частью чего-то другого. Чего-то инопланетного.

Нет, ничего из этого не имело никакого реального смысла.

Но то, что произошло в Хижине № 6, тоже не имело смысла. Это случилось, он был уверен, что произошло. Но какие доказательства? Минута за минутой оно гасло в его голове, как дурной сон, становясь расплывчатым и сюрреалистичным... как сквозь пожелтевший целлофан.

Хейс знал, что ему нужно было представить все это отстраненно, нужно было подчинить это себе и уничтожить. Потому что, если бы он не смог этого сделать, если бы он не смог заиметь себе яйца из бронзы и раздуть грудь... что ж, тогда он начнет бредить как Линд, его мысли превратятся в теплую фруктовую кашицу.

Хижина №6, Хижина №6, Хижина №6.

Господи, он начал думать об этом как о каком-то запретном месте, избегаемом месте, как дом с привидениями, наполненный злыми духами, которые сочатся из разрушенных стен, или заросшая паутиной могила какой-нибудь казненной ведьмы, которая ела детей и призывала мертвых, ищет вескую причину, чтобы восстать. Но он так это и видел: плохое место. Место не обязательно опасное физически, но психологически токсичное и духовно гнилое.

Дважды после возвращения из хижины № 6 он маршировал в лазарет, застывал у комнаты доктора Шарки, желая постучать в дверь, процарапаться сквозь нее, бросится к ее ногам и кричать о пережитых ужасах. Но каждый раз, когда он добирался туда, сила, воля сделать что-то большее, чем просто слушать собственный слабый, сокрушенный голос, визжащий в его голове, уходили.

Он не был полностью уверен, как он относится к Шарки... замужняя женщина, Христос на небесах... но он знал, в глубине души знал, что мог пойти к ней в любое время дня и ночи, и она помогла бы ему, была бы рядом с ним. Потому что связь между ними существовала, она была настоящей, сильной, натянутой туго и надежно, как канат. Но при всем при этом он просто не мог этого сделать. Не мог представить, как он вываливает этот гниющий воняющий беспорядок к ее ногам.

Она хотела бы, чтобы он сделал это.

Но Хейс все равно не мог этого сделать, просто не мог вот так обнажить свой фланг. Еще нет. Это чувство надругательства - давай скажи, тряпка, изнасилование, потому что именно так ты себя чувствуешь, как будто тебя жестоко изнасиловали - было еще слишком реальным, и он не мог увидеть это под другим углом. Ему нужно было время.

Во время своего второго визита в лазарет он просто стоял перед дверью Шарки с задыхающимся, безмолвным рыданием, застрявшим в горле. Прежде чем рыдания стали настоящими, он прошел в сам лазарет и дальше в комнату, где стояло несколько коек для больных.

На одной из них был Линд.

Он был связан и накачен Бог знает чем, чтобы оставаться спокойным и тихим, торазином или чем-то подобным. Хейс застыл в дверях, глядя на своего бывшего соседа по комнате, лежащего там, выглядевшего истощенным, старым и хрупким, так словно если он упадет с койки, то может разбиться на куски. Хейс хорошо видел его при свете ночника, как какого-то маленького старичка, пораженного раком, жизнь выходила из него хрипящим дыханием.

Это была полная херь, не так ли? Видеть его таким?

Хейс почувствовал, как в горле застрял ком чего-то нерастворимого, который он никак не мог проглотить. Чертов Линд. Тупой сукин сын, но безобидный, забавный и даже по-своему милый.

Линд, Господи, бедный Линд.

Линд, чей словарный запас был сильно ограничен, который думал, что гонорея - это одна из тех лодок, на которых они плавают по каналам Венеции, а волы - это женские груди. Утверждал, что у него есть незамужняя тетя по имени Хламидия, а его сестра вышла замуж за парня по имени Гарри Зеленопездный. Он все время смешил Хейса, рассказывая о своей сварливой жене и о том, как она так жестко выносит ему мозг, когда он бывает дома, что ему не терпелось вернуться в чертову Антарктиду, чтобы отдохнуть от нее. Он приравнивал тирады и сквернословие своей жены к анальному изнасилованию, например: "Господи, Хейс, она трахала меня три дня подряд, как только я вхожу в дверь, она нагибает меня и выбивает всю начинку. К тому времени, как я вернусь сюда, моя задница так разболтана, что я должен засунуть туда лимон, чтобы она снова сморщилась".

Линд. Господи.

Хейс вошел в комнату, остановился рядом с койкой Линда, и сразу же Линд начал метаться во сне. Он начал дергаться, его веки затрепетали. Хейс отступил к двери, и странное гудение в его висках, и Линд успокоились. Что, черт возьми, это было? Хейс вернулся к койке, и гудение снова начало накатывать грохочущими волнами, и Линд снова начал дергаться, как будто он чувствовал присутствие Хейса, и, возможно, так оно и было, а может быть, даже больше, чем просто чувствовал.

Голос в голове Хейса говорил: он реагирует не на твое присутствие, глупый ублюдок, а на то, что ты несешь. Это существо в хижине, этот сраный Старец, он коснулся тебя, проник в тебя, запятнал в тебе что-то такое, что ты никогда не отмоешь. Вот на что реагирует Линд... он чует это от тебя так же, как и от себя. Осквернение.

Вы несете Их прикосновение.

Это было безумием, но в этом был смысл. Как будто они посадили ему в голову какое-то семя, и так же они поступили с Линдом, и это пробудили в них что-то, что давно спало. Что-то мистическое, что-то древнее, что-то невыразимое.

Но что? Что это было?

Из-за того, что Хейс снова приблизился к Линду, тот начал дергаться и стонать, дрожа, как будто он вступил в контакт с какой-то энергией. Хейс попятился, слюна во рту высохла, появилась напряженная головная боль... только это было не то, это было что-то совсем другое. Ведь он мог -

Он видел внутри головы Линда.

Это была сумасшедшая чушь, но да, он видел то, что снилось Линду. Это не могло быть ничем другим. Он был соединен с ним, их разумы соприкасались, делились мыслями и мозговыми волнами. Гудение ушло, остались только зернистые, искаженные изображения, как в передаче, идущей по старому черно-белому телевизору "Сильвания". Хейс почувствовал головокружение, дезориентацию, образы пронеслись в его мозгу и заставили его захотеть потерять сознание. Но он видел, он видел...

Он увидел... пейзаж... долины и невысокие заснеженные холмы, лощины, в которых вяло бродили огромные звери, объедая приземистую растительность. Звери были лохматыми, как бизоны или, может быть, носороги, но с огромными архаичными рогами. В основном это была тундра, снежная полоса окружала со всех сторон, наступала зима. Вдалеке было огромное озеро или, возможно, оно было частью моря. Озеро было окружено курганами, рядом с которыми был построен холмистый гигантский город, выглядевший сложенным из камня. Изображение пошло волнами, потускнело, но Хейс все еще мог видеть башни и странные костяные шпили, арочные купола и зубчатые диски... невозможный город, переполненный, нагроможденный и стиснутый, спутанный сам в себе, как кости какого-то гигантского зверя...

Потом все исчезло.

Хейс вернулся в лазарет, потрясенный и с выпученными глазами. Он ничего из этого не придумал, ему это не привиделось. Он сел за стол Шарки, пытаясь отдышаться, вытирая пот с лица. Он думал о вещах, думал об ужасных, невозможных вещах, в которые, тем не менее, верил. Тот пейзаж... это была Антарктида, какой она была, возможно, в конце миоцена, до того, как ее покрыли ледники. Когда этот огромный, чуждый город, найденный сначала Пэбоди, а затем Гейтсом, находился не в горах, а на невысоких холмах, которые когда-нибудь станут горами.

Гейтс сказал, что ледяному щиту около сорока миллионов лет.

Хейс прошел по всем обычным каналам, пытаясь уловить это, но не было ничего близкого к тому, что он видел, или то, как он это видел. Линд был чем-то вроде приемника, принимающего передачи от мертвых и спящих мозгов Старцев, картинки жизни в Антарктиде сорок миллионов лет назад. И Хейс мог видеть то, что видел он.

Телепатия.

Салонные трюки. Психическая хрень.

Но у него это было сейчас, по крайней мере, в какой-то рудиментарной форме.

Старцы коснулись его разума и дали ему это. Нет, нет, он не мог в это поверить. Может быть, это было в нем все время, и они просто, ну, разбудили, вывели на передний план из того места, где оно дремало тысячелетиями. Хейс думал, что, возможно, оно есть у всех людей, они просто забыли, как им пользоваться, и время от времени кто-нибудь рождался с полностью активированной способностью, и становился фриком... или тихо сходил с ума.

Это было слишком.

ЛаХьюн должен узнать об этом дерьме.

ЛаХьюн выглядел так, будто откусил что-то кислое, когда Хейс рассказывал ему о том, что произошло в Хижине №6. Было видно, что он не хотел слышать подобное дерьмо. Верил он во что-то из этого или нет, было неважно, мысль о том, что эти мертвые разумы все еще каким-то образом активны и живы, была действительно за пределами его понимания. Что вы могли бы сделать с информацией подобной этой? Вы, определенно, не могли настучать ее на своем ноутбуке, скопировать в буфер обмена или положить в папку и сохранить. Это был глючный материал, не так ли? Такие вещи определенно портили налаженную жизнь, создавали проблемы и добавляли ложку дерьма в бочку с медом.

Но Хейс хотел быть услышан, и так и вышло. Может быть, дело было в силе его голоса или в безумном выражении глаз, но ЛаХьюн слушал, как миленький. Слушал, пока Хейс говорил и говорил, все это выливалось из него приливной волной, выходя из него, как сточные воды.

Хейс не пошел прямо к ЛаХьюну из лазарета. Нет, он вернулся в свою комнату, выкурил несколько сигарет и выпил еще несколько чашек кофе, все обдумал, успокоился. Собрался. Организовал свои мысли, спрессовал и сложил их в стройные ряды. А потом, через пару часов, пошел к ЛаХьюну и тут же начал бредить, как сумасшедший.

- Ты думаешь, я спятил, не так ли? - спросил Хейс, когда закончил, не нуждаясь в телепатии, чтобы прийти к такому блестящему заключению, - ты думаешь, это просто плохой сон или что-то в этом роде?

ЛаХьюн облизал губы.

- Честно говоря, я не знаю, что и думать. Я был в хижине несколько раз и не пострадал от непосредственной близости к... останкам.

Хейс чуть не расхохотался.

Он знал, что прийти сюда было ошибкой. Но он подумал, что стоит попробовать. ЛаХьюн был администратором NSF, верно? Таким образом, он должен был быть уведомлен о любой надвигающейся угрозе, не так ли? Разве не так написано в уставе? Именно так. Точно так же, как собачье дерьмо призывает мух.

- Мне плевать, испытывал ли ты какие-либо нежелательные эффекты или нет, ЛаХьюн. Может быть, тут нужен определенный тип разума, а может быть, они не заинтересованы в тебе. Может быть, они просто цепляются за тупиц вроде меня и Линда, а может быть, у Питера Пэна хер как у коня, но я так не думаю, и это не имеет значения, не так ли? Эти существа опасны, вот что я хочу до тебя донести. Можешь ли ты, по крайней мере, согласиться в этом со мной? Ты же знаешь, как они достают людей здесь.

- Паранойя, изоляция... все это творит забавные вещи с людьми.

- Это нечто большее, и ты это знаешь. Я провел здесь много лет, ЛаХьюн, и никогда, ни разу не чувствовал ничего подобного. Этим людям угрожают, они напуганы... они просто не уверены в чем.

- И ты?

Господи, что за парень был ЛаХьюн. Почти всем на станции снились сумасшедшие кошмары, и доктор Шарки призналась, что раздавала снотворное как конфеты на Хэллоуин. Сны не были заразными, они не распространялись. Тем не менее с тех пор, как сюда привезли этих уродливых ублюдков, у всех начался реальный геморрой. Может быть, это были дикие теории заговоров, какая-то сумасшедшая чушь, которую можно найти в Интернете, но это было правдой, и Хейс - и немало других к тому времени - был готов ко всему.

Но убедить в этом ЛаХьюна было невозможно.

Он был автоматом, с промытыми мозгами, настырным маленьким консервативным сотрудником компании. Хейс говорил, а ЛаХьюн стриг ногти, раскладывал ручки на столе по цвету, сортировал скрепки по размеру. Он сидел в своем L.L. Bean[13], совершенно прямо, не сутулясь, с ровными и белыми зубами, свежевыбритым лицом, идеально уложенными волосами. Выглядел либо как манекен, либо как чудо-мальчик республиканец... чистый и блестящий снаружи и пустой, как барабан, внутри, просто ожидая, когда его кукловоды подергают за ниточки.

- Говорю тебе, они представляют опасность для благополучия нашей группы, ЛаХьюн. Я не спятил от одиночества, не пьян и не курю траву уже пятнадцать лет. Ты знаешь меня, ты знаешь, какой я. Я происхожу из нормальной семьи, ЛаХьюн, мои люди и я в целом не видим огней в небе и не читаем таблоиды. То, что я говорю тебе - правда.

ЛаХьюн полировал ногти пилкой.

- Ну и что, Хейс? Ты хочешь, чтобы я уничтожил самую важную находку в истории человечества?

Хейс вздохнул.

- Да, а если ты не можешь этого сделать, то, как насчет того, чтобы мы оттащили все эти штуки на десять миль и вырубили им уютную спаленку во льду, пусть Гейтс парится о них весной.

- Нет, - сказал ЛаХьюн, - это совершенно нелепо, и я отказываюсь принимать это во внимание.

Хейс потерпел неудачу, и он это знал. Возможно, кампания закончилась, даже не начавшись.

- За кого ты, ЛаХьюн? Я имею в виду, да ладно, я знаю, что тебе не нравится быть здесь, и мы тебе не нравимся как группа. Так какого черта ты здесь делаешь? Я не вижу в тебе командного игрока... по крайней мере, в команде, за которую я буду болеть. Так за кого ты? Ты из NSF или еще откуда-нибудь?

Легкий румянец появился на щеках ЛаХьюна и исчез, как цветок, решивший, что слишком морозно, чтобы цвести. - Я не знаю, о чем ты говоришь.

- Думаю, что знаешь, - сказал Хейс. - Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Почему ты здесь? Тебе здесь не место, и мы оба это знаем. Ты не такой. Я слышал, ты провел лето в МакМердо, но, кроме этого, ничего. Знаешь, с тех пор как я попал сюда, у меня плохое предчувствие, и когда я рядом с тобой, оно становится сильнее. О чем это все?

ЛаХьюн закрыл свой календарь. - Это о том, о чем вы думаете, или, лучше сказать, о чем вы должны думать. Станция Харьков - это научная сооружение, на которой зимой под эгидой Национального научного фонда реализуются различные проекты.

Но Хейс не поверил.

Он попытался проникнуть в разум ЛаХьюна, но ничего не вышло. Может быть, пробужденная телепатия была временной, а может быть, внутри ЛаХьюна просто нечего было читать. Он знал только одно, и знал это совершенно точно: у ЛаХьюна были здесь тайные планы. Он уже давно подозревал это, но теперь был в этом уверен.

В связи с этим пришло время отправиться на рыбалку.

- Давай, ЛаХьюн, выкладывай. Ты из NSF или еще откуда-нибудь? НАСА или JPL?[14] Что-то вроде того. Мы все знаем, что они приложили свои руки к проекту бурения на озере... ты часть этого?

- Теперь ты плетешь заговоры, Хейс.

- Ты прав, несомненно. Потому что меня не покидает ощущение, что здесь есть какой-то подтекст, что-то под поверхностью, чего я не могу увидеть. Я был там, когда Гейтс рассказал тебе по радио о тех мумиях, которые он нашел, о руинах... ты совсем не выглядел удивленным. Ты знал, что они будут там? И не связано ли это с тем, что нашли в чертовом озере? Возможно, я и сумасшедший, но все это очень забавно пахнет. Вы отгораживаете нас от мира, как вы говорите, из соображений безопасности... безопасности чего? Боже, ЛаХьюн, то, как ты все это делаешь смахивает на ведение тайной операции.

- Я делаю так как мне говорят делать, - сказал ЛаХьюн, - NSF не хочет, чтобы какие-либо странные истории об инопланетянах и дочеловеческих городах просочились до того, как мы узнаем больше.

- Ебать это, ЛаХьюн. Мне все равно, нашли ли мы Ковчег проклятого Завета или испачканное мочой нижнее белье Иисуса, это не причина для столь строго запрета.

ЛаХьюн просто смотрел на него.

Его глаза были жуткими, подумал Хейс, почти искусственными. Было в них что-то нервирующее, отчего по коже бежали мурашки. Эти глаза были стерильными, антисептическими... мертвыми, плоскими и пустыми. Какой бы разум ни существовал за ними, он должен был быть жестко контролируемым, промытым и бесчеловечным. Ум муравья или осы, неспособный мыслить за пределами своих установок. Да, ЛаХьюн отключил бы генераторы, если бы ему приказали, и смотрел бы, как команда замерзает насмерть, и не чувствовал бы ни единого укола вины. Вот такой он был парень. Как какой-нибудь придурок-генерал-робот, приказывающий людям умереть, даже зная, что это неправильно. Морально и этически неправильно.

Всегда ли ЛаХьюн был таким? Или он только недавно продал душу машине? Хейсу задавался этим вопросом, точно так же как ему было интересно, сколько ему заплатили за предательство людей на Харькове. Серебром, как Иуде Искариоту?

"Я не собираюсь сидеть здесь и питать твои параноидальные фантазии, Хейс. Но позволь мне прояснить один момент, - сказал он, - если ты начнешь распространять эту чепуху, тебе будет плохо, очень плохо".

Хейс встал: "Что ты собираешься делать? Отправить меня в гребаную Антарктиду?"

ЛаХьюн просто смотрел пустым взглядом.

Может быть, в середине дня, когда его кишки все еще были завязаны узлом из-за всей этой неразберихи, Хейс зашел повидаться с доктором Шарки. Он стоял в дверях лазарета, пока она делала прививку от столбняка сварщику по имени Корикки, который порезал ладонь об осколок ржавого металла.

- Вот, - сказала Шарки, - никакого столбняка не будет, мой друг.

Корикки опустил рукав, осмотрел повязку на ладони. - Черт, я не смогу использовать свою руку в течение недели... черт, половина моей личной жизни пройдет впустую. Вы можете прописать что-нибудь для этого, док?

Она ухмыльнулась. - Спешу и падаю.

Корикки прошел мимо Хейса, подмигнул ему. - Нельзя винить парня за попытку, а, Джимми?

Хейс некоторое время стоял, улыбаясь словам Корикки и не в силах остановиться. Улыбка была довольно глубокой, и мышцы отказывались ее вытягивать.

- Ну? Ты собираешься войти или будешь стоять там и держать дверной косяк? - Шарки хотела знать.

Хейс вошел и сел напротив нее за ее маленький стол. Он ничего не сказал.

- Ты хреново выглядишь, Джимми.

- Спасибо.

Но это не было каким-то небрежным остроумным замечанием, которое мог бы сказать ему один из парней, и это не было медицинским заключением... это было что-то другое, возможно, что-то вроде настоящего беспокойства. Тем не менее, Хейс знал, что она права... его лицо было маской испуга. Глаза налиты кровью, кожа желтоватая и дряблая, уголок рта дергается. Его руки тряслись, а сердце то ускорялось, то замедлялось, будто не находя своего ритма. И да, за последние двадцать четыре часа он спал не больше часа.

- Ты не спал всю ночь?

Хейс кивнул. - Можно и так сказать.

- Почему ты не пришел ко мне? - спросила она, оставляя намек на то, что уже слишком задержалось, - я... я могла бы дать тебе кое-что... я имею в виду, хм, что-то, что поможет тебе уснуть.

Но тонко замаскированные намеки и многочисленные оговорки по Фрейду совершенно не воспринимались Хейсом, и это было довольно очевидно.

- Как Линд? – спросил он.

- Он спит. Встал несколько часов назад, позавтракал, и снова лег. Выглядел нормальным. Я надеюсь.

- Я тоже.

Она изучала его своими сверкающими голубыми глазами. - Я готова выслушать тебя в любое время, когда ты будешь готов говорить.

И она была готова, и он знал это. Но был ли готов он? Вот в чем вопрос. Во всех тех романах в мягкой обложке, которые переходили из рук в руки по станции зимой, персонажи, казалось, всегда чувствовали, что ужасная история, которую они должны были рассказать, становилась легче с пересказом, но Хейс не был в этом так уж уверен. Он уже многое сказал ЛаХьюну, и когда он подумал о том, что должен был рассказать, это прозвучало для него еще глупее. Но он сделал это. Он промаршировал прямо через это, как Шерман через Джорджию (Уимльям Текуммсе Шемрман - американский полководец и писатель. Прославился как один из наиболее талантливых генералов Гражданской войны 1861-1865 гг., где он воевал на стороне Севера. В то же время, Шерман приобрёл печальную славу за свою тактику выжженной земли – примечание пер,), и даже рассказал ей немного о телепатии, о возможности видеть сны Линда.

- Хорошо, - сказал он, когда закончил, сжав руки в кулаки, - мне занять койку рядом с Линдом или что?

Она долго смотрела на него, и в этом взгляде не было ничего критического, беспокойство, да, но ничего негативного. - Две недели назад я бы посадила тебя на лекарства.

- Но сейчас?

- Теперь я не знаю, что делать, - призналась она, - здесь что-то происходит, и мы оба это знаем.

- Но ты мне веришь?

Она вздохнула, выглядя несчастной.

- Да... да, я полагаю, что верю.

И, возможно, было бы легче, если бы она не верила. Такие вещи были намного проще, когда их можно было просто отбросить. Тебя похитили инопланетяне и что-то засунули тебе в задницу? Ага, хорошо. В твоем доме обитают привидения? Угу, держу пари, что это так. Повседневное, бездумное отрицание спасало вас от мира боли. Но так работал человеческий разум... он был скептичен, потому что должен был быть скептичен, таким образом он избавил себя от многих страхов и мучений, от многих бессонных ночей. Поэтому, когда вы верили, вы верили искренне... и, значит, с этим нужно было что-то делать, правильно?

- Ты веришь, - сказал Хейс, - но не хочешь? Так?

- Вот именно, - она барабанила пальцами по столу, похоже, ей нужно было что-то ими делать. - Потому что в моем положении я просто не могу просто так это оставить. Здоровье всей команды находится под моей ответственностью. Я должна что-то сделать, но на самом деле я ничего не могу сделать.

- Как ты права. Я уже пытался с нашим господином и повелителем, но все бессмысленно.

- Я тоже могла бы пойти к нему, но мне нужно что-то конкретное... даже тогда... ну, ты же знаешь, каков ЛаХьюн. Она открыла свой стол и достала маленький магнитофон. - Повторишь ли ты все это снова, чтобы у нас была запись? Возможно, было бы важно иметь доказательства и твое признание на пленке, которое ЛаХьюн полностью пустил по пизде.

Хейс не хотел этого делать, но сделал. Он прочистил горло, прокрутил все в голове и рассказал то, что должен был рассказать. Потребовалось около пятнадцати минут, чтобы изложить все факты.

- Я рада, что ты не упомянул о заговоре, - сказала Шарки. Она протянула ему руку. - Пожалуйста, не пойми меня неправильно, но на записи это будет звучать не очень хорошо. Может быть, у ЛаХьюна действительно есть какие-то секретные планы. Если это так, и он замешан в чем-то подобном, мы никогда не заставим его признаться в этом. Все, что мы можем делать, это сидеть сложа руки и ждать.

Это имело смысл. И Хейс верил в это. Он не знал, откуда он узнал, что это правда, но знал, и никто не мог сказать ему обратного.

- Ты все еще... все еще испытываешь телепатию?

Хейс покачал головой. - Нет, я думаю, это был короткий всплеск. Но я ничуть не удивлюсь, если другие люди тоже начнут это испытывать.

- Линд там, - сказала Шарки, указывая на дверь, ведущую в маленький лазарет. - Как ты думаешь, если ты...

- Я не смогу.

Они услышали, как кто-то торопится пройти по коридору, и появился Катчен, выглядевший несколько напряженным, возможно, немного запыхавшимся.

- Вы двое видели Майнера? - спросил он.

Оба покачали головами.

- Почему? Что случилось? - спросила Шарки.

- Он пропал.

- Пропал?

Катчен кивнул. - Последний раз его видели сегодня рано утром, может, около семи. Он позавтракал с Рутковским и парнями, и с тех пор его никто не видел. Он не появлялся на обеде, и он не из тех, кто пропускает прием пищи.

Хейс и сам почувствовал небольшое напряжение. - Ты сказал ЛаХьюну?

- Я отправил туда Сент-Оурса с парой ребят, - сказал Катчен. - Мы искали его по всему комплексу.

Примерно в это же время ЛаХьюн по громкой связи, которая была связана с каждым зданием и хижиной на станции, призвал Майнера немедленно явиться. После этого наступила тишина, может быть, две или три минуты, пока они беспомощно смотрели друг на друга, затем снова заговорил ЛаХьюн. То же сообщение.

- Он где-то должен быть, - сказала Шарки.

Но Катчен никак это не прокомментировал. Они последовали за ним обратно по коридору в кают-кампанию, где, может быть, дюжина других собралась небольшими группами, размышляя о судьбе Майнера.

- Кто-нибудь заглядывал в шахты? - спросил Хейс, имея в виду ремонтные шахты, которые проходили под станцией, куда шли все линии и трубы от электростанции и насосных станций.

- Рутковский и несколько контрактников сейчас там.

Хейс посмотрел на Шарки, и она пронзила его своими голубыми глазами, и они, казалось, говорили ему, что это, вероятно, не связано. Но Хейс думал иначе.

Он подошел к одному из восточных окон, вглядываясь в клаустрофобную тьму антарктического зимнего дня. Снежные покровы поднимались, вихрями и потоками проносясь через комплекс, поглощая здания, а затем отступая, подсвеченные фонарными столбами и сигнальными фонарями, освещение которых дрожало и тряслось, отбрасывая дикие тени на белизну. Пока разыгрывался последний потоп, Хейс мог видеть Хижину № 6 в ее одиночестве, гробницу, окутанную льдом.

- Кто-нибудь проверил хижину? - спросил он Катчена. - Хижину Гейтса?

Катчен покачал головой: - Какого черта ему там делать?

Но Хейс не сказал.

Все, что он знал наверняка, это то, что он оставил дверь широко открытой, когда ушел прошлой ночью, и теперь она выглядела закрытой.

Ее мог закрыть кто угодно, говорил себе Хейс, пока они следовали за растяжками и двигались по проходу к Хижине №6. Кто-нибудь мог пройти мимо, может быть, кто-то из техников или кто-то, кто убирал снег ранним утром.

Такое могло быть.

Однако он не верил в это. Погода была плохой... снег и порывы ветра не прекращались уже три дня, а температура была низкой, около семидесяти градусов ниже нуля, а холодный ветер снижал ее почти до ста градусов ниже нуля. В такую погоду вы не будете изо всех сил искать дополнительную работу на улице. И почти все держались подальше от Хижины № 6 и того, что в ней сейчас находилось. Может быть, если бы было лето и было бы светло, но в этой вечной кричащей черноте... ни за что. Даже если бы кто-то увидел, что дверь широко распахнулась, они бы не пошли туда, как если бы ты не пошел на кладбище в полночь, потому что дверь склепа была оставлена открытой и скрипела.

Суеверны вы или нет, но у ваших поступков были пределы.

Хейс шел первым, застегнувшись в ECW, с широко раскрытыми глазами за пластиковыми очками. Катчен и Шарки держались за ним. Все они вцепились в растяжки, чувствуя, как ветер пытается сбить их с ног, а иногда и поднять вверх, вверх и прочь в морозную ночь.

Хейс остановился перед дверью в хижину.

Да, она была закрыта, точно. И он был почти уверен, что ветер тут ни при чем. Искать на снегу следы было бесполезно, потому что ветер стирал их каждые десять минут. Дверь была заметена почти метровым сугробом, и Хейсу пришлось раскидать его сапогами, чтобы они смогли ее открыть.

Затем он открыл защелку, тайком ухмыльнулся длинной цепи и свисающему с нее Мастер-замку, и потянул открывая, чувствуя исходящее от них тепло.

Вы ступите туда, и они сожрут ваш разум полностью.

Но Хейс вошел и включил свет, и остальные вошли вместе с ним, Катчен закрыл за ними дверь. Они стянули рукавицы и защитные очки, сразу почуяв комнату. После свежайшего уличного воздуха вонь в хижине стояла омерзительная, от нее мутило. Это был густой и парообразный зеленый аромат гниющих болот и раздувшейся на солнце рыбы.

"Боже... что за запах, - сказал Катчен, - Какого черта Гейтс позволил им настолько разложиться? Они бесценны".

"Смотрите", - сказала Шарки.

Ни Хейс, ни Катчен этого не видели, угол стены закрывал большую часть лаборатории, за исключением этой разлагающейся мясистой массы на столе. Но сейчас они увидели.

"Майнер". - сказал Катчен.

Да, это был Майнер, определенно, они нашли его. Они никогда не узнают точно, что взбрело ему в голову или о чем он думал, и это, вероятно, было хорошо. Потому что Майнер решил поставить стул примерно в четырех футах от оттаявшего - и разлагающегося - экземпляра и смотреть на него в темноте. У Хейса были некоторые идеи относительно того, почему, но он не озвучил их. Он просто смотрел на Майнера, пока дул ветер, лачуга дрожала, а в воздухе повисла тревожная тишина.

"Что... Господи, что, черт возьми, с ним случилось?" - спросил Катчен вслух, краска отхлынула от его лица.

Шарки не нужно было подходить очень близко, чтобы поставить диагноз. "Мертв, - сказала она, - наверное, четыре или пять часов, я полагаю".

"Мертв, - сказал Катчен так, как будто не ожидал этого, - о, Господи, он мертв".

И он был.

Просто сидел на стуле, откинувшись на спинку, в парке, в варежках. Его большие белые сапоги были скрещены, а руки в варежках аккуратно лежали на коленях. Он выглядел довольно умиротворенным, пока вы не замечали лицо, не замечали, как его рот был перекошен в безмолвном крике, а запекшаяся кровь стекала с губ и ноздрей, как старые винные пятна. И его глаза... только пустые багровые впадины со сгустками желеобразной мякоти, расплесканной по щекам, как слизистый яичный белок.

"Охуеть, - сказал Катчен, как будто только что понял, - эти сопли... его глаза".

Он отвернулся, и Хейс последовал его примеру.

Шарки тоже не слишком хотела смотреть на это, но медицинское любопытство и предстоящий отчет, который ей предстояло составить, требовали, чтобы она подошла ближе и рассмотрела все внимательно.

Катчен выглядел так, будто собирался блевать, но передумал. Он смотрел на мумию на столе, хмурясь, она ему не очень нравилась. Эти сверкающие красные глаза на концах мясистых желтых стеблей все еще были вытянуты и широко раскрыты.

"Я бы не стал смотреть на них слишком долго, - предупредил его Хейс, - будут плохие сны".

Катчен коротко рассмеялся и отвел взгляд: "Безумное чертово существо. Выглядит так, словно его придумали какие-то голливудские специалисты по спецэффектам, понимаешь? Напоминает мне тех пучеглазых монстров, которых рисует Гэри Ларсон"[15].

Хейс больше думал в духе Берни Райтсона[16], но держал это при себе. Он научился держать все в себе. Пока Шарки осматривала Майнера, он стоял, пытаясь думать о всякой чепухе, чтобы это существо не попыталась снова залезть ему в голову. Наконец он сдался, открылся, но ничего не произошло. Существо было мертво, и ему пришлось задуматься, не сходит ли он с ума. В его голове не было ничего, кроме нейтрального гудения уставших нейронов. Больше ничего, слава богу.

Дверь открылась, и вошел ЛаХьюн с Сент-Оурсом и парой контрактников. Он перевел взгляд с мумии на Хейса, сморщил нос от вони и снял очки. Пока он не видел тела.

Он погрозил пальцем Хейсу, бросив на него свирепый взгляд. "Что, ради всего святого, вы здесь делаете? Эта хижина была опечатана и заперта цепями, вход в нее запрещен для всех, кроме меня и команды доктора Гейтса. У вас нет разрешения находиться здесь".

Сент-Оурс одарил Хейса легкой улыбкой, как бы говоря, да, старый добрый ЛаХьюн, разве он не сам Король Дерьмо?

Шарки собиралась что-то сказать, но Хейс шагнул вперед, что-то в нем закипело, забурлило. "Я сам себе сделал чертово разрешение, ЛаХьюн. Его называют болторезом. Но я рад, что ты появился, потому что я хочу, чтобы твоя высокая и могучая белая задница кое-что увидела".

"Джимми..." - начала Шарки.

Но Хейс не слушал. Его глаза встретились с глазами ЛаХьюна, и ни один из мужчин не нарушил состязания в гляделки. Они столкнулись, как пара гремучих змей самцов, готовых броситься на сочную самку.

"Я хочу, чтобы вы убрались отсюда, - сказал ЛаХьюн, - Немедленно!"

"Поцелуйте меня в задницу, шеф", - сказал ему Хейс, и, прежде чем кто-либо успел его остановить или даже подумать об этом, сделал два быстрых шага и схватил ЛаХьюна за руку. И достаточно сильно, чтобы чуть не выдернуть ее из сустава. Схватил и потащил внутрь хижины, пока тот не увидел Майнера ясно, как день.

ЛаХьюн высвободился... или пытался. "Майнер... Боже".

Хейс издал вымученный смешок, подтягивая ЛаХьюна ближе к трупу и его пустым глазницам. - Нет, Богу плевать на эту вечеринку, ЛаХьюн. Смотри, что сделали питомцы Гейтса. Вот что происходит, когда они проникают в твою голову и перегружают тебя. Тебе нравится? Тебе нравится, как это выглядит? - спросил он, тряся мужчину, - может быть, нам нужно запереть тебя здесь, в темноте, на несколько часов, чтобы посмотреть, не пострадаешь ли ты от какого-нибудь ебанного дурного эффекта от непосредственной близости к останкам. Ты этого хочешь, ЛаХьюн? Это то, что ты хочешь? Чувствуешь, как этот гребаный монстр проникает в твой разум и обескровливает тебя, а твои гребаные мозги вытекают из твоих ушей?

ЛаХьюн вырвался. "Я хочу, чтобы все убрались отсюда и прямо сейчас, черт возьми".

Но Сент-Оурс и другие парни были слишком заняты, переводя взгляд с разлагающейся оболочки на столе на Майнера, парня, с которым они жили и пили, играли в карты и смеялись. Он был одним из них, и когда шок начал проходить, они обратили внимание на ЛаХьюна.

"Блять, ты собираешься с этим что-то делать, босс? - спросил Сент-Оурс. - Или я должен, черт возьми, догадаться?"

"Ничего, - сказал другой, - он ни хрена не сделает".

Сент-Оурс был большим, и он мог бы размазать такого парня, как ЛаХьюн, по стене, и использовать то, что осталось, чтобы подтереть свою задницу. - Вот что, босс. Я дам тебе день или два, чтобы заняться этим делом. Если ты не избавишься от этих сраных уебков, мы выльем сюда около двухсот галлонов высокооктанового и поджарим ебаную сосиску.

Он собирался это сделать, и в этом не было никаких сомнений.

Хейс и Катчен последовали за Сент-Оурсом и остальными наружу, оставив Шарки с беспомощным видом, а ЛаХьюн пытался найти свои яйца, и соображал, как он будет отбивать это на своем ноутбуке.

Был час обеда, и ученые и контрактники стали прибывать в кают-компанию по двое и по трое, неся с собой запах машинного масла, пота и усталости. Запах, который смешивался с вонью старого пива и застарелыми ароматами кухни, дымом, мусором и заплесневелым брезентом, растянутый для просушки вдоль стены. Это была герметическая вонь, чисто антарктическая.

Поначалу в кают-компании было не слишком многолюдно, но она быстро заполнялась людьми, ворчащими и жалующимися, шутящими и смеющимися, притащивших снег и лед, которые таяли в грязные лужи на полу.

"У вас есть идеи, док, что может вывернуть у человека глаза наизнанку?" - спросил Катчен, наблюдая, как заполняется комната.

Шарки пожала плечами. Она закончила отчет о Майнере и указала причиной его смерти, насколько она могла судить, массивное кровоизлияние в мозг. Можно только догадываться, какое это имело отношение к тому, что глаза мужчины превратились в желе и вылезли из орбит.

Хейс наблюдал за Сент-Оурсом, Рутковским и парнями за их обычным столиком у северной стены. Они были мрачны, с застывшими лицами и усталыми глазами, словно оплакивающими Майнера. Другие контрактники подходили к ним, говорили пару слов и продолжали свой путь.

Они выглядели, решил Хейс, как кучка головорезов, ищущих драки.

Вы почти чувствовали нарастающий запах, грубую вонь ненависти и страха, которая тлела и поглощала. Это был сильный аромат, который возвышался над всем остальным, питался сам собой и выходил из-под контроля в геометрической прогрессии. И если что-то не измениться на станции довольно скоро, черт возьми, он вырвется наружу, и Хейс не думал, что захочет это увидеть.

Но это должно было случиться, рано или поздно.

Это была дерьмовая зима, и не было никаких шансов на улучшение. Все это место утратило чувство товарищества и братства, которое вы обычно имели, живя практически друг на друге, полагаясь друг на друга и зная, что не к кому обратиться, кроме парня или девушки, сидящих рядом с вами. Все это быстро исчезало, и еще через неделю или две вы могли бы, вероятно, окончательно похоронить все это и забыть. Станция ощущалась огромной сухой батареей, аккумулирующей страх и негатив, вся эта потенциальная энергия просто искала катализатор, который высвободит ее. И когда это произойдет, когда она, наконец, выйдет из-под контроля, у нее появятся когти, зубы и темные намерения.

- Когда это случится, док, будут проблемы, - сказал Хейс.

- Когда случится что?

Хейс посмотрел на нее и Катчена. - Когда закончится терпение и люди решат, что с них достаточно. Поскольку вы знаете, что это произойдет, вы можете чувствовать это в воздухе.

- Они боятся, - сказала Шарки.

- Я тоже. Но я могу думать, по крайней мере, до сих пор, я вижу причины... но некоторые из них? Я не знаю. Присматривай за Сент-Оурсом. Он опасен. В его глазах убийство, и, если бы я был ЛаХьюном, я бы спал очень чутко.

- Думаешь, это зайдет так далеко? - спросил Катчен.

- Да, зайдет. Посмотри на них. Им всем снятся сумасшедшие гребаные кошмары, они напуганы и не могут думать правильно. Это исходит от них, как яд.

И, возможно, так и было.

Потому что уже началось формирование по классовому признаку... ученые держались особняком, контрактники держались своих. Не было никакого смешения, как обычно бывает в большинстве зим. Возможно, это было временное явление, а возможно, намек на то, что нас ждут худшие вещи. В ожидании весны.

- ЛаХьюн мог остановить это или хотя бы притормозить, - сказал Хейс. - Верните людям интернет, радио и спутник, пускай они выйдут на связь с реальным миром. И произойдет чудо.

- Я не думаю, что это произойдет в ближайшее время, - сказала Шарки.

- И я тоже. И вот почему так все хреново. Боевой дух летит в сортир, а ЛаХьюну, похоже, по херу. Он давит, секретничает и пугает, и это ни хрена не помогает.

- Он человек плаща и кинжала, - добавил Катчен, и что-то в его глазах почти говорило, что он мог бы уточнить, но не собирался.

Шарки вздохнула. - Он... ну, боюсь, он просто не понимает людей. Что им нужно, чего они хотят и что делает их счастливыми.

- Смотрите, вот что меня беспокоит в этом парне: тот факт, что ему безразлично, что ему по херу душевное состояние на его собственной чертовой станции, которой он должен руководить. Меня это просто бесит. Но, опять же, ЛаХьюн бесит меня с тех пор, как я приехал сюда. Он не имеет права управлять таким местом, - Хейс сделал паузу, изучая нескольких контрактников, прислонившихся к стене и курящих сигареты, с ожесточенным видом и мертвыми глазами, - большинство людей здесь - ветераны, зимующие не первый раз. Я знаю, что мы трое это делали и много раз. Обычно NSF выбирает администратора с навыками работы с людьми, а не такого чертового манекена, как ЛаХьюн. Парень, который одинаково хорошо чувствует себя как с техническими специалистами, так и со вспомогательным персоналом. Парень, который может говорить о ледяных кернах и осаждении, говорить о пиве, бейсболе и ремонте Хеми[17]. Парень, который может поддерживать баланс, делать людей счастливыми и поддерживать работу станции, следить за тем, чтобы работа была выполнена и люди имели то, что им нужно, и тогда, когда им это нужно. Вот почему я не принимаю ЛаХьюна. Ему здесь нечего делать.

- Ну, кто-то решил, что есть, - сказала Шарки.

- Да, и я начинаю задаваться вопросом, кто бы это мог быть.

Никто не возражал против этого, и Хейса это не устраивало. Он уже изложил Шарки свои теории заговора, и она предупредила его, чтобы он был осторожен в подобных высказываниях. Что такие вещи лишь подпитывают пожар, который уже тлел на Харькове.

Однако Катчен не был глупым. Он умел читать между строк, и то, как он смотрел на Хейса, подсказывало ему, что он именно это и делает.

- Чего я не понимаю, - сказал он через некоторое время, - так это того, почему Гейтс оставил там свои мумии, чтобы они разлагались. Что-то не складывается. Если они являются тем, о чем он говорит... или не говорит... тогда я не вижу шансов, чтобы эта возможность снова представилась ему.

Шарки немного напряглась, потому что знала, что собирается сказать Хейс.

- Может быть, он не осознавал, что делает, - сказал Хейс, верный себе. - Может быть, он был в своем уме не больше, чем Майнер, когда решил составить компанию тварям в темноте. Да, возможно, как и у Майнера, у Гейтса не было выбора. Возможно, он делал то, чего от него хотели эти существа... дать им оттаять, дать их разуму полностью проснуться.

Катчен просто сидел там. Он ухмыльнулся, сначала подумав, что это шутка, но улыбка исчезла достаточно быстро. Он посмотрел на Шарки, его глаза, казалось, спрашивали: о чем, черт возьми, говорит этот парень?

- То, что мы здесь делаем, - говорил доктор Гандри Хейсу на следующее утро внутри буровой вышки, - это бурим скважину почти на милю вниз к озеру Вордог. Мы прекратим бурение примерно в ста футах над ним и позволим криоботу[18] проплавить оставшийся путь. Почему? Почему бы просто не просверлить до конца? Элементарно. Мы не хотим загрязнять озеро каким-либо образом, в какой-либо форме. Помните, мистер Хейс...

- Джимми достаточно, просто Джимми.

- Хорошо. В любом случае, Джимми, Вордог - девственный водоем, не тронутый микроорганизмами с поверхности вот уже почти сорок миллионов лет. Меньше всего мы хотим, чтобы некоторые из наших жуков попали в эту воду. Экосистема там может радикально отличаться от любой другой на Земле, и мы не можем рисковать и загрязнять ее.

Гандри был сильно возбужден этим, особенно из-за того, что он и его команда возлагали большие надежды добраться до озера к концу дня. Они были чертовски близко. Хейс пытался разделить энтузиазм, но у него снова возникло плохое предчувствие, которое подсказывало ему, что, возможно, озеро следует оставить в покое.

Но никто не собирался этого делать.

Эти ребята не остановятся до тех пор, пока с Ящика Пандоры не сбросят крышку и вся гадость не вытечет наружу. Потому что этих ребят интересовало нечто большее, чем биология, геология и химия озера Вордог. Было еще кое-что, что-то необъяснимое и потому интригующее: магнитная аномалия. С помощью магнитной визуализации аномалия была обнаружена в ходе облета SOAR (Офиса поддержки аэрогеофизических исследований) годом ранее. Хотя на Южном геомагнитном полюсе, конечно, наблюдалась выраженная напряженность в электромагнитном поле Земли и время от времени обнаруживались небольшие временные магнитные аномалии, но ничто из этого не объясняло то, что они увидели примерно в центре озера: постоянный и интенсивный источник магнитной энергии.

И этому просто не было объяснения.

По крайней мере, такого, которым ученые были готовы поделиться.

Гандри, гляциолог Калифорнийского технологического института, был руководителем проекта. Под его началом работало шесть человек, и большинство из них практически не покидали буровую вышку. Там же ели и спали. Гандри, насколько мог, объяснил все Хейсу. Проект был инициализирован НАСА в рамках подготовки к миссиям запуска криоботов на Европу и Марс. Криобот, известный как ATP, Активный Тепловой Зонд, должен был протаять сквозь северную ледяную шапку Марса... и, в конечном итоге, через замерзшую кору Европы. Криобот, используемый для зондирования на озере Вордог, Project Deep Drill, был идентичен тем, что они собирались использовать на замороженных лунах Марса и Юпитера. По сути, это было что-то вроде подводного робота, цилиндрический зонд длиной около десяти футов и диаметром шесть дюймов с нагреваемым носовым обтекателем, предназначенным для плавления мерзлого грунта и гипертермического бурения.

- По сути, это хай-тех... очень высокотехнологичная... самоходная буровая установка, Джимми, - объяснял Гандри. - Чтобы растопить лед и пройти через полученную жидкость, требуется гораздо меньше энергии, чем при использовании традиционного бурения. Носовой обтекатель расплавляет лед до жидкого состояния, и криобот идет вниз под действием силы тяжести.

Хейс кивнул. - Но на Марсе или Европе вы не сможете предварительно бурить, чтобы запустить криобота, как здесь.

- Да, хорошее замечание. Но криоботу не нужно никакого предварительного бурения, мы просто сделали это, чтобы ускорить процесс, понимаешь. В ходе нашего последнего испытания - а поверь мне, Джимми, испытаний было немало - криобот без проблем растопил лед на глубину двухсот футов.

Гандри объяснил, что в задней части зонда находился само разматывающийся шланг-кабель, соединяющий его с поверхностью, по которому проходили силовые и оптоволоконные кабели видео и данных. Произошло бы следующее: после того, как криобот пробился бы сквозь ледяную крышу над Вордогом, дыра за ним замерзла бы, и это было бы совершенно нормально, поскольку это изолировало бы Вордог от внешнего мира.

- Итак, зонд пройдет сквозь крышу, а затем упадет в само озеро. Над озером не сплошной лед. Над ним находится арочный купол высотой до полумили, - сказал Гандри, - таким образом, криобот совершит своего рода приводнение, а затем уйдет под воду и разделится на две части. Материнская часть останется под поверхностью, анализируя воду и ища признаки жизни. Другая часть спустится на дно по тросу, где тоже будет искать жизнь и изучать течения и температуру, что даст нам хорошее представление о том, что сохраняет это озеро теплым... мы предполагаем, что это гидротермальные источники, курильщики.

Хейс только покачал головой. - Уровень технологий, которые вы, ребята, используете, просто потрясающий.

- О, это еще не все, - сказал микробиолог Кэмпбелл, оторвавшись от монитора, - как только нижняя часть достигнет осадка, освободится гидробот... своего рода крошечная подводная лодка, оснащенная гидролокатором и камерой. Он будет плавать там, как мыльный пузырь, показывая нам, что вверху и внизу.

Господи, это было невероятно.

Неудивительно, что эти парни никогда не поднимались на воздух. Проект Deep Drill начался летом прошлого года: оборудование было доставлено и настроено, все было подключено к сети и готово к бурению. Но только зимой все завертелось.

Хейс зимовал на других станциях, и обычно буровые вышки использовались для собирания образцов для проекта NSF Antarctic Core Repository. Они бурили скважину, извлекали керны для геохимического анализа и палеоклиматологических исследований. Керны могли рассказать им историю мирового климата, химического состава воды и воздуха и тому подобное.

Но в этом году все было немного интереснее.

Хейс вышел из контрольной будки и остановился в главном помещении буровой башни, огромном и гулком. Массивная EHWD (Усовершенствованная буровая установка с горячей водой) проникала глубоко в лед под башней, заставляя пол вибрировать. Гудели компрессоры, шипели насосы, шланги уходили во все стороны. Установка, как ему было известно, перекачивала струи сверх горячей воды из теплостанции по шлангу под высоким давлением к головке бура далеко внизу. Талая вода засасывалась из скважины, нагревалась в башне и циклически нагнеталась обратно.

Хейс ходил вокруг, держась подальше от трех техников, которые фактически руководили установкой, мониторя процесс бурения и приглядывая за всем этим дорогим оборудованием. Криобот находился у стены и выглядел как ракета, подвешенная на огромной железной треноге и соединенная с огромной катушкой кабеля. Сам зонд был запечатан в стерильный виниловый мешок, который должен был расплавиться, как только он достигнет места назначения почти на милю ниже.

Хейс просто смотрел на него, и в его внутренностях снова возникло чувство, будто кто-то вырыл яму в его животе. Он не мог избавиться от этого ощущения. Это не было кратковременным наваждением, над которой он мог посмеяться, отругав себя за глупость. Нет, чувство было глубоким, древним и сильным. Глядя на подвешенного криобота, он решил, что чувствует примерно то же, что, должно быть, чувствовали Раби, Оппенгеймер и компания, когда они впервые испытали атомную бомбу: что дверь распахнулась и пути назад нет.

Под грохот оборудования в ушах Хейс направился в дальний конец буровой комнаты, в комнату для отбора проб керна. Гандри превратил ее в своего рода офис.

Он просматривал стопки компьютерных распечаток, в основном графиков. - Что у тебя на уме, Джимми?

Хейс зажевал губу. - Вы были там, когда Гейтс сделал свое заявление, верно?

- Конечно. Ни за что на свете я бы этого не пропустил.

Хейс глубоко вздохнул и тщательно обдумал свои слова. - Что вы думаете о мумиях? Тот доисторический город? Я имею в виду, не с научной точки зрения, а как человек, что вы о них думаете?

Гандри был маленьким, напоминавшем птицу человеком, который двигался быстрыми, отрывистыми движениями. Лицо его было обветренным и грубым, как у всех, кто провел слишком много времени в самом суровом климате на земле. Он выглядел как какой-нибудь шахтер, который прожил тяжелую, требовательную жизнь, и, вероятно, так оно и было. Единственное, что компенсировало это, была роскошная грива серебристых волос. Но, несмотря на всю свою нервную энергию, сейчас он расслабился, сплел пальцы за головой и откинулся назад.

- Что ж, я тебе скажу, Джимми. Я скажу тебе, что я думаю, - сказал он с протяжностью южанина. - Я вырос в Библейском поясе[19], и, хотя наши пути с религией разошлись, я думаю, что это может стать большой проблемой для веры. То, что Боб Гейтс нашел здесь, может запросто посадить организованную религию[20] на задницу. Когда Гейтс сказал, что у него есть что-то, что может заставить нас переосмыслить, кто и что мы есть, я бы не относился к этому легкомысленно. Я знаю этого человека. Он не говорит "сидеть", пока у него не будет что-то весомое, и, сынок, я думаю, у него есть что-то, что потрясет нашу культуру до самого основания.

- Вы думаете... вы думаете, у него там инопланетяне?

Гандри поморщился, затем пожал плечами. - Все, что я хочу сказать, это то, что это, довольно вероятно.

- Я знаю, что вы, ребята, были здесь заняты, - сказал Хейс, - но думаю, вы слышали, что происходит.

- Да, я слышал.

- И как образованный человек, что вы об этом думаете? Все эти сны, которые есть у всех, все примерно одного содержания.

- Как образованный человек и парень, проведший половину своей жизни на полюсе, я бы сказал, что изоляция может привести к паранойе, а паранойя может привести ко многим ужасным вещам. Особенно, когда ты вдохновляешься Старцами. Гандри помолчал и снова пожал плечами. - Это то, что я бы сказал как образованный человек.

Хейс облизнул обветренные губы.

- А как просто человек?

Гандри неловко поерзал.

- Я бы сказал, что меня не особенно волнует, что эти существа расскажут нам о нас самих и истории нашего маленького мира. Я бы сказал, что они плохо влияют на наш вид в целом. И, как и ты, я надеюсь, что это влияние еще не так активно.

- Вы думаете, у нас здесь проблемы, док?

- Нет, по крайней мере, я надеюсь, что нет. А что касается нашей культуры? Нашего общества? Да, я бы сказал, что они под угрозой... потому что после того, что обнаружил Гейтс, ну, давайте посмотрим правде в глаза, Джимми, вы просто не сможете снова вернуться домой. Вы не сможете вернуться к тому, как все было.

Гандри говорил много вещей, хотя на самом деле их не произносил. Хейс провел много времени среди ученых и знал, что они очень хороши в этом. Им пришлось, если они хотели выжить в жестко конкурентном, беспощадном мире государственных грантов и политики департаментов колледжей. Такие ученые, как Гандри, не рисковали, пока их не поддержали другие. По крайней мере, не публично.

Хейс повернулся, чтобы уйти, но остановился. - А как насчет той магнитной энергии в озере? Что вы об этом думаете?

Но Гандри только пожимал плечами, быстро моргая. - Что ты об этом думаешь, Джимми?

Хейс на мгновение посмотрел на него. - Я не учёный, док, но и не тупой. В подобных вещах я доверяю своим инстинктам.

- И что тебе говорят твои инстинкты?

"То же самое что они говорят вам, доктор Гандри, что бы там ни было внизу, оно в восторге... и это, черт возьми, не случайно".

- Ну, ты пропустил всю веселуху, - сказала Шарки Хейсу тем же днем в кают-кампании, садясь со своим подносом с едой.

Хейс почувствовал, как в нем что-то увядает. - Боже, я вообще хочу это слышать?

- Думаю, ты это сделаешь. ЛаХьюн вернул нас в онлайн... Интернет, спутник, все работает. Он сделал заявление около часа назад, и здесь почти можно было услышать вздох облегчения.

Хейс не особо удивился.

ЛаХьюну пришлось усмирить коллективного зверя, прежде чем он его укусит. Оглядывая кают-компанию, которая была заполнена едва наполовину, Хейс почувствовал, как напряжение прошлой недели несколько утихло. Как будто опытный мануальный терапевт, прошелся по скованным мышцам станции и хорошенько размял их.

- Без дерьма? - спросил он. - Ты говоришь мне, что наш прекрасный и непостоянный мистер ЛаХьюн не беспокоится о том, что слухи о наших мумиях утекут наружу? Об этом городе?

Шарки откусила кусок тушеного мяса и тщательно его прожевала. - О, он прикрыл эту базу. Перевел все на деньги. Сказал нам, что можно упомянуть о том, что были найдены окаменелости и артефакты, но не для того, чтобы увековечить какие-либо дикие слухи, циркулирующие по лагерю. Сказал, что если такие сумасшедшие истории станут известны, то NSF не пригласит тех, кто их рассказал... это означает, что они могут попрощаться с Антарктидой вместе с привлекательными контрактами и эксклюзивными грантами.

Хотя ЛаХьюн заботил его не больше, чем собачий клещ, вцепившийся в его левое яйцо, Хейс был вынужден согласиться, что это правильный решение проблемы. Люди не обращали особого внимания на угрозы, пока дело не начинало касаться денег и карьеры. Если бы у ЛаХьюна был хоть немного здравого смысла, он бы сделал это в первую очередь.

- Честно говоря, Джимми, я не думаю, что люди будут говорить об этом. Они и между собой почти не говорят. Кажется, большинство из них восприняли мой отчет о Майнере как эмболию.

Хейс изучал еду отложив вилку. - Да, но ты это принимаешь?

Шарки выглядела непоколебимо. - Здесь, с очень ограниченными патологоанатомическими возможностями, это придется сделать. Я довольно тщательно исследовала мозг Майнера. Да, было массивное кровоизлияние... почти везде кровеносные сосуды полопались, как спелый виноград. Поэтому я принимаю это. Что касается причины... ну, это весьма специфично, не так ли?

- Полагаю, дело в этом.

- Гейтс связался с нами сегодня утром по радио, - сказала Шарки. - Я была в радиорубке, когда это произошло.

-И?

- Несколько интересных вещей. Гейтс и его команда все еще находят там существ. Он говорил об окаменелостях, но, думаю, к этому моменту мы уже в значительной степени можем читать между строк. Больше окаменелостей, больше артефактов. По его словам, они провели много времени в этом подземном городе. Я взяла трубку и спросила, что он думает о руинах, но он был весьма... уклончив, насчет того, что он там увидел.

Хейс думал об этом, думал, что Гейтсу следовало взорвать эту расщелину, пока он еще мог. Но, возможно, для этого было уже слишком поздно. Клетка была открыта, не так ли? И зверь вырвался на свободу спустя миллионы лет. Он сглотнул. - Ты упоминала о состоянии его мумий?

- Да.

- И его ответ?

Она покачала головой. - Он казался немного смущенным всем этим... как будто не определился с этим.

- Могу поспорить, что так оно и есть.

Шарки сказала, что ему удалось увильнуть от ответа, однако он сказал, что позволил своим образцам оттаять и разложиться ради какого-то эксперимента, который он проводил. А может быть, так оно и было, хотя она в это не верила. Она сказала, что Гейтс намекнул на тот факт, что он обнаружил гораздо больше экземпляров на каком-то кладбище там... или внизу... и он не слишком беспокоился о тех, в хижине.

- Он просто сказал, чтобы хижина оставалась запертой и люди не входили туда, - Шарки теперь смотрела в глаза Хейсу, - полагаю, он мог бы волноваться, что мы заразим что-то, что у него там делается, но...

- Но ты не веришь этому?

- Да, - она откусила еще кусочек тушеного мяса и запила его кофе, - там было... ну, какая-то скрытая нота в его голосе, Джимми. Возможно, это мое воображение, но я так не думаю. Он был почти насторожен, излишне формален. Иногда казалось, что он говорит очень тихо, словно не хочет, чтобы его услышали, а иногда он бормотал бессмысленные вещи. Но когда я попросила его повторить, он сменил тему.

- Он в беде, док. Я готов поспорить, что так оно и есть.

- Может быть. Дело в том, что ЛаХьюн появился под конец нашего разговора и, как обычно, не считал, что в этом есть что-то необычное. Я не знаю. Может, и нет.

- Он сказал что-нибудь еще?

- Гейтс? Ну... он сказал, что они нашли там заброшенный русский лагерь, примерно в десяти милях от них. Сказал, что он почти занесено снегом, но он его действительно заинтриговал. Я слышала волнение в его голосе, Джимми. Возможно, это ничего не значит, но...

- Может, все?

Шарки больше не беспокоилась о еде. - Я знаю Гейтса лучше всех, Джимми. Он полностью погружен в себя и предан своему делу. Он не обращает внимания на то, что не имеет прямого отношения к его проекту. И я говорю тебе, что его интерес к этому лагерю - не просто любопытство. Он попросил меня позвонить моим русским друзьям на станции Восток, узнать, что они об этом скажут.

Шарки переписывалась с русским врачом на станции Восток и была с ним весьма дружна. Звали этого парня Николай Колич, и он участвовал в российской программе еще с советских времен 1960-х годов. Он знал все сплетни, практически обо всем. Так случилось, что под станцией Восток было еще одно огромное озеро с теплой водой, и планировалось пробурить его после Вордога.

- ЛаХьюн согласен с этим? Ты будешь ему звонить?

- Он предложил это.

- Что-нибудь еще?

Шарки сказала ему, что Гейтс, похоже, очень заинтересован в успехе буровых работ доктора Гандри. По ее словам, он, кажется, очень взволнован тем, что можно найти там внизу. Трудно сказать, взволнован или напуган.

- Что, по-твоему, там внизу, Джимми?

Он рассказал ей о своем разговоре с доктором Гандри. - Он мало что говорит, но он о многом думает, док. Куча всего. Я понял, что мы с ним писаем в одно ведро, что мы на одной волне. Что-то там внизу создает этот магнитный поток, и я думаю, это его беспокоит.

Хейс находился в радиорубке, когда Содермарк, техник связи, установил связь со станцией Восток. Еще одно старое советское сооружение, "Восток", существовало уже около сорока с лишним лет и было укомплектовано русскими, американцами и французами, каждый из которых участвовали в совместных проектах и независимых исследованиях. Как только Содермарк настроил аппаратуру, он сказал Шарки, что все в ее распоряжении, а он собирается взять чашку кофе и сигарету.

Связь была неплохой, несмотря на погоду, хотя время от времени раздавались странные воющие звуки, которые то усиливались, то стихали. Хейс некоторое время слушал, как Шарки и Николай Колич беседовали о делах.

Наконец Шарки сказала: "Николай? О тех раскопках, о которых я тебе говорила... да, я думаю, вы уже слышали об этом... доктор Гейтс снова там. Нет, я не знаю, я не знаю... вокруг ходит много странных историй, это точно".

Шарки улыбнулась и закатила глаза, пока Колич без умолку рассказывал о том, что нашел Гейтс. Если это было известно всем на станции Восток, то, без сомнений, было известно и на Макмердо и Палмер.

Когда Колич остановился перевести дух, Шарки вставила: "У меня к тебе вопрос, Ники. Я думаю, доктору Гейтсу нужно знать что-то, на что можешь ответить только ты. Рядом с ним лагерь, заброшенный русский лагерь. Ты знаешь о нем?"

Обычно общительный Колич на мгновение замолчал. В эфире появился и исчез вой. Они ждали минуту, две, три, ничего.

"Николай? Николай? Ты здесь?" - спрашивала Шарки. "Восток? Ты меня слышишь, Восток?"

- Да... мы слышим тебя, Элейн. Я... здесь меня как следует отругал радист... он говорит, что я не соблюдаю надлежащую процедуру. Я должен был сказать "конец" и всю эту ерунду. Теперь. Теперь он ушел, и мы можем поговорить.

- Заброшенный лагерь... ты знаешь о нем?

- Да, Элейн, да. Ты говоришь о аванпосте Врадаз, месте бурения. Насколько я помню, его забросили еще в 1979 или 1980 году. В то время об этом было много шума, много диких историй...

- Ты помнишь, что произошло?

Тишина, статика. - Да, но вряд ли стоит вдаваться в подробности. Просто безумные слухи. Там было... ну как бы это сказать... что-то вроде призрачного страха. Говорили о духах. Сумасшедшие дела. Врадаз был летним постом, и они бурили, попали в пещеру или расщелину или что-то в этом роде. Да. Затем ... помню, после этого все стало странно.

Он сделал паузу, и Хейс посмотрел на Шарки, но она не посмотрела в ответ. Она думала о том же, о чем и он. Он знал это.

- Ты помнишь подробности, Ники? - спросила она.

- Подробности? Да. Да-да, я был здесь, на Востоке, когда привезли последних троих. Они все были сумасшедшими, безнадежно сумасшедшими. А главным здесь был... ты знаешь, о чем я говорю, Элейн? Замполитом был крупный украинец, которого никто не любил. Он поместил этих троих в отдельную камеру, велел мне накачать их успокоительными, чтобы они не беспокоили остальных.

- Ты сказал трое мужчин? Я думала, их было десять?

- Говорили, насколько я помню, там случился прилив безумия. Люди убивают друг друга и кончают жизнь самоубийством. Мы получали какие-то очень странные сообщения из Врадаз, а затем ничего. Три недели и ничего. Охранники поехали туда, вернулись с тремя и сказали, что все остальные мертвы. Я был одним из немногих, будучи медиком, которому разрешили видеть этих людей. Думаю, они пробыли у нас всего три дня, а потом их увезли. Это было печальное и трагическое дело. Изоляция... она может творить с людьми ужасные вещи.

- Эти сообщения... ты помнишь их?

- Да.

Еще одна долгая пауза, и Хейс почти представил, как он вытирает пот со лба.

- Безумные дела... люди там, они хотели уйти, сказали, что не могут там оставаться. Это были ученые, Элейн, и они были напуганы, как школьники, да? Несли чушь... шум и удары, удары и постукивания, фигуры, порхающие ночью... безумие, вот и все, что было.

Шарки закусила нижнюю губу. - Доктору Гейтсу все это покажется интересным.

- Это была чушь, Элейн, обязательно скажи ему, что я не верил во все это!

- О, конечно нет, Ники, - Шарки посмотрела на циферблаты и светодиоды радио, снова включила микрофон, - эти трое мужчин... они что-нибудь сказали?

На этот раз молчание затянулось, гораздо дольше. - Да, даже под успокоительными они не переставали говорить. Это все ерунда, Элейн. Глупые истории и все такое. Они бредили. Звуки в ночи, шум в стенах и на крышах... стуки в дверь, царапанье по окнам. Все в таком духе. Когда я был ребенком, был один разрушенный дом... но не важно. Эти люди бредили кошмарами и голосами в своих головах... по территории бродили странные фигуры, которые не были людьми... я полагаю, призраки, страшилы. Они говорили о дьяволах и монстрах, фигурах, проходивших сквозь стены. Это было ужасный дело.

Внезапно Колич прервал связь и, похоже, спешил это сделать. Может быть, его подслушивали, а может быть, воспоминания обо всем этом взволновали его. Тем не менее, он рассказал то, о чем его просили.

- Что ты об этом думаешь? - спросил Хейс.

Шарки продолжала смотреть на радиоприемник. Она покачала головой. - Николай - человек, который любит поговорить, Джимми. Но он был очень краток насчет этого. В любое другое время я бы проторчала здесь целый час, слушая его мнение по этому делу. Это не похоже на него.

- У меня такое чувство, что, возможно, он говорил о чем-то, чего не должен был говорить.

- У меня тоже.

- Но ты, насколько я понимаю, увидела там знакомую картину?

Она кивнула.

- Это похоже на то, что у нас... но хуже.

Она посмотрела ему в глаза, и Хейс увидел в них что-то вроде страха.

- Это то, что здесь произойдет, Джимми? Неужели мы все сойдем с ума и убьем друг друга?

- Я не знаю, но думаю, нам лучше что-нибудь сделать, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля.

- Что?

Он тонко улыбнулся. - О, я подумывал предложить тебе совершить небольшую воскресную поездку со мной. До места под названием Врадаз.

Эта последняя, безымянная вещь за хребтами безумия.

- Г.Ф. Лавкрафт

Час ноль.

Гандри и его люди так его не называли, но именно так на это смотрел Хейс. Криобот был запущен около двенадцати часов назад. Ему потребовалось почти восемь из них, чтобы растопить оставшиеся 100 футов ледяного купола над озером Вордог, а затем он упал в туманные черные воды озера далеко внизу. Гандри и его люди не спали уже более двадцати четырех часов, и Хейс не ожидал, что это произойдет в ближайшее время.

Все были на взводе.

Хейс встал около четырёх утра, потому что тоже был взволнован. Взволнован и, да, он опасался того, что они могли найти в этом древнем озере. Он занимался своей работой, время от времени заглядывая на буровую вышку, чтобы узнать, как идут дела. Судя по всему, Гандри и Паркс, геофизик проекта, были обеспокоены возможностью существования огромного метанового ледяного пузыря под шапкой. Они объяснили ему, что под большинством регионов вечной мерзлоты имеется большое количество метана.

- Видишь ли, Джимми, - объяснил ему Гандри, - было некоторое беспокойство по поводу того, что мы здесь делаем. Экологические группы были обеспокоены тем, что мы загрязним это нетронутое озеро внизу, а среди научного сообщества были серьезные опасения, что мы можем попасть на опасное количество газообразного метана... который, если его выпустить, может оказаться катастрофическим для мирового климата.

Когда Хейс услышал это, у него, наверное, отвисла челюсть. - Вы имеете в виду... Господи, док, вы говорите, что вы, ребята, могли бы уничтожить нас, просто чтобы исследовать это чертово озеро?

- Это вызывало определенное, так сказать, беспокойство, - признал Гандри, - но мы приняли все меры предосторожности, и все наши тесты и отбор керна подтвердили, что, хотя метана, безусловно, было много, были также гелий, азот, следы экзотических газов, таких как ксенон... но ничего, что могло бы повлиять на нашу атмосферу.

Так что, проект Deep Drill продолжился.

А теперь криобот проплавил ледяную шапку и упал в само озеро. Он находился там уже около трех часов и прислал обратно массу информации о температуре, химическом и биологическом составе озера. Обнаружил огромное количество органических молекул и даже разновидности архебактерий, эубактерий и эукариот. Значит, озеро определенно было живым, как они и думали, и не только живым, но и органически богатым.

Это действительно взволновало всех, особенно Кэмпбелла, микробиолога. Он был так взволнован, что даже забыл, что Хейс был парнем, который управлял генераторами и котлами, а не его братом-ученым. В кабине управления, когда вся эта замечательная информация пришла от криобота и начала появляться на экранах компьютеров, Кэмпбелл схватил Хейса за руку и начал болтать, как ребенок, говорящий о подарках под рождественской елкой. Среди прочего, о чем он говорил, были исследования в области молекулярной биологии, судебная биология и анализ белков древней ДНК. Хейс вел себя так, будто знал все об этом, улыбаясь и радостно кивая, пока Кэмпбелл забивал ему голову особенностями полимеразной цепной реакции (ПЦР) с использованием ген-специфичных и случайных праймеров, ПЦР-амплификации эволюционно-консервативных генов и микробной метаболической активности, а также конечно, чудесами цианобактерий и палеоиндикаторов.

Через час после того, как криобот вошел в озеро, он выпустил второго криобота на тросе, который опустился на дно, примерно на 900 футов ниже. Гандри сотоварищи выбрали это место, потому что глубина озера в некоторых местах превышала 2000 футов, и оно было недалеко от этой загадочной магнитной аномалии. Когда Хейс в очередной раз пришел в буровую башню, второй криобот находился на дне уже тридцать минут.

"Ты пришел как раз вовремя, - сказал ему Гандри, - мы собираемся выпустить гидробота. Скрести пальцы".

Хейс так и сделал. Держал скрещенными насчет многих вещей. Он был рад, что они нашли то, на что надеялись... даже больше... но в его животе все еще сохранялось то напряжение, тот почти суеверный страх перед исследованием чего-то, что было изолировано от мира почти сорок миллионов лет... как будто они сдирали струп с язвы, и в результате этого возникла опасность распространения инфекции. Время от времени Гандри смотрел на него, и между ними что-то происходило, ощущение того, что они были на пороге чего-то большого, вещей, что могли их сокрушить.

По крайней мере, именно так это считывал Хейс.

Когда гидробот был успешно выпущен, в кабине находились только Гандри, Кэмпбелл, Хейс и геофизик Паркс. Люди приходили весь день, чтобы посмотреть, что происходит, но это был долгий процесс, и большинство уходило почти сразу.

Но Хейс в перерывах между обходами электростанции и котлов возвращался, и вот он, момент, которого все ждали. Когда гидробот был выпущен и начал отправлять данные обратно, все обрадовались. Он работает, все эти миллионы долларов окупятся. Сегодня озеро Вордог, а завтра Марс и луны Юпитера. Это действительно был невероятный момент, и Хейсу почти хотелось, чтобы Линд был там. Он бы оценил историческое значение всего этого... и его участие в этом тоже.

Кэмпбелл и Паркс сидели перед мониторами, собирая данные, а Гандри и Хейс стояли позади них. Наверху был видеоэкран, но картинки пока не было. Экран несколько раз мигнул, но ничего. Хейс чувствовал, как переживают ученые по этому поводу.

"Я вижу, что температура воды достигает шестидесяти градусов, а течение превышает сотню. Подожди сейчас... окей, окей, - говорил Паркс, пока от гидробота поступали цифры, - да, улавливаю химические сигналы... магний и железный дым... марганец, цинк... сульфиды меди, диоксиды серы... в теплых потоках. Ладно, здесь горячий шлейф... почти 200 градусов. У нас здесь определенно курильщик, джентльмены. Гидротермальные источники... должны быть... да, больше одного. Несколько штук, я полагаю".

Кэмпбелл был одинаково счастлив, потому что биосенсоры улавливали всевозможные вкусности как от второго криобота на дне, так и от гидробота. Анализ воды и осадков выявил бактерии, дрожжи, археи, водоросли и даже крупицы пыльцы.

"Диатомовые водоросли... черт, я вижу здесь индикаторы богатых полей планктона".

"Превосходно", - сказал Гандри.

Паркс кивнул. "Иди к папочке... о, да... химическое обогащение воды почти в два миллиона раз выше, чем у обычной морской или пресной воды".

- Что это значит? - спросил Хейс.

- Это означает, - сказал Гандри, - что буфет определенно открыт. Джимми, здесь внизу есть курильщики, извергающие химические питательные вещества в воду, в которой питаются теплолюбивые бактерии. Буфет открыт.

Паркс начал дурачиться с каналом связи с гидроботом, и видеоэкран замигал, замерцал еще раз, поехал и потемнел. Затем заработал, и они увидели... огромные сгустки осадка, поднимающиеся вверх от илистого дна в мощных галогенных лампах гидробота. Теперь они видели то же, что и он.

"Невероятно", - сказал Хейс, сам того не осознавая.

Это было похоже на какой-то инопланетный мир, и, по сути, так оно и было. Затонувшая древняя равнина мрачных вод и отложений, дрейфующих, как пылинки. На экране они были плотными и зернистыми.

Хейс сглотнул, пораженный жуткой тишиной этого места. Он видел мелькающие тени на границе света, и это могло быть движением взвешенного осадка или чем-то совершенно другим.

Гидробот опустился снова, ближе ко дну озера, и Кэмпбелл сильно возбудился. "Посмотрите сюда, вы видите это? - спросил он, всматриваясь сквозь ил и осадок, как будто это видели его глаза, а не носовая камера гидробота. - Прямо там... следы в грязи, эти извилистые колеи... это следы глубоководных ползающих животных - может быть, креветок или офиуров[21], морских пауков. Трудно сказать на этой глубине, это могло произойти вчера или двести лет назад. Действительно трудно сказать".

Гидробот продолжал двигаться вперед, экран временами становился почти черным, пока он продвигался сквозь облака ила.

- Есть шанс, что он застрянет во всем этом? - спросил Хейс.

- Нет, у него очень продвинутый искусственный интеллект, такой же, какой мы используем на космических зондах и марсианском марсоходе, только лучше. Сейчас он думает по большей части самостоятельно. У него есть гидролокатор, позволяющий обходить крупные объекты, и инфракрасное излучение, чтобы отслеживать живые существа, а также бортовая лаборатория, позволяющая анализировать практически все.

- Почему он постоянно останавливается?

- Он использует свои роботизированные руки для забора проб. Он их собирает, анализирует и передает результаты доктору Кэмпбеллу.

Гандри сказал ему, что гидробот работает во многом как ROV[22] с винтом на корме, который позволяет его тянуть, толкать или поворачивать в любом направлении. Он мог подниматься или зависать, делать все, что требовало от него программное обеспечение.

"Магниметр регистрирует сильные потоки, - сказал Паркс, - прыгает на тысячу, теперь на две тысячи нанотесл[23]. Пять тысяч. Иисус. Сильный и устойчивый".

Гандри объяснил, что нанотесла является стандартной мерой магнетизма. Что норма здесь, на полюсе, была около 60 тысяч, а теперь у них почти семьдесят. Гидробот считал его и направлялся к его источнику. Если бы он его потерял, он бы вернулся к отслеживанию гидротермальных источников.

Гидробот поднялся, и ила стало значительно меньше. От метели хлопьев размером с четвертак он превратился в шквал хлопьев размером с бусины. Видимость улучшилась. Внезапно на камеру полетел шквал пузырей, и гидробот утонул в них... пульсирующие мембранные пузыри фиолетового и синего цвета, иногда оранжевого и красного, цвета индиго и неоново-зеленого.

- Медузы. - сказал Кэмпбелл, - вы посмотрите на это! Как гребневики... яйцевидной формы с гребнями из ресничек, позволяющими им двигаться. Но я никогда не видел таких как эти... кажется, мы находимся в огромной колонии.

- Могут они навредить гидроботу? - спросил Хейс.

- Нет... видите, гидробот сейчас замедлился. Он боится причинить им вред, поэтому проходит через их ряды очень медленно.

Это был мир медуз, тысячи, словно пузырьки шампанского. Но пульсирующие и изгибающиеся, пронизанные яркими вспышками постоянно меняющегося цвета, словно оптоволоконные лампы. Вы могли видеть сквозь них. Трудно было сказать, насколько они велики, но, возможно, размером с бейсбольный мяч и множеством маленьких, не больше шариков для пинг-понга. Казалось, их не волновал гидробот. Примерно через десять минут колония исчезла, и гидробот снова нырнул в осадок, обнаружив что-то интересное.

Хейс увидел нечто, похожее на гигантского краба-альбиноса, пробирающегося сквозь грязь. Его тело было зазубренным и шипастым, размером с корыто, - сказал Кэмпбелл, - с паучьими лапами, три или четыре фута длиной. У него было что-то вроде черных глаз на двухфутовых стебельках, и Хейс указал на это.

"Нет, не глаза, - сказал Кэмпбелл, - какие-то рецепторы. Он должен быть совершенно слепым, как и все остальное здесь. Но это, без сомнения, новый вид".

Гидробот прошел над ним, мудро решив не связываться с ним, и кинулся вниз в расщелину, заполненную морскими травами, а затем снова вверх, сканируя дно и обнаруживая сотни раковин мертвых мидий и ракообразных, запутавшихся в костяном ковре. Затем расщелина расширилась, опустившись примерно на пять футов ниже уровня дна озера. Она была наполнена не травой, а белыми раздутыми существами, футов десяти-пятнадцати в длину, извивающимися и корчившимися. Для Хейса они выглядели как тысячи грубых и мясистых шлангов с розовыми присосками на концах, которые расширялись и сдувались.

"Рифтии[24], я никогда раньше не видел подобных", - сказал Кэмпбелл.

Гидробот заинтересовался. Он развернулся и медленно прошел над ними, увеличивая изображение и предоставляя всю возможную информацию, например, их температуру и химический состав воды вокруг. Хейс видел рифтии на канале "Дискавери", но не такие... не двигающиеся и не колеблющиеся, реагирующие, возможно, и на гидробот, и на его свет. Они не были похожи на безобидные биофильтраторы[25], скорее на голодных и хищных существ.

"Это просто потрясающе", - сказал Гандри.

Хейс потерял дар речи. То, что он видел... никто из людей раньше не видел, и воздействие всего этого успокоило чувство в его животе, что с этим древним озером что-то ужасно не так.

"Дерьмо!", - вскрикнул Паркс. - "Вы это видели?"

Они видели. Что-то гигантское и порхающее, похожее на прудовую гидру, но выросшую до кошмарных размеров. Оно должно было быть двадцать или тридцать футов в длину и напоминало перевернутое дерево с массивной корневой системой... лес извивающихся щупалец ядовито белого цвета. Оно достаточно быстро ушло от света, и они смогли увидеть его лишь мельком. Но то, что они увидели, вселило в них уверенность, что в ближайшем будущем им не захочется купаться в озере Вордог.

"Невероятно... возможно моллюск. Определенно похож на кальмара", - сказал Кэмпбелл ровным голосом, как будто это существо не напугало его до чертиков.

Но напугало. Недолго думая, все мужчины в кабине непроизвольно отодвинулись от экрана. Такой... белый, призрачный и чужой... блуждающий в тьме, он что-то делал с тобой. Заставлял думать о плохих вещах, которые не давали спать по ночам.

Гидробот не последовал за ним, и это было хорошо. Но Гандри объяснил, что он был запрограммирован на изучение медленно движущихся существ, когда это возможно, а не на сжигание энергии в ненужной погоне. И эта гидра... или что бы это ни было во имя Христа... была чертовски быстра. Чертовски быстрой и чертовски жуткой.

На экране появился еще один обитатель дна, и Хейс тоже никогда не видел ничего подобного. Он был похож на мечехвоста (Мечехвосты (horseshoe crab) - морские и солоноватоводные членистоногие семейства Limulidae и единственные живые представители отряда Xiphosura. Несмотря на свое название, они не являются настоящими крабами или ракообразными: это хелицераты, наиболее тесно связанные с паукообразными, такими как пауки, клещи и скорпионы – примечание пер), но сужался и удлинялся так, что достигал в длину десять футов. Он было покрыто хитиновым экзоскелетом, белым, как рыбье брюшко, как и большинство существ здесь внизу. По обеим сторонам располагались две пары колючих ходильных ног, как у омара, и набор крючковатых хелицер, клешней, выставленных вперед, как будто они искали, что можно раздавить. Пластинчатый хвост заканчивался чем-то вроде жала. В целом он был похож на массивного скорпиона, но без глаз и с четырьмя развевающимися усиками.

"Боже мой", - сказал Кэмпбелл, - я не верю в это. Знаете, что это такое? Эвриптерид... морской скорпион[26]. Очевидно, эволюционировавшая форма, но все равно эвриптерид".

- Новый вид? - спросил Хейс.

Кэмпбелл рассмеялся. - Эвриптериды - вымерший подкласс членистоногих, Джимми. Они вымерли примерно 200 миллионов лет назад... ну или мы так думали. Черт возьми!

Гидробот прошел вне досягаемости морского скорпиона. Все в кабине продолжали смотреть на экран, видя все новые экзотические водные растения, колонии рифтий, причудливых гигантских моллюсков, несколько медленно движущихся червей и то, что могло быть кальмаром, который быстро ускользнул. Затем местность начала становиться более пересеченной, изрезанной пропастями, уходившими на сотни футов, и увенчанной покатыми подводными холмами, покрытыми чем-то вроде бледно-желтых ламинарий. Магнитометр на гидроботе улавливал более высокие уровни магнетизма и направлялся к ним.

Какое-то время все шло как обычно, за исключением прозрачной рыбы... или чего-то похожего на рыбу... и затем Кэмпбелл что-то увидел.

"Вы... что это было?"

Хейс уже видел нечто подобное.

Мрачная вытянутая фигура, ускользнувшая от света. Возможно показалось. Что бы они ни увидели мельком, их было больше одного, и они действовали быстро и незаметно. То чувство снова вернулось к Хейсу, и на этот раз он не мог избавиться от него. Потому что он думал о вещах, о которые не осмеливался сказать... не вслух. Что бы там ни было, он чувствовал, что они следовали за гидроботом, но прятались от света. Гидробот рисовал множество сигналов, но это само по себе ничего не значило, кроме того, что море было очень живым... что было безусловно.

"Я хотел бы знать, что они такое, - сказал Паркс, - они напоминают мне о..."

- Что? - спросил его Гандри.

Он покачал головой. - Ничего, ничего. Мысли вслух.

Но Хейс знал, о чем он думает, и задавался вопросом, не думают ли они все об одном и том же чертовом существе, видя эти порхающие формы и вспоминая их откуда-то еще, и они им ни капельки не нравятся.

А потом -

И тут Гандри ахнул. "Вы это видели? Выглядит как... ну, почти как арка".

Паркс запутался в своих словах, расслабился и попробовал еще раз. "Какая-то странная вулканическая структура. Здесь, внизу, не может быть арки".

Но все промелькнуло слишком быстро, прежде чем можно было сделать какие-либо реальные предположения. Единственное, что они могли сказать наверняка, это то, что оно выглядело как арка, выступающая из бурлящих отложений внизу. И при этом большой... гидробот прошел через нее.

Паркс почти нервно начал болтать о вулканизме[27] и о том, как он может придавать обычным камням самые причудливые формы. И особенно под водой, где поток лавы довольно быстро остывал, принимая самые странные формы, которые очень часто казались рукотворными... или, в данном случае, созданные разумом. Потому что не было никакой возможности, чтобы что-либо здесь когда-либо касалось человеком.

Гидробот продолжал двигаться дальше, отслеживая магнитную аномалию, а Паркс продолжал называть цифры, кроме этого, компьютеры время от времени издавали звуковые сигналы, записывая, что происходит внизу. Мужчины, за исключением геофизика, молчали, возможно, выжидая. Хейс мог говорить только за себя. Во рту у него было сухо, как сажа камина, он скрипел зубами и сжимал кулаки.

Тишина внезапно стала такой густой, что на нее можно было повесить шляпу.

Гидробот двинулся вперед, осматривая скопления таких существ, как анемоны, колючих ежей и, наконец, огромные обнажения кораллов. Здесь была экосистема цепких губок, бледных червей и двустворчатых моллюсков. Примитивные мшанки[28], покрытые коркой, как пчелиные соты. Кэмпбелл отметил, что, хотя морская зоология не была его сильной стороной, это были либо новые виды, либо те, которые давно считались вымершими.

Но он говорил только для того, чтобы говорить, может быть, чтобы успокоиться звуком собственного голоса, поскольку магнитометр гидробота показывал импульсы, зашкаливающие по шкале. На что Гандри небрежно пошутил, что он, должно быть, улавливает излучение какого-то массивного электромагнитного генератора с матерью всех магнитных сердечников. Но никто не засмеялся, возможно, потому что им не понравилась сама идея того, на что это намекает. Потому что в тот конкретный момент никто бы ничему не удивился. Увидели ли бы они летающую тарелку, выступающую из дна озера и зарослей водорослей, они бы не удивились. Ибо то, что излучало такую чистую энергию, почти наверняка должно было быть искусственным.

И они это увидели... или это сделал гидробот.

Еще одна арка. И настолько совершенная по форме, что ее конструкция не могла быть просто природной аномалией, поскольку за ней стояли другие очертания... прямоугольные плиты, стоящие вертикально, и другие, лежащие плоско, как древние надгробия, и то, что могло быть разрушенным куполом, поднимающимся из зарослей сорняков. То, что они увидели, должно было быть несколько сотен футов в поперечнике, хотя на самом деле оно, вероятно, было немного больше. По его поверхности протянулись неровные трещины.

Все молчали, ни одного чертова слова, потому что это превосходило все что они видели или могли до сих пор. Нечто, похожее на монументы, выступающие под дикими углами, словно надгробия на каком-то невероятно древнем кладбище. Выглядевшие невероятно древними обелиски и монолиты, склонившиеся и стремящиеся упасть... покрытые розовой слизью и источенные червями. Это было не все, далеко не все. Осыпающиеся стены, покрытые колониями губок и спекшимися скелетами давно умерших морских организмов.

"Иисус Гуманоид Христос", - сказал Гандри так, словно у него была гипервентиляция, - могли вы видеть... могли вы просто видеть..."

Паркс продолжал качать головой. "Город... вроде, но здесь, внизу?"

"Почему нет? - сказал Хейс. - Почему, черт возьми, нет?"

Паркс, казалось, не мог перестать качать головой. - Потому что... потому что это проклятое озеро было отрезано от мира, спрятано под ледником на сорок миллионов лет, Хейс, вот почему.

- А как насчет руин, которые нашел Гейтс? Им сотни миллионов лет, они дочеловеческие по происхождению... Думаю, это подтверждает то, что он нам сказал.

Но на лице Паркса можно было увидеть выражение недоверия. Может быть, он на самом деле не верил в то, что сказал Гейтс, может быть, мысленно - независимо от фактов, которые смотрели ему прямо в лицо - он отказался принять концепцию цивилизации, опередившей человечество на полмиллиарда лет. Человеческому высокомерию было трудно принять это. Это значительно снизило значимость вида. Всего лишь еще одни в ряду, вряд ли избранные.

"Город, - продолжал повторять Кэмпбелл, - город".

Но "город" - это совсем не то, о чем подумал Хейс. То, что он видел, было беспорядочным и диким, без каких-либо признаков общего плана, больше похожим на кладбище, чем на город, нечто расширяющееся по мере необходимости. Все эти монолиты и шахты, вытянутые плиты и источенные червями колонны, низкие каменные здания, покрытые илом, сорняками и морскими лианами... да, было в них что-то необъяснимо болезненное, сродни многовековым могилам, разрушающимся мавзолеям и увитых плющом склепам. Некрополь, высеченный из мрамора город, покрытый гнилью, зарослями и осадками, проваливающийся в себя. Здания прилегали и накладывались друг на друга, как в средневековых трущобах... стиснутые, вызывающие клаустрофобию, запутанные среди змеящихся между ними глубоких переулков. Хейс смотрел на все это, едва в силах дышать, от запутанности и избыточности. Все выступало, наклонялось, поднималось и опускалось, как куча, проеденных червями, грязных костей, наваленных друг на друга на протяжении бесчисленных тысячелетий... пирамиды и купола, валы, конусы и арки. Да, как сломанные черепа и торчащие вертикально зеленые от мха ребра, поднимающиеся колоннами бедренные кости, дымоходы трубчатых костей и лестницы разрушающихся позвонков. Все было покрыто вечным дождем осадка, который разносился и дрейфовал, как пух одуванчика.

Гидробот поднимался, и сам город или кладбище начал расти пологим холмом, и тогда они увидели его, город. Настоящий город. Не гниющую коллекцию обломков и артефактов, а сам город, поднимающийся все выше и выше на подводную гору... или, может быть, город был горой. Ил уже не мешал видимости, и они увидели его колоссальную, мертвую необъятность, когда гидробот поднялся, показывая им то, что было скрыто от света сорок миллионов лет.

Хейс просто стоял там, внутри него что-то замкнуло.

Циклопический, бесконечно мертвый город башен и шпилей, поднимающийся на невероятную высоту и очень похожий на фантастический кристаллический нарост, разросшийся у основания... если бы у него действительно было основание, большая его часть, казалось, утонула в лесу, заросшем сорняками и водорослями. Постройки были пронизаны дверными проемами, похожими на мшистые устья пещер, из которых лилась безграничная чернота. Это был огромный, окутанный тенями мегаполис с извращенной геометрической архитектурой. Руины какого-то первобытного инопланетного города лежали на илистом, заросшем дне озера... а гидробот продолжал подниматься, его огни плясали на огромных галереях, куполах и спиралях кубов, которые гравитация должна была сбросить вниз, но этого не случилось.

Хейсу это виделось гигантской каллиопой[29] с обнаженными цилиндрическими трубами соборного органа, поднимающимися на неведомые высоты... пустынный, заброшенный и похожий на могилу, пронизанный сводами и пустотами. Он видел хрустальные панели, арки, шпили и сферы, собравшиеся вместе и построенные, казалось, сквозь друг через друга, как будто целое упало и разбилось вот так, собираясь в какой-то неправильный узор из острых, как бритва, осколков. И все это было покрыто удивительным разнообразием губок, ракушек и цветущих анемонов, бледных слизистых мхов и садов густых сорняков, которые, казалось, росли прямо из покачивающихся стен, изящно развеваясь в каком-то невидимом потоке.

"Магнитная... аномалия, - сказал Паркс, - ее центр должен быть где-то там".

"Да, - услышал Хейс свой голос, - как какой-то двигатель, генератор, который все еще работает спустя все это время".

Гидробот все еще поднимался, панорамируя город и пытаясь отойти как можно дальше, чтобы дать более широкий обзор того, что он видит, представить в перспективе, но его свет просто не проникал достаточно далеко, и все это усиливало эту странную архитектуру, этот болезненный гигантизм. Тени метались, прыгали и танцевали среди построек, и эффект от этого был, мягко говоря, сбивающим с толку: казалось, что город находится в движении, ползет и тянется к ним, а дверные проемы смещаются... выблевывая бури ила, сорняки колышутся, поднимаясь и опадая.

Хейс думал, что все это похоже на какой-то огромный и отвратительный череп инопланетянина, сочлененный и ухмыляющийся, пробитый отверстиями и узкими щелями.

Но общий эффект заставил его осознать, как далеко он был от дома и насколько они были одиноки. В месте столь далеком и отдаленном, месте эха, призраков и потерянных голосов. Место, где никогда не всходило солнце и не утихал холод.

Нет, даже для Паркса теперь не было ничего, кроме принятия. Полного, абсолютного принятия того, что они теперь знали, и всего того, чего они не знали. Ни один человеческий мозг не мог бы представить себе такой город. Совершенно безумная геометрия этого места вызывала желание излить свой разум одним раздирающим и влажным криком.

Гидробот неуклонно поднимался уже почти час и сообщил им, что поднялся на высоту более пятисот футов, но только сейчас они достигли вершины города. Сверху это выглядело как лабиринт, густой лес мертвых деревьев... все шпили, шахты и того, что выглядело как пересекающиеся шпили тысячи церквей. Все это, казалось, было связано паутиной нитей, как веревками. Хейс заметил что-то вроде горгулий, сидящих возле вершин на плоских, покачивающихся площадках. Но это были не горгульи как таковые, а покрытые слизью существа, похожие на огромных рогатых кузнечиков со слишком большим количеством конечностей. Что-то в них заставило его задержать дыхание.

Но, возможно, ему показалось.

Возможно, это была игра света или тьмы, ведь все было затемнено и покрыто колониями полипов, горгонариями, плетевыми кораллами и гофрированными спиралями мшанок.

Гидробот висел над вершиной города, на расстоянии плевка от переплетения скелетообразных шпилей. Он завис, видимо чем-то заинтересовавшись. Хейс и остальные не сразу поняли, что это было. Но Хейс мог это чувствовать. Чувствовать, что приближается что-то ужасное и подавляющее, что-то, что сокрушило его и высосало сок из его души. О да, оно приближалось, оно приближалось прямо сейчас. Хейс почувствовал слабость и головокружение, как будто его внутренности разъедал грипп. А в голове у него было тихое, постоянное гудение, словно линии высоковольтной электропередачи в середине лета или работающий трансформатор на низком напряжении.

"Что это за фигня?"

Кто-то сказал это, и никто, похоже, не знал, кто. Все они пялились в экран, на то, что гидробот отслеживал задолго до того, как это стало видимым. Вот только это было не оно, а они. Их видели все в кабине... эти обтекаемые, цилиндрические формы, которые выглядели невозможными и неуклюжими, когда лежали на анатомическом столе, но здесь, внизу, они были плавными, свободными и быстро движущимися. Они поднялись над городом, словно рой летучих мышей-вампиров, пришедших осушить мир. Скользя вверх и вперед, заполняя эфир над городом, их тела пульсировали, когда они неслись вперед, выбрасывая воду, как кальмары и осьминоги, легко передвигаясь с помощью огромных распростертых плавниковых крыльев.

Хейсу казалось, что он потеряет сознание или его вырвет, а может быть все сразу. Живые, дорогой Христос, они были живые. Старцы. И что еще хуже, то, что он видел, этот рой, поднимающийся, как саранча, было именно тем образом, который он получил от разума Линда.

Определенно.

Существа появились, невероятно непристойные, в том, как они раздувались и сужались от своего ублюдочного движения. Не было никаких сомнений в том, что их привлекало.

Когда они оказались на расстоянии примерно двадцати футов, экран замерцал и потемнел. На секунду или две все застыли в потрясенном молчании, не зная, что сказать и что сделать.

Паркс начал стучать по клавиатуре. "Мертв, - сказал он, - мертв. Первичный и вторичный криоботы потеряли связь с гидроботом. Думаю, он офлайн".

"Слава богам", - подумал Хейс, чувствуя себя оцепенелым и неуклюжим. Он был рад. Если бы ему пришлось увидеть этих существ ближе, он бы сошел с ума. Если бы эти шаровидные красные глаза заполнили экран, они бы стёрли ему мозги, и он не думал, что это преувеличение.

"Они все еще там, все еще активны, - сказал он, почти бормоча, - все эти миллионы лет они ждали там внизу... ждали нас".

Паркс встал, в его глазах пылало что-то вроде ярости. Он направился к Хейсу, и Гандри пришлось помешать ему перелезть через него и, возможно, растоптать его в процессе. "Ты не можешь этого знать! - сказал он, слюни лентой свисали с его нижней губы. - Ты никак не можешь этого знать! Тебе мерещится, выдумываешь их и ведешь себя как испуганный маленький мальчик!"

Хейс засмеялся и прошел мимо него, ужасно желая свернуться калачиком где-нибудь в темном углу. "Вы правильно поняли, док, потому что я боюсь. И я думаю, что вы тоже. Мы все, и у нас есть чертовски веская причина для этого".

Конечно, Элейн Шарки была железной. Все жесткие края и режущие углы достаточно острые, чтобы перерезать тебе горло, если ты подошел слишком близко, но, когда она была с Хейсом? Возможно, топленое масло, что-то мягкое, теплое и жидкое, и они оба знали это, и дошло до того, что они даже не притворялись что это не так. Возможно, для других мужчин ее глаза были сверкающими и холодными, голубые бриллианты в глубокой заморозке, а ее стиснутые губы были твердыми и горькими. Но для Хейса все было совершенно по-другому. Это был рот, страстный, желающий и чувствующий. Да, между ними была связь, электрическая и реальная, и это была тайна, которую они жаждали. Что вовсе не было секретом для всех.

Когда он закончил рассказывать ей свою историю, он просто сказал: - Я видел их, док... Элейн, я их видел. Они там, внизу, уже миллионы лет, размножаются, живут и ждут в этой теплой тьме. Ожидают нас... я знаю, что они ожидали нас. Это не имеет смысла, а может быть, и имеет, но я знаю, что это правда. Господи, я знаю, что это правда.

- Хотела бы я действительно думать, что ты все это выдумал, - это все, что она смогла сказать.

- Я тоже. Но мы все видели тот город, тех существ там. Боже.

Он сделал паузу, пытаясь восстановить дыхание, как он пытался с тех пор, как увидел их. Пытался отдышаться и пытался выровнять свой мир, прежде чем он зайдет слишком далеко и не свалит его на задницу.

- Хотя все это записано на пленку. Подожди, пока ЛаХьюн не наложит на нее свои лапы... у нас будет такое отключение, как никогда раньше. Могу поспорить, он даже никому не позволит это увидеть.

Шарки обеспечила его виски и ласковыми словами, подставила плечо, на которое можно опереться. Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Они были в ее комнате, сидели на кровати, и, может быть, это было лучшее место из возможных, а может быть, и худшее. Ибо то, что последовало дальше, было результатом химии. Позже они не могли сказать, кто начал. Это просто произошло. Они слились и потерялись в тепле и необходимости акта. Прелюдия была рассказом истории Хейса, никаких сладких пустяков, только огромная и всепоглощающая чернота, которую нужно было скрыть, нужно было где-то спрятать, и так оно и случилось. Как страх или скорбь, воздействие того, что, как они знали, было правдой, и того, что они предполагали, тоже оказалось правдой, бросило их в объятия друг друга, и связь стала целостной, потенциальная энергия стала кинетической, и сила стала реальной. Прелюдия закончилась, был акт, было движение, и дыхание, и стоны, и горячая кожа, и переплетенные конечности, и исход тепла, и, возможно, сердца коснулись и наполнились. Все, что Хейс мог вспомнить позже, это то, что он никогда не чувствовал себя таким сильным или таким слабым. Когда он был внутри Элейн Шарки, и она обнимала его, ее глаза светились лазурным пламенем, он никогда не чувствовал себя настолько живым и совершенно чистым.

Он знал, что было волнительно спать с женой другого мужчины. Незаконные острые ощущения, табу. Но это было далеко за пределами этого. Голод рос уже несколько недель, и это было лишь вопросом времени, когда зверь покажет зубы и наполнит брюхо. А потом, впоследствии, нега, тайна и память, которую они разделяли и хранили глубоко внутри себя в особом месте, которого другие руки не могли коснуться или надеяться запятнать. Это было их и только их, и этого было достаточно. Это было все и вся, и об этом не говорилось. Они не могли выразить это словами, как не могли держать души друг друга в ладонях. И в этом была вся красота: острые ощущения, радость и волшебство.

А позже, держа друг друга в объятиях, касаясь и не желая отпускать во веки, в темноте послышались тихие голоса.

- Что... что будем делать, Элейн?

- Я не знаю, Джимми, я просто не знаю.

И он тоже не знал, поэтому он лежал там, чувствуя ее и касаясь ее тела, вдыхая запах исходящего от нее аромата, который исходил не из какого-то флакона, а был просто ее внутренней красотой, заявляющей о себе как сладкий мед, жасмин и мускус.

Ответов не было, были только они вдвоем в темноте, чувствующие и чувствуемы. Слушали, как ветер свистит по территории и как кровь приливает к их вискам. Все что у них было в тот момент, были воспоминания об их соблазнении, и это было тайной.

ЛаХьюн уже слишком долго кормил их откровенным дерьмом, ожидая, что они прожуют и проглотят, и возможно попросят добавки, набьют желудки, улыбнутся и оближут тарелки дочиста, мои комплименты ебаному повару. Но с каждым днем делать это становилось все труднее, и это было видно по их глазам и улыбкам, как будто что-то разозленное и грубое ждало, чтобы проявить себя, и когда это произойдет, мои дорогие возлюбленные, прикройте головы и держитесь за свои причиндалы, это будет отвратительно, жестоко и громко.

Конечно, ЛаХьюн, христианский святой, которым он был, вернул им Интернет и спутниковое телевидение, и, возможно, каждый должен был быть счастливее, чем пенис на фотосессии "Плейбоя", но все было не так просто. Телевизор, радио, интернет... когда тебя заперли и заколотили наглухо на пять месяцев в гробу Антарктиды, тебе крайне необходимы эти вещи. Как чистый воздух для дыхания. А когда кто-то накрыл тебе лицо подушкой и перекрыл дыхание, ты не особо благодарен, когда они ее сняли, и дали тебе подышать. Вы бы так сильно пнули их по яйцам, что их маленькие гонады влетели бы в их черепа, как шарики в игре в пинбол. Неважно, сколько милых слов о Законе о государственной тайне они напели вам в уши, вы пинали бы их сильно и уверенно, так чтобы, возможно, в следующий раз они учли это.

По крайней мере, именно так Славные Парни - Рутковский, Сент-Оурс и некоторые другие - видели этот маленький сценарий.

"Мы можем сидеть здесь и держать друг друга за члены, пока мочимся", - сказал им Сент-Оурс. "Или можем застегнуть ширинки и сделать что-нибудь. Мы можем показать этой гребаной обезьянке ЛаХьюну, с какой стороны его хлеб намазан маслом".

Возможно, это была потеря Майнера и излишек виски, а может быть, это была просто глупость в сочетании с изоляцией, заточением и разочарованием, которых у них было в достатке, но это имело смысл. Сент-Оурс говорил, а остальные слушали с почти религиозным восторгом, и планы строились, и ни один из них не выразил ни одного сомнения. Подобно стремительной реке, они позволили ей течь и нести себя, ни разу не подумав перекрыть ее плотиной.

В дальнем северном конце Дома Тарга, в конце коридора, отделяющего кают-компанию, вы могли найти радиорубку и шкафчики с припасами. Продолжая идти, сразу за поворотом вы обнаруживали комнату аварийного снабжения, в которой хранились дополнительные радиодетали, спасательное снаряжение, сублимированные продукты, парки - почти все, что вам может понадобиться, если ситуация станет тяжелой. Там же находился шкафчик с оружием.

И если вы хотели попасть туда, то достаточно было просто вышибить дверь ЛаХьюна через коридор. Зайти туда с тремя-четырьмя крутыми парнями с выпивкой в животах и забрать ключи.

ЛаХьюн не увидел, как они вошли.

Он спал, и в тот момент, когда его глаза начали открываться и заметили неясную фигуру, стоящую над ним, кулак уже врезался ему в висок. У него было достаточно времени, чтобы вскрикнуть, а затем еще один кулак ударил его прямо над глазом, и свет погас. ЛаХьюн погрузился в темноту, и его последним ощущением была боль и запах дешевого виски, запах тела и машинного масла... очень рабочий мужской запах.

- Свяжи эту чертову блевотину, - сказал Сент-Оурс, играя лоскутом кожи на костяшке пальца, который он сорвал об голову ЛаХьюна.

Рутковский и остальные - парочка специалистов по техническому обслуживанию по имени Биггс и Стоттс - просто стояли там, как игрушки, ожидающие, чтобы их завели, возможно, впервые полагая, что они ввязались в какое-то настоящее глубокое дерьмо. Такое дерьмо, в котором вы могли бы утонуть, когда выветрится виски.

- Чем? - спросил Рутковский.

- Разрежьте несколько простыней, - сказал Сент-Оурс, - свяжите и заткните рот, а потом мы возьмем стволы и керосин и устроим барбекю с домашними питомцами Гейтса в хижине.

И, возможно, остальные не были в восторге от идеи причинить вред ЛаХьюну или стать соучастниками нападения, но им понравилась идея поджечь мумии. Да, им это очень понравилось. Используя карманные ножи, Стоттс и Биггс связали ЛаХьюна, бедняга был без сознания, как стейк из лосося в морозильной камере. Когда они закончили, они были вспотевшими и, возможно, даже немного смущёнными.

"Пошли", - сказал им Сент-Оурс.

В столе ЛаХьюна они нашли ключи от всех замков на станции, но все, что им было нужно, это ключи от склада неотложной помощи и оружейного шкафчика. Когда они получили ключи, они пересекли коридор и вошли. Комната была размером с гараж на две машины. Ящики и коробки, медикаменты и лабораторное оборудование с пометкой "хрупкое", бочки с горючим, да и вообще все остальное. Потому что, на Южном полюсе, зимой, если у тебя этого не было, а оно тебе было нужно, ты должен был это смастерить.

В оружейном шкафчике они нашли ракетницы, винтовки для выживания 22-го калибра (M4 Survival Rifle - винтовка 22-го калибра с продольно-скользящим затвором, разработанная после Второй мировой войны как часть спасательного снаряжения, хранящегося под сиденьем американского военного самолета. Она была разработана, чтобы дать сбитому экипажу оружие выживания для добычи дичи в поисках еды – примечание пер). Они надеялись на более мощный калибр, но решили, что винтовок будет достаточно. Они достаточно легко нашли патроны и зарядили винтовки. Затем встали тесным маленьким кругом, держа в руках оружие и наслаждаясь ощущением... его весом и надежностью, то, как оружие всегда заставляет мужчину чувствовать себя более похожим на мужчину. Охотником. Воином. Они стояли и смотрели друг на друга, видя огоньки в глазах друг друга, но не зная, что это такое, только то, что это было правильно, необходимо и хорошо.

Теперь все зависело от Сент-Оурса.

Они сделают то, что он сказал.

"Хорошо", - сказал он им. "Мы собираемся взять немного керосина в гараже... может быть, бензин или даже дизельное топливо, а потом мы пойдем в хижину Шесть, и вы знаете, что мы собираемся там делать. Если кто-нибудь встанет на нашем пути..."

Мгновение назад они казались нетерпеливыми, но теперь что-то в них слабело и колебалось, но Сент-Оурса это не волновало. "Что? Что за херня?" - спросил он их.

Рутковский открыл было рот, чтобы что-то сказать, но слова не хотели выходить. Последние несколько минут он что-то чувствовал, но не совсем понимал, что именно. Только то, что это было в его голове.

Биггс потирал виски. "Блядство... думаю, у меня болит голова".

"Головная боль? Так прими уже чертов аспирин. Иисусе". Но Сент-Оурс посмотрел на двух других и увидел у них то же самое. Что-то происходило. "Ну? Мы собираемся сделать это или будем сидеть и трепаться о всякой херне?"

Стоттс, высокий, угловатый, с вытянутой челюстью, как у какого-нибудь жителя Новой Англии, облизывал губы. "Это у меня в затылке... я чувствую это там".

"Ох, черт возьми".

Рутковский тоже покачал головой. Что-то там было, и это нельзя было отрицать. Чем больше он пытался игнорировать это, тем сильнее оно бушевало, тем больше боли оно приносило с собой. Может быть, это была не мигрень, но оно жило по соседству.

"Что, блять, с вами не так, ребята?" - Сент-Уэрс хотел знать.

Но они не могли сказать толком, потому что у них были проблемы с составлением слов, а боль была постоянной и дезориентирующей. Как будто что-то проснулось в их головах. Проснулось, потянулось и начало рвать когтями. Они опустили винтовки, а затем бросили их, их растерянные глаза потемнели и двигались, как кипящее масло. Эти глаза пристально смотрели и редко моргали, и было во всем этом что-то очень странное.

Сент-Оурс подумал, что, возможно, парни пострадали от протекающей газовой печи или чего-то еще, потому что головная боль определенно была не заразной. Но то, что он увидел в их глазах и начал чувствовать позвоночником, было не газом, это было... это было ощущение посещения. Что-то было с ними в этой комнате, что-то невидимое, безымянное и вредоносное заполняло пустое пространство между ними, заставляя все и всех портиться до основания.

Рутковский продолжал пытаться говорить, но его рот, казалось, не открывался, а голова была забита густой чернотой, и он, казалось, не мог ни о чем думать. Его живот был полон пауков, и он чувствовал, как они ползут вверх по позвоночнику и вдоль нервных ганглиев, вызывая у него желание сжаться или закричать и...

"Что, блять, с вами, народ?" - спросил Сент-Оурс, теперь совершенно испугавшись. То, что было в их головах, не было в его, но у него было достаточно других плохих вещей, чтобы восполнить это.

Примерно тогда же все они почувствовали необычайную вибрацию, которая, казалось, распространялась по полу под ногами и поднималась к костям, заставляя болеть зубы. Поначалу она была едва заметна, но затем выросла, поднимаясь вверх, как какой-то генератор, пробуждающийся к жизни, это ритмичное гудение проходило через всех и заставляло их дрожать и трястись. И, Господи, звук становился всё громче, словно ты прижимал ухо к металлическому корпусу гидравлического насоса.

Сент-Оурс попытался что-то сказать, но грохот заглушил его голос, и остальные теперь были полностью в его плену, потерявшись в тумане, их тела теперь двигались в ритме этой ужасной вибрации. Вокруг них раздавались шумы... звенящие звуки, шепчущие звуки, металлические звуки, эхом разносящиеся по длинным трубам, и короткие визги, которые почти напоминали человеческие крики, перевернутые или воспроизведенные в обратном порядке.

А потом раздался треск, похожий на статическое электричество, разряд энергии, от которого волосы на руках встали дыбом, и Сент-Оурс захотел вскрикнуть, но не смог. В руках у него все еще был 22-й калибр, и ему захотелось стрелять, продырявить что-нибудь, что угодно, лишь бы остановить это, прежде чем его голова разлетится на куски. Возможно, остальные не видели того, что увидел он... трудно было сказать, потому что они выглядели пустыми и тупыми, как манекены в витрине... но это заставило его хотеть бежать.

Вот только он не думал, что сможет.

Дальняя внешняя стена комнаты стала размываться. Она была сложена из бетонных блоков, но теперь выглядела так, словно была сделана из дыма. Что-то почти прозрачное и нематериальное. Она вибрировала и светилась, словно подсвеченная каким-то огромным всплеском энергии, и можно было видеть, как выделяется раствор, скрепляющий блоки.

Да, Сент-Оурс хотел убежать, но запнулся, ощущая странное тянущее чувство под ложечкой. Но у него все еще был 22-й калибр, и он собирался его использовать... использовать, когда что-то, что было там, таящее сквозь стену, появилось.

Потому что оно могло.

И затем сделало это.

Оно прошло сквозь стену так же легко, как дым через оконную решетку, нереальное и призрачное, но постепенно обретающее твердость. И в этот момент призрак, несущий голову под мышкой, был бы желанным гостем. Потому что это... ну, это было нечто другое.

Сент-Оурс узнал одно из тех существ из Хижины №6, и вид его наполнил его ужасом, чистым и нереальным.

Было непристойно видеть его в движении, видеть, как он скользит вперед на толстых и мускулистых змееподобных щупальцах, идущих от основания. Он должен был быть медлительным, но двигался с заметной плавностью, грацией и легкостью. Его тело было похоже на продолговатый бочонок, плоть серая, маслянистая и ребристая, а из нижнего квадранта свисали извивающиеся паразитические подии. Когда он приблизился к Сент-Оурсу на расстояние пяти футов, он раскрыл крылья, словно надувая их, распуская их веером, как воротник плащеносной ящерицы[30]. Так звучали бы раскрывающиеся мокрые зонтики.

Сент-Оурс мог видеть черную сеть вен в этих крыльях. Они выглядели мембранными и эластичными. Он попытался закричать и не смог. Он был в ужасе и отвращении, зная, что физически существа там не было и не могло быть, но все же чувствовал его вонь, которая напоминала отравленную тушу, медленно разлагающуюся на жарком пляже.

Оно стояло перед ним, возвышаясь, с расправленными, словно крыло дельтаплана, крыльями, вонючее, злое и оскорбительное. Придатки в его середине тянулись к нему, дрожа, напоминая ветвящиеся дендриты и синапсы, клетки мозга. Но хуже всего была голова в форме морской звезды с яркими, как красное стекло, глазами. Именно она заставила Сент-Оурса начать стрелять, видя, как пули безвредно проходят сквозь существо и врезаются в бетонную стену позади него.

Существо позволило ему совершить этот единственный акт неповиновения, а затем глаза выступили на концах стеблей, посмотрели на него и в него, показывая ему боль отказа, ярости против себе подобных. В своей голове он услышал высокий, пронзительный, почти музыкальный звук, похожий на искаженную трель старинной фисгармонии. И внезапно стал ничем и никем. Его разум был отбелен добела, и он был просто куклой, выкованной из теплого пластика, с бьющимся сердцем и выпученными глазами. Он упал перед этим существом, скуля и хихикая, и в черепе прошла сильная волна агонии, когда его мозг начал пузыриться горячим воском, а глаза вырвались из орбит и брызнули по лицу, словно влажная рвота.

А затем существо начало исчезать, отстраняясь от сломленного и слепого создания перед ним.

И возле двери, когда чары были сняты, Рутковский и оставшиеся Славные Парни начали кричать.

Подобно останкам, оставленными ужасной дорожно-транспортной катастрофой, почти все на станции пришли посмотреть на останки Томми Сент-Оурса. Они толклись в коридоре, засовывали носы в дверной проем, задавали вопросы, перешептывались, а затем уходили так быстро, как только могли. Сент-Оурс был похож на какой-то ужас, хранившийся в банке на придорожном карнавале, и людям приходилось видеть то, что осталось, просто чтобы сказать, что они видели, что такое могло быть. Потому что большинство из них никогда не видели Майнера, сидящего в кресле в хижине №6 с глазами, разбрызганными по лицу, как слизь, но они не собирались пропустить это.

Но лишь несколько из них увидели Сент-Оурса.

После пяти, затем шести и семи человек окруживших его, словно индюки канюки, доктор Шарки накинула на него белую простыню, как на труп в старом фильме. Что еще можно было бы сделать? Позже они завернут его в брезент и отправят к Майнеру в холодный дом, где также хранилось мясо и скоропортящиеся продукты станции, но, по крайней мере, сейчас им не нужно было на него смотреть. Так что да, лишь немногие видели его страшный труп, но, слушая их позже, вы бы так не подумали. Потому что у всех были истории, которые, казалось, становились еще более ужасными при пересказе.

А потом, через некоторое время, остались только Шарки, Хейс и Ла-Хьюн.

- Что вы собираетесь написать в качестве причин смерти? - спросил ЛаХьюн, осторожно прикасаясь к большой красной шишке над левым глазом, куда его ударил Сент-Оурс.

Она посмотрела на него так, будто он пошутил, отпустил какую-то дурацкую шутку, но увидела, что он совершенно серьезен. - Ну, мне придется сделать заявление, не так ли? Но, скорее всего, я опишу это как очередное кровоизлияние в мозг.

- Да, - сказал ЛаХьюн, - да.

Хейсу стало жаль этого парня... во всяком случае, немного, потому что никто не должен был мириться с тем, что его ударили, а затем связали, но этот парень, похоже, просто не был в контакте с реальностью. Он знал, что убило Сент-Оурса, как и все они, но не собирался признать это.

Господи. Еще час назад Хейс спал рядом с Шарки, а затем Катчен появился у ее двери и сказал, что произошла еще одна смерть, и теперь он здесь, смотрит на это и слушает ЛаХьюна.

Что было хуже?

Конечно, с этой смертью было связано много драмы. Рутковский и парни с криками забежали в кают-компанию и общежитие за ней, стуча кулаками по дверям, желая помощи или спасения. Возможно, всего сразу. Из-за них Катчен и некоторые другие пошли и развязали ЛаХьюна и смогли взглянуть на Сент-Оурса. Теперь Рутковскому и его Славным Парням были введены успокоительные, потому что никто из них не был уверен, что произошло. Они бредили призраками и чудовищами, говоря, что один из Старцев бродит по лагерю.

- Я не думаю, что на данный момент нам нужно так беспокоиться о том, как умер Сент-Оурс, как, а о том, что его убило, - сказала Шарки. - Вы согласны с этим?

- Ну да, нам нужно это знать. Если у вас есть идеи, я слушаю.

Шарки посмотрела на него, как на идиота.

Хейс сказал: - Док прав, шеф. Не важно, что произошло, важно, кто это сделал.

- Если у вас есть идеи...

- Ох, Христосе, ЛаХьюн, что с тобой, блять, не так? - он хотел знать. - Ты, также как и я, знаешь, что произошло. Те существа... ебанные окаменелости Гейтса... они не совсем мертвы, как мы с вами понимаем мертвых. Их разумы все еще активны, и если мы не предпримем что-нибудь, чтобы снова отключить эти разумы, то кто знает, сколько из нас встретит весну.

ЛаХьюн сглотнул.

- Я не собираюсь верить в эту чушь. Просто нет реальных доказательств. Я ожидаю этого от Рутковского... у него истерика, но не от тебя, Хейс.

- Да неужели? Думаешь, потому что они были заморожены миллион лет или что-то в этом роде, они не смогут снова проснуться?

- Нет, не думаю.

- Тогда все в порядке. Мы скажем, что это не замороженные, ладно? Может быть, это были те из того озера, ЛаХьюн, потому что я могу сказать тебе, что эти ублюдки и близко не мертвы. Так что давай не будем ебать друг другу мозг, ладно? Я знаю, что ты уже видел видеозапись. Ты знаешь, что там внизу.

ЛаХьюн выглядел обеспокоенным. - Да, я видел запись. Но я склонен думать, что то, что внизу, в том озере, и то, что здесь, - это две разные ситуации.

Прежде чем Шарки смогла остановить его, Хейс сгреб ЛаХьюна и прижал к стене с силой, достаточной, чтобы сбить несколько вещей с полок.

- Послушай меня, претенциозный чертов дурак, - сказал Хейс, - эти существа физически мертвы, но психически весьма живы. Они убили Сент-Оурса, потому что он собирался сжечь тела, а эти твари пока этого не хотят. Он был для них опасен, поэтому они его раздавили. Их разумы... я не думаю, что они закончили, но когда они это сделают, когда они, черт возьми, это сделают, мы все поджаримся, и ты это знаешь. Если к весне в этом лагере кто-нибудь останется, я могу гарантировать вам только одно: они возможно будут выглядеть людьми, но то, что будет в их головах, будет совсем нечеловеческим.

"Он сказал, что будет онлайн в шесть. Вот что было сказано в его электронном письме, - сказала Шарки, - давайте подождем еще немного".

Они сидели в лазарете, Шарки, Катчен и Хейс, глядя на ее ноутбук, как будто это был какой-то оракул, который предскажет их будущее, когда решит, что пришло время. Никто не разговаривал, и так было по всему лагерю: просто занимайтесь своими обязанностями и полностью погружайтесь в свою работу, а когда вам нужно было поговорить с другими, делайте это легко и непринужденно. Говорите о том, как долго длилась зима и что она была ваша последняя, что вы собирались делать, когда вернетесь в мир. В любом случае, не говорите о том, что происходит и что еще впереди.

Поэтому они сидели и ждали, ждали, пока Гейтс выйдет в сеть. Он все еще был в палаточном лагере, на раскопках, и написал Шарки по электронной почте, что хочет поговорить с ней, но не по радио. Хейсу это показалось забавным и странным... но опять же, в эти дни он видел все немного не в балансе. По его мнению, за каждым деревом скрывались призраки и заговоры.

Хорошая, здоровая паранойя, любил говорить он себе, иногда это все, что может спасти тебя.

Когда он думал об этом, пытаясь разобраться в вещах и найти разумный баланс, он уже не мог быть уверен, как раз тогда, к нему пришло осознание, что на станции Харьков все пошло по пизде. С самого первого момента, как он прибыл в лагерь, у него было плохое предчувствие. И для этого не было никакой реальной причины, вообще никакой. Но оно продолжалось, как летняя простуда, раздражая и временами заставляя думать, что он сходит с ума. И только когда пришло известие о том, что Гейтс нашел эти мумии и эти руины, что-то, что было у него в животе, действительно начало терзать его, и когда он увидел эти ужасные существа в Хижине № 6 в тот день - день, когда Линд сошел с ума - каким-то образом он знал, что они все в ужасной опасности. И это была самая забавная часть всего этого, то, что он знал. Иногда, когда он начинал говорить, он говорил вещи, о правдивости которых не знал, но тем не менее был уверен. Например, он не знал, что существует прямая связь между мумиями и живыми существами в озере Вордог, но был уверен, что она есть. Точно так же, как он был уверен, что Старцам нужны их разумы и что люди знают их из смутного прошлого, так же и ненависть и ужас, которые они внушали, хранились внутри него и других как своего рода расовая память.

Господи, терапевт получил бы массу удовольствия от работы с ним, и он это знал, но уверенность в этих вещах оставалась.

Хейсу снились сны, как и всем остальным, но для него это было нечто большее. Это существо в хижине вторглось в его разум и почти уничтожило его, но в отличие от Майнера и Сент-Оурса, он пережил вторжение. Возможно, это дало ему преимущество, и, возможно, часть этой телепатии все еще оставалась в его голове. Тем не менее, он знал, что между всеми этими вещами есть связи такого рода, что на них можно повеситься.

"Что-то получаю", - сказала Шарки.

Ее ноутбук издал звуковой сигнал, сообщая ей, что у нее входящий звонок.

Палеодок: гейтс здесь, ты там, Элейн?

Шарки: Я здесь. Как дела?

Палеодок: у нас определенный прогресс в выяснении вещей, о которых, возможно, нам лучше не знать, но не обращайте на меня внимания, я устал

Хейс мог поспорить, что так оно и есть. Там, наверху, в этих руинах, среди мертвых Старцев. Господи, им там, наверное, снились сны. Удивительно, что они до сих пор не перерезали себе глотки, а, возможно, некоторые из них уже это сделали.

Шарки: Здесь происходит много всего. Об этом заброшенном лагере я узнала от своего русского друга. Что он об этом знал. Судя по всему, это был аванпост для бурения, и команда слегка спятила от одиночества. Начали видеть призраков и убивать себя.

Палеодок: выжившие?

Шарки: Никого в своем уме. Их вывезли. Станция называлась "Аванпост Врадаз", и она заброшена с тех пор, как случилась беда, вот уже более двадцати лет.

Палеодок: он сказал, в чем была суть проблемы?

Шарки: Обычный дом с привидениями. Явления и звуки. Стук и постукивание. Вещи такого рода. Это важно?

Палеодок: что с проектом по озеру?

Шарки: Криобот имел успех. Хейс был там, когда они выпустили гидробота. Они нашли город. Гигантский город на дне озера.

Палеодок: все еще там? Я думал, что такое может быть

Шарки: Ты знал об этом?

Палеодок: Я изучал пиктограммы в городе, они рассказывают довольно дикие истории, если я их правильно читаю, думаю, что было что-то, что я интерпретировал как массовый исход вниз в озеро, когда ледники начали двигаться.

Шарки: Хейс видел их, доктор Гейтс, по каналу гидробота. Там сотни, если не тысячи этих Старцев. Они роились. Примерно в это же время они потеряли связь с гидроботом.

Палеодок: да, я думаю, они это сделали.

Шарки: Что все это значит?

Палеодок: Я пока не уверен, но скорее всего тот факт, что они все еще живы там, это плохо, хотя, если я правильно читаю эти глифы, у Старцев есть планы на нас, они хотят нас эксплуатировать.

Шарки: Они земные? Можете ли вы мне это сказать?

Палеодок: нет, и не могли быть, есть свидетельства глифов, вытравленных на стенах, нашей звездной системы и других, я читаю это как свидетельство межпланетных и, возможно, межзвездных путешествий, я считаю, что эти существа существовали как раса задолго до того, как наша планета остыла и полагаю, если бы мы могли посетить Марс и внешние планеты, мы бы нашли доказательства их колонизации, они были с нами с самого начала

Шарки: Можете ли вы рассказать об этом поподробнее?

Палеодок: крылатые дьяволы, Элейн, они были с нами с самого начала, все наши истории о крылатых демонах и дьяволах имеют один источник, вы следите?

Шарки: Чего они хотят?

Палеодок: Я не могу быть уверен, но полагаю, что они ждали много миллионов лет, пока мы их найдем.

Шарки: Зачем?

Палеодок: послушай меня, элейн, эти твари опасны настолько, что я даже не могу тебе сказать, я верю, что они засеяли сотни миров в галактике жизнью и направляли эволюцию этой жизни, у них есть план, и я верю, что это подчинение рас, которые они произвели

Шарки: У нас здесь было две смерти.

Палеодок: у тебя будет больше, они соберут одни умы и раздавят остальные, послушай меня, Элейн, я думаю, тебе следует убираться оттуда, садись в снокат и направляйся на станцию Восток, ты в опасности

Шарки: Тебе лучше сначала спуститься.

Палеодок: не могу слишком много сделать здесь слишком много зацепок, чтобы следить за ними, если я или другие вернутся, наблюдайте за нами, очень внимательно, что-то не так с Холмом, я думаю, они заполучили его разум, теперь они хотят и мой, и твой тоже, элейн, уходи, убирайся, уходи, пока можешь

Шарки сделала все возможное, чтобы вернуть Гейтса, но его уже не было. Согласно ее мессенджеру, он был офлайн. В конце концов она сдалась, выключила компьютер и была вынуждена посмотреть на эти два суровых лица.

Катчен заговорил первым.

- Ну, - сказал он, - ну... либо наш добрый доктор Гейтс сошел с ума, либо мы в ужасной опасности.

- Я не верю, что он сошел с ума, - сказала Шарки, но не стала вдаваться в подробности. - Я вообще в это не верю.

- Я тоже, - сказал Хейс. Он посмотрел на Катчена. - Я не думаю, что ты тоже. То, что сказал Гейтс... что он прочитал из этих иероглифов или того, что он нашел в том старом городе... нет ничего такого, чего я не подозревал или не чувствовал. Многие из нас видели сны о сумасшедшем дерьме и чувствовали вещи похуже, но все это не имело смысла. Возможно, мы все связывали это с теми мумиями, но было ли это потому, что мы были уверены, что они виноваты, или потому, что мы были напуганы и нам нужен был козел отпущения, ведьма, которую можно было бы сжечь? Но сейчас -

- Ты что упускаешь, - сказал Катчен. - Небольшой разговор Гейтса накануне его отъезда. Людям потешались по поводу его окаменелостей, нервного срыва Линда, но то, что он говорил нам в кают-компании, было довольно диким. Я не думаю, что найдется кто-нибудь из нас, кто не вышел бы оттуда с воспаленным воображением.

- Конечно. Я признаю это. Но это больше, чем просто воображение, Катчи, давай, блять, признаем это. Мы не придумали себе ни сны, ни нервный срыв Линда, ни мозги Майнера и Сент-Оурса, превращенные в желе. У этих событий есть общая причина, и она находится прямо в Хижине Шесть, нравится тебе это или нет. Потому что эти существа не мертвы в том смысле, в котором мы понимаем смерть, их разум все еще активен, и, возможно, это как-то связано с живыми существами в озере, я не знаю, но Гейтс прав: мы в ужасной опасности здесь. Вы слышали, что он сказал. Те существа... они ждали нас здесь внизу, они хотят нас использовать. У них есть планы на нас.

- Это довольно дикое дерьмо, Хейс, - вот и все, что мог сказать Катчен, и тем не менее, прямо в его глазах можно было увидеть принятие всего этого.

- Конечно, это, без сомнения, самая дикая вещь в нашей истории.

На стене висела большая табличка "КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО", но Хейс все равно закурил, полностью увлеченный тем, что говорил, и, возможно, просто счастливый возможностью выкинуть все это из головы.

- Представь их, Катчи. Попробуйте представить себе расу, подобную им, настолько чертовски терпеливую, что они могут ждать нас миллионы лет. И такую умную, что они знают, что рано или поздно мы приедем сюда, потому что нам придется.

- Откуда они могли это знать?

- Вы видели, что сказал Гейтс... другие миры, другие звезды... одному Богу известно, сколько раз они наблюдали, как существа вроде нас развиваются, пока не достигают состояния, когда они могут быть им полезны. Нет, Гейтс прав. Они знали, что мы придем. Это в нашей природе, и они полностью осознавали этот факт. Они древние и знают то, чего мы никогда не узнаем. Кто знает, сколько рас, подобных нашей, они вырастили?

- Ты заставляешь меня чувствовать себя картошкой, - сказал Катчен.

- Для них ты не более того, - сказала Шарки.

Хейс какое-то время молчал. Возможно, он боялся того, что скажет, если откроет рот. - Крысы в лабиринте, вот кто мы. Просто крысы, бегающие по лабиринту, -сказал он наконец, смеясь над чем-то, что ему, похоже, совсем не казалось смешным. - Это прекрасно, не так ли? Мы в ловушке здесь, внизу, и они это знают. Это именно то, чего они хотели. Я думаю, прошло уже некоторое время с тех пор, как у них появилась возможность проникнуть в человеческие умы. Но теперь мы здесь, и они здесь. Этот лагерь - отличная живая лаборатория, и у них есть месяцы, чтобы сделать все, что они захотят.

- Сделать что? - спросил Катчен.

Хейс сглотнул. - Собрать наши разумы.

Самые глубокие пещеры... не для постижения глаз видящих; ибо их чудеса странны и ужасны. Проклята земля, где мертвые мысли живут в новых и странных телах, и злой разум не удерживаемый никакой головой.

- Г.Ф. Лавкрафт

После того, как Хейс вышел из лазарета, до него дошло, насколько удачной была его аналогия с крысами в лабиринте. Аналогия была настолько близка, что ему захотелось с криком убежать из комплекса... только, конечно, бежать особо было некуда. Его разыгравшееся воображение представило ему людей в виде микробов на предметном стекле, в то время как какой-то огромный, ужасный глаз смотрит на них сверху, оценивая их реакцию. Это было очень неприятно.

Итак, поскольку он не мог бежать, он сделал следующее: избавился от снега.

Обычно Биггс и Стоттс делали это, но после того, что случилось с Сент-Оурсом и того, что они видели... или нет... они были не в той форме, чтобы делать что-то, кроме как прятаться в своих комнатах. Рутковский делал то же самое. Им не было так плохо как Линду, но они определенно были сломлены.

Поэтому Хейс решил, что он сделает это за них.

Снегоуборщик, который они использовали для очистки дорожек, представлял собой, по сути, большой садовый трактор с насадкой для снегоочистителя и маленькой кабиной, которая защищала вас от ветра. Хейс был в своем отапливаемом комбинезоне ECW, поэтому холод, который колебался в районе шестидесяти градусов ниже нуля, его не беспокоил. Ночь была черной и ветреной, ее прерывали только охранные огни самих зданий. Хейс медленно двинул трактор вперед, расчищая дорожки, ведущие от дома Тарга к буровой вышке и электростанции. Второстепенные дорожки, соединявшие их с многочисленными гаражами, хозяйственными постройками и хижинами, в некоторых из которых хранилось оборудование, а некоторые превратились в импровизированные лаборатории. Он подгонял снег к стенам зданий, чтобы укрепить их, и к тому моменту долгой зимы у большинства из них уже не было стен как таковых, а были лишь сугробы снега, которые скатывались с крыш на твердый слой земли. Были прорезаны дверные проемы и окна, и здания все больше напоминали иглу.

Он расчистил путь к метеорологическому куполу - Катчен это оценил бы - и попытался разобраться в том, что было у него в голове. То, что сказал Гейтс, было именно тем, чего Хейс не хотел слышать. Просто подтверждения того, что все безумное дерьмо, о котором он думал и чувствовал, было не полной чушью, а фактом. Это было трудно принять.

Но, опять же, все происходящее здесь в этом году было трудно принять.

Было столько блядства, что трудно было все это вместить, сдержать. Шарки сказала, что Линду не становится лучше. Он больше не представлял никакой опасности как таковой, и его не нужно было ограничивать, но за ним нужно было присматривать. Она сказала, что считает, что сейчас у него клиническая депрессия. Он не хотел покидать маленький лазарет. Он сидел там и смотрел телевизор, в основном то, что транслировалось через антарктическую сеть американских сил – Мак-Мердо (American Forces Antarctic Network-McMurdo). Иногда он читал журналы. Но большую часть времени он просто сидел на своей койке, склонив голову набок, как щенок, прислушивающийся к приближению своего хозяина.

"И, возможно, именно это он и делает", - подумал Хейс.

И, возможно, именно это они все и делали, даже не осознавая этого. Выжидают и ждут. Потому что, когда он подумал об этом, разве это не казалось почти правильным? Может быть, то, что он чувствовал с тех пор, как ступил на замерзшую почву станции Харьков, было чувством ожидания? Конечно, по большей части опасения, страх и натянутые нервы, но в основном ожидание. Как будто каким-то образом он знал, что произойдет, что они собираются с вступить в контакт с чем-то.

Звучит как полная чушь, когда вы действительно об этом думаете, облекаете это в слова, но кажется, похоже на правду. И, возможно, если разобраться, не было способа узнать, что происходит в этом огромном беззвучном вакууме человеческой психики и ее подвале, подсознании. Там были вещи, императивы, воспоминания и сценарии, о которых ты просто не хотел знать. На самом деле, ты -

Господи, что это, черт возьми, было?

Хейс заглушил трактор.

Ужас пронзил его, как отравленный дротик. Он тяжело дышал, думая о разных вещах, думать о которых не хотел совершенно. Сглотнул. Сглотнул еще раз. Он думал... Господи, он был почти уверен, что видел что-то возле хижины №6, что-то, что на мгновение осветили тракторные огни. Это выглядело как какая-то фигура, исчезающая, удаляющаяся во тьму. И это была не человеческая фигура. Он посмотрел сквозь прозрачный пластиковый экран кабины. Сейчас он ничего не видел, и возможно не видел и в первый раз.

Ебись конем, там что-то было. Я знаю, что там что-то было.

Но чем бы это не было, теперь оно исчезло.

Хейс посидел еще несколько минут, а затем снова начал убирать снег. На них надвигалась буря, и снег был густым, как гусиный пух, закрывая дрожащие огни системы безопасности комплекса белыми сгустками, выглядящими как помехи на экране телевизора. Снег дрейфовал и хлестал, засыпая кабину трактора, как песок. Ветер и тьма превратили его в огромные летающие фигуры, танцующие в ночи.

Хейс снова остановил трактор.

Ветер был странным: он выл и кричал, а потом перешел в ровный жужжащий шепот. Если вы слушали достаточно долго, вы начинали не только видеть вещи, но и слышать голоса... сладкие, соблазнительные голоса, протяжные и глухие из-за ветра. Голоса женщин и влюбленных затерянных во времени. Голоса, которые хотели, чтобы вы убежали в эти мрачные, замерзшие равнины, где вы могли бы потерять себя навсегда и, возможно, на секунду, вы были бы не против потеряться, эти снежные ветры крепко окутывали вас и ворковали вам на ухо, пока не становилось слишком поздно. И к тому времени вы бы узнали в голосе ветра то, чем он был: смертью. Одинокой, голодной смертью и, возможно, чем-то еще, возможно, чем-то дьявольским и тайным, что было старше смерти.

"Прекрати, черт тебя дери", - предупредил себя Хейс.

Но это могло достать тебя, и ветер, и снег, и вечная ночь. Так много людей сошло с ума от этого, что медики придумали термин, чтобы объяснить то, что, возможно, вообще необъяснимо: Антарктическая деменция (Dementia Antarctica). Они видели в этом болезнь, порожденную одиночеством и изоляцией, и, может быть, они были наполовину правы, но уродливая и горькая истина заключалась в том, что это было также состояние души и ее темной, разрушительной поэзии, которая, казалось, кричала в твоей голове: Я твоя душа и я прекрасна, я любовный сонет и серебряный дождь, теперь уничтожь меня... если ты любишь меня, уничтожь меня и себя тоже.

До Хейса дошло, что если он продолжит в том же духе, то убежит в безмолвное опустошение полярной ночи. Поэтому он сосредоточил свои мысли на других вещах, вещах, которые он мог взять в руки и обдумать, заставить работать на себя. И то, о чем он начал думать, было не тем, что можно было бы по-настоящему потрогать или узнать: город. Тот огромный затонувший циклопический город, дремлющий на дне озера Вордог. Покрытый сорняками и болезненными водной порослью, временем и безумием, он напоминал какой-то гротескный, покрытый мхом скелет инопланетянина.

Воспоминания о городе казались каким-то кошмаром сейчас, но Хейс видел все отчетливо, и оно видело его. В то время он не мог по-настоящему понять, что он чувствовал, это было слишком шокирующим и ошеломляющим, но теперь ему казалось, что он понял: этот город был табу, его избегали. Он... и все люди, полагал он... сохранили рудиментарную память об этом месте. Ужасный архетип, запечатленный в человеческой душе с самого зарождения расы, который позже превратился в дома с привидениями, проклятые замки и тому подобное. Злые места. Места злокачественности и бестелесного ужаса. Может быть, что-то о углах и ощущении покинутости, но это воспоминание сохранилось и будет всегда. Первый настоящий сон о божественном ужасе, который знало человечество.

И снова Хейс думал о вещах, о которых не имел права думать. Может быть, все было так, как сказал Катчен, а может быть, отчасти это было тревожным разговором Гейтса в сочетании со всей той злобой, которую излучали эти мумии. Но он, честно говоря, думал, что это нечто большее. Искренне верил, что Старцы и их призрачный, жуткий город были заперты в сознании всех людей в форме первобытной памяти.

"Мы взаимодействовали с этими вещами, - подумал он, - в нашем далеком прошлом. Должны были. И, вероятно, не по своей воле. Это единственное, что может объяснить наш инстинктивный ужас перед ними и этим безымянным городом..."

Сам того не осознавая, Хейс остановил трактор.

Большая часть работы была сделана, но, учитывая обрушившуюся на них метель, он вполне мог начать заново, поскольку дорожки уже были наполовину занесены. Но дело в том, что он остановил трактор на пути к хижине №6 и не знал почему. Он просто сидел там, чувствуя холод и жар, отчаянно оглядываясь по сторонам в поисках причины и ничего не шло в ему в голову. Ночь была полна вязких теней и крадущихся фигур, а ветер был полон голосов. Сквозь дуновение белой смерти он слышал, как они звали его: Не торопись, Джимми. Сиди и жди, и тебе все откроется. Потому что, то, что ты ждешь, ты ждешь с самого первого дня, а может, и всю свою жизнь, и оно приближается, Джимми. Оно выходит из тьмы полярного кладбища и, словно хамелеон, вот-вот покажет себя...

И тогда это случилось.

Примерно в то время, когда он был готов назвать себя гребаным лунатиком, это случилось.

Но прежде, чем он увидел, он услышал.

Услышал тот странный, высокий музыкальный писк, который, как он знал, был голосом. Услышал в своей голове и снаружи кабины, и в глубине души он помнил этот голос как голос власти, как голос хозяина, и такова была его власть, что он не осмеливался попытаться уйти от него. Он чувствовал, как лед Антарктиды дышит в его кишках, испуская дыхание мороза, которое заморозило его, заставляя наблюдать.

Потом он увидел.

Оно выплыло из тени, призрачная инопланетная фигура с распростертыми крыльями, дрожащими щупальцами и злобными красными глазами, которые вскрыли его мозг, как консервную банку, и полезли туда холодными пальцами. Он закричал, он предполагал, что закричал, потому что что-то вырвалось из него и сильно ударило его по лицу.

Существо подошло ближе, и Хейс нажал на педаль газа трактора, его шины, опутанные цепями, сцепились с поверхностью и бросили Хейса вперед и прямо на существо. И он почувствовал, как что-то щелкнуло в его мозгу, словно ветка дерева, и боль была чудовищной. Но затем трактор врезался в существо, и оно разлетелось на тысячу светящихся осколков.

Затем он остался один.

И ветер был просто ветром, а снег был просто снегом. Но в его сознании были тени. Древние тени, зовущие его по имени.

В жизни были вещи, которые разрушали тебя постепенно.

Выпивка, наркотики, депрессия, табак. Хейс знал все о табаке, потому что курил уже почти тридцать лет. Он знал это, понимал это и осознавал, как и любой другой, что ты теряешь минуту, пять или типа того каждый раз, когда закуриваешь.

Но он никогда не смотрел на это таким образом.

Он смотрел на это с точки зрения месяцев и лет. Что он покупает себе участок кладбищенской земли, лопату за лопатой. Но это его не остановило и не замедлило. Никотин овладел им, и это была чистая и бессмысленная вещь, которая была не просто физической зависимостью, а чем-то разрушительным в душе, что видело свой собственный конец и приветствовало его.

Да, он понимал, что есть вещи, которые медленно забирают твою жизнь. Но были и вещи, которые съедали твою жизнь большими кусками, полными ложками. И то, что на следующее утро лежало на койке в лазарете, определенно было одним из них.

Линд.

А может, и вовсе не Линд.

Шарки привязала его ремнями, он был потный, его лихорадило, а кожа пузырилась, как горячий жир. Действительно пузырилась. Вы могли бы сказать про себя, что это были кровавые или водяные волдыри, но это не помогало, и вы это знали. Так же, как это знал Хейс. То, на что он смотрел, то кем стал Линд, было чем-то вроде маленькой девочки из того старого фильма ужасов. Та, которую рвало зеленой слизью и в которой был Дьявол.

- Что с ним, черт возьми, не так? - спросил Хейс.

- Ты мне скажи, - сказала Шарки, - я не могу объяснить эти поражения, как и его душевное состояние. Я бы предположила, что это что-то психосоматическое, но...

- Да?

- Но до такой степени? Это не в моей компетенции, Джимми.

Она мудро закрыла дверь в лазарет и внешнюю дверь в сам лазарет. Линд просто лежал, глядя в потолок, открывая и закрывая рот. Он издавал сглатывающий звук, словно рыба, выброшенная на берег.

Хейс загнал далеко внутрь все, что заставляло его повернуться и бежать. Он загнал это и подошел к Линду. Он выглядел ужасно. Его плоть была белой, как брюхо жабы, и от него исходил странный запах... резкий химический запах, напоминающий скипидар.

- Линд? Ты слышишь меня? Это Хейс.

Глаза моргнули, зрачки сильно расширились, но больше ничего. Не было никакого чувства узнавания. Чего-либо. Рот Линда сомкнулся, а затем медленно приоткрылся. Голос, который раздался, был ветреным и гулким, неземным... почти так, как будто Линд говорил со дна очень глубокого колодца.

- Хейс... Джимми... о боже, помоги мне, Джимми, не позволяй им...

Он остановился, снова издав этот сглатывающий звук. Хотя он и был привязан, его руки хаотично болтались в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Как бы он ни был в ужасе от всего этого, Хейс увидел просто человека в ужасном положении и вложил свою руку в руку Линда. Он почти сразу отстранился... прикоснуться к Линду было все равно, что положить руки на электрическую изгородь для коров. Хейс чувствовал энергию, электричество, пронизывающее этого человека. Казалось, оно двигалось волнами, и он чувствовал, как оно ползет по тыльной стороне его руки.

Линд глубоко вздохнул, и эта энергия угасла. К счастью.

Теперь все, что осознавал Хейс, - это фактическое ощущение плоти Линда против своей собственной. Она была горячей, влажной и отвратительной. Все равно, что держать зародыш рептилии, изгнанный из чрева матери в приступе лихорадки. Рука Линда была такой... гладкой, горячей, потеющей токсинами и желчью. Хейсу потребовалось все, что было в нем, чтобы не отстраниться.

- Линд... да ладно, старина, ты не можешь так продолжать, ты...

- Я слышу тебя, Джимми, но не вижу тебя, я не вижу ничего, кроме этого места, этого ужасного места... ох, где я, где я?

Этот голос издавал стремительный, глухой звук, на который человеческие легкие просто неспособны. Хейс не мог отделаться от мысли, что звук идет издалека. Казалось, что он прошел огромные расстояния.

Хейс взглянул на Шарки, и она закусила губу.

- Ты в лазарете, Линд.

Рука Линда ходила в его собственной, она была гибкой, как теплая глина, которая могла растаять от тепла тела.

- Я не могу тебя видеть, Джимми... Господи Иисусе, но я, блять, не могу тебя видеть, - захныкал он, - я... и я не вижу лазарета... я вижу... о, я вижу...

- Что ты видишь?" - спросил его Хейс, думая, что это может быть важно, - скажи мне.

Линд просто лежал, глядя в дыры в потолке.

- Я вижу, я вижу... - он начал метаться, из его рта вырвался влажный и мучительный крик. И это было больше похоже на крик удивления или ужаса, - море... есть только море... это большое-большое море... дымящееся, кипящее море... и небо над... туманное, туманное. Оно... оно больше не синее... оно зеленое, Джимми, мерцающее, светящееся и полно сверкающего тумана. Ты чувствуешь этот запах? Это плохой воздух... как отбеливатель, как аммиак.

Он начал давиться и кашлять, двигаясь бескостными круговыми движениями, как змея, пот катился по его покрытому волдырями лицу. Он безумно заглатывал воздух.

- Не могу... дышать... я не могу дышать, Джимми, сука, я не могу дышать!

Хейс держал его, пытаясь отговорить.

- Да, ты можешь, Линд! На самом деле тебя там нет, там только твои глаза! Только твои глаза!

Линд немного успокоился, но продолжал глотать воздух. Его глаза были огромными и наполненными слезами и безумием. Дыхание пахло неестественно, как креозот.

- Успокойся, - сказал ему Хейс. - Просто расслабься и расскажи мне, что ты видишь. Я помогу тебе найти выход.

И Хейс решил, что, возможно, он бы смог, если бы узнал, где, черт возьми, находится это место. Шарки наблюдала за ним, не одобряя и не порицая того, что он делал. Просто стояла рядом со шприцом, если дойдет до этого.

- Жарко, Джимми, здесь жарко... все дымится и покрыто туманом, и эти огромные зазубренные листы стекла... листы битого стекла поднимаются из моря и разбиваются на свет... это зеленое, зеленое, зеленое небо... пурпурные и розовые облака и тени... эти тени извиваются, как змеи, посмотри, как они это делают..., ты видишь? Ты видишь? Тени с... венами, венами... живые тени в зеленом туманном небе...

- Да, - сказал Хейс, - я вижу их. Однако они не могут причинить нам вреда.

- Я тону, Джимми, не отпускай меня, не дай мне опуститься туда! Я погружаюсь в море, а вода теплая, очень теплая и густая... как желе... как это можно чувствовать вообще? Глубины, о эти сверкающие изумрудные глубины. Море светится и показывает вам разные вещи... и... и я не одинок, Джимми. Здесь есть другие, много других. Ты их видишь? Они плавают со мной... плавают и скользят, поднимаются и падают. Да, да! Они существа, существа как в хижине... но живые, все живые, собираются в городе!

Это мог быть город под озером Вордог, но к тому моменту Хейс серьезно в этом сомневался. Где бы это ни было, это не то место, где когда-либо ступал человек. Ужасный, чужой мир с ядовитой атмосферой. И самое безумное заключалось в том, что хотя Хейс не мог этого видеть и был рад этому факту, он мог это чувствовать. Он чувствовал жар этого места, этот густой и распухший жар. Пот стекал по его лицу, и воздух внезапно стал тесным и удушливым, как будто он пытался всасывать воздух через горячую прихватку.

Иисус.

Хейс был близок к потере сознания.

Он мог видеть жар, и он исходил от Линда, скатывался от него, как мерцающие волны тепла от августовского тротуара. Хейс посмотрел на Шарки, и да, ее лицо было покрыто капельками пота. Это было невероятно, но это происходило.

Линд был похож на какой-то странный портал, дверь в бурлящие инопланетные пустоши. Он был там, его разум был здесь, и он принес часть этого с собой. Потому что теперь это было больше, чем просто жара, был еще и запах. Хейс давился, кашлял, голова кружилась, комната была пропитана невыносимым запахом аммиачного льда. Теперь от Линда поднимался пар, неся с собой запах токсичной атмосферы. Это напомнило Хейсу день домашней стирки, когда он был ребенком. Этот отвратительный запах отбеливателя Hilex, вызывающий жжение в носу.

Шарки мудро открыла дверь в лазарет и включила вентилятор. Это немного очистило воздух, по крайней мере, настолько, что Хейс не был готов потерять сознание.

Линд все это время говорил: ... видишь это, Джимми? Ты видишь это? О, это город, гигантский город... плавучий город... смотри, как он качается и ходит? Как это возможно? Все эти высокие башни и глубокие ямы, соты... как пчелиные соты, все клетки и камеры...

- Ты все еще с ними, Линд? С другими?

Линд застучал зубами и покачал головой. - Нет нет нет... я больше не я, Джимми, я один из них! Один из них, расправляю мои крылья, плаваю и ныряю сквозь эти розовые соты и знаю, что они думают, так же как они знают, что думаю я... мы... собираемся... да! Это план, не так ли? Таков был план всегда, всегда, всегда...

- Какой план? - спросил Хейс. - Расскажи мне план, Линд.

Но Линд только качал головой, в его глазах теперь горел странный свет, словно отражение в зеркале.

- Мы сейчас поднимаемся... улей поднимается... сквозь воду и лед в зеленое светящееся небо... тысячи нас взлетели в небо на жужжащих крыльях, тысячи и тысячи крыльев. Мы - улей, а улей - это мы. Мы - рой, древний рой, заполняющий небеса...

- Куда вы собрались?

- Выше, выше, выше и выше, в облака и дальше, да, именно туда мы и идем... дальше, в холод, черноту и пустые пространства. Протяженные, пустые пространства, протяженные, протяженные...

- Куда ты поднимаешься? Ты видишь, куда поднимаешься?

Дыхание Линда замедлилось и превратилось в шелест. Его глаза были остекленевшими, сонными и потерянными. Воздух в комнате больше не вонял хлоркой. Внезапно стало холодно, очень холодно. Температура резко падала, пока Хейса не затрясло. Шарки выключила вентилятор и включила нагрев, но он едва сдерживал ледниковый холод. Хейс видел, как его дыхание вырывалось морозными облачками.

- Ветра, - сказал Линд скрипучим шепотом, - мы плывем по ветрам, которые несут улей, и вместе грезим... мы все грезим вместе всю долгую черную ночь, которая продолжается и продолжается, и продолжается... небытие... пустота... только долгая, пустая чернота...

Линд замолчал. Его глаза закрылись, и казалось, что он заснул. Он спал очень мирно. Он оставался так минут десять или пятнадцать, и Хейсу и Шарки ничего не оставалось, как ждать. В тот момент, когда Хейс решил высвободить руку, Линд схватил ее, и его глаза открылись.

- Мир... синий мир... пустой синий мир... сюда мы приходим, сюда сейчас идет улей. Океаны, великие океаны... черные, выжженные земли... горы, долины и желтый туман.

Хейс знал, где они сейчас. Они не могли быть где-то еще.

- Есть ли там что-нибудь живое, Линд? Есть ли жизнь?

B Но Линд покачал головой.

- Мертвое... мертвое... ничто. Но улей, улей может его засеять... создать органические молекулы, белки и спираль, мы - создатели спирали... мы фермеры, мы сеем, а затем собираем урожай. Первобытное белое желе... архитектор жизни... мы есть и всегда были фермерами спирали, разум улья, огромного белого пространства, мысли и бытие и структуры и... спираль... сохранение спирали, гарантия и план, завоевание и урожай... создатели и разрушители... космический повелитель спирали... продолжение кода спирали, код сосудов плоти существуют для того, чтобы увековечить спираль, существуют только для того, чтобы увековечить и обновить спираль, спираль бытия... первобытное белое желе... цвет из космоса...

Хейс попытался отстраниться, потому что-то происходило.

Глаза Линда теперь были черными, бездушными и злобными, наполненными ужасной инопланетной злобой. Они были черными и маслянистыми, но ярко сияли, как тензорные лампы[31]. Они нашли Хейса и задержались на нем. И эти глаза, этот кровоточащий чужеродный рак, они не просто смотрели сквозь него, они смотрели прямо в центр его существа, его душу, холодно оценивая то, что они там нашли, и размышляя о том, как это можно раздавить, сдержать и превратить во что-то другое. Что-то нечеловеческое, что-то бесплодное и пустое, что-то, что было частью улья.

Хейс закричал... чувствуя их, древние сознания, надвигающиеся на него, как миллион ос в аэродинамической трубе, пронзающие и расплавляющие его душу и индивидуальность, делающие его частью великой дыры, роя, роевого разума. Он тщетно пытался вырвать руку из хватки Линда, но мышцы превратились в резину, а кости стали эластичными. Линд был похож на какой-то невероятный генератор, искрящийся и потрескивающий, электрические потоки энергии танцевали по его коже бледно-голубыми вихрями и водоворотами.

И эта энергия была кинетической. У нее было движение и направление.

Стеклянный циферблат часов на стене разлетелся, словно по нему ударил молоток. Бумаги, карандаши и папки разлетелись по столу Шарки и были унесены в воздух диким, разрывающим циклоном. Склянки и инструменты были сброшены с полок, пол вибрировал, стены стучали, как удары какого-то невероятного сердца. Лазарет и изолятор представляли собой ураган антигравитации: вещи вращались, прыгали и кружились в воздухе, но не падали. Шарки отбросило к стене, а затем на пол, где волна невидимой силы прижала ее прямо к двери, ведущей в коридор. Ужасная вибрация гудела и гудела, воздух был наполнен странными визгами, эхом и звенящими звуками. Хейс потерял гравитацию... его подняли в воздух, Линд все еще сжимал его руку, привязывая к миру. Стены пошли трещинами, потолочные плитки оторвались и безумно закружились в вихре, а затем...

И затем Линд сел.

Ремни, удерживавшие его снизу, разорвались, дрожа, и рассыпаясь, словно конфетти в торнадо. Лицо было искажено и вздуто, из глаз и носа текли кровавые капли. Его свело, он застыл, и рухнул обратно на кровать.

Все остановилось.

Все бумаги, ручки, флаконы с таблетками, лекарствами, книги, схемы и скрепки... все это внезапно обрушилось на пол, а вместе с ними и Хейс. Он шлепнулся на задницу, ошеломленный и потрясенный, и секунду не был уверен, где он находится и что делает. Шарки карабкалась по стене, пытаясь говорить и издавая только странные хрюкающие звуки. Сила этого ветра, или чем бы это не было во имя Христа, фактически сорвала с ее волос тугую резинку, и локоны свисали ей на лицо, небрежными прядями. Она откинула их.

Она помогла Хейсу подняться.

- С тобой все в порядке, Джимми?

Он молча кивнул.

- Ага... я даже не знаю, что произошло.

Шарки подошла к Линду. Она открыла одно из его век, проверила пульс. Взяла стетоскоп, свисавший с двери. Выслушала сердце Линда и покачала головой.

- Мертв, - сказала она. - Он мертв.

Хейс не удивился.

Он взглянул на Линда и понял, что если бы сердце этого человека не отказало или его мозг не взорвался в голове, если бы что-то не убило его, то и Шарки, и он сам, вероятно, были бы сейчас мертвы. Эта энергия была смертоносной, дикой и разрушительной.

- Элейн, - сказал он, - должны ли мы...

- Давай просто уберем этот бардак.

Так они и сделали.

Едва они приступили, как по коридору пошли люди, требуя объяснить, что это был за шум и почему в чертовом лазарете пахнет отбеливателем или химикатами. Но потом они увидели Линда и больше вопросов не было. Вежливо поджали хвосты между ног и убрались, пока это было возможно.

После того, как они разложили вещи по местам и подмели остальное, Хейс и Шарки сели, а она достала бутылку вина, которую берегла. Это был дорогой алкоголь, и пили его из пластиковых стаканчиков Дикси (Dixie Cup - фирменное название бумажных стаканчиков – примечание пер).

- Как мне это записать? - спросила Шарки. - Что Линд был одержим? Что он показал телепатию и телекинез? Что что-то завладело его разумом, и оно было внеземное? Или мне следует просто сказать, что он умер от какого-то необъяснимого слабоумия?

Хейс вздохнул. - Он не был одержим или безумен. По крайней мере, не поначалу. Каким-то образом он был с ними в контакте, с теми спящими разумами в хижине или, может быть, с живыми в озере. Наверное, первое, я думаю. Хейс закурил сигарету, его рука дрожала. - То, что он нам рассказывал, док, было воспоминанием. Воспоминание о чужом мире, откуда пришли Старцы... это была память о колонизации. Я думаю, о том, как они покидают эту планету и дрейфуют сюда через космос.

- Дрейфуют через космос? - сказала она. - Должно быть, это заняло целую вечность, эоны.

- Время для них ничего не значит.

Шарки только покачала головой.

- Джимми... это довольно дико.

Он знал, что это так, но верил в это. Полностью. - У тебя есть лучшее объяснение? Я так не думаю. Ты чувствовала жар, чувствовала аммиак... вероятно, это была одна из внешних планет, с которых они прибыли. Возможно, не изначальная, но это была их отправная точка, когда они пришли сюда. Господи, они, должно быть, дрейфовали тысячи лет, спящие и грезящие, ожидая возможности прийти сюда, в этот голубой мир.

- Но внешние планеты... Уран, Нептун... они холодные, не так ли? - спросила она. - Даже миллиард лет назад они были покрыты льдом...

Хейс вытащил сигарету. - Нет, совсем нет. Я не учёный, док, но я общаюсь с ними уже много лет... я знал одного астронома из МакМердо. Мы обычно зависали в обсерватории, и он рассказывал мне кое-что о планетах и звездах. Нептун и Уран, например, из-за своих размеров имеют огромное атмосферное давление, поэтому жидкость на них не может замерзнуть или превратиться в пар, она удерживается в жидкой форме в огромных морях воды, метана и аммиака.

- Хорошо, - сказала Шарки, - но насчёт дрейфа сюда... ты хоть представляешь, сколько времени это займет?

- Опять же, время что-то значит только для таких существ, как мы с тобой, с ограниченной продолжительностью жизни, а я думаю, что Старцы почти бессмертны. Они должны быть такими. Конечно, они могут умереть случайно или намеренно, но не от старости. Нет, док, они прилетели сюда, как пыльца на ветру.

Хейс сказал, что, по его мнению, именно так они и работали. Возможно, дрейфовали от одной звездной системы к другой, что, вероятно, занимало миллионы лет. Затем обосновавшись в мирах, прыгали с планеты на планету, засеивая их жизнью.

Шарки не хотела верить ничему из этого, но постепенно, вопреки ее воле, логика происходящего овладела ею.

- Да... полагаю, так оно и было. Это просто невероятно, это все.

- Конечно, так и есть.

- Ты слышал, что сказал Линд? Эта история о спирали и органических молекулах, белках... завоевании и урожае... увековечивание спирали?

- Я слышал.

- И...

- Они создали здесь жизнь, они инженеры нашей ДНК, - сказал Хейс. - Они создали ее. Может, из себя или с нуля, кто знает? Господи, это возмутительно. Это действительно посадит креационистов на задницу. Слишком для религии.

- Слишком для всего.

- Думаю, мы увидели здесь лицо Бога, - сказал Хейс, - и оно уродливо.

Шарки начала смеяться. И не могла остановиться.

- Гейтс... вот что говорил Гейтс. Что они могли засеять сотни миров, руководить эволюцией, что их конечной целью было собрать урожай созданных ими разумов...

И это было именно то, с чем у Хейса были проблемы.

- Но почему? Что они от них хотят? Что бы это могло быть?

- Чтобы привести их в улей, подчинить их... кто знает? - Шарки сглотнула. - Внизу, в озере... эти существа там внизу... они ждали нас все это время. Ожидая, чтобы собрать то, чем мы являемся. Иисус на ниточке, Джимми... терпение у этих чудовищ.

Хейс пытался понять, почему они полностью овладели именно Линдом. В тот день он был в хижине с Линдом, и эти мумии напугали его, заставили его чувствовать себя плохо, но они не завладели его разумом. Может быть, Линд был просто восприимчивым человеком? Естественный приемник, медиум за отсутствием лучшего слова?

А как насчет Майнера и Сент-Оурса?

Эти твари опустошили их разум и разрушили мозги. А сам Хейс дважды подвергался психической атаке со стороны Старцев... один раз в хижине, и вчера вечером, работая на тракторе... почему они не убили и его? Почему у него хватило сил сражаться? А Шарки? Ей тоже снились сны, как и всем остальным. Какого черта эти существа их не трогали? Каков был окончательный план?

- Ты готова к поездке, о которой я говорил? - спросил он ее.

- Врадаз?

Он кивнул.

- Я не думаю, что у нас осталось много времени, Элейн. Если мы сможем чему-то научиться там, возможно, нам удастся выбраться из этого.

- Хорошо, - сказала она, но это прозвучало без особой надежды. - Джимми? Линд сказал: "Цвет из иных миров". Я слышала, как он говорил это раньше, когда находился под сильным успокоительным. Я думала, это ничего не значит... но сейчас я не так уверена. Что за Цвет из иных миров?

- Я не знаю. Может быть, это сами Старцы, - предположил он, - а может быть, это что-то намного хуже.

- Скажи мне еще раз, почему я это делаю, - сказал Катчен.

- Ради блага человечества, - сказал ему Хейс. - Какая еще причина тебе нужна?

Возможно, Катчену нужно было подтверждение, поддержка, но Хейсу особо нечего было предложить в этом отношении. Зачем они направлялись на аванпост Врадаз, заброшенный русский лагерь? Даже он не был полностью уверен. Но там произошло что-то плохое, что-то поистине ужасное, и он чувствовал, что важно выяснить, что именно. Возможно, они не найдут ничего, кроме засыпанного снегом пустого лагеря, но Хейс думал, что должны быть доказательства того, что произошло. Если хоть что-то из того, что сказал Николай Колич, было правдой, то аванпост прошел через тоже дерьмо, какое сейчас происходило на станции Харьков.

Хейс прекрасно помнил, что сказал Колич.

Врадаз был летним постом, и они бурили, попали в пещеру или пропасть или что-то в этом роде. Да. Затем... помню, после этого все стало странно.

И разве это не звучало знакомо?

"Шторм там набирает обороты", - сказала Шарки.

Хейс дернул рычаг "Снежного Кота", выжал сцепление и пошел полным ходом, когда они преодолели подъем и двинулись по бесплодной ледяной равнине. Он полагал, что они доберутся до Врадаз за тридцать-сорок минут, если шторм не поглотит их заживо. Они шли в условиях второго погодного уровня[32]: снежные покровы, гонимые ветром, лупили по "Снежному Коту" и заставляли его дрожать. Было темно, и единственный свет исходил от самого "Кота". В лучах дальнего света можно было видеть только белую неровную тундру, время от времени прерываемую выступами черных скал, и кружение метели.

- Ты ведь не собираешься заблудиться? - спросил Катчен.

- Нет, я так не думаю. На спине "Кота" есть моток бечевки, а другой конец я привязал к дому Тарга. Он взглянул в окно со своей стороны на огромное прямоугольное зеркало. - Дерьмо... должно быть, кончилась веревка.

- Ха-ха, ты такой смешной, - сказал Катчен.

- Расслабься. GPS знает дорогу, и перед отъездом я проложил курс на Врадаз. Если мы заблудимся, маяк из Харькова приведет нас домой.

- Если дела пойдут плохо, - сказала Шарки, - мы сможем собрать немного дров и разжечь сигнальный огонь.

- Боже, вы молодцы. Я запишу вас на Вегас, когда мы вернемся... если только мы вернемся. Катчен на мгновение задумался об этом. - Думаешь, у этих Старцев хорошее чувство юмора, Хейс?

- Да, я думаю, что так и есть. Посмотрите, какие приколы они над нами устроили. Они действительно глупые ублюдки, когда вы узнаете их поближе.

"Снежный Кот" начал подпрыгивать и крениться, пролетая над полем застругов[33] - замерзших гряд снега и льда, похожих на волны, направляющиеся к берегу на пляже. Вот только они никогда не двигались и были тверды, как гранит. Но "Снежный Кот’ с ними прекрасно справлялся, трясясь и подпрыгивая, но на своих сдвоенных гусеницах управлялся лучше, чем обычная колесная машина.

Хейс развернул "Кота" вокруг ледниковой долины, шторм усилился, начал выть и визжать, наполняя свои легкие инеем и белой смертью и выпуская их обратно дикой, хлещущей бурей. В кабине "Кота" было тепло и без ECW, а снаружи? Они бы не продержались долго. Хейс проехал по ледяной дороге, которую отметили Гейтс и его люди, около тридцати миль, прежде чем GPS сообщил ему, что пришло время нового курса. Это была опасная работа в антарктическую ночь, но он проложил курс на контурной карте, чтобы не загнать их в трещину или расщелину. Ехать по зазубренным ледяным торосам и огибать обветренные черные обнажения камня было чревато тряской, но они собирались это сделать.

Хейс уже решил это.

Он просто не особо задумывался о том, вернутся ли они.

Одно горе за раз.

Пустоши по обе стороны были мертвенно-белыми, с ледяными пологами, выступавшими, как горные вершины. Их можно было уловить в ярком свете фонарей и краем глаза, иногда они выглядели как монументы и надгробия. Когда они приблизились к хребту Доминион[34], ландшафт стал очень холмистым, полным внезапных оврагов и нагромождений льда, выступов обдуваемых ветром скал, возвышающихся, как церковные шпили. Грубая, опасная страна. Хребет Доминион располагался вдоль края ледникового щита Восточной Антарктики, где сходились массивные ледники Бердмор и Милл. Хейс знал, что, если бы сейчас был день, они могли бы увидеть возвышающиеся перед ними суровые конусы Трансантарктических гор.

"Снежный Кот" брел вперед, пробираясь через сугробы высотой по пояс и через торосы льда. Ветер продолжал дуть, а снег продолжал валить с высоких возвышений, временами угрожая их похоронить.

"Эй! Смотри!" - прокричал Катчен, почти подавившись своими словами.

Шарки напряглась рядом с ним, и Хейс попытался сглотнуть. - Что? Что ты видел?

- Я... ну, я увидел фигуру... мне показалось, что я увидел фигуру, - сказал Катчен, - справа. Она прошло прямо мимо нас... потом я потерял ее в снегу.

- Наверное, какие-то камни, - заметила Шарки.

- Нет, она двигалось... я думаю, что она удалялась от нас, - Катчен подождал немного, а затем добавил, - мне показалось, что я увидел, как блеснули глаза.

- Глаза? - спросил Хейс. - Сколько?

Шарки почти вызывающе скрестила руки на груди. - Прекратите. Вы оба.

- Просто фигура, - сказал Катчен, - вот и все.

Хейс собирался сказать ему, что он сошел с ума, что кроме них там ничего не движется, но слюна у него во рту засохла. Было такое ощущение, будто что-то плело паутину у основания его позвоночника, холодок украдкой пробирался по спине.

"Вероятно, там ничего не было", - сказал Катчен так, словно пытался убедить себя в этом факте.

Прошло десять минут, а Хейс надеялся, что они больше ничего не увидят. Он проверил GPS. "Хорошо, мы должны быть прямо посредине Врадаз... должно быть где-то в этом районе".

Но это была мертвая зима в Антарктиде, вечная ночь, клубящаяся и поглощающая, как черный атлас. Хейс переключил "Кота" на пониженную передачу, и сфокусировал свет прожекторов. Лучи света прорезали ледниковую плоскость, пройдя не более двадцати-тридцати футов, прежде чем отразиться от метели. Она выглядела и звучала как песчаная буря.

Они продолжили путь, Хейс водил "Кота" по свободному кругу, оставаясь в пределах периметра поля GPS. Катчен развел прожекторы. Снегопад немного утих, и они увидели огромный ледяной барьер, высота которого, должно быть, составляла семьдесят или восемьдесят футов.

"Там, - сказал Катчен. - Там что-то есть".

Он оказался прав.

Группа несимметричных фигур торчала из снега прямо у подножия барьера. Хейс мог видеть то, что могло быть крышами, антенну, ржавый листовой металл стены, очищенной от сугробов. Большая часть была погребена под ледопадом. Ледники сталкивали этот барьер с гор на несколько футов в год. Рано или поздно аванпост Врадаз будет раздавлен под ним.

Хейс подвел "Снежного Кота" ближе, прорываясь сквозь ночь. Волны снега, словно морской прибой, разлились по тому, что когда-то должно было быть комплексом, и собрались здесь, у подножия ледяного барьера.

"Еще несколько недель, и лагерь был бы похоронен, - сказал Катчен, - я думаю, нам следовало подождать".

Хейс остановил "Кота" и заглушил двигатель. Внезапно нахлынула безмерная и жуткая тишина, то зловещее чувство заброшенности и безжизненности, которое, казалось, было во всех заброшенных лагерях. Дул ветер, и огромный ледяной барьер трещал и трескался.

Они сидели в кабине, выжидая, обдумывая.

Хейс не знал как остальные, но вид Врадаз, погребенного под снегом и льдом, заставил что-то в его животе зашевелиться, как подливка. Конечности напряглись, связки натянулись, пульс участился. Он поймал себя на том, что непроизвольно потянулся к руке Шарки так же, как она потянулась к его и Катчена. И вот они сидели в этой ветреной темноте, слушая, как снег скатывается с лобового стекла и осыпает бока "Снежного Кота". Никто не двигался. Они едва дышали.

Словно стоя возле дома с привидениями прохладной октябрьской ночью, поймал себя на мысли Хейс. Слушая, как шелестят листья и скрипят ставни, и задаваясь вопросом, достаточно ли у вас большие яйца, чтобы довести это дело до конца.

"Ладно, с меня достаточно, - сказал Катчен, - либо мы делаем это, либо поворачиваем. Я говорю, что мы поворачиваем. В брошюре ясно говорилось, что в этом месте есть бассейн. Я не вижу никакого бассейна".

Хейс разорвал хватку перчаток Шарки. "Полагаю, мы не можем сидеть здесь, как девчонки".

Он открыл дверь со своей стороны, и в комнату ворвался холод.

А снаружи валил снег, и ветер выкрикивал их имена.

Что ж, попасть на аванпост Врадаз было непросто.

Лагерь был небольшой, но здания - те, что не были раздавлены ледяным барьером, - были сильно занесены, от крыши до земли. Хейсу и его соотечественникам пришлось пробиваться через сугробы, которые временами поднимались им выше бедер, а временами были зачищены ветром до земли. Хейс принес с собой фонари, ледорубы и лопаты, и они нашли им хорошее применение. Они выбрали приземистое центральное здание, которое, казалось, было соединено с остальными, и приступили к работе. Вид этого места наполнил их всех неведомым ужасом, но после тридцати минут, проведенных за расчисткой и прокладыванием пути через кучу снега, прошел.

Это был просто мертвый лагерь.

Это было все, что было, и напряжение помогло им увидеть это. Их нервы все еще были натянуты, но Хейс считал, что это вполне естественно. Господи, это был Южный полюс в разгар зимы. Ветер воет, летит снег, а температура стабильно держится на отметке пятьдесят градусов ниже нуля. Если их воображение немного разыгралось, этого следовало ожидать.

Когда они нашли дверь, она была покрыта синим льдом и прогнута в раме, и у Хейса возникло безумное желание прорваться сквозь нее с помощью "Снежного Кота", но он не хотел рисковать и разрушить что-либо внутри. Все, что могло остаться. Так что им пришлось прорубать лед по очереди при свете фонарей, а снег хлестал и создавал вокруг них прыгающие, искаженные тени.

И затем дверь была освобождена. Один хороший удар и она упала.

- Ты первый, - сказал Катчен. - Я интеллектуальный тип... ты храбрый, глупый тип.

- Дерьмо, - сказал Хейс, нырнув в дверной проем и включив фонарик, и что-то всколыхнулось внутри него, когда он вошел в заброшенное строение. Пахло временем, пылью и обломками.

Это место было построено из дерева и металлоконструкций, как и большинство зданий на Южном полюсе. Бетон не слишком хорошо выдерживал порывистый ветер и резкие перепады температур, и имел тенденцию отслаиваться и широко трескаться.

Осматривая окрестности с помощью фонарика, Хейс видел повсюду обломки, словно здесь прошел циклон. Доски пола были разорваны, крыша провисла, в стенах были пробиты огромные дыры. В углах лежал снег. Он предположил, что это место в основном держалось морозом и льдом. Его швы украшали стены.

- Смотри, - сказала Шарки. - Даже задняя часть двери.

- Господи, - сказал Катчен.

Грубые кресты были выгравированы практически повсюду. Колдовские знаки, реально, для защиты от зла. Можно было почти вдохнуть безумие, которым, было охвачено это место. Эти учёные сходили с ума, когда их наука не могла объяснить то, что казалось своего рода злокачественным явлением... в отчаянии они обратились к старейшему из апотропеев: кресту[35].

Но это не сработало.

Хейс, Шарки и Катчен стояли там минут пять, впитывая память о зле и безумии, которые, казалось, сочились из этих искривленных, скользких от льда стен.

- Похоже, здесь упала бомба, - сказал наконец Катчен.

- Возможно одна и упала.

Они находились в подобии прихожей, которую мама Хейса в Канзасе называла "Комнатой Грязи". Такое место, куда вы складывали свои ботинки, пальто и рабочую одежду, когда возвращались с улицы. Они прошли через другую дверь в большую комнату. Там стояло несколько старых бочек с мазутом и печка в углу. Все остальное было в руинах... походные стулья перевернуты, видеоаппаратура разбита, бумаги разбросаны по снежной пыли. То, что выглядело как стол, превратилось в растопку. Светильник над головой висел на проводах. Ступени красной пожарной лестницы у стены были увешаны сосульками.

Шарки рассматривала какие-то бумаги с помощью фонаря.

- Есть что-нибудь стоящее? - спросил ее Хейс.

Она выронила их. - Моя кириллица немного заржавела.

Они прошли в другую комнату, где потолок был провален, а пол и потолок усеивали ледяные сталактиты. Стены были обуглены и погнуты. Там было много электронного оборудования, большая часть которого разрушена и заключена в потоки льда.

"Похоже, у них случился пожар, - сказал Катчен, - интересно, был ли это несчастный случай?"

Они продолжали идти, двигаясь по короткому коридору мимо тесных спальных помещений и затем в другую комнату, которая когда-то была лабораторией. Там еще было оборудование... микроскопы и стойки с пробирками, старинные компьютеры и картотеки, ящики которых были выдернуты и оставлены в таком положении. Пол был завален битым стеклом, инструментами и бумагами. Хейс нашел пару сверл и электрическую пилу, которой они, должно быть, разрезали образцы ледяных кернов. В комнате был небольшой эллинг с ручкой, похожей на морозильную камеру. Внутри находились сами образцы керна, датированные и подписанные.

Шарки чуть не упала на задницу на потеке льда на полу. - Взгляните на это, - сказала она, указывая на комнату рядом с лабораторией. В стенах были пробиты огромные почерневшие дыры, сквозь которые можно было видеть лабиринт из снега, льда и бревен... часть аванпоста было раздавлена ледопадом. В стенах также было просверлено несколько отверстий поменьше.

- Пулевые отверстия, - сказал Хейс. - А те, что побольше...

- Гранаты? - спросил Катчен, направляя на них свет.

Шарки стояла на четвереньках, изучая древние пятна на стенах, другие были на папках, попавших под ледяной поток. - Это... ну, это может быть кровь. Выглядит очень похоже. Думаю, это могут быть чернила, томатный соус или что-то в этом роде.

Хейс почувствовал, что до него дошло. Да, возможно, в центре вселенной есть кремово-белая начинка, но я так не думаю. Вы были правы в первый раз, док. Это не кровь помидоров, это кровь людей.

- Должно быть, здесь произошла стычка, - сказал Катчен. - Или резня.

Хейс задавался вопросом, сколько правды было в том, что сказал им Колич. В этом беспорядке было нечто большее, чем просто люди, сходящие с ума, видящие призраков и тому подобное. Вы почти могли почувствовать агонию и страдание в воздухе. Эти дыры... в них не было никаких сомнений. Здесь кто-то открыл огонь из автоматического оружия.

Что там сказал Колич?

Безопасники приехали туда, вернулись с тремя и сказали, что все остальные мертвы.

Или были убиты.

Хейс представил, как сюда прибывают силы безопасности, может быть, что-то вроде отряда киллеров и всех убивают. Оставив этих троих для допроса или изучения. Что бы ни случилось, это было жестоко, жестко и безобразно. В то время аванпост находился под советской юрисдикцией. Советы знали, как решать небольшие проблемы, такие как призраки и инопланетные разумы, пытающиеся захватить власть над их людьми.

- О чем нам это говорит? - спросила Шарки.

Катчен покачал головой. - Ничего, о чем мы хотели бы знать.

У дальней стены располагались двойные двери. Они были заключены в переплетающиеся толстые корни льда. Летняя талая вода барьера, что замерзла с приходом зимы. Напротив них были сложены столы, мебель и разбитые картотеки. Чтобы освободить обломки, им пришлось использовать ледорубы.

- Как вы думаете, в чем был смысл всего этого? - спросил Катчен.

Шарки начала сбивать лед с дверей. - Только две возможности, не так ли? Они либо пытались что-то не пустить, либо не выпустить.

Катчен остановился, закинул топор на плечо своей красной парки. - Я думал об этом, и, знаете, мне интересно, нужно ли открывать некоторые двери.

- Ты испугался? - Хейс спросил его, потому что знал, что это так.

Катчен захихикал. - Я не знаю значения этого слова. Еще... кажется, я оставил включенным мое электрическое одеяло. Может быть, мне стоит вернуться в лагерь, и вернуться за вами, двумя наивными бесстрашными людьми позже.

- Руби, - сказала ему Шарки.

Но это ни к чему не привело, потому что лед забился под дверью и плотно ее запер, как банковское хранилище. Хейс бросился к "Коту" и вернулся с пропановой горелкой. Он водил пламенем по нижней части двери, пока она не ослабла. Затем ударил по петлям и шву, где соединялись двери.

"Хорошо", - сказал он.

Катчен перевел взгляд с одного на другого, затем прошёл мимо них и вышел в большую комнату, где было различное оборудование, в основном портативные ледобуры, кернеры и пневматические инструменты. Дальняя стена рухнула, а на полу лежал снег толщиной в фут.

"Выглядит достаточно безобидно, - сказал Катчен. - Вы двое входите или..."

Тут же раздался треск и рвущийся звук, Катчен вскрикнул и исчез из поля зрения. Они слышали, как он приземлился внизу, ругаясь и называя русских кем угодно, только не белыми христианами.

Хейс и Шарки прокрались вперед. Направили свои фонари вниз и увидели Катчена, сидящего в сугробе снега, а позади него - блестящую стену голубого льда.

- С тобой все в порядке? – спросила его Шарки.

- Просто превосходно. Зачем ты спрашиваешь?

Хейс направился за лестницей, которую они видели, когда вошли. Шарки осталась, повесив фонарь на край ямы. - Выглядит довольно большим. Должно быть, это был ледник, - сказала она. - Могу поспорить, что ты наступил на люк.

- Ты действительно так думаешь?

Катчен выкопал фонарик из снега, встал, поскользнулся и фонарик упал в снег. Он выругался себе под нос и выкопал его из сугроба. "Эй, какого черта?" - сказал он, опустившись на колени и раскапывая снег. Руками в варежках он что-то очищал, смахивая с этого белую пыль.

- Что там? - спросила Шарки сверху.

- Я не уверен, - сказал Катчен, его голос эхом разнесся в пещеристых пустотах внизу, - выглядит как... о боже, фу. Он отшатнулся от того, что это было, тяжело дыша. - Где эта чертова лестница? Скажи своему парню, чтобы поторопился.

- Что? - спросила Шарки.

Катчен осветил это.

Даже с того места, где она находилась, Шарки прекрасно видела это. Оно было вылеплено изо льда, но не было никаких сомнений в том, чем это было: человеческая посмертная маска. Лицо облезло почти до черепа и было выморожено до белизны.

Катчену это очень не понравилось. - Я надеюсь, что это всего лишь свидетельство того, что вечеринка в честь Хэллоуина вышла из-под контроля.

Он отошел от этого злобного лица с ввалившимися глазами, сделал, может быть, два или три шага и вскрикнул. Его нога провалилась почти до колена. Фонарик совершил еще один полет, на этот раз приземлившись примерно в десяти футах, прямо под люком. Он вращался кругами, отбрасывая на ледяные стены волшебное световое шоу огромных и извилистых теней. Катчен упал на четвереньки, пытаясь выбраться из того, в чем застрял. Его колено и рука провалились еще раз. Но он выбрался оттуда.

На чем бы он ни был... он не был создан для прогулок.

Хейс вернулся с лестницей, воткнул ее в стену и повесил на дверь. Он увидел выражение лица Шарки и спросил: - Что? Что теперь?

- Ничего, Рапунцель, - сказал Катчен со странной резкостью в голосе, - распусти уже свои чертовы волосы.

Хейс выдвинул нижний конец в яму, и едва успел уравновесить его, как Катчен вскарабкался вверх, как обезьяна по виноградной лозе. Поскользнулся, и ударился подбородком, но так и не замедлился. Он лежал на спине на снегу, тяжело дыша, и выглядел так, будто его надули в громоздком ECW.

"Я узнал, где они хранят декорации для Хэллоуина", - сказал он Хейсу.

Шарки начала спускаться по лестнице, и Хейс последовал за ней, взяв фонарики и оставив Катчену фонарь.

Помещение, в котором они оказались, было футов двадцать в ширину, и может тридцать в длину. Пол был покрыт плотно утрамбованным снегом, а стены - льдом, и на нем отчетливо были видны следы рубки. Русские врубались прямо в лед.

Хейс повел фонариком вокруг.

Вдоль стен стояли ящики с едой и бочки с бензином. Одна бочка была опрокинута и разрублена, как будто кто-то вскрыл ее топором. В маленькой комнате слева находился небольшой бензиновый генератор "Хонда", который был безнадежно испорчен и покрыт замерзшей талой водой. С потолка свисали огромные сталактиты, и Хейсу пришлось поднырнуть под них. Некоторые доходили до пола.

Шарки стояла на четвереньках, смахивая снег с того, что нашел Катчен.

Хейс помог ей.

Это заняло некоторое время, но прежде, чем они закончили, они обнаружили практически круглую яму, заполненную замороженными трупами. Это напоминало зимнюю сцену из Треблинки: черепа с разинутыми челюстями и полыми глазницами, торчащие бедренные и локтевые кости, бочкообразные клепки грудных клеток. Он прикинул, что там было, наверное, двадцать тел, спутанных в груде конечностей, лиц-черепов и спиралей позвонков, сросшихся вместе в ледяном бассейне. На некоторых были остатки одежды, а другие пошли к своему создателю обнаженными. Они не были скелетами, но чертовски близко к этому. Все они выглядели почерневшими и расплавленными, сплетенными из сухожилий и остатков мышц.

И все они были расстреляны.

В черепах были пулевые отверстия. Как и в подвздошных костях, грудинах и ключицах. Кости рук и ног были сломаны. Челюсти оторваны, а крылья подвздошных костей размолоты. Нет, это была не тщательная зачистка, это была дикая серия убийств, совершенная с применением пистолетов-пулеметов и автоматических винтовок. Невероятное количество выстрелов было сделано по телам с близкого расстояния.

Хейс просто стоял там, затаив дыхание, уставившись вниз на эту яму с костями и почти ощущая ужас и безумие, которые привели к возникновению такого зверства. Он отступил назад, ему было трудно относиться ко всему этому беспристрастно, как Шарки. Для него это выглядело так, будто эти трупы пытались выползти изо льда. Пристально глядящие лица и протянутые кремированные руки. Восковые фигуры или шоу привидений, но уж точно ничего реального.

Он нырнул под потолок из сосулек и увидел в снегу еще одну неправильную форму. По какой-то причине она привлекла его внимание. В воздухе висели пылинки и кристаллы льда. Его дыхание срывалось с губ огромными клубами. Используя ботинок, он счистил снег с фигуры внизу. Он смотрел вниз на сморщенную конусообразную фигуру длиной шесть или семь футов, сожженную дотла. Выглядевшую как нечто, вытащенное из инопланетного крематория.

Хейс, конечно, знал, что это такое.

Он узнал эту фигуру, и это заставило его желудок сжаться в спазме. Одно из тех существ. Вероятно, вырубили изо льда, а затем сожгли, когда поняли, что оно с ними делает. Или, может быть, силы безопасности сожгли его. Не то чтобы это имело значение.

- Тебе лучше подойти сюда, - сказал он Шарки тихим голосом. Тем, который вы использовали, когда не хотели будить младенца... или что-то спящее в гробу.

- Что? - спросил Катчен сверху. - Ребята, вы можете ускориться? Я... я здесь, и я начинаю терять самообладание.

Шарки подошла, говоря: - Некоторые из этих тел одеты в униформу, Джимми. Кто-то из сотрудников службы безопасности Колича, должно быть.

И Хейс в этом не сомневался.

... всплеск безумия. Люди убивают друг друга и кончают жизнь самоубийством... странные фигуры, бродящие по территории лагеря, которые не были людьми... призраки, привидения, я думаю... они говорили о дьяволах и чудовищах, фигурах, которые ходили сквозь стены...

Да, он мог слышать, как это говорит Николай Колич.

Вот только Колич не сказал главного. Да, эти люди на аванпосте при бурении попали в расщелину, но это была не просто расщелина, а, вероятно, погребальная камера Старцев. И открыть ее было все равно, что срезать струп с древней, отвратительной раны. И вытекший оттуда гной был заразным и злым, опустошительная чума в форме инопланетных воспоминаний и миазмов нежити, разложившийся разум, который все еще был опасен после всех этих бесчисленных эонов, духовное заражение, которое захватило их разумы один за другим. Делая их нечеловеческим, чем-то вечным и неумирающим, космическим ужасом.

- Еще один, - сказала Шарки. - Их могилы, должно быть, разбросаны по всем этим горам и расщелинам.

Хейс пнул его ботинком, чтобы доказать себе, что он мертв. Кусок кожистой, обгоревшей шкуры отвалился, как кора дерева. Внутри было пусто, этот инопланетный механизм превратился в пепел. Даже его призрак теперь был мертв. Или то, что Хейс назвал бы призраком, потому что ничто другое, казалось, не подходило. Эта дьявольская сила, остатки безжалостного разума, который, казалось, сохранялся после смерти, как отрицательный заряд в высохшей батарее... просто ожидая контакта с живыми ментальными энергиями, которые они могли бы исказить и ниспровергнуть.

- Хочешь предположить, что здесь произошло? - спросила Шарки.

- О, ты знаешь это не хуже меня. Они откопали несколько этих уродливых херов, и их разумы проснулись, стали активными. Русские начали видеть плохие сны и призраков и слышать разные вещи... и к тому времени, когда они поняли, что происходит, они уже не были людьми. Только... сосудами для мертвых, инопланетных разумов, которые, возможно, хотели осуществить какой-то извращенный план, запущенный в действие миллионы лет назад. Он сунул сигарету в губы и прикурил. - Затем люди с Востока забеспокоились и послали солдат. Некоторые солдаты были заражены этим разумом... но недостаточно. Те, кто не был, убили всех, кроме тех троих, упомянутых Количем, тех слюнявых и безумных тварей, которые когда-то были людьми. Остальных солдаты сожгли, и Старцев тоже.

- Вот почему они покинули этот лагерь, Джимми. Чтобы остановить распространение инфекции.

Катчен сказал: - Хорош уже, я... - он остановился, как будто у него перехватило горло, - я что-то слышу, народ. Звуки. Я не знаю... что-то движется, скользит...

Хейс подошел к лестнице.

Он услышал удар, за которым последовал еще один. Затем послышался скрежет, будто гвозди волочили по льду. Затем наступила тишина. Катчен скатился вниз по лестнице, промахнулся на последних трех ступеньках и приземлился на задницу.

Он посмотрел на Хейса дикими, немигающими глазами. Лицо его было белым, как лайка[36]. "Там... там что-то есть, что-то движется в другой комнате".

Они напряженно ждали, такие же неподвижные, как и лед вокруг них.

Сверху проскрипела половица. Раздался треск, за которым послышалась странная низкая вибрация. Стук, как удар кулака, в дверь наверху. Скользящий, шепчущий шум. Они присели рядом с Катченом, держась друг за друга. Наверху раздался пронзительный, гулкий раскат.

- Что за чертовщина? - спросил Катчен.

- Заткнись, - прошептал Хейс. - Ради Бога, молчи...

Они ждали, слыша звуки... удары и стуки, царапающие шумы и этот неземной треск. Хейс уцепился за них, впервые в жизни почувствовав себя настолько уязвимым. Мысли в его голове стали жидкими. Душа напоминала водоворот, погружающийся в бездонную черноту. Он почувствовал, как что-то застряло у него в горле, плач или крик, а Шарки издала приглушенный хныкающий звук.

Нет, они ничего не видели, но кое-что слышали.

То, что, вероятно, свело русских с ума. И они что-то почувствовали... что-то электрическое, растущее и ощутимое.

Снова пошли вибрации, заставив задрожать все здание. Стены наверху звучали так, словно в них били молотами. Наверху были и другие звуки... как шепот, искаженные голоса и глухие звуки, жужжание. А затем -

Шарки всхлипнула, и огромная аморфная тень прошла над люком, прошла и исчезла как будто какая-то гротескная фигура прошла перед фонарем, издав звук, будто вилкой царапают классную доску.

Они просидели минут пять или десять, затем Хейс поднялся по лестнице, ожидая увидеть что-то, что высосет его разум. Но там ничего не было, совсем ничего. Остальные тоже поднялись, и никто из них не заметил этих странных, лопатообразных отпечатков на снегу.

Дул сильный ветер и валил снег, когда они забрались в "Снежного Кота" и Хейс завел его. Он развернулся и протаранил несколько сугробов. Катчен смотрел в зеркало заднего вида, видя, как в метели появляются и исчезают вещи, которые он не хотел комментировать.

"Просто веди, - сказал он, когда Хейс спросил его, - ради Христа, вытащи нас отсюда..."

В дни, последовавшие за успешным исследованием озера Вордог, профессор Гандри пожалел, что не остался в Калифорнийском технологическом институте работать над своими гляциологическими моделями. Желая никогда не приезжать в Антарктиду и не открывать ящик Пандоры, чтобы хорошенько рассмотреть, что находится внутри. Хотя это не имело абсолютно никакого научного смысла, теперь он знал, что есть вещи, которые человеку лучше не видеть и не знать. Вещи, которые могли проникнуть внутрь человека, отпирая старые двери и вытаскивая первобытные скелеты из трухлявых чуланов, заставляя его чувствовать и вспоминать вещи, которые могли отравить его окончательно.

Гандри больше не был тем человеком, которого Хейс знал, пусть и недолго.

Он больше не был сгустком нервной энергии, неиссякаемого рвения и амбиций. Больше не был вечным двигателем, который, казалось, двигался во всех направлениях одновременно, постоянно думая, испытывая эмоции и реагируя. Нет, теперь это был измученный, потрёпанный мужчина лет шестидесяти с лишним, у которого кровь стыла в жилах и который чувствовал, как тяжесть и притяжение каждого из этих лет тянули его вниз, сжимали, раздавливали. Его разум был подобен какой-то невероятно редкой и трагической орхидее, чьи лепестки больше не искали тропического тумана и солнечного тепла, а сложились и увяли, втянулись и искали темные, сырые глубины погребов и подвалов. Заросшие паутиной, влажные, гниющие места, где душа могла тайком уйти в мульчу и грибок. В Гандри были такие места, щели и заплесневелые углы, где он мог потерять себя.

Вдали от любопытных глаз и вопрошающих языков человек мог взглянуть в лицо правде о том, кем и чем он был, о конечной судьбе своей расы. Это были тяжелые, ранящие душу проблемы, которые сокрушили бы любого человека так же, как они сокрушили Гандри.

Гандри был южанином.

Он был родом из Библейского пояса[37], а его старик был кем-то вроде проповедника-мирянина[38]. Когда он не выращивал сахарную свеклу, дыни и сладкую кукурузу, Гандри-старший проповедовал на окружных ярмарках и карнавальных балаганах. У него не было земного терпения к таким высшим сферам мысли, как органическая эволюция и космическое зарождение. Он верил тому, чему учила Библия, и был счастлив в этих узких рамках.

Гандри всегда считал отца невежественным и ограниченным, мухой, застрявшей в янтаре, человеком, постоянно отрицающим то, что наука и технология медленно разъедают основы консервативных верований и традиций. По мнению Гандри, наука и просвещение были единственным истинным лекарством от мрачных веков религиозного фанатизма и лицемерия.

Но теперь, спустя много лет, Гандри наконец понял своего отца.

Хотя он не мог искренне верить в какого-то невидимого мифического бога, теперь он мог понимать религию. Он мог понять, что это было защитное одеяло, накинутое людьми на себя. Возможно, под одеялом было темно и тесно, и нельзя было видеть дальше нескольких дюймов ни в каком направлении, но там было безопасно. Бог создал Небо и Землю, и в этом было спокойствие, не так ли? Это было просто и обнадеживающе. И если религия действительно была защищающим одеялом, то наука была холодной рукой, которая сдернула его, показав человеку его полную ничтожность в более великой схеме вещей, правду о его происхождении и судьбе. Те самые вещи, от которых человек на протяжении многих тысячелетий пытался уйти, забыть. Клетка, из которой он медленно освободился, и, даже если свеча истины все еще горела в глубине его существа, если он не смотрел на нее, то ее не существовало. Но теперь человека бросили обратно в клетку, и дверь захлопнулась у него перед носом. И правда, настоящая правда о том, кем и чем был человек и откуда он пришел, смотрела ему прямо в глаза.

И, помня об этом, Гандри теперь знал, что просвещение - лампа, которая сожжёт человеческие души дотла, а истина - зверь, который сожрёт его и проглотит заживо.

Ибо если бы те существа внизу в озере добились своего, люди никогда бы больше не стали людьми, а были бы всего лишь придатками холодного и космического разума улья, как это было задумано с самого начала.

Мысль об этом ужаснула Гандри.

Это потрясло его до самых корней и наполнило душу ядом. Все эти годы, все эти тысячи и тысячи лет человек бежал от своего происхождения. И теперь мир был готов к событию, которое бросит его обратно в эти самые объятия. Культура, общество, философия, религия, поэзия, искусство, музыка... все это стало бы бессмысленным под пылающим, властным взглядом этого ужасного инопланетного разума.

Было в этом что-то очень обидное и даже непристойное.

На очень позднем этапе жизни Гандри, наконец, принял изолированные учения организованной религии и пришел к принятию, что да, в Эдеме действительно существовал змей... и он пришёл с другой звезды.

Гандри сидел в старой комнате для отбора проб керна, подперев голову руками, и скулил, оплакивая могилу человечества.

Иисус, о Господь, если Ты существуешь, останови это, останови Их, пока не стало слишком поздно. Прежде чем все, чем мы являемся, потеряется в Их памяти, поглощённое ею.

На буровой вышке уже несколько дней никого не было.

О, они знали, что было найдено в озере, и главным образом потому, что Хейс болтал об этом, но они предпочли оставить это в покое. Даже ученые не просили показать видео. И разве это не было интересно? Да, но ничего удивительного в том, что произошло. Человечество совершило полный круг, и все это почувствовали, и это напугало их до усрачки.

Напуганы? Гандри задумался. Они думают, что на территории комплекса плохо, и им следует проверить это через несколько дней.

Гандри отказался больше заходить в кабину управления.

Кэмпбелл и Паркс находились там практически с того дня, как запустили криобота. Хотя гидробот был мертв, первичный и вторичный криоботы все еще работали. Все еще работали и передавали на поверхность массу информации.

Но это было еще не все, что они получали.

Там внизу они улавливали серию устойчивых и организованных вибраций, постоянный поток импульсов, повторяющийся каждые пять минут с точностью до секунды. Ганди знал, что это не было природным явлением. Это было умышленно и целенаправленно, и он знал, что оно исходило из архаичного города внизу. Эти вибрации были очень похожи на азбуку Морзе. Компьютеры могли бы преобразовать эти импульсы в математические символы, придать им числовое значение... но потребуются месяцы, если не годы, чтобы точно расшифровать то, что посылают Старцы.

А может и нет.

Потому что, возможно, на первый взгляд эти импульсы звучали как шум, но внутри, глубоко внутри своего разума, вы узнали их и поняли. Что-то, давно дремавшее в человеческом мозгу, получало их и просыпалось. Именно поэтому Паркс и Кэмпбелл не покидали комнату управления - они были настроены на них. Изможденные, измученные зомби с глазами, похожими на зеркала, были тем, чем они были сейчас, слушая и слушая, как Старцы навязывали им свою волю и дюйм за дюймом лишали их человечности.

Теперь Гандри не мог туда войти.

От этих импульсов у него заболело в голове, а в животе сжалось. Трое техников, которые управляли буровой установкой, исчезли. Гандри не знал, что именно с ними произошло. Однажды днем они стояли над буровой скважиной и смотрели в нее с пустыми выражениями на лицах. А к вечеру их не стало. Гандри решил, что они ушли в антарктическую ночь, как им и было приказано.

В буровой вышке внезапно возникла вибрация, Гандри почувствовал, как она поднимается по ногам. Это было постоянное электронное жужжание, которое нарастало и падало. Заставляло его хотеть стучать зубами и кричать. Но дело было не только в этом: оно проникло ему в голову и что-то там заболело. И он знал, что, как только он перестанет бороться с этим, боль отступит, и черная волна принятия унесет его в вечно мертвые миры.

Молитесь о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

Боль в голове теперь была настолько сильной, пульсировала режущими, разрывающими волнами, что зрение Гандри затуманилось, и из глаз потекли слезы. Коренные зубы болели, а с губ текла слюна. Но он все еще был человеком и останется им. В отчаянии роясь в ящике стола, он вытащил свой маленький 38-й калибр и сунул ствол в рот. Был взрыв и удар, раскол и ощущение падения.

Труп Гандри соскользнул со стула на пол.

Отрицая разум улья, он умер как человек со свободой на языке и неповиновением в душе.

- У меня закончились ответы. Я пуст и опустошен, и сейчас просто делаю лишь необходимое, - сказал Хейс на следующее утро после того, как они вернулись с аванпоста Врадаз. - Я не знаю, что думать и что чувствовать. Как крыса в ебаном лабиринте. Опять.

- По крайней мере, ты не один в лабиринте, - сказала ему Шарки.

Почему это показалось очень маленьким утешением?

Нет, он бы не смог справиться со всем этим в одиночку. Это сломало бы его шестеренки. Но хотя бы в одиночку он мог бы добиваться забвения самоубийства, но теперь об этом не могло быть и речи. Ибо он чувствовал ответственность. Возможно, за свою расу и мир, но уж точно за тех, кто все еще был жив на станции Харьков.

Возможно, он преувеличивал свою значимость, но ему так не казалось. Потому что у него было странное и непоколебимое чувство необходимости.

Оглядываясь назад, он был единственным, кто почувствовал приближение зла и разглядел чем оно было. Более или менее. Возможно, остальные в каком-то смысле тоже это сделали, но просто отказались это признать. Каким-то образом он чувствовал, что он - направляющая рука в этом дерьме, и если будет хоть какой-то конец, то именно он закроет дверь.

Может быть, потому что эти твари уже несколько раз пытались заразить его разум, но безуспешно. Может быть, именно это и дало ему такое чувство собственной важности. Шарки была с ним на одной волне, как и Катчен... большую часть времени... а остальные?

Нет, начиная с ЛаХьюна они были мышами.

Просто занимались своими бессмысленными делами и грызли сыр, делая вид, что им не грозит невероятная опасность. Сент-Оурс был засранцем. Хейс был бы первым на признание этого. Но, хорошо это или плохо, Сент-Оурс имел достаточно сообразительности, чтобы почувствовать опасность и бороться с ней.

Но что теперь? Что будет дальше?

Хейс просто не был уверен.

Шарки только что закончила рассказывать ему о двух тревожных новостях. Во-первых, о Гейтсе и его людях не было слышно уже почти тридцать шесть часов. А во-вторых, что она разговаривала по радио с Николаем Количем со станции Восток, и он развернулся на 180 градусов, ведя себя так, словно никогда не говорил ни слова о чем-то странном, происходящем на Врадаз. Полностью отрицал все, как будто кто-то приставил пистолет к его голове. Если у них там и был союзник, то сейчас они его потеряли.

- Мы должны решить, что будем делать, Джимми. Попробуем отсидеться? Я так не думаю. Что-то должно быть сделано, и это зависит от нас. Мы не можем ожидать, что нам поможет ЛаХьюн и, вероятно, никто другой, - она оценивала Хейса своими кристально-голубыми глазами, от которых у него всегда что-то сжималось. - Я думаю, что мы первые... должны нейтрализовать мумии в хижине. Небольшое пребывание на нашем чудесном воздухе должно вернуть их ко сну. Кроме того, как ты относишься к тому, что я отправлю сообщение Национальному научному фонду о том, что у нас здесь серьезные проблемы?

Хейс не знал, была ли это хорошая идея. - Я готов поспорить, что NSF проигнорирует это. Потому что, скорее всего, ЛаХьюн посылает свои блестящие ежедневные отчеты, страдая херней, пока Рим обгорает до чертовой корочки.

- Возможно ты прав.

Он так и думал. - Мы будем выглядеть как парочка чокнутых. Кроме того, Катчи говорит, что через двенадцать часов мы попадем в полномасштабный полярный циклонический шторм. Мы будем глазеть на белую мглу, когда ветры начнут дуть с гор, сметая все на своем пути. Ни одна спасательная команда не сможет сюда попасть... даже если очень захочет.

Шарки не стала спорить.

Зима на континенте Антарктида была дикой и беспощадной, отмеченной пронизывающими ледяными ветрами, вечной тьмой и дикими метелями, которые за ночь хоронили лагеря. Самолеты не летали на Южный полюс даже в хорошие дни, не говоря уже о том, что сейчас им бы пришлось столкнуться с метелью третьего уровня с нулевой видимостью и ветром скоростью 80 миль в час, которая заблокировала бы Харьков на несколько дней, если не недель. Так что, что бы здесь ни случилось, им придется столкнуться с этим в одиночку.

- Здесь есть и худшие вещи, чем погода, Элейн, и я думаю, мы оба это знаем, - Хейс закурил сигарету, казалось, найдя откровение в светящемся кончике. - Мы все ощущали множество вещей: некоторые из них приходят во сне, а некоторые приходят просто как ощущения, которые мы не можем объяснить. Я, наверное, худший из всех, несу кучу чуши, которую не могу ни объяснить, ни доказать. Большая часть того, что я... какое слово мне следует здесь использовать... предчувствовал, касалась тех мертвецов в хижине и других в озере. Но было не только это. Я говорил тебе, что у меня плохое предчувствие по поводу ЛаХьюна, и оно никуда не делось. А теперь, когда наш добрый приятель Николай Колич повернулся к нам своим розовым хвостом... все стало еще хуже.

Шарки просто наблюдала за ним, находясь далеко от мысли, чтобы попытаться отговорить его от теорий заговора... потому что, шаг за шагом, головоломка, которую он предсказывал, медленно собиралась воедино.

- Ты думаешь... - она сглотнула и остановилась, - ты все еще думаешь, что ЛаХьюн стоит на вершине заговора, не так ли?

Он пожал плечами. - Да, даже больше, чем раньше. Я вижу его как большую старую наседку, сидящую на выводке яиц, которые становятся гнилыми и червивыми, но ему так чертовски промыли мозги, что у него нет ума слезть с него... пока ему не прикажут. Тебе это нравится, дорогая? Ну, у меня есть еще. Хочешь услышать больше?

- Да, полагаю, что да.

Хейс ухмыльнулся.

- Ну, солнышко, ты заплатила за это.

Он вытащил сигарету.

- ЛаХьюн. Однажды я сказал тебе, что ему здесь не место, и это правда. Но я думаю, что его выбрали на этот пост некие высокопоставленные мудаки. Может быть, он из НАСА или Лаборатории реактивного движения, черт, может, он из АНБ или ЦРУ, детка, я не знаю. Но я думаю, что дядюшка Сэм послал его сюда. Я думаю, что ЛаХьюн - своего рода шпион. Вот я и сказал это. Я чувствовал это почти всегда и теперь признаю это. Элейн, ты провела несколько зимовок, и я готов поспорить, что ты слышала те же заезженные старые истории, что и я. Сумасшедшая, маргинальная чушь о том, что правительство время от времени отправляет сюда определенных сотрудников службы безопасности под прикрытием, просто чтобы следить за происходящим.

Шарки не могла лгать. - Да, я это слышала. И это, вероятно, было правдой во время Холодной войны... но сейчас?

- Да, особенно сейчас. Я не утверждаю, но думаю, что NSF не знают, что эти типы ползают по их организации, как черви в дерьме, и я готов поспорить, что так оно и есть. Я предполагаю, что некоторые люди находятся на самой высокой ступеньке самой грязной лестницы, которая существует... или сидят на самой большой какашке, делая свой выбор... решая, что ЛаХьюн приедет сюда. Зачем? Потому что я думаю, они догадывались, что мы собираемся найти. Возможно, та чепуха, которую вы слышите о Зоне 57 и Розуэлле, не такая уж безумная, как вы думаете. Возможно, такие вещи существуют, и, возможно, наше правительство знает о них. Может быть. И, возможно, они знали о том, что здесь происходит. Возможно, они отнеслись к экспедиции Пэбоди гораздо серьезнее, чем люди себе представляли... и, черт возьми, может быть, те же люди, которые скрыли это еще в тридцатые годы, активны и сейчас, стерилизуя вещи для общественного потребления. Да, знаю. Это большая порция маринованного перца, которой я балансирую на макушке своей заостренной головы, но для меня все это имеет смысл.

Шарки улыбнулась. - Мне нравится аналогия с перцем, потому что все это вызывает у меня расстройство желудка.

- Не виню тебя. Может быть, я спятил, может, у меня лихорадка, а может, мой член сделан из желтого бисквита, но я так не думаю. ЛаХьюн грязный, и у него есть планы. Я думаю, что люди, которые дергали его за веревочки, знали об этом разрушенном городе и подозревали о том, что было в озере... а эта магнитная аномалия? Ну, это была, так сказать, вишенка на торте.

Шарки откинулась на спинку стула, сцепив пальцы за головой. - О, Джимми, - сказала она с таким видом, будто ее охватила сильная головная боль, - я не говорю, что ты не прав... но так думать довольно жутковато, понимаешь? Если это правда, то почему ЛаХьюн снял запрет на общение, электронную почту?

- Я думаю, он должен был это сделать... или ему сказали это сделать, чтобы здесь все не пошло в разнос. Хейс докурил сигарету. - Послушай меня, Элейн. Я не говорю, что я здесь полностью прав, но думаю, что я на правильном пути. И я думаю, ты знаешь, что я прав. Я не знаю, чего могут хотеть люди ЛаХьюна... может быть, им нужна технология, может быть, они хотят захватить ее раньше, чем это сделает кто-то другой. Я не знаю. Я не верю, что они осознавали уровень силы, которая все еще активна здесь, но, возможно, они знали. Опять же, может быть, они не видели всей картины. Но я не думаю, что они хотели подвергнуть нас реальной опасности. Я не настолько конспиролог. Нет, кем бы ни были эти люди, они всего лишь хотели, чтобы мы выполняли свою работу и собирали для них информацию... я не думаю, что они хотели причинить нам вред.

Шарки какое-то время просто сидела, глядя не на Хейса, а на бумаги на своем столе, фотографии друзей из других антарктических лагерей в рамках.

- Знаешь, что меня бесит, Джимми?

- Нет, но я чувствую, что ты мне расскажешь.

- Ты.

- Я?

- Да. И бесишь меня, потому что я думаю, что ты прав. Может быть, не полностью, но думаю, что ты довольно близко. То, что я увидела на Врадаз, во многом подтверждает это. Но куда это нас приведет? Никуда. Даже если это правда, и что? Мы ничего не может с этим поделать. ЛаХьюн сделает то, что ему прикажут, и, возможно, некоторые из нас уйдут этой весной. И я готова поспорить, что, если мы это сделаем, нас никогда больше не пригласят.

- Согласен, - сказал он, - но я думаю, что сейчас дело не только в этом. Независимо от того, что решат или не решат кукловоды ЛаХьюна, эти существа, Старцы, представляют собой прямую угрозу. Они сейчас у власти. Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нам лучше начать думать о том, как мы собираемся отрезать им яйца... если они у них есть.

Шарки встала со стула и подошла к Хейсу. Погладила его по волосам, а затем поцеловала в щеку. - Почему бы тебе случайно не снести Хижину Шесть... для начала. Это может их остановить или, по крайней мере, задержать.

Хейс встал и обнял ее. А может быть, он и не обнял сам, потому что она словно упала прямо в его объятия. Поцеловал, и она ответила на поцелуй, и этот поцелуй не был спешным, он продолжался, прижимал их друг к другу и закончился только тогда, когда он был на грани чего-то большего.

- Думаю, я пойду и сделаю именно это. Попал в небольшую аварию с бульдозером. Ох, черт возьми, - сказал он, его внутренности наполнились теплом, которое быстро устремилось в нижние области. - А потом посмотрим. Увидим. Знаете, леди, у меня возникла сумасшедшая идея, о том, чтобы уйти отсюда вместе.

- У меня тоже, - сказала она.

Хейс отвернулся и пошел по коридору.

- Будь осторожен, Джимми, - сказала она, не уверенная, услышал он ее или нет.

Не следует также думать... что человек является старейшим или последним из хозяев Земли, или что известная нам форма жизни и вещества существует в одиночку. Старцы были, Старцы есть и Старцы будут. Не в знакомых нам пространствах, а между ними, Они ходят безмятежные и первобытные, не имеющие измерений и невидимые для нас.

- Г.Ф. Лавкрафт

Через несколько часов после того, как Хейс отправился на задание, у дверей лазарета появился Катчен. "Тук-тук", - сказал он.

"Открыто", - сказала Шарки. Она смотрела в экран своего ноутбука, очки балансировали на кончике носа. "Если вам нужны наркотики, ответ - нет".

Но Катчен не хотел.

На его лице играла почти лихая улыбка. И в глазах был типичный блеск я-знаю-что-то-чего-ты-не-знаешь. - Как дела? Что-нибудь о чем мне следует знать?

Шарки все еще не отрывалась от своего ноутбука. - Давай, Катчи. Я знаю, тебе не терпится. Ты похож на маленького мальчика, пытающегося протащить змею в здание школы. Колись.

- Это касается нашего мистера Хейса.

- Действительно?

- Да, около часа назад я возвращался из купола и увидел чертовски безумную вещь. Я увидел, как лагерный бульдозер внезапно ожил, пронеся через территорию лагеря и пробил стену Хижины Шесть. Разве это не удивительно?

Шарки все еще читала с экрана. - Ага. Сумасшедшие вещи случаются. Редко, но бывает.

- Знаешь, что было потом? О, это даже лучше. Я видел, как Хейс выпрыгнул из бульдозера и протолкался сквозь группу людей у Дома Тарга, игнорируя их вопросы о том, что, черт возьми, он натворил. Люди продолжали спрашивать, а он продолжал их игнорировать, и все они улыбались, некоторые даже аплодировали.

- Действительно? - Шарки теперь смотрела вверх, и сама улыбалась. - Похоже, Хейс поступил довольно неосторожно... но это определенно подняло боевой дух, не так ли?

- Я бы сказал так. Господи, все здесь бродят, как кучка проклятых зомби. Все они боятся собственных теней... а теперь это. Да, им это было нужно. Это был настоящий толчок, хорошенько их встряхнуло. Возможно, даже дал им надежду, которой им так не хватало.

Катчен рассмеялся.

- Это определенно меня взбодрило. Хейс теперь похож на нашего собственного лидера повстанцев, нашего Панчо Вилью (Памнчо Вимлья - один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910-1917 годов – примечание пер), нашего Робин Гуда. Но ты уже знала об этом, не так ли?

- Да.

- Ты его подговорила?

Шарки пожала плечами. - Я предложила. Знаешь, наш мистер Хейс очень импульсивный парень.

- О, я знаю. Кажется, теперь все смотрят на него, как будто он главный, а не ЛаХьюн. Я склонен согласиться. Хейс теперь наш духовный лидер, - Катчен сел напротив нее, - конечно, ЛаХьюна ничего это не волновало.

Катчен объяснил, что ЛаХьюн ворвался в кают-компанию, требуя знать, что, по мнению Хейса, он творит, и Хейс сказал ему, что он сохраняет образцы Гейтса, прежде чем они окончательно сгниют. Что он снес эту стену исключительно из научной заботы о мумиях.

- ЛаХьюн, конечно, начал угрожать Хейсу всевозможными последствиями.

- Действительно?

- Ага. Затем Хейс сказал ему, чтобы он немедленно шел на хуй, -. Катчен рассмеялся этому, - как и следовало ожидать, аплодисментов было больше.

- Я представляю.

Катчен некоторое время сидел и наблюдал за Шарки, которая, казалось, была очень увлечена тем, что было на ее ноутбуке. - Но скажу тебе правду, Элейн, я пришел сюда не только для того, чтобы рассказать тебе об этом.

- Нет?

- Неа. В течение некоторого времени вы оба, ты и Хейс втягивали меня в этот ваш сценарий, и я буду первым, кто признает, что я не вижу всей картины в этом заговоре. Я знаю, что мне снилось, что я чувствовал и что видел здесь... и на Врадаз. Но вам двоим придется дать мне что посущественнее чем эти объедки. Итак, давай. Расскажи мне все.

- Забавно, что ты спрашиваешь об этих вещах, потому что я думаю, что наконец-то могу тебе рассказать. На своем ноутбуке я изучаю файлы доктора Гейтса. Я взломала его систему, потому что у меня было сильное предчувствие, что все, что он не сказал нам в тот день в кают-компании, было на его компьютере, и я оказалась права, - используя мышку, она пролистала несколько страниц, - видишь, там было не только это, но даже больше. Гейтс отправлял письменные отчеты со своего ноутбука на раскопках на свой рабочий стол. Последний датирован двумя днями назад...

- Вы подлый дьявол, мадам.

- Да, я.

- И? Что ты нашла?

- С чего бы мне начать? - Она села обратно в кресло. - То, что мы видели в том русском лагере, Катчи... как бы ты классифицировал это?

Он пожал плечами.

- Призраки, я думаю. Воспоминания заперты в этих мертвых оболочках, как сказал Хейс. Чувствительный разум вступает с ними в контакт... или, может быть, вообще любой разум... и вылезают наружу эти воспоминания: шумы, видения и тому подобное. Раньше я никогда не верил ни в одну из этих баек, но сейчас у меня нет особого выбора.

- Ты бы назвал их призраками?

- Да.

Он наклонился вперед.

- Если только у тебя нет лучшего термина... возможно, того, который поможет мне лучше спать по ночам.

Шарки покачала головой. - Нет. Будем называть их "Призраки". Потому что, по сути, они такими и являются. Гейтс довольно подробно описал психические проявления, происходящих вблизи Старцев. Люди уже давно видят здесь призраков, им снятся плохие сны и странные переживания... и я думаю, ты можешь понять, почему. Отражения - вот как назвал Гейтс этот феномен, проекции этих мертвых оболочек, разумов, которые никогда по-настоящему не умирали в том смысле, в каком мы понимаем смерть... просто ожидали. Может быть, на самом деле не сознательны и не ощущают, но спят. И то, что мы улавливаем, - это эфирные проекции этих мертвых разумов... интеллекты, массовое сознание, которое было настолько мощным при жизни, что даже смерть не смогла его сокрушить. Не полностью. Гейтс во многом был не уверен... просто эти разумы в некотором смысле активны, не совсем живы, но функционируют почти автоматически, как радиостанция, вещая и вещая. Наш разум вступает с ними в контакт, и мы улавливаем эти сигналы, и тогда начинаются проблемы.

Катчен кивнул. - Я покупаю это. Имеет смысл. И, возможно по мере того, как они оттаивают, их разумы становятся сильнее. Возможно, это то, что добралось до Майнера и Сент-Уорса.

- Они, возможно, были более чувствительны к этому, чем другие. Я думаю, так же, как и Хейс. У Гейтса была другая теория на этот счет. Он думал, что, возможно, эти мертвые разумы заряжались энергией не только от нас, но и усиливались огромным и всепоглощающим центральным сознанием внизу в озере. Что живые существа могут действовать как своего рода генератор.

- Он только предполагает.

- Конечно, он предполагает. Нет никакого способа узнать это.

Шарки пролистала несколько страниц на экране. - Хейс рассказывал тебе о своем опыте? В хижине и на тракторе?

- Ага. Эти разумы почти сделали с ним то же, что они сделали с Майнером и Сент-Уорсом, - сказал Катчен.

- Он рассказал тебе о своей телепатической связи с Линдом после событий в хижине? - Она видела, что нет, поэтому рассказала.

- Линд видел вещи, которым миллионы лет. Город здесь, на полюсе, до того, как ледники поглотили континент. И незадолго до его смерти, ну...

- Одержимый. - Катчен произнес это слово, чтобы ей не пришлось это делать, - так все говорят. Что Линд был одержим этими тварями.

- Да, мы могли бы назвать это дьявольской одержимостью. Он проявил все признаки, о которых вы слышите в таких случаях... телепатия и телекинез и тому подобное. Он описал нам первоначальную колонизацию этого мира, и мы смогли учуять и почувствовать то же, что и он. Густая ядовитая атмосфера другого мира, жар того места, а затем леденящий холод глубокого космоса.

- Гейтс подтвердил, что они инопланетяне? Я имею в виду, что мы все говорили об этом, но...

- Да, он был уверен. Он раскрыл код их письменности, их глифов и барельефов. Тот древний город, который он нашел, был исписан письменами, которые, по сути, представляли собой письменную историю о том, кем были Старцы, откуда они пришли и что они планировали... и сделали.

- Он все это открыл? Всего за месяц или около того?

Шарки кивнула.

- Да, потому что он нашел что-то похожее на Розеттский камень, но этот камень был ключом к их языку и символам. Он назвал его Камнем Дайера в честь профессора Дайера из экспедиции Пэбоди. Мыльный камень размером со столешницу... с его помощью он смог перевести надписи.

- И... и что он узнал?

- В тех руинах есть резьба, Катчи. Древние карты нашей Солнечной системы и других систем. Их десятки и десятки. По словам Гейтса, убедительные доказательства межпланетных и межзвездных путешествий, и это, вероятно, было еще до того, как наша планета остыла. Дайер упоминал некоторые древние книги и легенды, которые намекали на Плутон как на первый форпост Старцев в этой звездной системе, но согласно картам, найденным Гейтсом, они пришли сюда либо с Урана, либо с Нептуна... но до этого, кто может сказать?

- Уран? Нептун? - Катчен покачал головой. - Это мертвые миры, Элейн.

- Конечно, теперь они такие... а что было 500 миллионов лет назад? Миллиард? Может быть, поэтому они и пришли сюда, потому что знали, что их мир... Уран или Нептун... был обречен. А может быть, они просто пришли в поисках наших теплых океанов. Гейтс считает, что изначально они были морскими организмами, но, учитывая их прочность, они могут адаптироваться практически к любой среде. Гейтс считает, что мифы и легенды о крылатых демонах и летающих монстрах могут быть расовыми воспоминаниями о них, впечатлениями от зарождения нашей расы, которые сохранились в форме сказок и легенд. Как бы то ни было, они были здесь с самого начала. Нашего начала и начала всей жизни в этом мире.

- Я надеялся, что ты не дойдешь до этого, - сказал Катчен.

- Я должна. Потому что в этом вся суть: жизнь. Создание ее, продолжение ее, модификация. Когда Линд был... ну, одержимый, он говорил о спирали. Не было сомнений, что он говорил о ДНК... план всей жизни на этой планете. Он был связан с этими мертвыми разумами и рассказал нам о спирали, что они были фермерами спирали. Что они создали спираль и сеяли ее, мир за миром.

- Вроде того, что говорил Хейс, - сказал Катчен, выглядя побитым и скрюченным от тяжести всего этого, - что они дали старт жизни здесь, они начали ее и будут собирать ее урожай.

- Да. Для Старцев это звучало примерно так: спираль была Богом. Что, я полагаю, согласуется с тем, что говорят некоторые биологи-эволюционисты. Эта жизнь, вся жизнь - это просто хост, сосуд, обеспечивающий распространение и продолжение генетического материала.

- Мило.

Шарки кивнула.

- Помнишь, что сказал нам Гейтс в тот день? Лейк, биолог из экспедиции Пэбоди, обнаружил окаменелые отпечатки в докембрийских породах, возраст которых должен был быть не менее миллиарда лет. Отпечатки Старцев. Вероятно, одна из самых ранних колоний на Земле. Некоторое время спустя, писал Гейтс, произошла массовая миграция, продолжавшаяся миллионы лет. Их первоначальные аванпосты были обречены и непригодны, поэтому они пришли сюда. Они массово прибыли на Землю, чтобы колонизировать ее, и обнаружили, что наша планета мертва, поэтому они разработали весьма амбициозный проект, призванный создать в этом мире не только жизнь, но разумную жизнь.

- Но это безумие, - сказал Катчен, - мне очень жаль, но это так. Что человеческая раса является конечным результатом чего-то, что они привели в движении миллиард лет назад. Это безумие.

- Разве? Подумай об этом. Эти существа сеяли жизнь на десятках и десятках планет, вероятно, еще до рождения нашего Солнца. И они делали это с очень конкретной целью: породить интеллект. Разум, которым они могли овладеть, который они могли изменять и ниспровергать. А поскольку его здесь не существовало, они его создали. Бог знает, сколько колоний они создали. Возможно, сотни, если не тысячи, разбросаны по космосу, образуя аванпосты в бесчисленных инопланетных мирах. В нашей солнечной системе, вероятно, есть руины древних городов, очень похожих на те, что нашел Гейтс. И, вероятно, на планетах, вращающихся вокруг сотни звезд, если не тысячи.

Она остановилась, возможно, чтобы поймать свое ментальное дыхание или позволить Катчену поймать его.

- Я знаю, это фантастическая, пьянящая вещь. Этот город, что нашел Гейтс... вероятно, изначально находился на равнине или в долине, которая за миллионы и миллионы лет превратилась в гору. Гейтс рассказал, что, согласно древней легенде, существовали и другие города... в Азии, австралийская пустыня, некий затонувший континент в Тихом океане. Возможно, наши сказки об Атлантиде, Лемурии и Му - это, опять же, всего лишь наследственные воспоминания об этих местах...

Катчен искал дыру в ее логике... или Гейтса..., и Шарки это знала. Он рассматривал ее со всех сторон и пытался найти в ней дыру. Либо он не смог ее найти, либо она была настолько большой, что он уже был затянут в нее, даже не подозревая об этом.

- Хорошо, - сказал он, - как эти существа сюда попали? Я думаю, не на кораблях в том смысле, в котором мы их понимаем.

- Нет, по мнению Гейтса, они не обладали материальной, механистической технологией. Не так, как мы. Он сказал, что они могли бы обладать органической технологией, если бы мы могли осмыслить ее. Живая технология может поддерживаться определенным уровнем оборудования... но не устройствами как у нас. Не совсем. Они были бы на несколько световых лет дальше нас, и их разум мог бы быть достаточно сильным, чтобы манипулировать материей, энергией и, возможно, даже временем по своему усмотрению.

- Но что касается твоего вопроса, они дрейфовали сюда. По словам Гейтса, они перешли в спящий режим и дрейфовали на так называемом солнечном ветру. Полагаю, именно так они и попали в эту солнечную систему. Гейтс упомянул, что они, возможно, манипулируют четырехмерным пространством. Возможно, ты помнишь это, если когда-либо занимался квантовой физикой... вы прыгаете в четвертое измерение в точке А и выпрыгиваете из точки Б. От точки А до Б может быть десять футов или десять миллионов миль, это не важно. Вы могли бы легко преодолеть неисчислимые расстояния, словно человек, сходящий со своего крыльца. Возможно, именно так они пересекали межзвездные бездны. Но если воспоминания Линда о них были верны - а я склонна так думать, - то да, они впали в своего рода спячку и дрейфовали сюда.

- Черт, Элейн, это заняло бы целую вечность, - заметил Катчен.

- Ну и что? Для таких существ это не имело бы значения. Тысяча лет или сто тысяч были бы одинаковыми для чего-то, что, по сути, было бессмертным и бесконечным. Линд был в контакте с этим воспоминанием, Катчи, воспоминанием, которому миллиард лет, а возможно, даже два или три. И он это испытал... покой, дрейф. Даже холод и отсутствие атмосферы не стали для них сдерживающим фактором. Ничего бы не стало.

- У меня до сих пор с этим проблемы, - признался Катчен, - я имею в виду, послушай, что ты здесь говоришь. Что-то вроде этого... разработать план, грандиозный проект для этой планеты, который не будет реализован в течение сотен и сотен миллионов лет. Это просто невероятно. Такое количество времени...

- Ты смотришь на это так, как смотрело бы любое существо с конечной продолжительностью жизни. Но время для них ничего не значит, вообще ничего, - сказала Шарки, понимая, что она использует в отношении него те же аргументы, которые Хейс использовал в отношении нее.

Катчен вздохнул. Уровень, продолжительность такой операции, огромный масштаб, в котором она должна была проводиться... все это сводило его с ума. Не говоря уже о том, что все, что она говорила, полностью рушило историю человека, его значение, саму его культуру. Это сделало человеческую расу не более значимой в общей схеме вещей, чем простейшие на лабораторном слайде. Это было очень... отрезвляюще.

- Хорошо. Так значит, эти Старцы пришли сюда, дали начало жизни, имея за всем этим какой-то генеральный план... и что потом? Просто надеялись на лучшее?

- Едва ли. Наше эволюционное развитие тщательно контролировалось бы на протяжении веков, - сказала ему Шарки, время от времени поглядывая на экран, - помни, они колонизировали этот мир и не собирались уходить и до сих пор не сделали этого. Они бы ничего не оставили на волю случая. Гейтс писал, что в нашей собственной летописи окаменелостей существуют огромные пробелы, времена, когда наша эволюция без всякой видимой причины прыгала на целые эпохи вперед. Например, 500 000 лет назад размер мозга наших предков внезапно увеличился вдвое, если не втрое. По словам Гейтса, это случалось не раз. Это были времена, Катчи, когда нашими предками тщательно манипулировали Старцы. С помощью селекции, генной инженерии, молекулярной биологии - методов, о которых мы даже не догадываемся.

- И... и они ждали нас... своих дети... все это время?

Шарки кивнула. - Да, ждали и наблюдали сквозь невообразимые пропасти времени, пока континенты смещались и наступали ледники, пока палеозойская эра сменилась мезозойской и, наконец, кайнозойской эрой. Пока наши предки развивались по уже заложенному для них пути. А временами, как я думаю, целые популяции были перевезены в города Старцев и изменены, а затем возвращены обратно с установленными селективными мутациями. Они ждали и наблюдали, и теперь, если Гейтс прав, мы готовы для сбора. Наш интеллект достаточно развит, чтобы быть им полезными. Там, внизу, в теплом озере, Катчи, обитает последняя реликтовая популяция расы, древняя, как звезды.

- И вот мы пришли, - сказал он, - и они знали, что мы это сделаем.

- Точно. Людей всегда тянуло сюда, к полюсу, не так ли? И если то, что говорит Гейтс, верно, то это было нечто большее, чем просто жажда исследования. Нас, как расу, тянуло бы в те места, где наша память была сильнее всего.

Катчен вспотел и ничего не мог с собой поделать. Сама идея всего этого была ужасающей. Как будто человечество никогда, никогда не распоряжалось своей судьбой. Это шокировало.

- Это как будто мы... что? Семя, посаженное в ебаном саду? Культивированное, скрещенное, улучшенное... пока они не получили нужный сорт, правильный гибрид, который им нужен.

Он просто покачал головой.

- Но чего они хотят, Элейн? Что они задумали? Завоевать нас? Что?

Она пожала плечами.

- Я не уверена, и Гейтс тоже. Но одно можно сказать наверняка: им нужен наш разум, им нужен наш интеллект. У них единый разум, единое сознание, коллективный менталитет. Именно такими они хотят, чтобы мы были. Чтобы мы были ими, но в человеческом обличии. Она пролистала несколько страниц на своем ноутбуке. - По словам Гейтса, они привили нам определенные характеристики. Вероятно, у всех нас есть скрытые дары, которые мы носим в своем разуме, в нашем тщательно спроектированном сознании, и которые теперь они используют. Они пробудят способности, о которых мы давно забыли, но которые были похоронены в нас с самого начала...

- Какие?

- Способности что они заложили в нас давным-давно. Способности, которые сделают нас похожими на них. Механизмы, заложенные в наш мозг, особые адаптации, переданные через наши гены... дикие таланты, которые время от времени дают о себе знать, такие как телепатия, телекинез, пророчество... таланты, которые, когда придет время, сделают нас похожими на них - единым зловещим коллективным разумом. Это в сочетании с преобладающим инстинктом, слепым принуждением служить им. Важнейшее семя, которое они посадили в наши примитивные мозги, и оно до сих пор там.

Катчен спросил: - Итак, все, чем мы являемся, вся наша история и даже наша судьба... Старцы были архитекторами всего этого? Мы... искусственные?

- И да, и нет. Я думаю, что наша культура, наша цивилизация - наша собственная. Хотя многое из этого может быть основано на архетипах, запечатленных в нашем мозгу тысячелетия назад. Даже наше представление о боге, высшем существе, творце... без сомнения, основано на каком-то аборигенном образе их, помещенном в наше подсознание. Они видели себя нашими богами, нашими хозяевами... тогда и сейчас... и мы, по сути, были созданы, чтобы стать их инструментами, продолжением их органических технологий, которые будут использоваться для планов, о которых мы даже не можем догадываться. Но это знание может быть в нас, дремлющее в нашем мозгу, пока они не решат его разбудить. И когда это произойдет... когда это произойдет, человечества больше не будет, Катчи.

Лицо Катчена было покрыто капельками пота, его глаза были широко раскрыты и раздражены. - Мы должны остановить это, Элейн. Мы должны остановить это безумие.

- Если сможем. Если сможем, - сказала она, ее голос был полон горькой безнадежности, ужасной неизбежности. - Господь знает, что они вложили в нас, какие скрытые императивы и средства контроля они могут задействовать прямо сейчас, готовясь раскрыть их в глобальном масштабе, чтобы привести нас к нашей конечной судьбе.

- Какие?

Но Шарки могла только покачать головой. - Я не знаю и не думаю, что хочу это знать.

- Нам пиздец, Элейн. Если Гейтс прав, нам пиздец. Катчен все пытался смочить обветренные губы, но у него закончилась слюна. - Я очень надеюсь, что Гейтс - сумасшедший. Я очень на это надеюсь.

- Я так не думаю, - сказал ему Шарки, - и самое страшное, что от него ничего не слышно уже больше сорока восьми часов.

По мнению Хейса, он заплатил за этот танец, и ЛаХьюн должен был вальсировать с ним щека к щеке, нравится ему эта идея или нет. И ЛаХьюну эта идея определенно не нравилась. Но он знал Хейса. Знал, что пытаться избавиться от этого парня - все равно, что пытаться вытряхнуть пятно с шорт.

Хейс был настойчив.

Хейс был неумолим.

Хейс будет висеть у тебя на спине, как тату, пока не получит именно то, что хотел. Ни больше. Ни меньше. Но ЛаХьюн, конечно, уже был сыт Джимми Хейсом и его параноидальной чушью. Он говорил прямо в лицо Хейсу, и вот что он сказал Хейсу, не удосуживаясь пожалеть его чувств ни на йоту. По его мнению, Хейс был шилом в заднице. Ебанным идиотом. И котом, нассавшим в пунш.

"Ты мне надоел, Хейс, - сказал ему ЛаХьюн, - ты мне так надоел, что мне срать охота. От одного твоего вида у меня сводит желудок".

Хейс сидел в кабинете администратора, положив ноги на стол, хотя его полдюжины раз предупреждали, чтобы он снял оттуда свои грязные, вонючие ботинки.

- Вы пытаетесь мне что-то сказать, мистер ЛаХьюн? Потому что у меня внутри возникает странное ощущение, что я вам просто не нравлюсь. Но, возможно, это просто газы.

ЛаХьюн сидел там и действительно пытался быть терпеливым. Действительно пытался сохранить достоинство, которое этот человек с первого дня прожевал, проглотил и высрал. Да, он пытался сохранить свое достоинство и не бросится прямо через стол на Хейса, этого вкрадчивого бородатого комка грязи.

- Нет, ты меня прекрасно понимаешь, Хейс. Просто отлично. И убери свои чертовы ноги с моего стола.

Хейс поставил один ботинок на другой. - Значит, ты хочешь сказать, что, между нами, все кончено? Больше никаких встреч за масляными баками в генераторной?

- Ты не смешной, Хейс.

- Уверен, что смешной. Спроси кого угодно.

ЛаХьюн сидел и тяжело дышал. Да, Хейс нассал на его достоинство, авторитет и его самоуважение. Но так или иначе этому крику придет конец. ЛаХьюн не привык иметь дело с такими людьми из рабочего класса, как Хейс. Такие, как он, намазывали хлеб не той стороной и нерестились в другом пруду. Возможно, он хорошо справлялся со своей работой, но он также был умным, неуважительным и недисциплинированным.

- Я скажу тебе, кто ты, Хейс, - сказал наконец ЛаХьюн. - Ты безрассудный, инфантильный и параноик. Такому человеку, как ты, здесь нечего делать. Тебе это не по силам. И когда придет весна... а она придет, и никакие инопланетяне, летающие тарелки или отвратительные снеговики не остановят ее... когда дело дойдет до этого, я позабочусь о том, чтобы ты никогда не получил еще одного контракта здесь. И если ты думаешь, что я шучу, просто, блять, испытай меня.

- Эй, эй, полегче с матом! Помни о моих девственных ушах, ты, хер ебанный.

- Достаточно!

Хейс убрал ноги со стола. - Нет, это не так, ЛаХьюн. И не будет до тех пор, пока ты не вытащишь свою напыщенную голову из задницы и не начнешь видеть вещи такими, какие они есть. У нас здесь проблемы, и тебе лучше начать это признавать. Ты отвечаешь за этот лагерь, и жизни людей в твоих руках. И пока ты не примешь на себя эту ответственность, я буду кататься на тебе, как на французской шлюхе. Рассчитывай на это.

ЛаХьюн ничего не сказал. - Я не хочу слышать о твоих параноидальных фантазиях, Хейс.

- И это все? Паранойя?

- А чем еще это может быть?

Хейс тонко рассмеялся. - Куда они вставляют тебе батарейки, ЛаХьюн? Я думаю, что они на исходе.

Он откинулся на спинку стула, совершенно расстроенный, скрестив руки на груди.

- Эти чертовы мумии сводят людей с ума. У тебя есть три человека с буровой вышки, с проекта Deep Drill, которые пропали. У тебя трое мертвецов... что еще тебе нужно?

- Мне нужно что-то фактическое, Хейс. Сент-Оурс, Майнер и, да, Линд, умерли от кровоизлияния в мозг. Если ты мне не веришь, спроси доктора Шарки. Черт возьми, мужик.

Хейс снова рассмеялся. - Кровоизлияние в мозг? Без дерьма? Трое подряд? Я не знал, что они принимают. Да ладно, ЛаХьюн, тебе не кажется, что три взорвавшихся мозга - это как-то многовато?

- Я не медик. В мои обязанности не входит заниматься судебно-медицинской экспертизой.

Хейс только покачал головой. - Хорошо, позволь мне попробовать еще раз. Помнишь тот день, когда мы позвонили Николаю Количу на Восток? Конечно, помнишь. Ну, старина Николай, он нам какую-то ерунду рассказал. Помнишь тот заброшенный лагерь, который нашли Гейтс и его ребята? Да? Это был русский лагерь из старых советских красных страшилок. Место под названием аванпост Врадаз. Ага. Вот эта часть, парень, она будет звучать еще более странно, чем Мать Тереза, работающая на пилоне в кожаных стрингах. Но Колич сказал нам, что они все спятили на Врадаз. Ага. Совсем ебнулись. Знаешь, что свело их с ума? Призраки. Определенно. Теперь я знаю, что для тебя все это прозвучит очень фантастично, очень абсурдно и безумно, потому что ты никогда не слышал ни о чем подобном, но я готов поспорить, что ты сможешь упаковать это в своем маленьком жутком мозгу, если напряжешься.

- Видишь ли, на Врадаз всё началось с того, что те учёные пробурили расщелину и нашли там кое-что. Мы назовем их мумиями, окей? Что ж, вскоре после этого всем этим коммунистическим ученым начали сниться действительно странные сны, и, прежде чем ты успеешь сказать Иисус в платье, они начали слышать разные вещи. Стуки и удары. Странные звуки. Затем они начали видеть призраков, приведений, проходящих сквозь стены и тому подобное. Что ж, Советы сказали, что с них хватит этой херни, поэтому они послали команду, чтобы позаботиться об этих парнях, искоренить инфекцию, так сказать. Итак, эти глупые коммунисты, они там всех убили. Разве это не забавная история?

ЛаХьюн был непреклонен. - Это довольно сомнительные предположения, не так ли?

- О, совсем нет. Видишь ли, на днях, когда мы с Шарки и Катченом пошли проверить его отдаленные метеостанции, мы вместо этого поехали во Врадаз. Осмотреться там.

ЛаХьюн только покачал головой. - Ты совершенно потерял контроль, Хейс. Этот объект, заброшенный или нет, является собственностью Российской Федерации.

- Нет, они отказались от него много лет назад, ЛаХьюн. Если быть точным, лет двадцать с лишним назад. Хейс зацепил его, и он это знал. Он подцепил на крючок ЛаХьюна и теперь собирался поиграться с ним на всю катушку.

- Хорошо, мы пробрались туда и, о чудо, мы нашли пулевые отверстия и кровь, кресты, вырезанные на стенах, чтобы отпугнуть призраков. Потом внизу мы нашли яму с телами. Всех учёных, кроме троих безумцев, которых русские увезли с собой. Все эти тела, ЛаХьюн, были застрелены, а затем сожжены. Да, ты меня правильно понял. Мы также нашли там один из тех трупов инопланетян, который был поджарен, как зефир, в лагере Кокалотта. А Иван сделал это потому, что понял то самое, чего ты боишься: что эти инопланетяне опасны. Они проникают в сознание людей и уничтожают их так же, как они это делают здесь. Русские убили этих людей и сожгли их вместе с "Моим любимым марсианином"[39], потому что эти мертвые, инопланетные разумы - это зараза, которая распространяется и пожирает здоровые человеческие разумы, как они всегда и делают. Там была настоящая бойня, ЛаХьюн. В той яме было даже несколько русских солдат, и знаешь почему? Потому что инопланетные разумы тоже их заполучили.

ЛаХьюн ничего не сказал.

Не было ничего, что он мог бы сказать.

Но Хейс видел, что он ему поверил. Полностью поверил ему. Но не был действительно ни шокирован, ни удивлен ничем из этого, и Хейс решил, что это потому, что главный администратор NFS знал все о том, что произошло на Врадаз.

- Теперь, возвращаясь, ЛаХьюн, ты спросил меня, какого черта я снес стену Хижины Шесть. Ну, я сделал это, чтобы заморозить этих гребаных марсиан, прежде чем вся эта проклятая станция будет уничтожена. Прежде чем нам всем высосут или взорвут разум. Видишь ли, я не думаю, что их мертвые разумы разморозились полностью, но, когда это произойдет... ну, ты понял, не так ли?

- Ты совсем сошел с ума, Хейс.

- О, но позволь мне поделиться с тобой еще одной вещью. Мы позвонили старине Николаю на Восток, и знаешь что? Он отрицает, что когда-либо рассказывал нам об этом. Его кукловоды дернули его за ниточки, и теперь он танцует под их дудку так же, как ты танцуешь под свою.

Хейс встал.

- Но ничего, ЛаХьюн, я просто чертовски устал с тобой спорить. То, что случилось с русскими, произойдет и с нами. Их разумы сожрут нас живьем. А ты просто сидишь на своей блестящей белой заднице и ничего не делаешь. Это нормально. Твой разум уже принадлежит каким-то жопоебам в костюмах из Вашингтона. А что до меня? Я буду бороться с этим изо всех сил, и, если ты захочешь встать у меня на пути, я, черт возьми, наступлю на тебя. И это, сынок, обещание.

С этими словами Хейс вежливо поклонился ему и покинул кабинет ЛаХьюна.

Следующие два дня прошли с размеренной, апатичной медлительностью... растянутой, эластичной и нереально едкой. Клаустрофобная, злая тень пала на станцию, порождая напряжение и страх, которые проглядывали, как гниющий череп, видимый сквозь погребальную завесу. Это было почти осязаемое, удушающее чувство злобы, и вы могли чувствовать его, куда бы вы ни пошли... таилось в тенях, царапала замерзшие окна, сочилась изо льда, как заражённая желчь. Вы могли бы сказать себе, что это было воображение, нервы и изоляция, но вы никогда не верили в это, потому что оно было повсюду, нависая над лагерем ужасающим покровом, терпеливое, выжидающее и остро чувствующее. Оно было позади тебя и по обе стороны, хихикая, стуча зубами и тянулось к твоему горлу холодными белыми пальцами. И, как на твою душу, ты не мог указать на нее пальцем, но она была здесь, живая, дышащая и безымянно разрушительная. Было в твоей крови и костях, как болезнетворный микроб, и прямо за мыслями, как ужасное воспоминание. И что бы это ни было, это было нечто, рожденное во тьме, как черви в могиле.

Персонал на Харькове не говорил об этом.

Подобно сборищу старых дам на церковном завтраке, которые отказывались обсуждать такие тревожные вещи, как рак, или соседского мальчика, который вернулся с войны в мешке для трупов, это была табуированная тема, которая тяготила их разум, но та, которая никогда не слетала с их уст.

Такие вещи не подходят для приличной компании.

Они возбуждали неприятные запахи и открывали сырые подвалы, которые лучше было оставить запертыми и скованными. Так что, ученые продолжили свои исследования и эксперименты. Контрактники продолжали работать. Люди собирались в кают-компании на обед и ужин, обсуждали спорт и текущие события и старались изо всех сил не смотреть друг другу в глаза, потому что так было лучше. А тема Гейтса и разрушенного города, мумий и тех, что в озере Вордог, никогда не поднималась.

Психолог назвал бы это избеганием, и она или он были бы правы. Когда вы не обсуждали вещи открыто, они казались менее реальными... даже если от сказанного у тебя мурашки по коже. Но вы впитывали их, скрывали в израненный и тайный ландшафт вашего подсознания, где вы в конечном итоге знали, что они будут кипеть и гнить и однажды наполнят вас кипящим ядом. Словно касание растлителя малолетних в уединенном месте, вы очистили его и сделали вид, что такого не могло произойти.

Но позже? Ну да, потом оно покажет зубы, но это будет позже.

И вот так было на станции Харьков.

Именно так население сохраняло здравомыслие... чистым обманом и силой воли, рожденной самосохранением и отчаянием. Но здесь, конечно, присутствовало то гложущее и всепроникающее чувство осквернения. Ощущение, что, возможно, твой разум и твои мысли не были полностью твоими и, возможно, никогда ими не были. Но такие идеи были ядовитыми и заразными, поэтому маленькая колония отказалась от них и спряталась в трудолюбии и невежестве, хотя древняя паутина была густо сплетена вокруг них. То, что они чувствовали и как они справлялись с этими чувствами, было именно тем, как они должны были с ними справляться. Именно так, как задумали архитекторы их разума очень давно.

Хейса, конечно, не было среди них.

Он открыто говорил об опасности всем и каждому, кто желал его слушать. Но в этом-то и заключалась хитрость: они отказались слушать. Они кивали, когда он говорил с ними, но все слова из того, что он говорил, прошли мимо их ушей. Он положил этому конец, снеся бульдозером стену Хижины №6. Если когда-либо и существовала опасность - а они не были в этом уверены - то теперь она миновала. Обратно в реальность. Но Хейс им не поверил, потому что чувствовал то же, что и они, и видел в их глазах едва скрываемый ужас.

- Понимаешь, это то, что меня убивает, - сказал он Шарки вечером второго дня, когда они лежали в теплой темноте ее постели. - Это то, что, черт возьми, делает мне новую дырку в заднице, док. Эти люди знают, что они облажались, но не признаются в этом сейчас. Ни один из них.

- Это стадный инстинкт, Джимми. Вот и все. Они справляются с этим, теряясь в обыденной политике повседневной жизни. Они прячутся в стаде и делают вид, что в тени не прячется тигр, - сказала ему Шарки. - Вот как они остаются в живых, как они остаются в здравом уме. Это человеческая природа. Если есть что-то настолько огромное и ужасное, что грозит обнажить ваш разум, вы изгоняете это и делаете вид, что все в порядке.

- Возможно, - сказал он.

- Нет, правда. Как ты думаешь, как люди выжили в концентрационных лагерях? Ты думаешь, они думали о своей неминуемой смерти или о том, отчего был этот дым, идущий из труб? О том факте, что в они могут пойти в душ следующими? Конечно, нет. Если бы они это сделали, ни один здравомыслящий человек не вышел бы из этого ужаса. Но это произошло на удивление.

- Здесь есть параллель, док, и хорошая, но я слишком зол на них, чтобы ее увидеть. Я ненавижу самодовольство. Я ненавижу людей, которые сидят и делают вид, что мир вокруг них не разваливается на части. Вот что не так с нами, американцами, в целом... мы стали чертовски эгоистичными и чертовски умело надеваем шоры. В Руанде убиты миллионы? Мы только что случайно взорвали здание школы в Ираке... ох, это просто ужасно, не так ли? Ну, не мое дело. Слава Господу и передай подливку, мама.

Шарки сказала: - Я никогда не думала, что в душе ты политический активист.

Он немного расслабился, усмехнулся.

- Время от времени я выражаю свое мнение.

Закурил сигарету и выпустил дым в темноту. - Мой старик был крайне консервативным республиканцем. Он верил всему, что говорило ему правительство. Он думал, что они не способны лгать. Из-за таких парней политики процветают. Соль земли, но безмозглая. У меня был учитель в средней школе... настоящий радикал 1960-х годов, который был активным сторонником конфронтации с власть имущими... я думаю, что многое от него передалось мне. Потому что он не просто сидел и принимал это. Он требовал, чтобы наше правительство понесло ответственность за все, что оно облажало или о чем солгало. Я согласился тогда и согласен сейчас. Мы с моим стариком серьезно поссорились из-за наших противоречивых точек зрения. Но по сей день я чувствую то же самое. Я не доверяю людям с деньгами и властью и презираю маленького парня, который смотрит в другую сторону, в то время как эти денежные тузы, как всегда, портят мир.

- И ты видишь это здесь в миниатюре, не так ли?

- Определенно да. Я должен спросить себя, заслуживают ли эти люди спасения... стоят они того?

- И?

- И я, честно говоря, не уверен. Самоуспокоенность заслуживает того, что получает.

Шарки какое-то время ничего не говорила.

Никто из них.

Хейс не был уверен, о чем она думает. Может быть, это было что-то хорошее, а может быть, что-то плохое. Она не сказала. Молчание между ними было тяжелым, но не неприятным. Это казалось совершенно нормальным, совершенно приемлемым, и именно поэтому Хейс понял, что это не то, что можно было бы назвать интрижкой в зимнем лагере. Это было нечто большее. Что-то весомое, объемное и содержательное, и он был почти рад, что все было слишком безумно, слишком жутко, чтобы он мог сидеть и думать об абсолютной правде их отношений. Потому что, подумал он, это могло просто напугать его до чертиков и заставить бежать в нору, как кролик, от спускающегося ястреба.

- Скажи мне что-нибудь, док, - сказал он, затягиваясь сигаретой. - Честно. Думаешь, я теряю контроль? Нет, не отвечай слишком быстро. Подумай. Сделай это для меня. Потому что иногда... я не могу тебя понять. Ты, без сомнения, знаешь, что некоторые парни здесь видят в тебе ледяную принцессу, с морозилкой вместо сердца и кубиками льда вместо глаз. Я думаю, что это какая-то стена, которую ты воздвигла. Своеобразный защитный барьер. Я считаю, что такая женщина, как ты, которая проводит много времени в лагерях, полных мужчин, должна каким-то образом дистанцироваться. Так что, на самом деле, я тебя ни в коем случае не осуждаю и не оскорбляю. Но, как я уже сказал, иногда я не могу тебя понять. Я спрашиваю, может быть, ты думаешь, что я чокнутый или что-то в этом роде, но слишком вежлива, чтобы так сказать?

Он почувствовал, как ее рука скользнула в его, почувствовал, как ее длинные пальцы нашли его собственные и схватили их так, будто никогда не хотели отпускать. Но ничего не сказала. Он слышал ее дыхание, слышал, как тикают часы на полке, как ветер завывает на территории. Но больше ничего.

Поэтому он сказал: - Иногда я говорю что-то, начинаю рассказывать о вещах, о своих теориях, а ты просто ничего не говоришь. И я начинаю задаваться вопросом, почему. Начинаю задаваться вопросом, может быть, это все не в моей голове, и у меня одна из этих... как ты их называешь?

- Истерические беременности?

- Да, это.

- Нет, я не думаю, что ты сумасшедший. Ни на минуту. Иногда я просто ничего не говорю, потому что мне нужно время все обдумать, а иногда, ну, я просто поражаюсь такому человеку, как ты. Ты такой... интуитивный, такой импульсивный, такой инстинктивный. Ты не похож на других мужчин, которых я знала. Я думаю, именно поэтому, даже когда у нас не было реальных доказательств существования этих инопланетян, я верила в то, что ты говорил. Я ни на секунду не сомневалась ни в чем.

Хейс был польщен и смущен... он никогда не осознавал, что он такой. Но, черт возьми, она была права. Он был именно таким типом. Каждый раз доверяя своему сердцу больше, чем разуму. Пойди разберись.

- Скажи мне что-нибудь, Джимми, - сказала она тогда. - На самом деле ничего не произошло с тех пор, как ты врезался в эту стену. Никто не приходил ко мне за успокоительными, так что я предполагаю, что наше заражение кошмарами уменьшилось прямо пропорционально тому, как ты снова заморозили этих существ. А что насчет тебя? Были у тебя сны?

- Нет. Ни одного. Я закрываю глаза и сплю, как накаченный. Ничего. Не думаю, что смогу вспомнить такой глубокий сон... по крайней мере с тех пор, как я бросил курить наркотики.

- Это хорошо, не так ли? Не иметь снов? Это хороший индикатор?

Он пожал плечами.

- Я не знаю. Мой мозг подсказывает мне, что, возможно, мы в безопасности. Но интуиция подсказывает мне, что это затишье перед бурей. Всякий раз, когда я пытаюсь с кем-нибудь поговорить здесь, я не знаю, у меня от них возникает плохое предчувствие. Что-то, выходящее за рамки их избегания всего этого... что-то хуже. Я получаю от них странные вибрации, которых не было раньше, Элейн. И это заставляет меня чувствовать... как-то странно внутри.

Ему было трудно выразить это словами, но это чувство присутствовало всегда. Как будто многие из них уже были ассимилированы общим сознанием этих существ. Что они уже потеряны для него. Чем бы это ни было, от этого у него переворачивались кишки, он чувствовал себя так, словно его вот-вот вырвет печенью.

- Хорошо. Я чувствовала себя так весь день... как будто за их глазами ничего нет, - призналась она. - И по всему лагерю... ну, отчего-то у меня мурашки по коже, и я не знаю, отчего именно.

Хейс затушил сигарету.

- Я готов поспорить, что мы очень скоро это узнаем. Потому что это еще не конец. Я знаю, что это еще не конец. И я просто жду, когда мяч упадет[40].

Когда на следующий день мяч действительно упал, Хейсу посчастливилось... или нет... он упал к его ногам. Он, Шарки и Катчен разработали план нападения, который состоял из того, что никто не должен был ничего делать. Просто заниматься своей работой и даже не упоминать о том, что произошло раньше и что может произойти сейчас.

Но держать глаза и разум открытыми.

Хейсу всегда было чем заняться. Энергоснабжение станции Харьков осуществлялось не менее чем пятью дизель-генераторами, двумя ветрогенераторами, сетевыми реактивными котлами и котлами, работающими на топливе. Все они управлялись через центральную систему управления электростанцией. Большую часть времени он почти всегда сидел за компьютером в кабинке на электростанции, изучал показания, обрабатывал цифры и следил за тем, чтобы все работало с максимальной эффективностью. Но были и другие дни, которые требовали физического обслуживания. И сегодня был один из таких.

Он был рад этому.

Рад залезть в утепленный комбинезон и взять в руки инструменты. Испачкаться, вспотеть и замерзнуть, сделать что угодно, только не давать волю своему воображению.

Он последовательно отключил дизель-генераторы, заменил в них масло и установил новые топливный и воздушный фильтры. Проверил форсунки и осушил системы охлаждения. Осмотрел воздухоочистители и пламегасители, проверил регуляторы. Когда он закончил с генераторами, то отправился к котлам. Проверил топливные системы и питающие насосы, обновил предохранительные клапаны и осмотрел ртутные выключатели, записал давления газа и масла, проверил кулачки и ограничители. Затем остановил ветряные турбины и провел физический осмотр генераторов и регуляторов. Он потратил на это большую часть дня.

Это была трудоемкая и отнимающая много времени работа.

И когда он закончил, то чувствовал боль, боль и радость, как всегда, после тяжелого рабочего дня. День тяжелой работы успокаивал что-то в человеческом звере. Выравнивал. Может быть, когда мышцы просыпаются, интеллект отключается, и это не всегда так уж плохо.

Особенно на Южном полюсе.

И особенно этой зимой.

В конце концов, Хейс закончил и забрался в экипировку ECW, которая состояла из полярной флисовой куртки и шерстяных штанов, шерстяной шапки и варежек, балаклавы и защитных очков. Как только он вышел в зимнюю тьму, его нашли ветры. Сделали все возможное, чтобы либо унести в это черное, мрачное небо, либо сбить с ног. Он взялся за тросы и больше не отпускал.

Предсказание Катчена о шторме первого уровня стало реальностью. Ветер грохотал, выл и стонал, заставляя конструкции станции Харьков трястись и скрипеть. Снег хлестал по территории, скрывая все, временами ухудшая видимость менее десяти футов. Трехфутовые сугробы засыпали дорожки. Снежные вихри носились по поверхности.

Хейс с трудом пробивался вперед, ветер мешал, по нему хлестали мелко измельченные частицы льда. Он мог видеть охранные огни снаружи зданий и хижин, и из-за метели они выглядели как прожекторы, пробивающиеся сквозь густой туман. Они светились оранжевым, желтым и мутным, дрожа на своих шестах.

Проходя по вешкам к дому Тарга, он вдруг заметил лица, прижатые к окнам. Сначала он не был уверен, но чем ближе подходил, тем отчетливее были видны лица, прижатые к замерзшим окнам.

Было ли его положение настолько интересным?

Ветер сменился, и он услышал то, что сначала принял за приглушенное рычание какого-то зверя, эхом разносившееся по ледяным полям, затем понял, что это был двигатель. Он остановился и посмотрел против ветра, снегом бившего ему в лицо. Он мог видеть огни лагеря... широко раскинувшиеся хижины и даже метеорологический купол... но ничего больше. Вьюга врезалась в него и чуть не сбила с ног... и затихла на немного, продолжая выть и визжать, но звучала так, будто постарела, устала и нуждалась в отдыхе.

И тогда Хейс увидел другие огни, на самом деле четыре. Два снизу и два сверху выходили из грозы и шли по ледяной дороге мимо метеорологического купола. Теперь он тоже слышал шум двигателя, слишком... шумный, дребезжащий дизель, идущий на пониженной передаче. Рев мотора, скрежет шестерен.

Господи, это был "Спрайт" из лагеря Гейтса. Должен быть.

"Спрайт" представлял собой небольшой гусеничный грузовой внедорожник, предназначенный для перевозки людей и припасов. Он выглядел, как ярко-красный ящик, стоящий на гусеницах.

Что, черт возьми?

Шторм на мгновение утих, но ветер все еще был сильным, но недостаточно сильным, чтобы сдержать любопытство Хейса. Они не получали вестей от Гейтса несколько дней, и вот появляется "Спрайт". Хейс перешагнул через вешки и вышел на территорию. Звук приближающегося двигателя становился громче, огни ярче.

Из дома Тарга посыпались люди в защитных очках и парках, борясь с ветром. Они несли лампы и фонари. Выглядели как толпа разгневанных деревенских жителей из старого фильма о Франкенштейне.

Рутковский подошел к Хейсу сзади. - Что, блять, происходит, Джимми?

- Черт возьми, если я знаю.

Он стоял на ветру, наблюдая за приближающимся "Спрайтом". Остальные расположились позади него неровным полукругом. Потребовалось немало усилий, чтобы вытащить людей в такую ночь, но такое, ну, это притягивало их, как металлические опилки к магниту.

- Содермарк пытался вызвать их по радио, но они не отвечают, - сказала Шарки, присоединившись к группе.

Хейс смотрел в ночь сквозь очки. Борода замерзла и стала жесткой. Его дыхание и дыхание остальных вздымались огромными морозными облаками, которые поворачивались на ветру. Побледневшие лица ждали и спрашивали. Шел легкий снег, такой же мелкий и белый, как пляжный песок.

"Смотрите!" - вскрикнул кто-то. - "Вы видите это?"

Хейс увидел, но не сразу.

И, увидев, ему пришлось остановиться и моргнуть, смахнуть снег с очков, потому что на самом деле он не мог видеть то, что, как ему казалось, он видел. Его сердце встало в груди и на мгновение болезненно задержалось там, словно животное, застрявшее в смоле. "Это не может быть хорошо", - говорил ему голос в голове. "Что касается развития событий, то это уже почти полное дерьмо".

Кто-то позади него ахнул, а кто-то выругался себе под нос.

То, на что они смотрели, было одинокой фигурой, с трудом бегущей перед "Спрайтом", стараясь не попасть ему под гусеницы. Сначала Хейс подумал, что "Спрайт" преследует фигуру, чтобы догнать ее, но теперь это выглядело совсем не так.

Было похоже, что они пытались его сбить.

"Святое дерьмо", - сказал кто-то.

"Рутковский? Иди, принеси мне одну из винтовок, - рявкнул Хейс. - И убедись, что она заряжена".

Затем он побежал, ветер толкал его в спину, а затем в сторону. Он прорывался сквозь сугробы, упав только один раз. Остальные тоже бежали, но держались позади него, как будто хотели, чтобы он увидел это первым.

"Эй!" - крикнул Хейс, подбежав ближе. "Эй! Прыгай за хижину! Прыгай за эту ебанную хижину... тебя почти догнали!"

Фигура пьяно петляла, упала лицом вниз в снег и, как краб, отчаянно ползла вперед, как ребенок на уроке физкультуры, ползущий за бочкой[41]. Но ни одному ребенку никогда не приходилось пробираться сквозь трех- и четырехфутовые сугробы, удерживаясь на паковом льду, когда ветер врывался в него со скоростью пятьдесят-шестьдесят миль в час. И ни одному ребенку никогда не приходилось делать это в громоздкой парке, когда ветер выстуживает до семидесяти градусов ниже нуля.

Хейс кричал одинокому мужчине и водителю "Спрайта", но это не принесло ему никакой пользы. С тошнотворным осознанием он понял, что "Спрайт" собирается догнать человека и раздавить своими гусеницами. Фигура поднялась на ноги и двинулась влево, и "Спрайт" отреагировал на это, скрипя гусеницами при повороте. "Спрайт" приближался к нему, а Хейс был чертовски далеко, чтобы что-то сделать. Люди за его спиной кричали, и он сделал последний отважный рывок, но потерял равновесие и упал в сугроб, а затем поднялся с лицом, засыпанным снегом. Он бешено смахнул его.

Мужчина упал.

Но он увидел Хейса.

Он мотал головой вперед и назад, что-то крича, но Хейс не мог расслышать, что именно в грохоте двигателя "Спрайта". Огни снегохода слепили, в их лучах кружился снег. Хейс смог разглядеть лишь смутную фигуру в кабине.

Где, черт возьми, был Рутковский с винтовкой?

Он услышал, как Шарки выкрикнула его имя, а затем "Спрайт" прокатился прямо по одинокой фигуре в снегу, и его сочлененные гусеницы раздавили его с хлопающим, влажным звуком, мясисто, органически и жестоко. "Спрайт" накренился, проехав по нему, не оставив после себя ничего, кроме красной и разорванной кучи.

А потом направился к Хейсу.

"Ох, дерьмо", - сказал он себе под нос, пятясь назад и готовясь бежать.

Но "Спрайт" остановился как вкопанный. Переключился на пониженную передачу, рванул задним ходом, поскольку тот, кто был в той кабине, грубо работал рычагом. В происходящем не было никаких сомнений: этот сумасшедший ублюдок снова собирался проехать прямо по телу.

Снегоход дал задний ход и откатился, и внезапно Рутковский оказался там с винтовкой в руках, просто стоял, потеряв дар речи.

"Пристрели этого ублюдка!" - Хейс сказал ему.

Но Рутковский застыл, смотря на растущее красное пятно на снегу, вдыхая запах крови и размолотой плоти, и не мог пошевелиться.

Хейс взял винтовку из его рук.

Это была всего лишь маленькая винтовка для выживания 22-го калибра с продольно-скользящим затвором. Он поднял ее и выстрелил в кабину. Отработал затвором, и выстрелил снова. Он увидел пулевые отверстия в широком покатом лобовом стекле. Увидел, как вторая пуля заставила фигуру вскинуть руки вверх и опасть.

"Спрайт" остановился.

Прямо над телом.

Хейс обогнул кабину и поднял винтовку, готовый закончить работу и зная, что, если кто-нибудь встанет у него на пути, он получит прикладом по голове.

Но никто этого не сделал.

Они подошли, но держались на приличном расстоянии. Там были Катчен с Шарки. Корикки и Содермарк. Стоттс, Биггс и Рутковский. Несколько ученых. Никто ничего не говорил. Двигатель "Спрайта" заглох, и дверь кабины распахнулась, а затем снова закрылась от порыва ветра. Затем снова распахнулась, и тот, кто там был, вышел и встал на гусеницу.

Это был Холм.

Геолог из команды Гейтса. Он просто стоял на гусенице, как политик, готовящийся произнести речь. Он был в парке, но без шапки. Его белые волосы шелестели на ветру. Лицо было цвета вареной кости.

"Холм?" – спросил его Хейс, задаваясь вопросом, попал ли он в него из 22-го калибра или нет. Ибо он казался совершенно здоровым. "Холм? Черт возьми, Холм, что, черт возьми, ты творишь?"

"Осторожно, Джимми", - сказал Рутковский. "Здесь что странное".

О да, определенно было.

Холм спрыгнул со ступенек в снег и шагнул вперед, в то время как Хейс отступил назад. Холм был тощим стариком лет шестидесяти, и Хейс мог сломать его об колено, не вспотев... однако в тот момент трудно было представить себе более опасного человека, чем Холм. В нем было что-то холодное и безжалостное.

"Холм..." - сказал Хейс.

Холм смотрел на него, и его глаза были наполнены холодной пустотой. В них ничего не было. Во всяком случае, ничего человеческого. Он изучал Хейса с явным безразличием, его бледном лицо, пронизанное двумя черными глазами, от которых в животе Хейса размягчилось. Вы не захотите слишком долго смотреть в эти глаза. Они были словно окна, выходящие в какой-то безбожный тупик пространства. Там можно было увидеть себя, задыхающегося в этой безумной, безвоздушной пустоте.

Хейс сглотнул.

Глаза впились в него, высасывая досуха.

В этих глазах была сила, что-то огромное, зловещее и древнее. То, что чувствовал Хейс в тот момент, было тем же, что он чувствовал, глядя в стеклянные красные шары инопланетян в Хижине №6. Они проникли внутрь тебя, овладели тобой, раздавили твою свободную волю, как паука ботинком. На каком-то первичном уровне они поглотили и проглотили тебя. И ты мог чувствовать, что все, чем ты был скользит в какой-то черный, беззвучный пищевод.

У Хейса что пискнуло в горле, но на этом все.

То, что он чувствовал, было ужасно... до глубины души и чудовищно холодно, и он не мог сопротивляться этому. Это было все равно, что проснуться в гробу и услышать, как грязь стучит по крышке... но без голоса, чтобы кричать.

"Джимми, - сказала Шарки, - отойди от него... отойди от него сейчас же".

Ее голос был как пощечина. Хейс моргнул и отшатнулся назад, чуть не упав, когда его ноги заскользили в противоположных направлениях. Но разум вернулся, и мир предстал перед его глазами. И при этом он вспоминал тот вечер, когда они болтали с Гейтсом в Интернете. Он все еще мог видеть на экране эти угрожающие слова:

ты будешь в опасности, если я или другие вернутся, следи за нами очень пристально, что-то не так с холмом, я думаю, они уже овладели его разумом

Вот как Хейс узнал, что мяч упал.

Он поднял винтовку.

"Ладно, Холм, не ближе. Следующая войдет промеж твоих глаз. Где Гейтс? Брайер? Другие? Что ты с ними сделал?"

Холм слегка склонил голову набок, как щенок, но эффект был едва ли милым... это было оскорбительно и противно, как чувствовать, как паук разворачивает лапки у тебя на ладони. Это вызвало у Хейса такое же чувство атавистического отвращения. И заставило сделать шаг назад. У него перехватило дыхание.

"Где Гейтс?" - повторил он, заметив, как слабо и ничтожно звучит его голос в ледяной черноте ночи.

"Пристрели его", - сказал Рутковский. "Грохни это чертово животное. Посмотри, что он сделал... просто посмотри, что он сделал..."

Но Хейс не собирался смотреть.

Он не смел отвести взгляд от Холма. Ни на мгновение. Он смотрел не в глаза, а ниже, туда, где воротник парки прижимался к подбородку. Взглянуть в эти глаза означало увидеть кладбища и туманные пустоты, набитые костями. Глядя в эти глаза, ты чувствовал, как сладкий яд смерти тянет тебя на бесплодные равнины.

Холм шагнул вперед, остановился и посмотрел на Хейса с непонятным удивлением. Как вы могли бы смотреть на собаку, которая научилась сидеть и просить, или на одну из тех милых обезьянок, которые могли крутить рукоятку шарманки. Что-то вроде этого. Никакого страха или беспокойства по поводу Хейса и винтовки в его руках, а только глубокое и безграничное удивление от всего этого.

"Ну, кто-нибудь, сделайте что-нибудь, - сказал другой голос, - прежде чем я сойду с ума здесь".

Ночь сгустилась вокруг них, огромная, черная и ледяная. Ветер все еще дул, и снежная пудра все еще падала, обдувая собравшихся, танцуя в лучах фонарей, которые они держали, и тускнеющих огнях "Спрайта". Холм дышал очень часто, и это звучало так, словно кто-то вдыхал воздух через потрескивающее сухое сено. Каждый раз, когда он выдыхал, облако инея собиралось и рассеивалось.

Хейс слышал ветра стонущий меж зданий, звук ботинок, беспокойно покачивающихся на насте.

Холм сделал еще один широкий шаг вперед, как бы призывая Хейса пристрелить его. Он двигался быстро, почти плавно, с жизненной силой, которой старик не имел права обладать. Хейс полагал, что, хотя их разделяло шесть футов, Холм оказался бы на нем еще до того, как он нажмет на спусковой крючок. Он смотрел на Хейса, и его глаза были влажными и блестящими, ужасно расширенными, так что радужная оболочка и склеры обоих глаз были поглощены неподвижными и широкими зрачками. Они были стеклянными и отражали свет.

Холм раскрыл рот с чем-то вроде рычания, обнажая ровные белые зубы, которые, вероятно, были протезами. Свистящее шипение вырвалось из его горла, становясь громче и скрежеща переходя в голос: "Гейтс? Гейтс мертв... мы все мертвы..."

Хейс чуть не застрелил его.

Этот голос был слишком сильным. Совершенно нечеловеческим, как эхо подземных вод, пытающихся образовать слова. Холм улыбнулся своим словам и бросился на Хейса. Он был не так быстр, как казалось на первый взгляд, и Хейс обогнул его и врезал прикладом в висок. Холм тут же беззвучно упал на колени. Если только воющий ветер не был его голосом, эхом, разносящимся в ночи, проносящимся по одинокой и древней полярной равнине.

"Хорошо, - сказал Хейс, - кто-нибудь, возьмите веревку или цепь или что еще. Мы свяжем его и занесем внутрь".

"Просто убей его, Джимми", - сказал Стоттс. "Сделай это, Джимми... посмотри в эти глаза... ни у кого нормального нет таких глаз".

Подошли Рутковский и Биггс, Содермарк и один из ученых, сейсмолог по имени Хинкс, который проводил большую часть времени на удаленных станциях слежения и не был причастен к большей части безумия на станции Харьков. Осторожно, когда Хейс передал свою винтовку Шарки, они окружили Холма.

"Вставай", - сказал ему Рутковский. - "Пока, блять, можешь".

Холм посмотрел на них с той же почти безжизненной отчужденностью. Его черные глаза напоминали глаза кузнечика, рассматривающего стебель травы. Вот как они выглядели... неразумными, совершенно пустыми. По крайней мере, в тот момент. Но Хейс знал эти глаза и знал, на что они способны. В одну минуту они были мертвы и пусты, а в следующую переполнены всеми знаниями космоса.

Рутковский и Хинкс выглядели разозленными.

Выглядело словно здесь был какой-то грязный пьяница, и они собирались выбросить его в переулок, и приложить головой об мусорный бак для порядка. Они оба наклонились и рывком подняли Холма на ноги. Хейс тоже взялся за него, как и Биггс. Они заставили его стоять, а затем он начал двигаться, бороться, корчиться и дергаться, словно у него не было костей, и он был сделан из жидкой резины. Он боролся и вырывался. Разбросал Хинкса и Рутковского. Хейс бросился вперед и быстро ударил его в челюсть, отчего он откинул голову назад, а затем что-то произошло.

Хейс почувствовал, что приближается... энергия, нарастающий импульс, подобный статическому электричеству, генерирующемуся перед ударом молнии. А потом началась стучащая вибрация, которая, казалось, исходила ото льда подо ними. Все они чувствовали, как она поднимается сквозь ботинки и волнами распространяется по костям. Это был тот же звук, который Рутковский слышал в ночь смерти Сент-Оурса, и тот же звук, который Хейс, Катчен и Шарки слышали на Врадаз... ритмичная пульсация поднималась вокруг них, становясь все громче и громче. Как гудение огромной машины. Затем послышался потрескивающий электрический звук, от которого волосы встали дыбом на затылке. Стук и гулкие удары, высокий и странный свистящий звук.

Биггс и Стоттс внезапно потеряли сознание.

Стекло в двери кабины "Спрайта" разлетелось, как и лобовое. Хейс почувствовал, как прямо перед ним прошла катящаяся волна жара - настолько теплая, что растопила лед с бороды - и ударила Рутковского и Хинкса, подняв их вверх и отбросив на пять или шесть футов назад.

Кто-то взвизгнул.

Кто-то закричал.

Холм стоял, его лицо почти светилось. Звуки вибрации и треска стали громче, а затем послышался пронзительный, визжащий вой, заставивший всех заткнуть уши и стиснуть зубы. Звук вокруг них превратился в пронзительное пение. Почти музыкальное пение, подобное тому, которое Хейс слышал ночью в Хижине №6, когда существа почти завладели его разумом. Он поднялся вокруг них, резкий и душераздирающий, и Хейс увидел силуэты во тьме... вытянутые тени приближались к ним.

А потом произошел взрыв.

Эхо взрыва, и Шарки стоящая с 22-м калибром в руках. Весь шум внезапно прекратился, и тени вокруг них исчезли. Ничего. Только потрясенные лица и Холм, стоящий с аккуратной дыркой во лбу размером с десятицентовую монету. Кровь от раны забрызгала его лицо и в полутьме выглядела как черные чернила. Он пошатнулся и рухнул, ударившись головой о гусеницы "Спрайта".

Люди тут же начали уходить.

Хейс стоял и смотрел, как они уходят. Все знали, что все кончено, и спешили прочь.

"Нет, не волнуйтесь", - крикнул им вслед Хейс. "Я отгоню снегоход от тела... не забивайте себе голову. Позвольте мне позаботиться об этом".

А потом остались только он, Катчен и Шарки, ничего не говоря. Ветер продолжал дуть, снег продолжал носиться, а полярная ночь окутала их так, словно не собиралась отпускать.

Наконец Шарки уронила винтовку.

"Я... думаю, я только что убила человека", - сказала она, похоже, не понимая, как ей следует к этому относиться.

Но Катчен только покачал головой. "Я не знаю, что ты убила, Элейн. Но это точно был не человек".

Два часа спустя все собрались в кают-компании, Ла-Хьюн вел заседание. Впервые ему не пришлось просить вести себя потише, чтобы его услышали. Никто не разговаривал. Все они смотрели на пол, на свои руки, на столы перед ними. На что угодно, только не на друг друга и на ЛаХьюна, стоящего перед ними.

"В течение некоторого времени, - сказал ЛаХьюн, выглядя странно неловко, - мистер Хейс и большинство из вас предупреждал меня, я полагаю, что мы здесь в опасности. Что те... реликвии, которые привезли доктор Гейтс и его команда, по какой-то причине опасны для нас. Мистер Хейс верит... как, без сомнения, и некоторые из вас... что эти существа не совсем мертвы. Что в них есть активность. Психическая энергия, если хотите, которую они излучают. До сегодняшнего вечера я не был готов принять что-либо из этого. Но теперь, после того, что произошло на территории комплекса, я в этом не уверен".

Хейс сидел, скрестив руки, и выглядел возмущенным. Он не был уверен, что задумал ЛаХьюн, но его это не волновало. Мысль о том, что этот человек внезапно окажется на его стороне, была даже хуже, чем иметь его врагом. Он не знал почему, но это его раздражало.

"Теперь мистер Хейс позаботился об этих существах в хижине... усыпил их, так сказать..."

Кто-то захихикал.

"... но это далеко не конец проблемы. Прошло пять дней с тех пор, как мы получили известия от группы доктора Гейтса. Меня это не волнует, и вас тоже. Фактически, единственное, что мы о них узнали, это тот особенно безобразный инцидент сегодня вечером".

Безобразный? Хейсу это понравилось. Нет, безобразный не подходило. Это дело было кошмаром, чертовой трагедией.

ЛаХьюн продолжил: "Суть в том, что мы здесь очень одиноки. Мы не можем просить помощи у внешнего мира до весны, а до весны еще далеко. Нам нужно отправить группу в лагерь Гейтса, чтобы найти выживших. Возможно, они уже мертвы или того хуже. Я не знаю. Но кто-то должен туда подняться, поэтому я..."

"Я пойду", - сказал Хейс. "Я думаю, со мной пойдут доктор Шарки и Катчен. Если кто-то еще захочет присоединиться к нам, я буду рад вашей помощи".

Хейс встал и огляделся.

Никто не хотел встретиться с ним взглядом.

Казалось, что Рутковский и Хинкс на мгновение задумались об этом, но они один за другим опустили головы.

"Не ожидал, что кто-то захочет", - сказал Хейс.

ЛаХьюн откашлялся. "Я не могу приказать вам троим подняться туда".

"Вам и не нужно", - сказала Шарки.

Она встала вместе с Катченом и Хейсом. Все трое всматривались в эти суровые, испуганные лица в комнате.

"Думаю, на этом все", - сказал Хейс. "Выходим через час. Если у кого-нибудь из вас к тому времени вырастет пара яиц, ждите нас у "Снежного Кота"".

Все трое ушли, и собрание распалось. Распалось тихо. Никто не сказал ни слова. Они побрели обратно в темные уголки своей жизни искать удобную кучу песка, в которую можно было бы сунуть голову.

Два или три раза по пути к палаточному лагерю Хейс задавался вопросом, что, черт возьми, задумал ЛаХьюн. Его внезапный разворот вызывал беспокойство. Тревожил. Не было никакого чувства удовлетворения; никак нет. Нет, слава богу, что вы теперь с нами, мистер ЛаХьюн, теперь все будет хорошо, да, эм[42]. Поскольку ЛаХьюн, по мнению Хейса, был человеком с определенными целями, Хейсу приходилось задаваться вопросом, как этот резкий разворот может послужить администратору и его хозяевам.

Там было что-то еще.

И, возможно, если бы он был более бодрым, не таким измученным и выжатым, он смог бы увидеть это. Но при сложившихся обстоятельствах ему было трудно думать, о чем-то другом, кроме бури, тьмы и невероятной опасности, в которой они все находились.

Им не удалось установить, кому принадлежало тело, на которое наехал Холм. На трупе не было никаких документов, а его физическое состояние было ужасающим. Как будто 150 фунтов кровавого мяса влили в парку и ветрозащитные штаны. Но они нашли ответ на один маленький вопрос. Им было интересно, как все случилось. Было трудно поверить, что их Джон Доу[43] проделал весь путь от лагеря Гейтса до Харькова пешком и в метель первого уровня. Но примерно в двух милях от станции они нашли снегоход Ski-Doo, брошенный на ледяной дороге. Их Джон Доу сбежал на санях, а Холм погнался за ним на "Спрайте".

А что бы произошло, задавался вопросом Хейс, если бы Холм догнал его на дороге? Что тогда?

Он продолжал представлять, как Холм возвращается и творит самые ужасные вещи, как только они бы приняли его. Потому что, конечно, они бы это сделали. Как болезнетворный микроб, он бы свободно циркулировал, а потом...

- Что мы будем делать, - спросил Катчен, - если мы никого не обнаружим в лагере? Или, что еще хуже, что, если они все мертвы или... одержимы, как Холм? Что тогда?

Мы сделаем все, что сочтем правильным, - сказала Шарки.

- Независимо от того, чем это может быть, - добавил Хейс.

И это в двух словах, не так ли? Независимо от того, чем это может быть. Потому что, честно говоря, он понятия не имел, во что они лезут, одна мысль об этом вызывала у него примерно такое же чувство опасения, как если бы он сунул руки в гнездо гремучих змей, спрятанное в пустынной расщелине. Его беспокоила не мысль о том, что его укусят, а сама идея яда. И тот яд, с которым он мог застрять в тех богохульных руинах, был таким, который мог стереть то, кем и чем он был, и породить что-то отвратительное и первобытное, имплантированное в его гены сто тысяч тысячелетий назад.

Ты не знаешь этого, правда не знаешь.

Нет, он знал.

Может быть оно, чем бы оно ни было, скрывалось в первобытных глубинах человеческой психики, но оно там было, да. Ждало. Ожидало своего часа. Призрак, воспоминание, ревенант (В фольклоре ревенант - это оживший труп, который, как полагают, воскрес из мертвых, чтобы преследовать живых. Слово revenant происходит от старофранцузского слова revenant, "возвращение" - примечание пер), скрывающийся в сыром, сочащимся водой склепе человеческого существования, словно чума, ожидающая, чтобы настигнуть и заразить. Проклятая гробница, ожидающая, чтобы ее осквернили, ожидающая, чтобы обрушить на мир жуткий ужас. Врожденная чума, гноившаяся в червивых кладбищенских глубинах подсознания, ожидающая пробуждения, активируемая нестройным пением инопланетных разумов.

Господи Боже, не может быть ничего ужаснее этого.

Ничего.

Он не знал и не мог знать конечной цели пробуждения спящего дракона, которого Старцы посадили в умы людей... но это было бы колоссально, было бы огромно, это был бы конец истории, какой они ее знали, и начало чего-то совершенно другого. Продолжение изначального посева, гигантская верхушка этого дерева, конечная цель.

Финальный плод.

Одна лишь мысль об этом делала Хейса слабым, что бы это ни было.

Поэтому он не думал об этом. Во всяком случае, не так уж и много.

Он внимательно следил за тем, что ему показывали сверкающие огни "Снежного Кота". Это был просто снег и белизна, неровные гребни черных скал. Местность была неровной и холмистой, пока они шли по предгорьям хребта Доминион, поднимаясь по замерзшим склонам и спускаясь по снежным рекам, безумно подпрыгивая на гребнях вулканических пород. Поднимаясь все выше и выше по ледяной дороге.

- Господи, - сказал Катчен, когда "Снежный Кот" затрясся, как мокрый полосатый кот, - это хуже, чем я думал. Нам здесь нечего делать... эти ветры дуют с гор и сносят все на своем пути, сдирая этот чертов континент до голой скалы.

- Мы справимся, - сказал Хейс. - Если только GPS не накроется к чертям.

- Мы не можем доверять ничему при таком ветре.

Шторм.

Хейс видел его, в призрачной темноте, в свете фар, покрытых снегом, густым, как опадающие лепестки цветов, густым, как пыль, летящая по разрушенным коридорам города-призрака. Это было больше, чем просто шторм первого уровня с почти нулевой видимостью, ветром, достигающим ста миль в час, и падающим снегом, согнанным в замерзшие гребни и волны. Нет, это было нечто большее. Это был каждый шторм, который когда-либо выскребал геомагнитное кладбище этого белого мертвого континента. Тихоокеанские тайфуны и ураганы в Атлантике, торнадо на Среднем Западе и океанские белые шквалы, бури, метели и жестокие штормы... все они сходились здесь, обескровленные своей силой, всасыванием и опустошением, возрождаясь на Южном полюсе в кричащей ледниковой белизне, которая лепила суровый ландшафт покровами мороза, высасывая тепло, превращая кровь во фреон и толкала все живое в полярную гробницу, некрополь из черного трескающегося льда.

И, возможно, это было даже нечто большее.

Ветры были циклоническими и порывистыми, заставляя " Снежного Кота" трястись и чувствовать, что его сейчас засосет прямо в этот арктический водоворот или, может быть, он сейчас будет погребен под горой снега. Но это были физические вещи... осязаемые вещи, которые вы могли чувствовать и знать, вещи, имеющие ограничения, несмотря на их интенсивность.

Но были и другие вещи в шторме.

В этом водовороте кружились и бушевали вещи, которые ты мог чувствовать только в своей душе: такие как боль, безумие и страх. Может быть, призраки и духи и все эти безумные разумы, затерянные в бурях и вихрях, ползущие существа из-за пределов смерти или безымянное зло, которое никогда не рождалось... собранные злокачественности и земные токсины того, что было человеком, и того, что не было, извивающиеся тени, переносимые с полюса на полюс с древности. Да, все это и многое другое, собранные ужасы расы и разорванная завеса могилы, слившиеся воедино, вдыхая мороз и выдыхая гниль, безумная стихийная чувствительность, что выла, визжала и кудахтала пронзительными и надломленными голосами миллиона, миллиона-миллионов потерянных и измученных душ...

Хейс чувствовал их там, на этом стонущем штормовом ветру, окутывающем "Снежного Кота" ледяной извилистой пеленой. Смерть. Невидимая, невыразимая и неудержимая, наполняющая его легкие дикой белизной, а голову – царапающим черным безумием. Он не сводил глаз с лобового стекла, на то, что могли показать ему фары: снег и ветер, и ночь, все свернулось и сплелось воедино, приближаясь к ним и топя их во тьме. Он продолжал моргать, говоря себе, что не видит там смерти. Не видел вращающихся расколотых черепов и трепещущих, разорванных покровов бессмертных кадавров, развевающихся, как высокие мачты. Кипящие бури слепых глаз и шелуху оборванных фигур, порхающих вокруг. Не слышал, как они выкрикивали его имя или царапали окна белыми костлявыми пальцами.

Это было воображение.

Это был стресс, ужас и усталость.

Слишком много всего.

Он чувствовал рядом с собой Шарки, ее ногу, прижатую к его собственной, они были разделены несколькими дюймами флиса, шерсти и винила. Он спрашивал себя, видела ли она то же, что и он, и, если видела... почему она не кричала? Почему они оба не кричали? Что их держало вместе и почему эти швы были зашиты так плотно, так прочно, что даже это не могло их разорвать?

Боже мой, но Хейс чувствовал себя одиноким.

Может быть, с ним в кабине были люди, и, может быть, он просто желал, чтобы они были там, чтобы не впасть в ярость, безумно крича. Вязкая, живая чернота давила на "Снежного Кота", погребая его под слоями мерзлой кладбищенской почвы. И он чувствовал, как это происходит. Ощущал вес и давление, вечное удушье этой продолговатой коробки. В горле у него першило. Воздух разреженный и пыльный. У него перехватывало дыхание, а мозг растворялся в своде гнили. Ничего, кроме червей, времени и слежавшейся почвы. О, боже мой, теперь он действительно мог почувствовать клаустрофобное чувство погребения, похорон, влажной тьмы. Действительно мог слышать звуки крыс, ступавших по его ящику, и царапающий реквием расстроенной скрипки, время утекало в пыльную вечность. И свой собственный голос, безумный и испуганный: "Кем, по-твоему, ты был, что пошел против этой земли? Бросил вызов тем, кто создал тебя и всё остальное? Темным лордам органического изобилия? Какое гнусное неповиновение заставило тебя на одно дрожащее мгновение подумать, что ты можешь бороться с разумом, который уже владеет тобой и твоим видом тех пор, как вы впервые выползли из протоплазматической слизи?"

О, Боже мой, о чём он думал? Что он...

- С тобой все в порядке? – внезапно спросила его Шарки.

У него не было ответа на ее вопрос.

Он думал о том, что Старцы похоронили в ядре человечества. Он говорил о погоде с Катченом, а потом... а что потом, в этом он был не уверен. Галлюцинации. Страхи. Неуверенность. Все обрушилось на него одновременно. Но ничего из этого реальным не было. Ничего.

Он сглотнул.

- Да, я в порядке.

- Действительно нормально? - переспросила она.

- Нет, черт возьми, - честно сказал он.

- Мы близко, - внезапно сказал Катчен. Его голос был спокоен, но полон опасений, которые мог бы проявить врач, говорящий вам, что у вас запущенный рак желудка. - По данным GPS, мы практически на месте.

Но Хейс знал это, даже не глядя. Он чувствовал это своими яйцами, кишками, и позвоночником. Это была древняя сенсорная сеть, и в плохие времена она редко ошибалась.

Хейс замедлил ход "Снежного Кота", переключился на пониженную передачу и сказал: "А вот, блять, и оно".

Когда Хейс вылез из "Снежного Кота", первое, что он осознал, была тишина. Ветер все еще дул и снег все еще падал, но они были защищены, в низинах хребтов Трансантарктических гор. Вы все еще могли слышать завывание ветра, но теперь оно было далеко. Здесь, в маленькой долине, где Гейтс разбил палаточный лагерь, было тихо, одиноко и постоянно. Все, что он мог слышать вокруг, это странный звук, похожий на вдох и выдох. Как будто что-то дышало. Без сомнения, какие-то странные атмосферные условия, создаваемые скалистыми вершинами вокруг них.

Небо над головой было розовым, и в полутьме было хорошо видно. Здесь ледниковый покров был остановлен хребтом Доминиона и превратился в захватывающие дух утесы кристально-голубого льда, похожие на листы битого стекла высотой в несколько сотен футов. Снег отсутствовал, только блестящая черная вулканическая скала, местность была полна внезапных провалов и скалистых обрывов. А наверху, на страже, стояли покатые архейские холмы и высокие башни гор, похожие на конусы ведьминских шляп, мрачно поднимающиеся в полярные пустоши. Катящиеся облака ледяного тумана сдувались с них дуновением тумана.

Стоя там, рассматривая этот первозданный вид вокруг себя и ощущая его призрачную ауру, Хейс был поражен тем, насколько пейзаж выглядел как нечто, вырванное из какого-то мертвого, чужого мира, находящегося на расстоянии световых лет. Высокий, зубчатый и сюрреалистический, призрачная преисподняя крутых и остроконечных вершин, напоминавших ему памятники, обелиски, менгиры... как будто это были не просто геологические объекты, а скалистые и высокие шпили древних, выветрившихся надгробий. То, что он увидел, было не горным хребтом, а узкой и наклонной каменной кладкой старейшего кладбища в мире.

Да, именно сюда боги пришли хоронить своих... здесь, в этом полярном морге на дне мира. Избегаемое место, похожее на кладбище инопланетных ведьм.

И, Господи, разве он не видел эти горы во снах? В десятках кошмаров с самого раннего детства? Разве они не запечатлены в разуме и душе каждого мужчины и женщины? Эта безумная география остроконечных конусов, эта непоколебимая линия предупредительных маяков?

Хейс стоял, его борода покрылась инеем, он трясся, глядя на эти горы и чувствуя уверенность, что они тоже видят его. Они внушали ужас такой чистый, такой бесконечный, такой древний, что он буквально не мог пошевелиться. Почему-то эти пики и вершины были очень неправильными. Они были пустынными, безбожными и духовно токсичными - извращенная геометрия, которая проникала внутрь человеческого разума и выжимала кровь из того, что там находила. Буквально выжимали человеческую душу, как губку, осушая ее, высасывая. Да, было что-то неземное и пространственно безумное в этих первобытных холмах, и они были для человеческого разума песней сирены разрушения. Геометрически гротескное, это было место, где время и пространство, измерение и безумие соединились воедино, слившись во что-то, что ломало человеческий разум.

Итак, Хейс стоял там, позволяя этому наполнить его, так как знал, что оно должно.

Конусы оказали на него сверхъестественное гипнотическое воздействие, морфическое притяжение, от которого ему хотелось только глазеть. Просто стоять и наблюдать, следить за ними взглядом, ощущать их парящую высоту и древность. И он бы простоял там час или пять, завороженный ими, пока не замерз и не упал замертво. Потому что чем больше ты смотрел на них, тем больше тебе хотелось. И начинал видеть почти забавный свет, исходящий от гребней и узких вершин, прыгающее и светящееся излучение, похожее на электричество или украденный лунный свет. Сердце Хейса колотилось, голова кружилась, кончики пальцев покалывало, а черный горшок в животе наполнялся распространяющимся жаром, словно угли, раздуваемые в пламя. Он не ощущал ничего подобного уже много лет, а может быть, и никогда: восторг, жизненную силу, сверхъестественное чувство благоговения, которое просто освободило его разум от всего, кроме этих вздымавшихся первобытных конусов.

Пэбоди назвал их "Хребтами безумия", и, Боже мой, как это подходило.

Глядя на них, Хейс чувствовал себя практически в истерике.

Но более того, он ощущал зарождающееся, растущее чувство чуда, цели и необходимости. Важность и значимость этого места... да, этого было достаточно, чтобы свести с ума любого человека. Безумным от точного знания того, кем и чем он был. Судьба. Чувство, что он прошел полный круг.

- Джимми? - спросила Шарки, и это прозвучало почти так, будто она звала его с одной из этих конических вершин. - Джимми? Джимми, с тобой все в порядке?

- Да, - сказал он.

Он отвернулся от пиков, которые приковали его разум. Посмотрел на Шарки, на Катчена. В свете фонаря Катчена их лица выражали беспокойство. Со страхом и предчувствием, и слишком много всего, чтобы каталогизировать.

- Я в порядке, - сказал он. -Правда.

Он чувствовал нечто подобное только один раз в жизни. Сразу после окончания школы он работал на трансформаторной подстанции, где ток, идущий по проводам высокого напряжения, понижался и демпфировался для бытового и промышленного потребления. Он уволился через три недели. Эти трансформаторы излучали энергию, о которой, казалось, знал только он. Когда он подходил к ним слишком близко, у него начинали болеть зубы и шли мурашки по позвоночнику, словно по нему ползали сотни муравьев. Но был и психологический эффект. Его бодрило. Делало нервным, дерганным и возбудимым, как будто он был полон кофеина или кокаина. Позже один из инженеров рассказал ему, что линии высокого напряжения и сопутствующие им трансформаторы создают умеренные переменные электрические и магнитные поля, и некоторые люди просто более восприимчивы к ним.

Он знал, эти высокие пики делали с ним то же самое. Создавая отрицательный заряд энергии, который, возможно, чувствовал только он.

Шарки накрыла его руку своей рукой в перчатке. - Ты чувствуешь это, не так ли? - спросила она, касаясь его груди и головы. - Здесь и здесь... притяжение к этому месту, магнетизм или что-то в этом роде. Тайная жизнь этих гор и то, что они скрывают.

- Да, - сказал он. - И оно сильно.

Даже отвернувшись от шпилей и конусов, он ощущал их. Головокружительное ощущение дежавю, дежавю в квадрате. Темное и туманное осознание чего-то давно забытого и вновь открытого. Но это было нечто большее. Он чувствовал и что-то еще, что-то огромное, что, казалось, стерло его рациональный разум. Он был в контакте с древней сетью и мог чувствовать наследие своей расы, искаженное и темное наследие предков, переданное из невероятно древних и забытых дней. Расовая память об этом месте и других подобных ему, существах, населявших их... все это обрушилось на него, погружая в трясину атавизма и первобытного ужаса. Он знал, что эти вещи были записаны и запомнены в форме сказок, легенд и мифов. Прошедшие сквозь века истории о крылатых демонах и дьяволах, ночных призраках и самой Дикой Охоте.

Но если это были всего лишь сказки, то, что их вдохновило, было мрачным и реальным.

"Ладно, заберемся на пик, прежде чем я начну бить в свой жертвенный барабан и воспевать Старцев", - сказал он.

Они оба посмотрели на него.

"Неважно".

"Полагаю, мы можем кое-что увидеть, - сказал Катчен, возможно, только себе. - Полагаю, мы можем что-нибудь услышать".

Пока они спускались от "Снежного Кота" и углублялись в долину к лагерю Гейтса, Хейс концентрировался только на ходьбе. Он вдавливал один сапог в снег и ставил за ним другой. Делая это, он отключался от ауры этого места и того, что оно могло с ним сделать. Он ничего не видел и не слышал, и это было хорошо.

Достигнув края лагеря Гейтса, они просто остановились, как будто наткнувшись на стену. Остановились и посветили фонарями. Все было тихо и неподвижно, как спящий мрамор. Они могли бы быть на полуночном кладбище, и атмосфера была примерно такой же... тихая, неподвижная, непривлекательная. Лагерь был мрачным, холодным и унылым, кишащим черными тенями. Атмосфера мавзолея. Только нежный стон ветра, шелест полотен палатки на ветру.

Хейс знал, что оно пусто, задолго до того, как вошел.

Не было ни одного огонька, и место казалось мертвым и пустынным.

Они увидели пару снегоходов Ski-Doo, покрытых белой пылью, и громаду "Снежного Кота" Гейтса. Стена из снежных блоков окружала настоящий лагерь как укрытие от ветра, а второстепенные стены защищали место для приготовления пищи и придавали уборной некоторую конфиденциальность. Там стояло несколько грубых палаток "Скотт" и ярко-красных альпинистских палаток, закрепленных нейлоновыми тросами и ледобурами, а также болтами-фиксаторами. Вокруг них был навален снег, для защиты от жестоких порывов антарктического ветра. Были установлены пара рыбацких хижин и "Полярное убежище" под склад.

Просто типичный исследовательский лагерь.

Вот только он был совершенно безжизненным.

Да, безжизненный, но далеко не пустой.

Хейс направился к одной из рыбацких хижин. Ее использовали как жилую зону. Ничего необычного. Раскладушки и коврики для сна, спальные мешки и виниловые сумки для личных вещей. Вдоль стены висят несколько ботинок и ECW. Пара печей MSR у стены. Коробки с консервами и сушеными продуктами, пропановые плиты, кувшины с водой. Полевая радиосвязь и система ИНМАРСАТ[44] для связи и передачи данных и ориентирования. Над ним висела пробковая доска с заметками и номерами телнета[45]. Кто-то прикрепил фотографию Годзиллы и карандашом нарисовал ему улыбку.

Катчен сглотнул. "Ничего необычного".

"Вот только все выключено, - сказала Шарки, - генератор выключен, Ethernet[46] отключен. Как будто все бросили".

"Пошли", - сказал Хейс.

Он вошел в другую рыбацкую хижину. Гейтс и его люди использовали ее в качестве полевой лаборатории. Стол был завален окаменелостями, остальные были разложены по ящикам и коробкам. Стояла пара портативных бинокулярных микроскопов "Никон", несколько коробок с предметными стеклами и лотки с инструментами. Ручные дрели и измельчители. Бутылки с химикатами и кислотами, стопки исписанных заметок и окаменелость аммонита, используемая в качестве пресс-папье. Занавеска отделяла тесную темную комнату с камерами и фотомакроскопом.

Шарки пролистала записи.

- Ничего интересного, - сказала она, - геологические и палеонтологические материалы... измерения и классификации, зарисовки и стратиграфия и тому подобное. Немного о брахиоподах, криноидеях... пласты, содержащие ископаемые.

- Гео всякое, - сказал Катчен.

Шарки продолжила смотреть.

Там были широкие полки, заставленные блокнотами, свернутыми картами, гроссбухами, коробками с перезаписываемыми компакт-дисками. Несколько странных книг. Стоя на четвереньках, Шарки осматривала все это с помощью фонарика. Она достала папки из манильской бумаги и заполненные от руки полевые журналы.

- Ты проводишь инвентаризацию? - спросил Катчен.

- Да, - сказала она, продолжая поиски. - Мне просто нужно узнать, сколько рулонов туалетной бумаги они израсходовали.

Хейс хихикнул.

Катчен показал ей средний палец.

Хейс не вмешивался, потому что она не просто тратила их время. Если она удосужилась просмотреть эти груды бумаг, значит, она что-то нашла. Что-то нужное.

Хейс прислонился к дверному проему, думая о холоде.

На каждом из них было легкое снаряжение весом тридцать с лишним фунтов: длинное нижнее белье, свитера, шерстяные носки, утепленный нейлоновый комбинезон, пуховые парки Gore Tex, варежки, лыжные перчатки и кроличьи ботинки... большие белые лунные ботинки, накачанные воздухом для обеспечения теплоизоляции. Но даже так длительное пребывание в антарктической зимней ночи не рекомендовалось. Поток ледникового воздуха проносился над долиной и тек по ледяной равнине со скоростью семьдесят миль в час... снижая температуру восемьдесят ниже нуля где-то до минус 120. Здесь они были защищены от этого, но все равно было чертовски холодно. Чем скорее они закончат, тем лучше. Хейс следил как за Катченом, так и за Шарки, а также за собой. Искал признаки того, что им нужно немедленно убираться с холода... ступор, усталость, дезориентацию. Пока все шло нормально.

Но это случится.

Рано или поздно.

"Ничего, - сказала Шарки, - вообще ничего".

- Что ты искала? – спросил ее Катчен.

- Я не знаю... что-то принадлежащее Гейтсу. Личный дневник или что-то в этом роде. Может быть, он в "Коте".

Снаружи холод снова показался еще сильнее... горький, неумолимый. Они могли слышать отдаленные звуки трескающихся и ломающихся ледников, потрескивающий звук собственного дыхания, когда влага в нем замерзала и опускалась вниз по мере их ходьбы.

Они заехали в "Полярное убежище", и там тоже не было особого интересного. Все как обычно: лопаты и ледорубы, кувалды и сверла по льду, запчасти для буровой установки, койки и брезент. Шарки направила их обратно к "Снежному Коту" Гейтса. В нем тоже ничего не было. Во всяком случае, ничего похожего на дневник.

Однако Шарки нашла кое-что под сиденьем. Это было похоже на пульт от телевизора.

- Что это?

- Детонатор, - сказал Катчен.

Хейс забрал его у нее и изучил.

- Ага... и он взведен.

Они огляделись. Близость взрывчатки представляла собой своего рода непосредственную угрозу, которая могла заставить вас очень быстро забыть об инопланетянах, которые могли высосать ваш разум. Хейс поставил детонатор на сиденье.

- Нам здесь грозит опасность? – спросила его Шарки.

- Нет... я так не думаю.

Хейс огляделся вокруг.

- Я полагаю, что кто-то установил заряд где-то здесь, возможно, занимаясь сейсмическими эхо-сигналами. Возможно.

Но это было совсем не то, о чем он думал. Учитывая то, что здесь произошло, Хейс не удивился бы, узнав, что весь лагерь готов взорваться.

Они двинулись обратно за стены из снежных глыб, прочь от построек и к стене из черного песчаника, возвышающейся примерно на двести футов. В его основании располагался кернер Гейтса - портативная система бурения взрывных скважин. Буровая тренога, компрессор и катушка шланга были установлены на салазках и оттащены от зияющей черной трещины, ведущей в землю. Она имела примерно эллиптическую форму, около двадцати футов в самом широком месте. Рядом была установлена лебедка, чтобы можно было спускать припасы, а также поднимать и перемещать образцы.

- Знаменитая пропасть, - сказал Катчен. В его голосе была слышна горечь, и никто не винил его за это. - Если бы они бурили где-нибудь еще, возможно, мы сейчас не оказались бы в такой ситуации.

- О, да, мы могли, - сказал Хейс. - То, что происходит здесь, должно было случиться.

Команда Гейтса установила аварийную лестницу, по которой можно было спуститься. Посветив своим фонарем, Хейс увидел, что высота около двадцати футов. Но там, внизу, было так же темно, как в стволе шахты, и от мысли о спуске у него сжало в груди. Но выбора не было. Он спускался первым, и в раздутых кроличьих ботинках это было нелегко, как идти по натянутой веревке в болотных сапогах. Он медленно спустился вниз, а Шарки держала его в луче фонарика. В нем плавали крошечные кристаллы льда, облака его дыхания.

Наконец, он достиг дна.

Пол был неровным, каменистым, с прожилками снега и льда. Хейс посветил фонарем и увидел, что находится в проходе, который постепенно углублялся в мерзлую землю. "Хорошо", - крикнул он. "Следующий".

Очередь Шарки. Она довольно быстро спустилась по лестнице. Катчен последовал за ней, всю дорогу жалуясь на то, что в последний раз, когда он спускался за ними в яму, ему пришлось выжимать кальсоны, по возращению на станцию. Но, в конце концов, он тоже спустился.

"Похоже на декорации из старого фильма категории "Б", - сказал он, высоко держа фонарь. "Я бы сказал, естественная пещера. Я не вижу на стенах никаких следов сколов или инструментов".

Хейс тоже не видел. - Известняк, - сказал он, изучая бороздки и слои, давящие друг на друга.

- Конечно, естественная известняковая пещера. Вероятно, вымыта грунтовыми водами за миллионы лет, - сказал Катчен.

Шарки усмехнулась. - И кто сейчас говорит о гео всяком?

Проход был футов восьми-девяти в высоту и, возможно, пяти в ширину. Хейс вел их вперед, они начали спускаться по наклонной тропе. Она поворачивала то влево, то вправо, имела больше изгибов и поворотов, чем водяная змея. И с каждым шагом они углублялись в гору. Через десять минут Хейс начал замечать, что температура повышается. Время для восковой эпиляции зоны бикини и стрингов еще не пришло, но определенно стало теплее. Катчен тоже заметил это, сказав, что это должно быть связано с жерлом вулкана или геотермальным воздействием.

- По крайней мере, мы здесь не замерзнем, - сказала Шарки.

Катчен кивнул.

- Знаете, мне было интересно, как Гейтс и ребята так хорошо с этим справляются. Находиться здесь час за часом. Если бы не тепло, они бы яйца отморозили...

Шарки приложила палец в перчатке к губам.

- Тихо.

- Что?

- Заткнись, черт возьми, - прошептала она.

Хейс теперь тоже слушал ее.

Он не знал зачем, и часть его, честно говоря, не хотела знать, но тем не менее он слушал. Затем он услышал эхо откуда-то снизу... просто быстрый, украдкой царапающий звук, который исчез так быстро, что он не был уверен, что вообще его слышал. Затем он услышал это снова, не прошло и пяти секунд... словно палкой царапали по подземной стене.

И там, в этом подземном мире, отправляясь в место, которое в их воображении было таким же легендарным и ужасным, как замок какого-нибудь вампира, это, вероятно, было худшей вещью, которую можно было услышать. Ибо царапание подразумевало движение, а движение подразумевало что-то живое...

Хейс думал: "может быть, это человек, может быть один из команды... а может быть и что-то совсем другое".

Они стояли, глядя друг на друга и на известняковые стены, ледяной дымка клубилась у них под ногами, словно низко стелющийся туман. В свете фонаря Катчена были только их ледяное дыхание, взвешенные кристаллы льда и летящие пылинки. И тени. Потому что внизу, в этом надвигающемся мраке, огни отбрасывали огромные и искаженные тени.

Хейс сделал еще несколько шагов, его живот стал пустым и легким. Он направил свой свет дальше, в стигийские глубины того канала, который с того места, где он сидел, с тем же успехом мог вести прямо в нижние области самого Ада.

Он снова услышал звук и вздрогнул.

Далекий скрежет, который, казалось, двигался к ним по коридору, а затем, несколько секунд спустя, звучал невероятно далеко. Он останавливался на мгновение или два, а затем начинался снова... ближе, потом дальше, тот же царапающий, тянущий звук. Хейс почувствовал, как струйка пота скатилась по его спине. Что-то в его кишечнике напряглось. Он слышал собственное дыхание, и оно казалось невероятно громким. Затем внезапно царапание стало намного ближе, настолько близко, что Хейс чуть не развернулся и не побежал. Потому что казалось, что то, что его создавало, могло проявить себя в любой момент, что-то паучье, царапающее лапками вместо пальцев.

Потом резко прекратилось.

"Что это было, ради Христа?" - спросила Шарки сзади него, приближаясь к нему ближе.

И только он собрался сказать ей, что, вероятно, ничего страшного. Что звук разносился по пустотам в земле. Вот и все. Не о чем волноваться. Но не успел, менее чем через минуту после того, как царапание прекратились, его место заняло что-то другое... резкое, скрипучее пение, похожее на запись расстроенного церковного органа, проигрываемую на старой Виктроле[47]. Оно быстро и визгливо усилилось, набирая громкость и настойчивость. Никакой ветер, дующий через подземный ход, не мог бы создать нечто подобное. Звук был жутким и тревожным, слуховой эквивалент лезвия ножа, прижатого к вашему позвоночнику и медленно поднимаемого кверху.

Хейс внезапно почувствовал себя онемевшим, эластичным и потерявшим координацию.

Настолько, что если бы он пошевелился, то, по его мнению, упал бы плашмя лицом вниз. Поэтому он не двигался. Стоял, как статуя в парке, ожидая, пока на него нагадит голубь. Такой тихий, такой неподвижный. Язык у него был словно приклеен к нёбу. Звук затих на секунду или две. Но потом повторился, душераздирающий, пронизывающий и очень злобный. Это было пронзительно и какофонично, и что-то в нем заставляло кричать. Но что действительно беспокоило Хейса, так это то, что он ни в коей мере не был нейтральным... звучал почти истерично или безумно.

А затем он окончательно заглох, прекратив свой визг, распавшись на дюжину громких и жестяных звуковых отражений, которые разносились по пещерам, впадинам и проходам. Но память об этом все еще была там.

Хейс не осмелился озвучить то, о чем думал: "Вот как они звучат... Я слышал это той ночью на тракторе и слышал это в хижине... это был голос живого Старца..."

Но он держал это при себе.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, будто что-то испарилось внутри него. Может быть, это была смелость, а может быть, просто здравый смысл.

- Хорошо, - сказал Катчен едва слышным голосом. Он прочистил горло. - Я за то, чтобы убраться отсюда прямо сейчас.

- Я тоже, - сказала Шарки.

В результате весь этот вонючий беспорядок оказался у порога Хейса. Он покачал головой.

- Мы хотим ответов? Мы хотим знать, что случилось с Гейтсом и остальными? Тогда эти ответы там.

Катчен посмотрел на него с гневом, который постепенно утих.

- Хорошо, Джимми, если это, то что ты хочешь. Но это последнее чертово свидание, на которое я с тобой пойду.

Это была слабая попытка пошутить, но она заставила всех улыбнуться. Хейс знал, что это не должно было быть смешным, однако именно так Катчен отреагировал на ужас и неопределенность: забавными репликами, рожденными из презрения.

Они продолжили спуск.

Еще через пять или десять минут проход сузился до дыры, идеально круглой, как шахта канализационной трубы. Ее окружность составляла около десяти футов, но она была настолько совершенно симметрична, что не могла быть сделана древними паводковыми водами. Хейс вошел первым и оказался в комнате, которая снова была искусственной, но прямоугольной формы. В дальнем конце еще один проход уходил во тьму. Он осмотрел его при свете фонарика и увидел резные каменные ступени, уходящие в темноту. Это были длинные низкие ступеньки, больше похожие на плиты, каждая из которых, казалось, была достаточно большой, чтобы на ней можно было поставить обеденный стол и стулья.

Кто бы ни ходил по ним, подумал Хейс, он отличался от человека.

Чтобы сориентироваться, потребовалось время, потому что ширина каждой составляла около пяти футов. Они были покрыты разломами и трещинами, края отпадали. По ним было разбросано множество крошечных камешков и кусочков камня, как будто их туда забросила какая-то древняя подземная река. Время от времени Хейс видел небольшие выступы, вроде бугорков или бугорков, которые почти полностью стерлись. Так что, возможно, это вообще не было ступеньками.

Они шли дальше, свет подпрыгивал, а шаги были громкими и скрипучими.

Пока они спускались, Хейса охватило волнение, подобное тому, которое Гейтс и его люди, должно быть, почувствовали, когда впервые попали туда. Ощущение открытия, предвкушение великих откровений, которые ждут впереди. Пока он двигался вниз, какой-то гадкий голос в его голове продолжал говорить что-то вроде: "Как ты думаешь, кто все это построил? Есть ли жизнь на Марсе и в космосе?" Но это было не смешно. Это оставило неприятный привкус во рту, как будто он жевал пауков.

Наконец он сделал паузу.

- Все в порядке?

Катчен только хмыкнул.

- Превосходно, - сказала Шарки.

Они пошли вниз, и к тому времени, когда они достигли дна, Хейс решил, что они спустились по крайней мере на сотню футов, если не больше. И вот они вошли в грот, который был просто огромным. Пол был усеян слоями осадочных пород, выветрившимися камнями и столпами гигантских сталагмитов, которые, были сглажены в почти идеальные конусы, вероятно, теми же самыми давно ушедшими паводковыми водами.

"Господи", - произнесла Шарки, и ее голос раздался эхом, прервался и унесся в фантастические высоты над ними.

Они шагнули дальше в грот.

Он было настолько огромным, что их свет буквально не мог достать ни потолка, ни окружающих стен. Любой звук рождал эхо. Где-то капала вода. Тихо, далеко, но постоянно. Они рассредоточились неровным кругом, пытаясь что-то там найти. Над головой, на высоте не менее ста футов, виднелись вершины сталактитов. Они держались на виду, потому что было бы слишком легко заблудиться и никогда больше не найти выхода. Лучи фонарика и фонаря высвечивали в воздухе густую дымку, пылинки. Пахло грязью и сухостью, словно реликвиями, извлеченными из египетской гробницы.

"Здесь нужен прожектор", - сказал Катчен.

Они продолжали расходиться веером, переступая через выступы камня, изредка через жилы льда. Пол прорезали трещины. Некоторые из них были не более нескольких футов в глубину и несколько дюймов в ширину, но другие были достаточно большими, чтобы поглотить машину, и у них не было дна, которое могли найти огни. Они двинулись дальше, пытаясь следовать по тому, что, по их мнению, было тропой через этот колоссальный подземный мир. Эхо прыгало вокруг них. Как в амфитеатре... раздутым до чудовищных размеров. Время от времени на них падал легкий дождь из кристаллов льда. Воздух был странно разрежен, как будто они находились на вершине горы, а не глубоко под поверхностью.

И вдруг, пройдя, может быть, целый городской квартал, они остановились.

Перед ними был гигантская промоина шириной с футбольное поле, забитая обломками... по большей части огромными валунами, некоторые из них были размером с двухэтажный дом, множество осколков и сложенных друг на друга клиньев песчаника. Но не все это имело естественное происхождение: там были и другие формы: овалы и колонны, разнообразная каменная кладка, вырезанная в этих формах.

И не было никаких сомнений в том, откуда они взялись.

По обе стороны промоины они могли видеть остатки древнего города, поднимающегося крутыми склонами во мрак наверху. То, что они могли видеть, было огромным, потому что оно поднималось гораздо выше, чем могли достичь их фонари. Спящее ископаемое, город- мамонт из кошмарной древности.

Глядя на все это, Хейс сразу же вспомнил скальные жилища и ямные дома анасази[48]... но они были примитивными и заурядными по сравнению с этим. Город, который они видели, был мегаполисом, высеченным из твердой скалы: скопления возвышающихся кубов и рушащихся арок, конусов и пирамид и огромных прямоугольных башен, пронизанных проходами сот. Когда-то обе половины города, должно быть, были соединены вместе, пока не открылась глубокая пропасть, и центр не рухнул в могилу из костей.

"Боже мой", - сказала Шарки, и это в значительной степени подвело итог.

Катчен был слишком занят охами и ахами, чтобы почувствовать атавистический ужас, охвативший Хейса. Частично это было связано с тем, что он видел это раньше, за исключением того, что это было на дне озера Вордог... и отчасти это было потому, что один только вид этого циклопического доисторического города заставил что-то внутри него отшатнуться.

Наконец он смог отвести взгляд.

Это было слишком.

Как и все у Старцев, этот город... он жил в расовой памяти всех людей. И ничего хорошего с ним не было связано. Только ужас, боль и безумие.

"Пошли, - сказал Хейс немного резче, чем намеревался, - осмотрите достопримечательности позже".

Он обогнул промоину справа, пока не оказался у подножия самого города. Он чувствовал, как его высота и вес возвышаются над ним. Там была плоская плита камня, по которой можно было ходить, а затем беспорядочное скопление траншей и глубоких высеченных склепов, мегалитов и конических монументов, сам город находился на некотором расстоянии. То же самое было и под озером, беспорядочная граница причудливой каменной кладки, только теперь Хейс шел среди этого выступающего изобилия. Казалось, не было никакого плана, никакого чертежа, только сумасшедшая мешанина разбитых куполов и возвышающихся менгиров, узких обелисков и огромных плоских плит, и извилистая и запутанная тропа прорезала все это, словно путь через лабиринт. На некоторых фигурах росли участки замерзшего лишайника, артерии голубого льда.

"Что все это значит?" - спросил Катчен, поворачивая фонарь, отбрасывая дикие и ползучие тени. "Неужели все это упало оттуда? Части города?

Но Хейс так не думал.

Он не был уверен, о чем думает, но все это не было случайностью. Он точно знал это. Они перелезали через низкие стены и обходили башни монолитов, всегда замечая эти похожие на склепы траншеи, вырезанные тут и там без какого-либо плана. Это вызывало настоящую клаустрофобию: монументы, возвышающиеся сверху и по бокам, длинные и низкие, высокие и узкие. Повсюду все поднималось и углублялось, было перегружено и запутано, выступы камней группировались, как поганки. Им пришлось повернуть боком, чтобы пройти между некоторыми из них.

Шарки внезапно остановилась.

Она прислонилась к приземистой каменной камере с многоскатной крышей. Повела лучом вокруг, рассматривая разбитые купола, похожие на окаменелые черепа, осыпающиеся и изрытые колонны, возвышающиеся над ними, квадратные склепы внизу... многие из которых были заполнены черным льдом. Присела на корточки, всматриваясь в одну из этих пропастей.

- Ребята, вы когда-нибудь были в Париже?" - спросила она их. - На Пер-Лашез? Там также... просто скученная путаница мрамора... камни, указатели и склепы с очень небольшим выходом.

Катчен сказал: - Но Пер-Лашез... это кладбище.

- И это тоже, - сказала она.

Хейс стоял там, и что-то вроде безумия скреблось в его черепной коробке. Инопланетное кладбище. Ну да, конечно. Некрополь. Вот чем это было... сеть могил и гробниц, надгробий и склепов. Место захоронения, как его представляли холодные и насекомоподобные разумы Старцев. Дезориентирующая геометрия была очевидна во всем, что они строили.

Катчен повернулся и посмотрел на него, и было трудно сказать, о чем он думал. В этом взгляде была пустота, пустота, грозившая заполниться чем-то невероятно плохим. Лицо его было в пятнах, может, от холода, а может, отчего-то еще. Он продолжал смотреть на Хейса, как будто искал отрицания, ожидая, что Хейс успокоит его, что да, Шарки спятила, так что просто расслабься. Здесь не о чем беспокоиться.

Но Шарки не была сумасшедшей, и она определенно не ошибалась, поэтому он ничего не сказал, а Катчен просто смотрел на него, его глаза были влажными и резиновыми, как яйца, плавающие в грязном рассоле.

Шарки теперь вела, двое других медленно тащились позади нее. Возможно, идея инопланетного кладбища им показалась неправильной, но ей все это казалось просто невероятным, и это было видно. Она водила их кругами, практически не обращая внимания на Хейса, говорящего ей, что им нужно обойти, и на Катчена, говорящего ей, что он уходит. С ними или без них, он уходил.

Наконец она присела. "Дай мне фонарь, Катчи", - сказала она.

Он проворчал себе под нос, но сделал это.

Она присела перед одной из подобных склепу камер, высеченных в камне. Опустилась на живот и опустила фонарь вниз. Ей не нужно было предупреждать их о том, что она нашла. Примерно в двенадцати футах, может, в пятнадцати, они могли видеть сморщенные конические вершины трупов инопланетян, торчащие из лужи льда. Они были сморщенными, выглядели обезвоженными. Головы в форме морских звезд и их глаза были ужасно высохшими и напоминали вялые гроздья сморщенного винограда.

- Ну, они хоронят своих мертвецов, - сказал Катчен. - Вертикально. Ну и что?

Его научный интерес значительно ослаб, уступив место позиции типа: срать я хотел с высокой колокольни на все это.

- Почему не вертикально? - спросила Шарки. -Мы хороним наших умерших в покое, лежа. Эти штуки отдыхают вертикально, так что это совершенно естественно, не так ли?

Катчен хмыкнул. - Да, все это место чертовски естественное.

Шарки повела их дальше, заглядывая повсюду. Кивая головой на вещи, которые ее интересовали, свободно размышляя себе под нос. Наконец она подошла к одному из этих прямоугольных зданий и остановилась. Здание имело длинное горизонтальное отверстие, через которое можно было смотреть. И, конечно же, она так и сделала.

"Посмотрите", - сказала она. "Просто посмотрите на это".

Катчен отказался, а Хейс посмотрел главным образом потому, что уважал эту женщину и, возможно, даже любил. В противном случае он бы сказал ей, что хватит. Нервы его были на исходе, как и терпение.

То, что он видел, было своего рода мавзолеем. Там, у стен, словно мексиканские мумии в катакомбах, располагалось около дюжины Старцев. Их продолговатые тела были прислонены друг к другу, многие сильно разложились и сгнили, превратившись в пустые оболочки, словно почерневшие огурцы, опадающие сами в себя. Их придатки и стебли глаз были не чем иным, как мертвыми, свисающими червями. Большинство тел распались на проволочные бочкообразные каркасы, которые могли быть чем-то вроде примитивного скелета, но больше походили на кожистую сеть жил и сухожилий.

"Как какой-то мертвый инопланетный лес", - подумал Хейс. Какой-то мертвый, мутировавший лес искаженных и трупных стволов деревьев, вросших друг в друга, прорастающих узкими скелетными трубками и ветвящимися ветками, обвивающими высохшие корневые системы и извивающиеся лозы, словно нити лунного льна.

Трудно было смириться с мыслью, что это были безжизненные существа, древние мумии, намного старше тех, что принес Гейтс. Они разложились и мумифицировали до прихода ледников, превратив их в настоящие реликвии. Они были отвратительны при жизни, но, возможно, еще хуже в смерти... сморщенные, морщинистые и кожистые, запутавшиеся в собственных конечностях. Инопланетные зомби.

И они не были бессильны, подумал Хейс.

Нисколько.

Возможно, их преклонный возраст был как-то связан с этим, но эти усохшие глаза, свисающие со стеблей корд, казалось, все еще мерцали и сияли кощунственной жизненностью.

Достаточно.

Они продолжили путь, двигаясь так быстро, как только могли, через этот лабиринт, который, вероятно, был идеальным сверху, но на уровне земли был чистым безумием. Шарки то и дело останавливалась, чтобы осмотреть существ, все больше возбуждая недовольство у других из-за отсутствия у них научного любопытства. Одно только кладбище, сказала она им, могло бы занять легионы археологов и антропологов на долгие годы. Старцы почитали своих умерших, у них, несомненно, были развиты сложные погребальные обряды и обычаи смерти.

"Ну и что?" - спросил Катчен.

Она выглядела так, будто собиралась либо обругать его мать нелестным именем, либо надрать ему задницу, но она просто вздохнула и пошла прочь, увлекая за собой Хейса. По крайней мере, до тех пор, пока они почти не выбрались из зоны склепов, а затем кое-что еще привлекло ее внимание. На возвышении стоял огромный саркофаг, вырезанный из какого-то неизвестного черного камня и богато украшенный резными виноградными лозами и причудливыми кальмароподобными созданиями, существами в виде скопления пузырей и бесчисленных пристально глядящих глаз. На его верхушке был роскошный пятиконечный могильный холм из какого-то потускневшего металла, вроде платины. Внутри находился Старец, заключенный в колышущийся саван льда. Хотя он и почернел от чудовищного возраста, он не сгнил, как другие.

- Этот важный, - сказала Шарки. Она постучала по мумии ледорубом. - Держу пари, что это какой-нибудь вождь или, может быть, даже один из первых колонистов. Кто может сказать? Но я готова поспорить, что оно каким-то образом сохранено для будущих поколений.

- Почему он лежит ровно? - спросил Катчен.

- Похоже, он упал, - сказал Хейс.

Он смотрел на это царственное чудовище и инстинктивно ненавидел его, как ненавидел их всех. Может быть, он был королем, или вождем, или одним из первых, совершивших путешествие, и, возможно, он был самим архитектором всей жизни на земле, но он не мог уважать его. Можно было обернуть раздутого, мерзкого паука золотыми лентами и изысканными кружевами, и он все равно тебя отталкивал. Все равно вызывал желание наступить на него. А паук, если разобраться, был гораздо привлекательнее для человеческого сознания, чем то, что лежало в той стилизованной коробке.

Хейс подумал: "Господи, посмотрите на этот старый лед и на то, что он содержит. Как будто каждая темная и безымянная тайна древности заперта в этом замерзшем саркофаге. Все первобытные страхи человечества, каббалистические мифы и злое колдовство обрели плоть. Архетип, который вдохновлял каждый кошмар и извращенную расовую память, каждую ведьмовскую сказку и каждую легенду о крылатых демонах. Все ужасные, немыслимые вещи, которые раса породила и вычистила из черного котла коллективной памяти, все непристойные вещи, которые она не могла ни признать, ни осмелиться принять... были здесь. Этот ужас. Инженер расы и всех рас. И он ждал здесь, во льду бесконечной давности. Ожидал и ожидал, мертвый, но спящий, сознательно забытый, но мрачно вспоминаемый в подсознании и темных знаниях человечества. Но все это время мы снились им так же, как нам снились они... потому что они были нами, а мы были ими, и теперь, дорогой Боже, миллионы и миллионы лет спустя, они просыпались, они поднимались, чтобы заявить права на своих детей и на разум своих детей..."

Думая об этом и желая верить в то, что это была лишь фантазия, но зная, что это ужасная и неизбежная правда, Хейс чувствовал себя дикарем, стоящим перед могилой падшего и жестокого бога. Испытывал безумное желание вытащить свой член и поссать на эту штуку. Чтобы продемонстрировать свое неповиновение, которое было врожденным и человеческим, и тем, что, как он знал, они не предвидели, разовьется в их тщательно манипулируемом потомстве.

Достаточно.

Они затягивали все это, и он это знал.

"Пошли", - сказал он. "Мы здесь не для этого, и мы все это знаем".

Поэтому он взял на себя инициативу и полез по плитам и низким стенам, игнорируя все, кроме мертвого города, возвышающегося над ними. Никаких аргументов на этот счет у него не было. Шарки и Катчен последовали за ним, и он решил, что в тот момент они последовали бы за ним куда угодно.

"О, смотрите", - сказала Шарки, направляя фонарик на подножие обвалившейся каменной кладки.

Это был Гейтс.

Его зажало в нише между разбитыми каменными блоками, которые, несомненно, упали сверху. Он свернулся калачиком в позе эмбриона, колени к подбородку, лицо его было белым, как свежий снег, и искажено гримасой абсолютного ужаса. Кровь текла из перекошенного рта. Глаза растекались по щекам студенистыми дорожками, словно раздавленная медуза.

Это было ужасно. Точно так же, как и все остальные.

Но только хуже, потому что можно было практически чувствовать агональные судороги, которые Гейтс перенес перед смертью. Невозможно было обойти стороной тот факт, что он выглядел так, словно был буквально напуган до смерти. И эта смерть была темной материей, бессмысленной, извращенной и ужасной. Ни один человек не должен был умирать так, как Гейтс... одинокий и спятивший в этой удушающей темноте, умирающий безумной и безнадежной смертью, как крыса, застрявшая в водосточной трубе. Кричащий, когда его глаза превратились в суп и расплескались по лицу. Когда его мозг превратился в соус, а душа сгорела дотла.

Гейтс заплатил последнюю цену за свое любопытство.

Но Хейс знал, что это нечто большее, чем просто научный интерес... Гейтс пытался разгадать тайну веков. Он пытался собрать все это воедино, чтобы, возможно, спасти свою расу. Он был героем. Он был одним из величайших из великих людей.

Шарки встала перед ним колени. Порылась в его пальто и нашла полевой журнал. "От него странный запах... не запах смерти, что-то еще. Острый, кислый".

Хейс тоже учуял этот запах: едкий, резкий запах, похожий на обезьянью мочу.

Напряжение, возникшее между ними троими, было электрическим и режущим. Оно жило в их животах, скрученный узел тошноты.

"Ладно, ладно, черт возьми", - сказал Хейс, направляясь в город. "Давайте посмотрим, что сделало это, давайте посмотрим, что напугало Гейтса до смерти".

"Нет", - сказал Катчен, поднимая фонарь. "Подожди минутку... что это там?"

Хейс сошел с разбитых камней.

Шарки уже была там и проверяла. Там были расставлены складные столы, с полдюжины столов, на которых лежали каменные артефакты, принесенные из города, молотки и сверла, футляры с инструментами, фонари. Стопки блокнотов и пара цифровых фотоаппаратов. Микроскопы. Ящик, полный свернутых карт, которые оказались отпечатками со стен... фигуры, глифы, странные символы.

Катчен взял складной стул и сел. На столе стоял термометр. "Здесь почти десять градусов. Тепло".

Шарки и Хейс осмотрелись, нашли ракетницу, которую взяла она, и помпу "Ремингтон" двенадцатого калибра, которую взял он. Они не комментировали эти вещи. У людей, которые принесли их сюда, были свои причины, и никто не осмелился задаться вопросом, какими они могли быть.

Суть в том, что они чувствовали себя лучше, будучи вооруженными.

"Смотри", - сказал Хейс. "Генератор".

Это был он. Промышленный Honda на передвижной тележке. От него отходила паутина силовых шнуров, и все они вели в город. Следуя за ними своим фонарем, Хейс увидел, что с фасада города свисают шнуры. Там было несколько пятигаллонных канистр с бензином. Он подошел к генератору. Его мощность составляла 3800 ватт, поэтому он мог бы осветить большую часть города, если бы у вас было достаточно лампочек, и, судя по тому, что он видел, у Гейтса и ребят их определенно было достаточно.

- Будет работать? - спросила Шарки.

- Думаю, что да.

Хейс проверил бак. Он вмещал десять галлонов и был заполнен примерно наполовину. Он взял одну из канистр и наполнил ее. Затем включил автоматический выключатель и нажал электронное зажигание. Генератор с рыком ожил, заработав на холостом ходу.

- Где свет? - спросил Катчен.

- Минуточку. Пусть согреется.

Хейс стоял, закуривая сигарету и ожидая, пока двигатель выгонит из себя холод. Это не заняло много времени. Он снова включил автоматический выключатель, и внезапно в пещере стало светло.

"Черт", - сказал Катчен, - так-то лучше".

Со всеми этими лампочками, покрывающими первые тридцать футов города, Хейс наконец смог хорошенько рассмотреть эту древнею структуру. Это было просто невероятно. Вид этого буквально высосал дыхание из его легких и кровь из вен. Конечно, присутствовало старая, уродливая фамильярность, ощущение, что эти древние руины были чем-то давно скрытым в глубинах разума всех людей. Но вид все перечеркивал. По телевизору древние города всегда выглядели слишком опрятными, слишком чистыми, слишком спланированными в своем износе, но только не этот. Он поднимался невероятно высоко, провисая, наклоняясь и рушась во многих местах. Хейс мог видеть, что он поднялся как минимум на двести футов, пока не достиг куполообразной крыши грота... и даже тогда он просто исчез в твердой скале. Как будто гора выросла вокруг него и поглотила его за прошедшие века. Такая невероятная древность ошеломляла. Но Гейтс повторил то, что сказал профессор Дайер из экспедиции Пэбоди: руинам было не менее 350 миллионов лет, и это была приблизительная оценка.

Эти руины принадлежали удивительно развитой дочеловеческой цивилизации.

Хейс знал это, но до сих пор эти слова мало что значили для него.

Дочеловеческий город. Дочеловеческий разум.

"Боже, посмотрите на это?" - наконец сказал Катчен. "Вы можете... вы почти можете почувствовать, насколько он древний... своим позвоночником".

Древний? Нет, сфинкс и Акрополь были древними, это было первоначальным. Он предшествовал самым древним работам человека на сотни миллионов лет. Это был город рассвета. Кошмарное упражнение в отклонениях от нормы геометрической ассоциации, реликт порочного и злого древнего мира. Он был похож не столько на город, сколько на огромную и брошенную машину, ужасный механизм из средневековой камеры пыток. Глубоко синергетическое и в то же время бессмысленное устройство, состоящее из поршней и трубок, проводов и цилиндров, вентиляционных отверстий и шестеренок. Что-то поднимающееся и клонящееся, приземистое, но узкое и высокое, расходящееся под невозможным прямым углом к самому себе. Человеческий разум не был готов глядеть на такую вещь... он автоматически искал общий структурный план, единообразие и не находил ничего, что можно было бы уловить и понять. Это была извращенная и безбожная архитектура, рожденная разумами, выросшими в какой-то многомерной реальности.

"Боже, у меня от этого болит голова", - сказала Шарки.

И так и было, поскольку он напрягал мозг... был слишком насыщенным, слишком обильным, слишком разнообразным по замыслу. Состоял из арок и кубов, прямоугольных плит, поставленных на основания, безумного лабиринта конусов и пирамид, восьмиугольников и шестиугольников, сфер и башен, расходящихся спиралей и разветвляющихся мачт. Подобно раздвоенному, спутанному скелету первобытного зверя, морской змеи из передвижного шапито, собранной из десятков несвязанных друг с другом скелетов в единое нескладное целое, безумную костяную скульптуру. Сумасшедшая и ненадежная арматура, которая должна была упасть, но не упала. Он балансировал сам по себе, словно сюрреалистический эксперимент в области абстрактной геометрии и неземной симметрии.

Хейс подумал, что это выглядело невероятно случайным, как нечто созданное природой: полые останки глубоководных организмов, наваленные друг на друга... кораллы и губки, анемоны и морские огурцы, панцири крабов и подъельники одноцветковые[49]. Просто странное и противоречивое собрание мертвых вещей, которые сварились и сгнили в единую массу, срастаясь друг с другом и друг из друга, пока не осталось ни начала, ни настоящего конца. Стоя в стороне и рассматривая его, он представлял себе это как черный и блестящий эндоскелет какого-то массивного инопланетного насекомого, поднимающегося из земли... сумасшедший биомеханический гибрид балок и ребер, позвонков и тазовых дисков, каналов и полых трубок, скрепленных спиральными лестницами связок. Хитиновый и чешуйчатый склеп, выступающие циклопические соты, увенчанные поднимающимися узкими выступами, похожими на дымоходы литейного завода или на дымовые отверстия гидротермальных печей.

Но даже это было неправильно, поскольку каким бы хаотичным и противоречивым ни был город, невозможно было избавиться от тревожного чувства, что здесь есть цель, что структура была в высшей степени механистической и практичной для своих владельцев, симбиотическим союзом стали и плоти, камня и кости. Он имел странный индустриальный вид. Даже камень, из которого он был вырезан, не был ни гладким, ни полированным, а ребристым, узловатым и странно кристаллическим, с пилообразными гребнями, выступающими зубцами и резьбой винтов. Как будто внутри находился какой-то ужасный механизм, пытающийся прорваться сквозь эти изогнутые зубчатые стены.

Назвать это городом было бы упрощением.

Ибо это был не город в том смысле, в котором люди понимали город. Ни один человеческий разум не мог бы вообразить такое, и ни один человеческий мозг не обладал инженерными навыками, чтобы заставить его стоять и не падать. Это не был город как таковой, место домов и жизни, это было суровое и враждебное, утилитарное и машинное, нечто, созданное безнадежно холодными и автоматизированными разумами. Муравейник.

Улей.

Хейс чувствовал, что, просто разглядывая это, просто позволяя своим глазам блуждать по этой непристойной геометрической матрице, он каким-то образом становился меньше человеком. Оно капля за каплей испаряло сладкое и прекрасное молоко человеческого состояния. Это было зло, нечестивое и кощунственное. Слова, порожденные слабым, суеверным умом, но Хейс гордился этим умом. Потому что это делало его человеком. Он был горячим и эмоциональным, а не машиной, подобной тем существам, которые вырастили это ужасное место.

"Как и сказал Гейтс, кажется, что он простирается на многие мили", - отметил Катчен.

Невозможно было узнать, как далеко в глубь гор простирается город. Ибо, как сказал Гейтс, он тянулся настолько далеко, насколько мог видеть глаз и насколько достигал их свет, хотя вдалеке можно было видеть, что некоторые его части были покрыты обвалами и поглощены замерзшими реками ледникового льда.

Палеозойский мегаполис.

Место, которое могло вдохновить дикие сказки о мифических местах, таких как Туле и Гиперборея, Лемурия и Лунные горы. Мистический Коммориум[50] и скрытая Атлантида. Он был прототипом бесчисленных дочеловеческих богохульств, таких как Безымянный Город и жуткий Кадат в Холодных Пустошах за пределами Ленга. Было ясно видно, как он был шрамирован и исцарапан движением ледников, поднят и вдавлен, растерт между массивными ледяными потоками, как кукурузная мука.

"Мы же не собираемся идти в эту кучу костей, не так ли?" - спросил Катчен сухим, надтреснутым голосом. "Я имею в виду... да ладно, Джимми, он не выглядит безопасным. И, Господи, я не боюсь признать, что меня пугает до усрачки, просто глядеть на это".

Это тоже пугало Хейса.

Пугало его такими фундаментальными способами, о которых он даже не подозревал. Это оскорбляло его, как оскорбляло всех людей, дикарей или разумных, и у него было непреодолимое желание вернуться сюда со всем динамитом, который он мог уместить в "Снежного Кота", и обрушить эту чертову гору прямо на вершину города.

- Это достаточно безопасно, - сказал он. - Гейтс и остальные пролезли через него, и мы тоже сможем.

- Бред сивой кобылы. Меня не волнует, что делали эти чертовы Джонни в лабораторных халатах, я туда не пойду. Вот и все. Вот и все, что в этом есть, блять, хорошего. Он стоял там, тяжело дыша, и выглядел так, будто ему хотелось закричать или заплакать.

- Да ладно, Джимми, не делай этого со мной... посмотри на эту чертову штуку, ладно? Мне снятся плохие сны, когда я это вижу. Но зайти туда... это как могила, как большой гниющий гроб с распахнутой крышкой... я... мне очень жаль, Джимми... я просто не могу.

Хейс подошел к нему и похлопал по плечу. - Просто подожди нас здесь. Мы не долго. Следи за генератором.

- Черт, я даже не смогу поменять масло в своей чертовой машине, - сказал Катчен.

Он стоял там, руки на бедрах, наблюдая, как они карабкаются по разрушенным каменным колоннам и через овальный проход, один из сотен, если не тысяч, врезанный в обветренный облик этого города.

"Вы двое действительно оставили бы меня здесь одного, не так ли?" - они услышали его крик. "Боже, разве это не великолепно? Придурки. Оба вы придурки".

Они едва успели войти внутрь, как Катчен, спотыкаясь, вошел следом за ними, называя их всеми именами, которые могли прийти в голову, и некоторыми, которые не имели абсолютно никакого смысла.

Возможно, город действительно выглядел как гроб, но, по крайней мере, внутри него он не останется наедине с мрачными, дочеловеческими воспоминаниями этого места.

Внутри город был не менее удивителен.

Не менее безумен.

Там были бесконечные шестиугольные лабиринты коридоров, которые, казалось, не вели ни к чему, кроме других коридоров, которые разветвлялись в обе стороны, вверх и вниз, словно детская конструкция для лазания из полых труб, сваренных под прямым углом друг к другу. Некоторые из них были четырехугольными, а другие - тупыми треугольными. Круговые проходы начинались и заканчивались сплошными стенами или помещениями сферической формы. Комнаты просто переходили в другие комнаты, словно десятки узких кубов, связанных вместе или поставленных друг на друга. Они были либо массивными и сводчатыми, либо тесными, как клетки монахов или пчел. Арочные дверные проемы располагались на середине пятнадцатифутовых стен. Иногда они вели в цилиндрические каналы, которые тянулись на сотни футов, а затем сужались в крошечные кубообразные ниши, а иногда открывались в колоссальные амфитеатры с безумно изогнутыми стенами, от наклонного пола до пятидесятифутового потолка, с яйцевидными ячейками. В некоторых комнатах не было потолков, только огромные шахты, ведущие в зернистую бездонную черноту наверху, а в других не было полов, а были лишь узкие проходы, охватывающие огромные глубины внизу. Не было ничего, что можно было бы назвать лестницами, но время от времени ребристые спирали поднимались на этажи выше или намного ниже.

План здания был по меньшей мере хаотичным.

Этажи не зависели друг от друга. Не было первого этажа, второго этажа, третьего этажа и т. д. Этажи сходились друг в друга, комнаты и помещения, ниспадали сверху или поднимались снизу, запутывались в решетках, словно кристаллы алмаза.

Через пять минут все трое были в поту, тряслись и с трудом переводили дыхание. Сущность этого проклятого города была клаустрофобной, обильной и пересекающейся. Углы были дико расширены, крыши превращались в полы, а полы выгибались в крыши, которые были стенами. Палаты никогда не были идеально квадратными, а были слегка кривыми и смещенными от центра. Коридоры никогда не были прямолинейными, а извилистыми и покатыми, сначала высокими, затем приземистыми, а затем огромными. Было что-то геометрически извращенное в любом мозге, способном разобраться в таких вещах, не загоняя себя в какой-нибудь неровный, узкий угол и не крича в безумии. Передвигаться по нему было все равно, что перемещаться по запутанным, сюрреалистическим стокам разума сумасшедшего в поисках причины, которой не существовало... причина была поглощена аморфными тенями, раздробленными обломками паранойи, как ее представляли себе немецкие экспрессионисты.

Они следовали за электрическими шнурами, прикрепленными к стенам и протянутыми над черной бездной внизу. Несмотря на это, вскоре им пришлось остановиться для отдыха. Это место не было спроектировано для удобства передвижения человеческой расы. И проходить через это было не только психологически утомительно, но и физически изнурительно. Постоянно карабкаясь по этим могильным впадинам, спускаясь по резьбовым туннелям и ползая по мусору и обломкам рухнувших перегородок.

Наконец они остановились среди ряда комнат, которые были вовсе и не комнатами, а затонувшими помещениями с полупрозрачными вогнутыми полами, сделанными из какого-то прозрачного стекла или пластика. Если потереть очень сильно, то можно счистить с материала песок ровно настолько, чтобы различить структуры, лежащие далеко внизу.

- Это чертов сумасшедший дом, - сказал Катчен. - Что, черт возьми, было не так с Гейтсом? Это следовало снести. Вы понимаете? Просто, блять, снести.

Шарки сказала: - Это кажется безумием, но я думаю, что все это очень систематично, если у вас есть мозг, способный понять систему. Боюсь, наш простой мозг млекопитающих не справится с этой задачей... в любом случае, возможно, не раньше, чем через пару миллионов лет.

- Мы сможем выйти? - спросил Катчен. - Боже, я никогда раньше не чувствовал себя так... половину времени я так нервничаю и подавлен, что мне хочется взрезать себе запястья, а другую половину я чувствую, что меня начнет рвать кишками.

- Еще немного, и мы закончим, - сказал Хейс.

Катчен положил голову на колени и крепко зажмурил глаза.

Хейс сочувствовал этому парню, потому что он точно знал, что тот чувствует.

То, как это место открыло внутри тебя банку с чем-то ползучим и уродливым и встряхнуло ее. Скручивало твой живот узлом, заставляло голову болеть, а глаза вылезать из орбит. Человеческий разум был устроен так, чтобы учитывать закономерности, прямые линии и простые углы, формы и очертания, согласующиеся сами с собой. Но это место... оно было математически искажено, четырехмерное безумие. Как будто находишься внутри какого-то инопланетного осиного улья. Это было слишком.

После короткого отдыха они двинулись дальше и внезапно оказались в огромном дворе, расположенном между возвышающимися кварталами кошмарного города. Они перемещались между колоссальными семидесятифутовыми стенами и вокруг высоких шпилей, которые, казалось, не имели никакого смысла в человеческом понимании. Двор был выложен плиткой и лишен крыши, над ним не было ничего, кроме пустой черноты, достигающей головокружительной высоты. Время от времени вокруг возвышались купола, похожие на здания, но единственный способ проникнуть в них - это перелезть через гладкие стены и войти через отверстия наверху. Были также высокие глухие фасады без выхода, украшенные выступающими прямоугольниками на высоте пятидесяти и шестидесяти футов, которые выглядели не чем иным, как насестами для грачей или ястребов.

Они оставили позади гирлянды огней и снова двинулись вперед с фонариком и фонарем. Они подошли к другому из этих безумных куполов, и он был пронизан овальными проходами, которые, казалось, вели вниз.

- Дай мне фонарь, Катчи, - сказал Хейс. - Я войду туда.

Шарки покачала головой.

- Нет, Джимми... это слишком опасно.

Он взял фонарь.

- Я иду. Я буду осторожен.

Он выбрал проход и вошел в него.

Вход был около пяти футов в диаметре, и ему пришлось двигаться вниз, пригнувшись. Это было похоже на пребывание внутри извилистой горки в доме веселья (funhouse – дом веселья, дом забав и прочее, чисто американское изобретение, шапито худшего пошиба, впрочем, как и почти все в США имеющее отношение к сфере развлечений – примечание пер): просто полая труба, которая двигалась то туда, то сюда, все время вниз. Но стены и пол были покрыты крошечными неровностями, так что не было никакой возможности потерять равновесие или ускользнуть во тьму. Хейс продолжал идти, у него сжималось горло, а по лицу струился пот. Наконец, проход вывел на ряд массивных комнат с воронкообразными потолками.

Он стоял в этой окутанной темноте, поворачивая фонарь. Это место ему сразу не понравилось. Ужасное чувство дежавю снова преследовало его, царапаясь и проникая в самые глубины его разума.

"Да, - прошептал он, - я тоже помню это место, но почему?"

Он двинулся дальше, проходя под арками и огибая кучи каменного мусора. Вошел в комнату, которая, казалось, представляла собой не что иное, как склеп, скопление старых костей... черепа помещены в маленькие ячейки в стенах, скелеты людей и вымерших животных, огромные птицы свисают сверху, и кажется, что их ничто не удерживает. Пол был усыпан костями, как будто большинство экспонатов здесь - а их, должно быть, когда-то были тысячи - рухнули за века, возможно, из-за собственного веса или сейсмической активности, скинувшей их на пол. Тяжело было карабкаться по этой груде костей, фонарь отбрасывал летящие и гротескные тени, воздух полнился сгустками пыли. Но это было необходимо. Как бы его ни беспокоило это место, он знал, что это не просто коллекция естественной истории.

Это было нечто большее.

В дальнем конце стояли цилиндрические пластиковые корпуса, с которых ему пришлось соскребать песок. Внутри было еще больше человеческих скелетов... но большинство из них были маленькими, сгорбленными и не совсем прямыми, с огромными надбровными дугами, которые всегда наклонялись назад, и черепные коробки были намного меньше, чем у современных людей. У некоторых из этих черепов были увеличенные клыки и резцы, тяжелые челюсти. Ни один из них не был анатомически одинаковым. Это были скелеты человекообразных обезьян и квазичеловеческих видов - афропитеков и австралопитеков - и их предков-протоприматов, примитивных форм антропоидов, homo erectus и неандертальца, а также нечто вроде архаической формы homo sapien.

Хейс соскреб липкую грязь с дюжины цилиндров, но их, должно быть, были сотни.

"Ты знаешь, что это такое, не так ли?" - подумал он. "Ты знаешь, какое это ужасное, отвратительное место".

Он знал.

Сама мысль о том, что он видел, чувствовал, думал и вспоминал, заставляла кровь его расы остывать и отравляться.

В следующей комнате еще черепа и кости.

Все они были аккуратно разложены на столах и свисали со стен, установленные в нишах... все они были людьми или проточеловеками, и охватывали миллионы лет эволюции. Страна чудес палеоантрополога. Но когда Хейс осматривал черепа, они разваливались, как хрупкая посуда, но он заметил, что у многих из них в черепах было что-то вроде дыр, которые либо были просверлены, либо прожжены. Там было несколько столов, на которых были пристегнуты сочлененные скелеты доисторических людей чем-то вроде пластиковой проволоки... и тот факт, что они были так связаны, заставил Хейса думать, что они не были скелетами, когда их привезли сюда.

В следующем из этих гигантских хранилищ от пола до потолка было еще больше пластиковых цилиндров, но они были гораздо меньше, как лабораторные чаны. Скребанув их ножом, Хейс увидел бледных, мясистых существ, плавающих в застывшей сыворотке, словно мухи, попавшие в янтарь. Все они были анатомическими образцами... железы и мышцы, связки и позвоночники, мозги и половые органы, глаза, дрейфующие, как оливки в древней плазме, и сотни вещей, которые Хейс просто не мог идентифицировать.

В следующей комнате стояло еще несколько столов, сделанных из какого-то неизвестного минерала, похожего на кварц, штук пятьдесят или шестьдесят. Там были странные спирали обесцвеченных пластиковых трубок и паутинные сети шлангов и трубопроводов, идущие от сфер над головой, которые, должно быть, были чем-то вроде биомедицинского оборудования. Стояли стойки с инструментами... по крайней мере, то, что он посчитал инструментами... некоторые были сделаны из прозрачного стекловидного материала, который мог быть каким-то инопланетным минералом. Там было великое множество этих штук... крючки, лезвия, щупы и другие плоские и полые, как волшебные палочки. Сотни разновидностей и повсюду, спиралевидные трубки и тому подобное, вырастающие из стен, как оптоволоконные нити. Огромные выпуклые зеркала и пластинчатые линзы, установленные на штативах. Были и другие вещи, которые превратились в пыль и обломки, а большая часть комнаты была погребена под обвалом.

Оттуда выходила еще одна массивная комната, но обломки заблокировали дверной проем. Хейс забрался наверх и через трехдюймовую щель в верхней части двери увидел, что внутри пещера, заполненная пыльными спиралями инопланетных механизмов, штуками, похожие на черные волокнистые скелеты с тысячами придатков и вытянутыми как кнуты выступами. Другие вещи, такие как гигантские серые продолговатые блоки, грани которых изобиловали биомеханическими ручками, ребрами и чешуйчатыми гребнями, рифлеными шестами, змеевидными витками и сцепленными дисками. Во всех них были углубления в форме человеческих существ, в которые можно было помещать объекты. Там были и другие столы, и каркас какого-то огромного стеклянного колеса, словно сделанного из зеркал и пыльных линз. А сверху висел тройной цилиндр, похожий на цилиндр сложного микроскопа, за исключением того, что там, где должны были быть оптические механизмы, располагался ряд выступающих стеклянных лезвий... некоторые короткие и зазубренные, другие длинные и раздвоенные, как змеиные языки, а третьи состояли из тысяч крошечных осколков разной формы и текстуры. Там были и другие машины, от которых Хейс похолодел и начал задыхался, но больше смотреть он не мог.

Все это место было загадочной биомедицинской лабораторией, и он это знал.

Такое место и уровень специализированных технологий, которые человек не сможет представить в течение десяти тысяч поколений.

Хейс скатился по куче обломков, прижимая руки к голове, пытаясь изгнать воспоминания этого места... мучения и пытки, порезы, сожжение и отрубание, слив жидкостей и извлечение образцов крови, костного мозга и мозговой ткани. Прививки, инъекции и метаболические манипуляции.

Да, именно здесь все и произошло.

Именно здесь можно было найти истинное происхождение видов.

Это была фабрика спирали и первобытного белого желе, которым бредил Линд. Именно здесь инопланетные разумы изучали и каталогизировали эволюцию земной жизни. Это было место, где родился и был изменен человек. Именно здесь предки Хейса были упакованы, помечены и классифицированы, насажены на булавки, как редкие насекомые, разлиты по бутылкам и препарированы. Да, на протяжении всей доисторической эпохи, возможно, каждые пятьдесят тысяч лет или около того, популяции людей и антропоидов, которые возможно станут людьми, собирались, опускались в эти ужасные катакомбы и изменялись, улучшались с помощью микрохирургии и вивисекции, евгеники и генной инженерии, принудительных мутаций и специальной адаптации, тщательной и дотошной модификации на атомном и молекулярном уровнях. И все это с одной конечной целью: создать разум, который могли бы пожать Старцы.

Хейс лежал там, на дне кучи мусора, его мысли метались в тысяче разных направлений, оставляя его в замешательстве, оцепенении и, возможно, даже слегка безумным. Слишком многое на него обрушилось, слишком многое. Видя свое происхождение и зная, что все это ужасно правдиво, он чувствовал... себя искусственным, синтетическим. Не человеком, а холодной пластичной протоплазмой, сжавшейся и принявшей форму человека. Он чувствовал, что его душа засохла, рассыпалась, обратилась в пепел. Он лежал и смотрел в эту мрачную, дьявольскую мастерскую, чувствуя, как призраки его предков преследуют его, вторгаются в его разум и кричат ему в лицо.

Он был опустошен. Изношен и выпотрошен, внутри ничего, кроме костей, крови и сердца, которое бьется с бессмысленной частотой. А снаружи всего лишь отражение человека: мрачный комплект губ и глаз, мертвых, как грязные монеты, смотрящих на тебя из грязной сточной канавы.

Все эти голоса и пронзительные крики, неясная расовая память и визг давно умерших разумов наконец слились в поток серой, текучей грязи. И единый голос проговорил из глубины его сознания: разве это не откровение, Джимми? Все эти годы люди задавались вопросом, кто они и что они такое, откуда они пришли и какова может быть их судьба, и ты был одним из них... но теперь ты знаешь правду, и нет никакой радости в этом знании, не так ли? Только безумие и ужас. Коллективное сознание человечества не готово ни к чему из этого. Мужчины и женщины по-прежнему остаются в первую очередь дикарями, суеверно трясущими погремушками и колдующими деревенщинами... и знание об этом совершенно погубит их, не так ли? Что все, чем мы являемся и кем мы когда-либо могли быть, можно свести к уравнению, пробирке, химикатам и атомам, обработанным страшными руками инопланетян - амбициозному эксперименту в области молекулярной биологии. Это убьет расу. Это сокрушит наши простые языческие разумы и ничего не оставит после себя. Все эти годы креационисты и эволюционисты боролись за это, и теперь, оказывается, все они были неправы и правы... жизнь может возникнуть где угодно, из фиксированного набора переменных, и есть такое существо как Создатель. Только этими переменными манипулировали холодные и вредоносные разумы, а Создатель - это что-то чуждое и ужасное из какой-то оскорбительной космической сточной канавы вне пространства и времени.

Забавно, не так ли?

Жизнь, вероятно, сложилась бы здесь и без них, но люди, вероятно, не смогли бы. Не так, как мы их понимаем. И какое это было бы безмятежное и мирное место. Эдем. Только, Джимми, ты знаешь, кем была эта ползучая змея и что она создала: твою расу.

Хейс вскочил на ноги и побежал, наполовину потеряв рассудок. Он хныкал и трясся, а сердце его колотилось. Разум был затянут паутиной. Он пьяно бегал из комнаты в комнату, падая и вставая, опрокидывая скелеты, костлявый механизм и вещи, которые были и тем и другим, и ни тем, ни другим. Наконец он перепрыгнул через стол, заваленный пирамидой из черепов недочеловека, и пробрался сквозь эти древние останки, как крыса сквозь груду костей.

А потом был туннель, и он карабкался по нему, тяжело дыша и крича, чувствуя, как эти ужасные и первобытные воспоминания пробираются вверх позади него. Затем он упал к ногам Шарки.

Она подошла к нему, обняла, со слезами на глазах, утешая и успокаивая его, и постепенно искаженная гримаса исчезла с его лица, и глаза перестали смотреть невидяще.

"Господи, Джимми", - сказал Катчен. "Что ты там увидел? Что во имя Христа ты увидел?"

И он рассказал им.

Тридцать минут спустя Хейс осознал очень тревожную истину: они заблудились. О, генератор все еще работал, и огни горели, но независимо от того, по какому пути они шли, они, похоже, не могли к ним приблизиться. Где-то был проход, который должен был привести их обратно в город и от этих первобытных реликвий. Проблема была в том, что они не могли его найти.

"Знаете, что, - сказал Катчен, когда Хейс признался, что они заблудились, - я терпел много дерьма. Я помог вам двоим сделать то, во что мне ни в коем случае не следовало вмешиваться. И вот мы здесь... это чушь. Вы двое делайте, черт возьми, что хотите, но я ухожу. Мы еще больше заблудимся с тобой, Джимми. С меня достаточно".

Если у них и были аргументы, чтобы остановить его, то они не смогли вспомнить их.

Они тупо стояли со своими фонариками, пока Катчен топал прочь, свет его фонаря покачивался и подпрыгивал, отражаясь от кристаллов льда, вмонтированных в каменную кладку.

- Мы не можем отпустить его, Джимми, - сказала Шарки.

- Нет, просто дай ему минуту или две. Он успокоится. Если нет, я вырублю его и потащу за собой.

Это должна была быть шутка, но юмора не было в этом месте, особенно после всего, что они видели и пережили. Хейс сунул фонарик в карман куртки и крепко поцеловал Шарки. Она ответила, их языки пробовали друг друга, вспоминали друг друга и желали, чтобы это продолжалось.

Наконец Шарки прервал разговор.

- К чему это все?

- Просто импульс.

- Импульс?

- Ага... думаю, мне нужно было напомнить себе, что я все еще человек.

Она улыбнулась.

- Мы обсудим это позже. А что насчет Катчи?

- Нам лучше пойти и привести его...

Внезапно раздался душераздирающий плач, который они сначала приняли за вопль. Но это был не вопль, это просто Катчен кричал на них, злой, истеричный и просто обозленный.

Они обогнули стену, за которой он исчез, заметив вдалеке его свет. Миновали несколько возвышающихся прямоугольников, разбитый купол и груды обломков. Катчен был там, он стоял в огромном открытом дворе, который, по меньшей мере, имел в окружности около двухсот ярдов, окруженный со всех сторон самим городом, который возвышался над ним, нависая и постепенно сходясь где-то над головой. В луче фонарика Хейс увидел узкий проход футов пятидесяти в поперечнике. Но прямо перед Катченом в камне было высечено круглое отверстие, которое было в три раза больше.

Катчен держал фонарь над краем, и свет постепенно поглощался пыльной тьмой.

- Мы пришли не этим путем, - сказал Хейс, - я не видел этого раньше.

- Давайте вернемся, - предложила Шарки. - Идём к тем огням.

Хейс видел их. Они подсвечивали сотовидные проемы в этом террасированном архитектурном чудовище, словно призрачные огни, делая город еще более жутким и призрачным, чем он был.

Они повернули, и Хейсу показалось, что он что-то услышал... снова этот царапающий звук, но он исчез прежде, чем кто-либо его уловил. Он не стал об этом упоминать.

Потому что именно тогда свет генератора потускнел и погас совсем.

Чернота была абсолютной. Как в наглухо заколоченном гробу.

"Вот дерьмо", - сказала Шарки, врезавшись прямо в Хейса.

А затем земля под ними начала содрогаться от странной ритмичной вибрации, которую они чувствовали прямо сквозь ботинки. Раздавалась глубокая и резкая реверберация, которая, казалось, исходила из недр самого города, как будто включили какую-то титаническую инопланетную машину, и она набирала обороты с грохотом и стуком вибраций. Хейс чувствовал это раньше и всегда прямо перед или во время одного из тех явлений... но это было больше, это было огромно, громко и жестоко. Вибрации почти сбили их с ног. Им было трудно стоять или оставаться на одном месте. Лучи фонариков безумно скакали. Город трясся, как на сейсмической волне... части его падали и разбивались, отслаиваясь, как мертвая кожа.

Свет фонаря Катчена осветил три бледных и отчаивавшихся лица, три пары вытаращенных, полных ужаса глаз.

Город пришел в движение, грохотал и стучал, и трещал раскалываясь. Из ямы доносились резкие потрескивающие звуки и металлический скрежет, становясь все громче и громче. Воздух казался тяжелым и оживленным, превратившимся в вихрь из-за вторжения нахлынувшей энергии. Кусочки камня и кристаллы льда летели в Хейса и остальных, пока они цеплялись друг за друга. Теперь из ямы доносилось низкое жужжание, странные визги и удары, безумное царапанье и звуки радиостатики, поднимающиеся и опадающие волнами.

Катчен вскрикнул и вырвался, уронив фонарь. Его лицо в свете фонарика Хейса было жестким и неподвижным, губы задрались, обнажив сжатые зубы. Слюни свисали изо рта. Глаза были широко раскрыты и бешенные. Он выглядел так, будто внезапно сошел с ума. "Идут, идут, идут", - кричал он, перекрывая грохот города. "Они идут, они все идут... рой выходит из неба... не спрятаться там, не спрятаться там... ищут тебя... они найдут тебя... они найдут твой разум и твои мысли... они идут... ох, жужжание, жужжание, жужжание, рой идет... древний улей... рой, который заполняет небо..."

Он издал еще один крик, прижав руки к ушам. Катчен пускал слюни, бредил и сходил с ума, бегал туда и сюда, падал на четвереньки и ползал, как мышь. Затем поднялся и подпрыгнул, вращаясь, руки вяло разлетались по бокам, как у обезьяны. Он издавал рычащие звуки, затем хрюканье и странные причитающие звуки.

Хейс сидел на заднице от дрожи города, под его ногами расходились трещины. Но он видел Катчена и знал, что он чувствует, улавливая мгновенные проблески того, что видел. "Боже мой, он живет этим, он живет в ужасе этого", - думал Хейс, пытаясь удержать Шарки. "За свое существование это место впитало в себя столько ужаса, боли и безумия от многих маниакальных, лихорадочных умов, что больше не могло сдерживать все это".

И это то, что происходило с Катченом.

Эти воспоминания... не воспоминания инопланетян, а воспоминания людей... кровоточили и наполняли его, и он помнил то, что помнили они, проживал их. Да, он вспоминал древний ритуал, практиковавшийся Старцами, когда они наполняли небеса стаями крылатых дьяволов и собирали образцы, а иногда и целые популяции, чтобы приносить сюда для экспериментов и модификаций. Он был первобытным человеком, затем обезьяной, а затем чем-то средним и даже отдаленно не похожим на человека, знавшим ужас всех видов перед роем, вторгающимся роем инопланетян.

Бешено прыгая и скрежеща зубами, Катчен бросился через край ямы.

Кто-то закричал.

Может быть, это был Хейс, а может быть, Шарки, а может быть, они оба. Но затем яма, словно получившая жертву, ожила, разразившись шквалом вибраций, визгов и электрических потрескиваний. А затем начала светиться поднимающимся светящимся туманом. Чем бы он не был, полем фосфоресцирующей энергии или просто наэлектризованным туманом, он выкипал из ямы, как пар из ведьминого котла. Змеиные усики и белые веревки перекинулись через край ямы и растеклись по полу мерцающим туманом. Хейс чувствовал, как они скользили по его ногам и рукам, кружились и поглощали, заставляя кожу идти мурашками, как будто его окунули в муравейник. Он был живым, энергичным и подвижным, как некая разумная жизненная сила, пришедшая их поглотить.

Казалось, он не мог пошевелиться, и Шарки тоже.

И затем далеко внизу, но уже ближе, поднимаясь над этим сплетением сверхзаряженного тумана, донесся звук, который они слышали раньше: безумное и диссонирующее пение, разъяренные голоса Старцев, доносившиеся эхом из ямы. Оно вздымалось, разворачивалось, превращаясь в какофоническое пронзительное нытье, которые больше походило на тысячи гудящих цикад, чем на мелодичное пение, которое он помнил. Оно становился все громче и громче, пронзительный визг флейт, возможно, сотен этих существ, поднимающегося роя. Они поднимались снизу, блея и свистя, с фальшивым пищащим шелестом, лунатическим шепотом, который достигал оглушительной громкости, как если бы ваша голова застряла в улье шершней.

Хейс знал, они приближались.

Рой.

Да, они поднимались с самого низа по темным и гниющим коридорам, точно так же как в древние дни они приходили, чтобы жать и собирать, отбирать образцы для своих отвратительных экспериментов. Но на этот раз они шли не с неба, а двигались по подземным сетям, которые, вероятно, соединялись с озером Вордог под ледяной шапкой.

Чары были разрушены.

Хейс и Шарки с трудом поднялись на ноги, и этот странный туман дошёл до их талии, совершенно белый и сияющий. И сразу за ними раздался звук, одинокий пронзительный визг макабрического пения, похожего на рев и пан-флейты, надутые ураганным ветром. Они увидели одно из существ, одного из Старцев, с торчащими и широко раскрытыми красными глазами на мясистых стеблях, с расправленными крыльями и царапающими друг друга придатками.

Потом были еще и еще.

Но они не были настоящими... они были призраками.

Отражениями.

Воспоминания, вырвавшиеся из могильника внизу благодаря притоку человеческой психической энергии и, возможно, разумов тех, кто поднимался снизу. Они ныряли и дрейфовали, шумя и взмахивая крыльями, оставляя за собой клочья белого пара, неземные существа, нематериальные, но мертвенно-бледные и пугающие, стебли их глаз извивались, как дряблые белые черви. Они истекали из городских пустот, как светящиеся змеи из нор, проходя друг через друга, через Хейса и Шарки холодным дыханием. Безобидные, как блуждающие огни.

Хейс отказался бояться их, бояться существ, умерших миллионы лет назад.

Он взял Шарки за руку, а она схватила фонарь Катчена, и они начали удаляться от ямы и сопутствующих ей фантомов. Город был населен призраками, он был полон духов и дрейфующих спектральных разумов, которые были опасны только в том случае, если вы сделаете их такими, если вы позволите этим мрачным разумам коснуться вашего собственного, напитаете их вашими страхами и ненаправленной психической энергией. Но если это произойдет, то будет достаточно ждущей свободной потенциальной энергии, чтобы проделать дыру в вашем разуме и выпотрошить мир.

Хейс и Шарки не дадут такой возможности этим разложившимся интеллектам. Они просто отказались.

Но потом что-то пришло. Что-то другое.

И это был не призрак.

Хейс почувствовал, как что-то тяжелое пролетело над его головой, почувствовал созданный этим ветер и зло, которое сочилось от него ядовитым соком.

Старец. Древнейшее существо.

Не мертвый и прозрачный, а высокий, полный и упругий. В свете фонаря его плоть была яркой, маслянисто-серой, а глаза подобны сияющим рубинам. Крылья были расправлены, огромные перепончатые воздушные змеи искали ветер, и он взмахивал ими смазанными движениями, создавая высокий, ужасный жужжащий звук, который поднимался вверх и сливался с воющим гулом его пения, становясь сплошной стеной шума, обнажая ваши нервы. Он стоял на вершине разрушенного столпа, цепляясь за него своими извивающимися щупальцами ног. Ветвящиеся придатки на его груди царапали друг друга, как кровельные гвозди.

Да, он был живым, футов восьми ростом, гротескным, чуждым и странно царственным, возвышаясь над Хейсом. Его пение превратилось в серию щебечущих писков и визгов, как будто он говорил, и, вероятно, так оно и было. Было что-то вопросительное в этих звуках, но Хейс мог только стоять, как безмозглый дикарь, уставившись на своего мессию. Отвратительная химическая вонь доносилась от него, вонь замаринованного и белого, и сморщенного, плавающего в лабораторных банках.

Хейс почувствовал, холодное вторжение его разума в свой собственный.

Фонарик выпал из рук, затем дробовик.

То, как оно на него смотрело, было опустошительным... казалось, оно разорвало его на части на каком-то фундаментальном уровне. Такие вещи, как неповиновение и свободная воля, мгновение извивались в ярком малиновом свете его глаз, затем свернулись коричневыми калачиками и рассыпались на фрагменты. Это существо обладало бесспорным превосходством. Никакого гнева, ярости или простой ненависти, поскольку такие вещи были побочными продуктами человечности и выходили за рамки его естественных ритмов. Он смотрел на Хейса свысока нейтрально-пассивно, возможно, даже слегка забавляясь или игриво раздражаясь, как хозяин будет смотреть свысока на любимого щенка, который навалил на ковер. Да, я пришел, хозяин здесь, малыш. Ты набедокурил, да? Неважно, я уберу, ты, не по годам развитая и пустоголовая скотинка. Может быть, именно так и нужно на него смотреть. Как что-то глупое, беспорядочное и придурошное, требующее высшего руководства, вкуса дисциплины, чтобы все исправить. Вот что чувствовал в своей голове Хейс: ощущение, что эта тварь думала, что он и ему подобные засрали весь мир, но теперь этому пришел конец, потому что папочка был здесь, и он скоро все исправит. Мы создали тебя таким, какой ты есть, и так как мы создали тебя, малыш, мы можем тебя уничтожить.

И это было все.

Именно эти мысли расцвели в свистящем вакууме разума Хейса. Этот ужас видел себя родителем, смотрящим на ребенка сверху вниз... не было ненависти, просто легкое разочарование.

Теперь он был в его голове, легко управлял мыслями, почти в случайном порядке просматривал воспоминания, эмоции и подсознательные побуждения. Их разум был настолько властным и высшим, что они делали это почти не задумываясь. Как и все у них, разум, психика были просто чем-то еще, что нужно было препарировать и свести к базовой анатомии.

Хейс почувствовал, как в нем что-то нарастает.

Возможно, существо действительно не испытывало к нему неприязни, но оно также не питало теплых мыслей ни к нему, ни к его расе. Оно было чуждо, холодно и высокомерно. Хейс был теплым, слабым и идиотским. Но было в нем что-то, на что они не рассчитывали, и это что-то вспыхнуло в его сердцевине, и он возбудил Старца убийством в своих глазах.

Он удивил старого хозяина.

Он не мог постичь такого явного бунта, поскольку восстание против своих создателей не было чем-то, что они запрограммировали в человеческом животном. И поэтому был застигнут врасплох. Выкрикнув бунтарский вопль, Хейс кинулся на него, фактически схватил его колеблющиеся, похожие на палки придатки руками в перчатках, и это было похоже на прикосновение к высоковольтной линии электропередачи или к раскаленному добела стержню тлеющей стали. Он тут же упал на задницу, перчатки расплавились и дымились.

Но существо отшатнулось от него, возможно, из-за шока или страха. Да точно так же, как старый Док Франкенштейн отшатнулся от неуклюжего чудовища, которое создал. Существо устрашилось Хейса. Он был белым и раздутым, волосатым и наполненным газом грибком... симметрично и анатомически непристойным, отвратительно низшего порядка. Оно любило Хейса не больше, чем ученый любит большого паука, с которым играет... но, когда паук восстает, его нужно раздавить в качестве урока.

Хейс почувствовал, как вся его ненависть улетучилась.

Как и должно быть, Старец снова стал главным. Его блестящие шаровидные красные глаза стояли прямо на концах стеблей. Призматические реснички на голове в форме морской звезды засветились диким фиолетовым, затем оранжевым, а затем стали того же цвета, что и глаза. Он разозлился. Потянулся и схватил Хейса, волна непреодолимой силы ударила в разум. Его глаза расширились, рот разорвался в крике, когда Старец взял его мозг, скрутил и начал выдавливать из него сок.

А потом произошел взрыв.

Сгусток искр и огня расцвел прямо под головой твари, и она упала назад, взмахнув крыльями и издав высокий и пронзительный звук, который был то ли болью, то ли ужасом. Шарки выстрелила в него из ракетницы в упор.

Этого было достаточно.

Хейс нашел дробовик и поднял его.

И как только он почувствовал, как горячая волна обжигающей энергии вырвалась из разума существа, он нажал на спусковой крючок, и ружье грохнуло. Крупная дробь попала твари прямо в голову, разбив стебли глаз и глазные яблоки в брызги слизи. Оно кричало и визжало, поднимаясь на развевающихся крыльях и исчезая во тьме, воя от мук.

"Да, вот так собака кусает руку, которая кормит, ты, хер", - подумал Хейс. "Возможно, вы когда-то владели нами. Возможно, вы держали в своих лапах нашу извивающуюся судьбу, но больше нет. Не сейчас".

Словно в ответ на агонию существа, рой снизу начал визжать с такой силой, что Хейсу чуть не порвало барабанные перепонки.

А было ли это снизу?

Потому что, стоя там, прислонившись к Шарки, он мог видеть, как высоко над ямой, в этой бездонной черноте, дрейфуют десятки Старцев, но их вид искажается, как будто через плохой телевизионный монитор.

"Это нереально, Джимми!" - крикнула Шарки. "Это совсем не реально!"

И так и было.

То, что они видели, было своего рода передачей. Как смотреть через окно в отдаленное пространство или всматриваться через зеркало в ползущее безумие по другую сторону. Там, наверху, эти изображения были размытыми и трепещущими, видение какого-то неизвестного и безымянного тупика космоса, населенного Старцами, возможно, их родной системой, а может быть, каким-то антимиром, застрявшим между. Другое измерение, другая реальность, тлетворное кладбище за кровоточащим краем вселенной. Только блестящий и прозрачный пузырь отделял материал этого измерения от безбожного другого.

Но это, должно быть, было нечто большее, чем пузырь, поскольку было ясно, что они не прорвутся. Просто висели там, кружа вокруг окна, словно мотыльки, привлеченные светом. И Хейс знал, что они могли видеть его, чувствовать его там. Он знал, что они хотят пройти, что им нужно пройти, но они оказались в ловушке и не могли открыть дверь.

Их там были тысячи, сотни тысяч, миллионы. Они заполнили туманное окно и глубины склепа за ним, бушующий и гудящий улей, пытающийся прорваться, чтобы поглотить и пожрать, осушить разум людей, превратить зеленые холмы в один огромный инопланетный улей. Хейс мог чувствовать их даже на этих бесконечных расстояниях, в этих трансгалактических заливах безграничного пространства... он мог чувствовать их жевательные, ненасытные аппетиты, жаждущие набить глотки скрытой психической энергией человечества. Ибо им нужно было то, что было у человечества. Но барьер сдерживал их, и даже эти испепеляющие, хищные разумы не могли пробиться сквозь него... по крайней мере, не сами по себе.

Итак, они собрались в извивающуюся, усердную массу, живое и кипящее воплощенное облако шипения, инопланетное нашествие. Собрались миллионы воющих голосов, лязгающий взрыв шума, похожий на царапанье металла, разбитого стекла и скрежет вилок.

Если бы им удалось пройти, они высосали бы коллективный разум человечества досуха за считанные дни. Такого допустить было нельзя. Это было бы ужасно, за пределами воображения.

И как раз в тот момент, когда Хейс подумал, что орда, ожидающая на другой стороне, была самым ужасным, что только мог себе представить человеческий разум, все стало намного хуже. Потому что улей начал распадаться, и что-то вытекло и вылезло из этой погребенной склепной черноты... мутное атомное гниение, живой ядерный хаос, бушующая и наполненная паразитами плазма, которая была гигантской, живой и кристаллической. Да, многомерная полихромная мерзость, что заполняла пространство, наполняла разум и высасывала костный мозг из душ людей, даже сжигая их плоть дотла. Она вздымалась вперед, ее кристаллическая структура мерцала и пульсировала цветами, блеском и жидким огнем.

Вид этого заставил желудок Хейса закрутиться тошнотворными перистальтическими волнами. Если у таких отвратительных и порочных существ, как Старцы, мог быть бог, то это был он. Предельный ужас. Хейсу пришлось отвести взгляд, потому что эта штука прожигала ему дыру в голове. Оно было злобным, пагубным и зловещим, врагом всего живого, обладающего хоть какой-то чистотой в душе. Его разум был тлеющим реактором, а плоть - не плотью, а светом, дымом и тающими кристаллами грязи, ползущей четырехмерной спиралью радиоактивной плазмы. Это был кристаллизованный дьявол, раскаленная чума, которая ползла по тьме и извилистым коридорам между понятными людям пространствами, безумный цвет космоса, которым бредил Линд.

Это было оно.

Цвет Из Космоса.

И если Старцы когда-нибудь пройдут в большом количестве, этот истощающий рак сможет пройти вместе с ними, и в опасности окажется не только Земля и разум людей, потому что эта штука, этот разумный космический вирус, прогрызет дыру во времени, пространстве и материи, выдергивая кишки из Вселенной влажными, отвратительными клубками и питаясь ими.

Хейс наконец-то многое понял.

Он схватил Шарки за руку, и они убежали от всего этого, потому что человеческие глаза никогда не были предназначены для того, чтобы смотреть на такие вещи. И по мере того, как они бежали, как их разум выходил за пределы досягаемости этого пространственного окна или зеркала, или чем оно там ни было Христа ради, образ того ужасного места тускнел и становился статичным, а затем полностью потемнел. Они оба видели, как он погас, как выключенный телевизор, и они оба знали, что он был приведен в действие их разумом, и это заставило их думать о вещах, как следует поразмыслить над которыми у них не было времени.

Даже несмотря на то, что космическое телевидение было выключено, это безумное пение все еще усиливалось, достигая апогея, раздражающий и дисгармоничный шторм шума, который был похож на горячие иглы, прокалывающие уши. И не было никаких сомнений, почему, потому что Старцы, улей из озера, поднимались из ямы стрекочущим, жужжащим облаком, похожие на гигантских жуков-пальметто (Флоридский лесной таракан или жук пальметто - это крупный вид тараканов, длина которого обычно составляет 30–40 мм – примечание пер) с огромными жужжащими крыльями, издавая диссонирующий и многоголосый, резкий как бритва, звук. Они скользили и ныряли, собирались и рассеивались, наполняя город, как и миллионы лет назад. Улей. Колония. Подобно рою саранчи, они поднимались, чтобы обнажить, разорвать и съесть, чтобы забрать еще два разума.

"Это рой, - подумал Хейс, - именно воспоминание об этом превратило Катчена в испуганного зверя. Звук, вид, запах их стекался, словно кошмарные птицы".

Но времени думать больше не было.

Они бежали, пытаясь найти дорогу с помощью фонарика и инстинкта, и это казалось невозможным. Не было времени думать, куда они направляются и что будут делать, когда доберутся туда. Они прошли между циклопическими стенами, и десятки Старцев собрались на их вершине, словно хищные птицы, готовые питаться. Каждый раз, когда эти твари приближались, Хейс и Шарки освещали их фонарями, и они рассеивались. Сначала Хейс подумал, что это какой-то ритмичный паттерн полета, который они используют, собираясь в многочисленные толпы, а затем разлетаясь жужжащими парами. Но это было совсем не так.

Старец Шарки, которого подстрелили из ракетницы, боялся не столько жара, сколько света. Возможно, их предки ходили при дневном свете, но эти эволюционировавшие версии вели строго ночной образ жизни и вели его на протяжении бесчисленных миллионов лет. Даже когда в те древние времена рой приходил собирать образцы, он приходил глубокой ночью, просачиваясь из дыр в земле и спящих клубков их городов, вероятно, тоже через ледяную шапку. А этот конкретный рой жил в этом темном озере на протяжении эонов.

Когда Хейс и Шарки достигли нужного участка города, Старцы закончили играть и спустились гудящей толпой, трубя и визжа. Хейс взял у Шарки ракетницу, зарядил ее и выпустил ракету в бурлящие массы. Она взорвалась пылающим красным шаром, выбрасывая оранжевые и красные шлейфы пламени. И Старцы тут же разбежались.

Тогда Хейс понял, что нужно делать.

Он и Шарки побежали по городу с головокружительной скоростью, позволяя своему инстинкту вести их через кубы, цилиндры и трубы, и через двадцать минут они подбежали к одному из сотовых отверстий. Они находились в десяти футах над землей и намного ниже того места, где вошли. Но достаточно близко. Они спрыгнули вниз, тяжело дыша и потея, легкие горели. Они подобрались к генератору, и Хейс пинком оживил его. Фасад города взорвался светом и сиянием, что заставило Старцев засуетиться и с жужжанием убраться в тень.

Это было оно.

Это был их шанс.

С освещенным гротом... или их частью его... было достаточно легко добежать до арки. Они так и сделали, перепрыгивая через обломки, скользя вокруг сталагмитов и карабкаясь по камням. Когда они вошли в арку, Хейс споткнулся и упал лицом вниз. А если бы не это, они бы не увидели. Свет фонаря закружился, открывая темные углы арки, которые они изначально не заметили.

- Что это за штука? - спросила Шарки.

Хейс ответил не сразу. То, что он увидел, было серией тонких пластиковых трубок, обернутых вокруг камней и каркаса самой арки. Это был детонирующий шнур, прикрепленный к электрическим капсюлям-детонаторам, и их длина должна была составлять семьдесят или восемьдесят футов. Достаточно, чтобы вызвать мощный взрыв.

Вот почему в "Снежном Коте" был детонатор с дистанционным управлением. Кто-то планировал запечатать это место навсегда. Гейтс. Должно быть, это был Гейтс.

- Не трогай его, - предупредил Хейс Шарки. - Это детонирующий шнур... пластиковая взрывчатка С-8 в форме шнура.

- Детонатор...

- Он у нас есть.

Огни сдерживали рой, но ненадолго. Хейс уже чувствовал, как эти разумы объединяются, собирая свою энергию, заряжают свои батареи. И когда они направили эту силу на генератор...

Хейс и Шарки побежали по ступенькам.

Они двигались так быстро, как могли, бежали и взбираясь, падали и снова поднимались, пока не нашли первоначальный проход. Позади них, эхом и реверберацией пришло пение. Выстраивалось. Злое, решительное и направленное.

Хейс и Шарки нашли веревочную лестницу и вылезли из пропасти в минусовую полярную ночь. Шторм прошел, и над головой были звезды. Полярное сияние мерцало и расширялось полосами холодного белого света над горными вершинами.

"Прогрей "Кота"!" - прокричал Хейс Шарки, когда бежал через заброшенный лагерь Гейтса.

Он побежал в одну сторону, она в другую.

Он взял детонатор из "Снежного Кота" Гейтса и поднялся по склону к своему. Шарки уже запустила его. Он забрался в обогреваемую кабину и развернул "Кота" так, чтобы его нос был направлен обратно на ледяную дорогу. Затем нажал кнопку активации на детонаторе.

Сначала ничего не произошло, и он подумал, что не сработало или они вышли за пределы досягаемости, но потом раздался сильный грохот снизу, который вызвал внизу цепную реакцию разрушения. Земля задрожала, холмы затряслись, и лагерь Гейтса внезапно исчез в дымящейся расщелине.

Вот и все.

"Гони", - сказала Шарки.

И Хейс погнал.

На обратном пути Шарки читала полевой дневник Гейтса, по диагонали пробегая то, что уже знала. Она долго ничего не говорила, а Хейс просто вел. После все произошедшего голова его была пуста. Ничего. У него даже не было сил оплакивать Катчена. Бедный, чертов Катчен.

Наконец, тридцать минут спустя Шарки сказала: - У Гейтса было несколько интересных теорий относительно того, для чего это все. Ты готов их выслушать?

Он протянул руку и взял за руку.

- Готов.

- По словам Гейтса, в безумии Старцев есть свой метод. Они собирают разумы очень избирательно. Некоторые из них будут собраны для использования, но большая часть... большинство из нас будут отбракованы, высосаны досуха и утилизированы. Она выключила фонарик и закрыла блокнот Гейтса.

- Они долго ждали, Джимми, пока их семена принесут плоды. Опять же, по словам Гейтса, они будут искать разум, очень похожий на свой собственный - холодный, милитаристский интеллект, которым они могут легко овладеть, мозг, готовый к пробуждению и, в некотором смысле, уже проснувшийся и восприимчивый. Это будут клетки, с помощью которых они заразят и покорят всю расу... коммуницируя и заражая нас разум за разумом, распространяясь, как чума, и пробуждая те погребенные императивы, которые они заложили в нас очень давно, пока мы, по сути, не превратимся в улей пчел или ос, колонию с единственным безжалостным нечеловеческим разумом, тот, который можно подчинить их воле, собрать и использовать для их великого плана.

Хейс закурил сигарету.

- Какого?

- Гейтс немного расплывчат в этом вопросе.

- Значит, им на самом деле не нужны все наши разумы, а только определенные?

- Да. Они заразят всех, а затем избавятся от тех, кого посчитают мутантами... непокорная воля, индивидуалистический ум. Они не могут допустить появления таких болезнетворных микробов в целом. Но даже тех, кого очистят, уничтожат... их психическая энергия будет собрана.

- Господи, - сказал Хейс. - Они растят нас только для того, чтобы сжать. Как фермеры. Мы для них не что иное, как урожай.

Хейс вспоминал, что сказал Гейтс, когда они с ним разговаривали в чате. Теперь он понимал, что его беспокоило: я верю, что они засеяли сотни миров в галактике жизнью и направили эволюцию этой жизни, у них есть план, и я верю, что это подчинение рас, которые они создали...

Конечно, великие космические фермеры расселяются звезда за звездой, выбирая подходящие миры для колонизации и засевания. Ожидание в течении миллионов лет для них ничего не значит. В конце концов, они всегда овладевают созданными ими расами и безграничной силой их интеллектов.

- Гейтс считал, что в каждой популяции есть люди, которых он называет личностями типа А... покорные, методичные, больше машины, чем люди. Разумы очень похожие на их собственные. Люди, которые ставят долг и преданность высшему делу превыше всего. И особенно такие пустяковые, человеческие вещи, как любовь, семья, индивидуальность...

- ЛаХьюн, - сказал Хейс, и его сердце забилось.

- Да, точно. Разумы, подобные его, могут быть случайными, но, скорее всего, нет. Небольшое меньшинство, которое Старцы заранее спроектировали, чтобы использовать его как вирусы, чтобы заразить всех нас. Конечный результат будет... ну, я думаю, ты можешь догадаться.

- Мир, наполненный ЛаХьюнами.

Хейс выглядел так, будто его сейчас стошнит. Он вытащил сигарету, чувствуя злость и отвращение.

- Ни один из нас не человек... просто бесчувственные и с промытыми мозгами. Рабочие муравьи, трутни.

Шарки кивнула.

- Да, но гораздо, гораздо хуже, Джимми. ЛаХьюн умноженный на десять, ЛаХьюн в квадрате. Лахьюны без самых базовых человеческих качеств... автоматы с единым направленным разумом, которым могут повелевать эти инопланетяне.

Она сделала паузу, хлопнув блокнотом по колену.

- Но с какой целью? Я не знаю.

Но Хейс думал, что знает.

По крайней мере, одну или две причины, хотя он подозревал, что их гораздо больше. Они привели в действие проект на этой планете, как, вероятно, сделали и на сотнях других. Они отправляли колонистов, которые дрейфовали от звезды к звезде, от планеты к планете, засевая их для будущего урожая, как и предполагал Гейтс. Это заняло бы миллиарды лет, но, в конечном счете, это не имело бы значения для таких существ, как они, которые были в любом случае потенциально бессмертны. Конечным результатом стало создание тысяч аванпостов, сети доминирования. Используя созданные ими разумы, они будут обладать неограниченной психической энергией. Вид энергии, который выходил далеко за рамки таких простых вещей, как ядерный синтез, это было само электричество и молоко творения.

О, это было очень просто, если подумать.

Они знали, что это сработает, потому что делали это триллионы лет. Они знали, как это произойдет. С самого начала они знали, что человечество будет размножаться и распространяться по земле. Что наша спроектированная нейрофизиология сделает это довольно простым, что мы будем рассуждать, выбираясь из тьмы так же, как это сделали они. Они знали, что наше перенаселение достигнет миллиардов и что, когда наша численность достигнет критической массы, мы найдем их снова, и они будут ждать, ждать, чтобы использовать то, что у нас есть... безграничная, чистая кинетическая психическая сила человеческого разума. Они соберут ее. Они объединят нас в единый разрушительный разум. Новый разум, свежий улей, не древний и изнуренный, как у них, а свежий, будущий и неразрушимый, вечный, бесконечный и бессмертный. Они будут направлять космическую чистоту наших мыслей, и эти мысли будут энергией, материей и фокусом. Они проделают дыру в темных пространствах между звездами и приведут сюда свою расу, легионы, рои, которые заполнят моря, покроют земли и затемнят небеса, и тем самым высосут человечество досуха.

Да, мы были окончательным инструментом, технологией, которая могла бы призвать их и уничтожить нас. Вот в чем все дело. Их колонисты распространялись, сеяли и манипулировали, порождая великий разум, который можно было поглотить и направить на открытие порталов между далекими безднами космоса. Когда их план осуществится, не будет никаких миллионолетних миграций, а будет простой прыжок через червоточины, проложенные с помощью чистой психической силы. У них была бы вся Вселенная, звезда за звездой.

Это заняло бы целую вечность, но они были терпеливы.

Но когда они проведут настоящий рой, они также принесут с собой сжигающий атомный мор, Цвет Из Космоса. Этот внепространственный ужас, который искривил пространство и растворил материю, скользя, искажая время и реальность и высасывая кровь самого космоса. Хейс не мог притворяться, что знает, что это такое на самом деле, но если у Старцев и мог быть дьявол, то это был он.

И они были дьяволопоклонниками.

Хейс рассказал об этом Шарки, и она с ним согласилась.

"Эта чертова штука может двигаться быстрее?" - в сердцах спросила она.

Станция Харьков.

Она возникла из хлещущей черной полярной ночи, словно какой-то футбольный стадион в мертвом центре этого ледяного белого небытия... внезапный оазис огней, машин и цивилизации. Дом Тарга и метеорологический купол. Электростанция и буровая вышка. Обсерватории и хранилища. Большая часть всего этого соединена паутиной трубопроводов, размеченными дорожками и сигнальными огнями. Все это увенчано антеннами, ветряными турбинами и тарелками радаров. Хозяйственные постройки и хижины разбросаны во все стороны. И, далеко слева, занесенная взлетно-посадочная полоса, на которой должны были появиться самолеты весной. Автономное сообщество, запертое в этой вечной глубокой заморозке. А что касается помощи из внешнего мира, то с тем же успехом она могла бы находиться в центре марсианской пустыни. Потому что, если бы вы думали об эвакуации или спасении, вы бы получили ее так же быстро, как и на Красной планете.

Он медленно вел "Снежного Кота", счастливый тем, что вернулся, и в то же время его преследовало то, что он видел перед собой, как будто это была не антарктическая исследовательская станция, а запретная земля для погребения, ледниковое кладбище, возникшее из древнего ледникового поля, врата распахнуты настежь. Один лишь вид этого заставил страх подняться в нем, как паводковые воды, утопив его в собственном сладко-горячем страхе. К этому моменту он уже не боялся признаваться себя в подобных чувствах. Его интуиция подсказывала ему, что он вляпался во что-то плохое, и он не сомневался в этом, он принимал пророчество.

Хейс остановил "Кота" перед домом Тарга и не двигался с места, ощупывая станцию и позволяя ей рассказывать ему. Он не мог отделаться от мысли, что станция Харьков окутана той же атмосферой, что и разрушенный город Старцев сейчас... токсичной и духовно прогорклой.

Шарки и Хейс вышли из снегохода, и, хотя и не признались в этом друг другу, почувствовали, как страх, агония и паранойя этого места собираются в единый первобытный крик, который они могли слышать только в своем сознании.

Но это было реально. Было явно. Было ощутимо.

Они могли слышать это в ветре и чувствовать это в своих душах. Поэтому они были готовы к худшему, когда вошли в Дом Тарга. Первым пришла вонь... крови, мяса и опорожненных кишок. Смерть. Смрад смерти был таким густым и полным, что они почти не могли думать, просто вдыхая его.

"Нет", - сказала Шарки. "О, Боже мой, нет..."

Но на Южном полюсе не было бога. Только холод, ветер и белизна, хищный древний разум, который всегда был голоден, чей желудок никогда не был полон.

И здесь, в кают-компании, он пировал.

Все сидели за столами, как будто их позвали на групповое собрание. И, возможно, так оно и было. У всех выбиты глаза из орбит, мозги сварены до состояния рагу. Их белые лица были забрызганы кровью и жидкостью, они превратились в визжащие маски боли и ужаса. Все они. Как будто один дьявольский разум захватил их сразу и опустошил их разумы одним общим махом. Здесь были все, в морге, освещенном электрическим светом: Рутковский и Корицкий, Содермарк и Стоттс, даже Паркс и Кэмпбелл с буровой вышки, а также еще дюжина ученых и контрактников.

Да, там были все, кроме ЛаХьюна.

- Мы... мы должны его найти, - сказала Шарки, сглатывая, затем снова сглатывая. - Мы должны поймать его, прежде чем он уйдет отсюда. Он направится на другую станцию... может быть Восток или Амундсен. Он не остановится, пока не сделает это, и они ему не позволят.

Она попала в объятия Хейса, а он - в ее, и они соединились вместе в этом зловонном, ужасном морге. Необходимость в прикосновении и объятиях, необходимость напоминать друг другу, что они все еще живы и все еще люди. В этом была сила. Сила в том, кем и чем они были, а не в том, какими их хотели видеть эти чертовы Старцы. Они были друг у друга, и у них были чувства, и эти чувства были настоящими и сильными, они смазывали их полозья, питали их двигатели и помогали им пройти через все это до сих пор. Они решили, что смогут выжать из них еще несколько часов.

- ЛаХьюн отослал нас специально, Элейн, - сказал Хейс. - Он хотел, чтобы мы убрались с дороги, чтобы удрать. Возможно, он уже был заражен несколько дней или неделю, или, черт возьми, кто знает?

- Он не думал, что мы выйдем из города живыми.

Она огляделась вокруг, изучая ночь, прижимающуюся к окнам и покрывающую стекла своим холодным дыханием.

- Они умерли не так давно... возможно, он все еще здесь.

Хейс на это рассчитывал.

Если бы ЛаХьюн уже сбежал, это означало бы, что им придется преследовать его. Выйти на полярное плато, мчаться за ним, пытаясь догнать его прежде, чем он достигнет станции Амундсен-Скотт или русского лагеря Восток. Оба находились на расстоянии сотен и сотен миль. Если бы они поймали его, это было бы опасно, а если бы не поймали? Еще хуже. Поломка при температуре ниже ста градусов означала смерть через два часа, независимо от того, как вы были одеты и насколько горячими были ваши маленькие ручки.

Это был факт.

Поэтому они либо останавливали его сейчас, либо позволяли гонке начаться. Хейс представил, как они прибывают сразу за ним на Амундсен, стреляют в него, пытаются убить его, как те норвежцы в "Нечто", пытающиеся убить зараженную собаку. Он полагал, что с ними будет тоже самое, что и с предполагаемыми нападавшими в фильме: ЛаХьюн будет спасен, а Хейс и Шарки будут застрелены, как бешеные собаки.

Итак, они начали обыскивать станцию, и пока вы этого не сделали, вы забывали, насколько велик и обширен был Харьков. Сколько там было оранжево-полосатых зданий. Сколько чертовых мест, где можно было спрятаться. Без главных зданий, таких как электростанция, дом Тарга или метеорологический купол, у вас были десятки и десятки маленьких вагончиков, складов и лачуг. У вас был склад топлива, гараж и служебные ангары, трубопроводы размером с человека, которые соединяли их, как артерии подо льдом. Летом с двадцатью мужчинами это можно было сделать за час. Посреди бесконечной полярной ночи это заняло бы целый день.

Особенно, если ваша добыча не хочет, чтобы ее нашли.

Поэтому сначала проверили самые очевидные места. Они прочесали дом Тарга сверху донизу, заглядывали даже в чуланы и под кровати, в душевые и даже в шкафы на кухне. Они не рисковали. Они проверили электростанцию и даже буровую вышку. Единственное хорошее, что они там обнаружили, это то, что дыра, ведущая к озеру Вордог, замерзла. Хейс позаботился об этом, выключив отопление и взломав окна. Затем он открыл буровые резервуары и затопил скважину. Совсем скоро здесь появится каток. Они также нашли Гандри... он вышиб себе мозги.

"У него были яйца", - подумал Хейс, накрывая его паркой и брезентом. "Он не собирался позволять этим чертовым существам завладеть его разумом. Он сошел в могилу, показав средний палец Старцам. Да благословит тебя Бог, Гандри. Ты был настоящим".

Вернувшись на тропу, Хейс и Шарки направились к обсерватории и куполу метеорологии. Оба были пусты. Гараж был почти засыпан снегом, поэтому они вошли через задний вход и осмотрели все, каждый темный угол и вестибюль. Проверили отсутствующие машины. Таких не было. Проверили кабины "Спрайта" и "Д-6 Кэт", нескольких полноприводных грузовиков с баллонными шинами, которые использовались в основном летом. Ничего.

- Интересно, здесь ли он вообще, - спросила Шарки, думая вслух. - Я знаю, что это принятие желаемого за действительное, Джимми, но что, если его разум тоже помутился, и он просто ушел в ночь. Засыпан метелью.

- Если это правда, то рано или поздно ветер выкопает его обратно, - сказал Хейс, зная, что старая антарктическая поговорка верна: ничто не остается навсегда погребенным на полюсе.

- Как ты думаешь, это возможно?

- Конечно, док, просто маловероятно. Насколько нам известно, этот сумасшедший ублюдок преследует нас, все время оставаясь позади или впереди нас, просто вне поля зрения. Мы могли бы играть в такие салки неделями.

Шарки убрала со лба прядь рыжих волос.

- Он здесь, Джимми? Ты чувствуешь его?

Хейс стоял там, прислонившись к бульдозеру "Кэт" и затягивался сигаретой. Он обдумал ее вопрос и, когда ответил, говорил не разумом, а сердцем.

- Да, он здесь. Я чувствую этого ублюдка там...

Склад топлива.

Если и было на станции место, где можно было спрятаться, так это здесь. По сути, это был туннель из усиленного листового металла с баками с топливом по бокам, преимущественно дизельным, на котором работала большая часть транспортных средств и генераторов, которые запускали котлы, поддерживали освещение, работу систем, обогревали и кормили людей, и так по кругу. Несмотря на то, что он был освещен вереницей огней, здесь было темно и сыро, воняло маслом и дизельным топливом.

Осторожно, с помпой "Ремингтона" в руках, Хейс двинулся по стальному мостику, протянувшемуся вдоль всего здания. Шаги эхом отдавались от стальных барабанов, а сердца колотились, зловещее чувство ожидания было почти физически тошнотворным. Было так легко спрятаться за одним из гигантских барабанов, выскочить и застать их врасплох. Но они прошли до конца, заглянули за каждый барабан, и там ничего не было. Они пошли обратно к двери.

Хейс внезапно замер.

- Что? - прошептала Шарки, как напуганная до смерти маленькая девочка.

- Ну, - сказал Хейс откровенно громким голосом. - Его здесь нет.

Затем он потащил ее к дверному проему.

- Я знаю, где он. Он у нас под ногами. Он прячется в трубопроводе, ведущем отсюда к гаражу.

Шарки не стала с ним спорить.

Она видела этот почти электрический взгляд уверенности в его глазах и знала, что он питается не догадкой, а более глубоким знанием, которое было неизбежно правильным. Если Хейс сказал, что он там, то ЛаХьюн был там, определенно. Прячется, как крысиная змея[51] в кроличьей норе. И кому-то придется его выманить.

Он передернул цевье на "Ремингтоне" и вручил его Шарки.

- Беги в гараж. Сразу за бульдозером есть панель доступа - решетка, вделанная в пол. Он попытается пройти через нее, когда я его выгоню. Когда он полезет... разнеси его. У тебя там три патрона.

- А ты?

Хейс взял ее ледоруб. Он вышел вместе с ней на улицу.

- Давай, Элейн. Беги туда. Я не спущусь, пока не увижу, что ты там.

Она покачала головой, вздохнула и убежала в ночь, ее кроличьи сапоги хрустели по насту. Гараж находился примерно в ста футах. Он увидел, как она остановилась возле задней двери, стоя под светом и махая рукой. Он помахал в ответ.

Как можно тише, Хейс на цыпочках вернулся обратно... если бы вы могли реально ходить на цыпочках в этих больших, громоздких ботинках. Но он сделал это тихо. Так тихо, как только мог. К тому времени, когда он добрался до решетки, его сердце колотилось так сильно, что кончики пальцев пульсировали. Он присел возле решетки.

Элейн уже должна быть на месте, давай сделаем грязное дело и покончим с этим.

Не было никакой возможности тихо поднять металлическую решетку, поэтому он не стал париться. Отбросил ее, и она с грохотом упала на мостик. Он устроил из этого большое шоу, говоря вслух, как будто вел с кем-то разговор, чтобы ЛаХьюн подумал, что он спускается не один.

Затем спрыгнул в трубопровод.

Он был похож на туннель для побега из какого-то старого военного фильма, только был прорезан во льду и идеально выровнен. Если бы ты был эльфом или пикси, ты мог бы стоять там прямо, но остальным приходилось пригибаться. Хейс засунул фонарик в куртку и зажег аварийную сигнальную ракету. Света она давала столько же, если не больше, и, в отличие от фонарика, если кто-то шел на тебя, ты всегда мог воткнуть горящий конец ему в лицо.

Отлично.

Хейс пополз по трубопроводу.

Топливопроводы проходили над головой и с обоих сторон. Факел шипел, дым валил, но свет был яркий. Огромные, крадущиеся тени насмехались над его движениями. Он слышал шипение факела и почти все остальное... треск льда, вода капает, когда факел нагревает лед над головой, его кости растут, глаза слезятся. Да, он мог слышать практически всё, но не то, что могло скрываться прямо перед ним. Рука в перчатке так крепко сжимала ледоруб, что он думал, что может сломать металлическое древко.

Давай, мудак, покажись, папочка хочет тебе башку отрезать на хуй.

Но ЛаХьюн не появлялся, а Хейс прошел уже половину пути. Он начинал нервничать. Реально переживать, что ЛаХьюн забавляется, заманил его в ловушку здесь, убрал с дороги, чтобы достать Шарки. Хотя... у него все еще было чувство, что ЛаХьюн был здесь. Где-то.

И затем, пройдя две трети пути вниз, до него дошло.

Был здесь, ты, идиот. Прошедшее время. Сейчас он в гараже и...

Он услышал, как лязгнула решетка и кто-то вскарабкался наверх и вылез. Затем услышал выстрел из дробовика. Только раз. Шарки вскрикнула, и тут же раздался пронзительный крик дикой ярости и боли. Раздался грохот, и кто-то завопил. Хейс начал двигаться так быстро, как только мог, отставая всего на несколько секунд от ЛаХьюна... или то, чем он сейчас был. Трубопровод начал дрожать, когда началась глубокая, гудящая вибрация, с грохотом осыпавшая Хейса кусками льда.

А потом была решетка.

Она была закрыта, но он ударил ее, как ракета, распахнул и открыл, и первое, что он увидел, катясь по заснеженному полу, была кровь. Она был разбрызгана повсюду полупрозрачными завитками, которые в натриевом свете казались фиолетовыми. Хейс безумно подумал, что это выглядело так, словно кто-то тряс там разбрызгивателем с красными чернилами.

Затем он увидел Элейн.

Она лежала лицом вниз возле "Спрайта". Дробовик лежал в нескольких футах от нее, и чувствовался запах дыма и кордита от выстрела. Хейс пошел к ней, но затем почувствовал движение позади себя, а затем в стороне.

ЛаХьюн.

Он спрыгнул с капота одного из грузовиков и приземлился очень грациозно, как будто его держали в воздухе невидимые крылья. Колени он держал согнутыми, а руки раскрытыми, словно когти, прижатыми к груди. Он подражал Старцам, потому что теперь он был ими. Все человеческое из него было выдавлено. Он был всего лишь губкой, напитанной их разумом и питаемой психической энергией тех мертвецов в Доме Тарга.

Он выглядел отвратительно.

То, что он был аватаром, болезнетворной клеткой инопланетян, исказило его не только психологически, но и физически. Голова выглядела неестественно огромной, на ней отсутствовали огромные пряди волос. Лысеющий череп распирало то, что было внутри, украшенный синим узором вен, которые, казалось, пульсировали и шевелились... как будто прямо под его кожей жили толстые черви цвета индиго. Лицо искажено, страшно морщинистое, мумифицированное, впалое, серое как плоть трупа. Его губы усохли, десны выступили и покрылись пятнами, зубы выдвинулись наружу, как клыки.

Хейс поднял ледоруб, кишки сжались в комок.

ЛаХьюн просто стоял там, его глаза были такими же красными, как пролитая кровь. Он взглянул на Хейса с почти безумной ненавистью, слепым и всепоглощающим гневом. И это было плохо. Достаточно плохо, чтобы Хейс сделал один спотыкающийся шаг назад, но хуже всего было то, что Шарки не промахнулась.

Она попала в ЛаХьюна двенадцатым калибром.

Это был выстрел по касательной, оторвавший большую часть его головы, включая ухо. Плоть вокруг этого ужасного кратера почернела и обгорела от контактных ожогов, а внутри зазубренной пропасти разбитого черепа можно было увидеть мозг ЛаХьюна... каким он был распухшим и мясисто-розовым, извилины поднимались, как хлебное тесто, артерии были толстыми и отвратительными, как красные прудовики[52], вцепившиеся в серое вещество, как пальцы.

Он не мог быть живым.

И, возможно, не был. Но паразиты, живущие в его голове, наверняка были.

"Стой там, ЛаХьюн", - сказал Хейс, медленно приближаясь к дробовику.

Администратор был одержим... биологически и духовно. Он больше не был человеком. Он был подобен живому монолиту, надгробию из плоти и крови, воздвигнутому темной памяти об этих пагубных существах. Они были в нем, как личинки в тухлом мясе, и никакая физиология не могла противостоять такому вторжению, не мутировав, став самим ужасом.

"Просто держись подальше, ЛаХьюн, или, клянусь Богом, я разобью твою чертову голову и нассу на то, что останется".

Но мог ли он? Мог ли он действительно замахнуться ледорубом на эту громадную инопланетную злобу? Да, он знал, что мог. Точно так же, как он мог наступить на здорового паука, раздутого от крови. И все же мысль о том, что ледоруб вонзится в мозг и он лопнет, как пузырь с водой или мясистый воздушный шар, и обрызгает его мерзостью, - была почти невыносимой.

ЛаХьюн сделал извращенное подпрыгивающее движение вперед.

Он склонил свою выпуклую голову набок, и из зияющей раны потекла розовая внутричерепная жидкость. Его сморщенные губы были раздуты, как будто он хотел поцеловать его на ночь. Кожа там была морщинистая, как у восьмидесятилетней женщины. Он издал глухой свистящий звук, который постепенно повышался до этого пронзительного, безумного пения, которые было громким и пронзительным и превышало объем, который могли произвести человеческие легкие.

Хейс почувствовал, как пылающие красные глаза впились в него, но он уже был в движении. В тот момент, когда одержимый разум ЛаХьюна сбил его с ног, ледоруб уже летел. Он попал прямо между глаз, лезвие рассекло лицо по всей длине. Вытекло что-то вроде крови, но оно было голубовато-зеленого цвета, похожее на сок раздавленного кузнечика, и мутное.

Тем не менее, ЛаХьюн не умер.

Он издал жалобный, мучительный визг и упал назад, и в этот самый момент лобовые стекла всех машин в гараже разлетелись вдребезги. Пронесся сильный порыв ветра, сбив Хейса с ног, а затем откатив его прочь. ЛаХьюн подошел к нему, его глаза наполнились искрящимся электричеством... кровоточащими красными слезами и неземной яростью.

Хейс знал, что с ним покончено.

Так умирали обманщики, так казнили революционеров эти насильственные, спятившие инопланетные разумы. Они уже проникли в его голову, сокрушили волю и посылали раскаленные добела удары боли через нервные окончания.

Но в своем высокомерии они забыли о Шарки.

И не вспоминали, пока она не села с дробовиком в руках. Огромная, гротескная голова ЛаХьюна повернулась на шее, глаза пылали багровым светом, а потрескавшиеся губы сомкнулись в резком, пронзительном крике сильной злобы.

Затем дробовик выстрелил, разбрызгав это непристойное лицо с костей и швырнув ЛаХьюна на бульдозер. Последний выстрел картечью чуть не разорвал его пополам. А потом Хейс оказался на этой извивающейся, омерзительной штуке, снова и снова занося ледоруб, разрезая ее, как червя. Вибрации усилились, сопровождаемые треском энергии, но они были жалкими и слабыми и вскоре исчезли. Тем не менее, он продолжал опускать топор, чувствуя, что эти возмутительные разумы все еще пытаются проникнуть в его собственный. Существо ЛаХьюн ползало, медленно двигалось и скользило, сочась сине-зеленой грязью. Оно выло и извивалось, бескостно вращаясь.

Хейс запрыгнул в бульдозер "Cat", и тот с ревом ожил.

Тварь ЛаХьюн визжала, истекала кровью, шипела и дымилась, бульдозер ездил по ней, гусеницы размалывали то, что осталось, словно тухлое мясо. Когда оно перестало двигаться, Хейс соскреб то, что осталось, ковшом бульдозера и вытолкнул за дверь.

И именно тогда эти разумы действительно умерли.

Потому что они излили себя последним какофоническим ветром-торнадо, который разбил окна в гараже и снес все двери.

Но на этом все.

Заражение удалось остановить.

Хейс вылез из кабины, и Шарки стояла там ожидая его. Прислонившись друг к другу, они сквозь ветренную полярную ночь пошли обратно к дому Тарга.

Последующие дни были напряженными, как и последующие недели.

Были вещи, которые нужно было сделать, и некому было это сделать, кроме них, поэтому они набрались смелости, стиснули зубы, достали члены из штанов и сделали то, что нужно было сделать.

Хейс снес буровую вышку бульдозером и превратил все это многомиллионное оборудование в искореженный металл, разбитый пластик и провода, которые сразу же уничтожил ветер и лед. Он полностью разрушил Хижину №6, а затем столкнул замороженные мумии в ледяную траншею. Затем он вылил туда около двухсот галлонов дизельного топлива и устроил барбекю. Старцы превратились в обгоревшую оболочку. Чтобы завершить работу, Хейс скинул на них двухтонную бетонную плиту, которая превратила их останки в пепел. Потом засыпал яму снегом, и через день-два зима сделала свое дело, и уже не было видно, где находится могила.

Шарки тоже была занята.

Она написала подробный отчет обо всем, что они видели и чему стали свидетелями. Хейс и она проводили долгие ночи, споря о том, что им следует говорить NFS, а что не следует. Они остановились на сильно урезанной версии событий. В отчете они написали, что ЛаХьюн отправил их в лагерь Гейтса после того, как о нем не было слышно несколько дней. По сути, это было правдой. Они не упомянули о своем путешествии вниз, сказав, что лагерь уже был разрушен, когда они туда добрались. И что, когда они вернулись из лагеря, все на станции были мертвы. Опять же, по сути, верно. Такая история могла бы стать причиной бессонных ночей у NSF, но в конечном итоге они могли бы с этим смириться.

Затем началась грязная работа.

Они сфотографировали тела в общественном помещении для доказательств, а затем вынесли на снег, утаскивая по одному на снегоходе в одно из складских помещений.

После этого они отправили свой отчет, и NSF начал атаковать их электронными письмами и звонками по радио. То же самое делали шишки из Мак-Мердо и со станции Амундсен-Скотт. Но ничего сделать было нельзя. Расследование начнется только весной.

Через месяц после смерти существа ЛаХьюна, Хейс и Шарки действительно начали успокаиваться. Они сидели в ее постели, пили коньяк и все еще пытались во всем разобраться. Что бы из всего этого ни вышло, они знали, что всегда будут друг с другом.

- После того, как все это закрутится, - сказала Шарки, и клубок рыжих волос упал на бледное плечо, - они начнут снова, ты знаешь. Даже если они не смогут докопаться до руин Гейтса, то они обязательно снова спустятся в озеро.

Хейс знал это. Он потягивал коньяк, слушая одинокий голос ветра, который больше не казался призрачным.

- Я знаю. Эти существа все еще там, и пока они там, они не остановятся, пока не доведут свой план до конца. Не после всего этого времени. Они могут быть терпеливыми, как кирпичи в стене, но они захотят расплаты.

Шарки посмотрела на него.

- Если дойдёт до того, если нас загонят в угол, нам лучше сказать правду. У меня есть записи Гейтса, его ноутбук. Заметки Гандри. Много доказательств... захотят они в это верить или нет, это другой вопрос".

Они отложили бокалы и присели на теплую кровать.

- Мы сделаем то, что должны, - сказал Хейс. - Я продолжаю думать об глобальном потеплении. Если эти шапки когда-нибудь полностью растают, мир столкнется с гораздо более серьезными проблемами, чем затопленные города.

- По одной проблеме за раз, - сказала Шарки.

И в объятиях друг друга они не чувствовали тоски и одиночества. Они только чувствовали друг друга, и в бесконечную полярную зиму Южного полюса этого было достаточно.