Быть может, отчетливость моих воспоминаний о детстве более позднего происхождения и результат постоянного, в течение многих лет, возвращения к ним. Я повторял про себя эти свои воспоминания об отдельных сценах и событиях в разные годы и по различным поводам, возвращался к ним снова и снова. Это стало в какой-то момент прямой потребностью и, по-видимому, давало то самое ощущение прочности, которого всегда так мне не хватало. Просто была область, страна, где меня всегда любили, ждали, где было в изобилии то, чего меня потом навсегда лишили. Было счастливое детство, дом, о котором думалось со смешанным чувством гордости и печали, мера, даже некие, как позже выяснилось, далеко не безусловные, но долгие годы казавшиеся несомненными, нравственные критерии, ими и мерилось все, с чем потом приходилось сталкиваться.

Эти собственные воспоминания и ощущения оказались необычайно прочными. И когда мне случается сейчас слышать рассказы о новых для меня подробностях и обстоятельствах — они ничего к моему знанию детства не прибавляют, тут же уходят из памяти, забываются — они чужие. Этот мир давно создан, живет в моей душе, ощутим как начало, исток, и не то чтобы невозможно хоть как-то его изменить или трансформировать, нельзя и дополнить — там нет каких бы то ни было пустот. Мир этот закончен в своей физической и идеальной конструкции.

Помню, один из рассказов, написанных мною в юности, когда я марал бумагу, не отдавая себе отчета в том, зачем я это делаю, — как пишут стихи литературные мальчики и девочки, — был о голове Марата, оставшейся мне в наследство от отца. Гипсовая, в полтора-два раза больше человеческой, голова, гордо развернутая влево, с резкими морщинами у рта и горбатого носа, всегда была неким символом нашего дома, вдумываться в зловещий смысл которого я не пытался. Марат стоял в забитом книгами отцовском кабинете, против такой же гипсовой головы Бланки — еще более страшной.

Потом, когда дом был разрушен и жил только в моих воспоминаниях и ощущениях, мама вышла из лагеря, кончилась война, мы только что вернулись в Москву, жили у моих теток — маминых сестер, в один из дней моего рождения мама подарила мне книгу отца о Марате, которую взяла у своей приятельницы Киры Александровны, вдовы Вячеслава Полонского, много лет дружившего с отцом. Это была первая реальная встреча с домом после долгих лет разлуки.

Мама всегда очень торжественно и трогательно отмечала дни моего рождения. Просыпаясь, я обязательно находил возле кровати подарки — от удивительных и барских в детстве до самых скромных, но неизменных потом. И непременную записку. На сей раз мама написала: исполнилась мечта, казалось, в свое время неосуществимая, мы вместе в Москве, она даже дарит мне отцовскую книжку. «Может быть, — писала мама, — исполнится и еще более удивительная, самая невозможная наша мечта, и мы будем все вместе». Был 1946 год, но мама всегда верила в самые фантастические вещи, невероятность нашей судьбы, и иногда мне кажется — до сих пор верит в возможность того, что отец жив и мы еще встретимся.

Тогда утром, в день моего рождения, она сказала, что голова Марата цела, находится у вдовы историка Владимира Сергеевича Сергеева — Наталии Николаевны, что Бланки, который тоже хранился у них, недавно уронили, он разбился, а за Маратом я могу зайти.

Помню, была уже зима, — так чаще всего и случалось в последних числах ноября, — я шагал по тихим переулкам в районе Чистых прудов, возвращался от Сергеевых, вспоминал Владимира Сергеевича — высокий, седой, очень красивый, он обычно стоял, заложив руки за спину, у печки в нашей столовой и негромко разговаривал с отцом или с мамой.

Я шел осторожно, стараясь не поскользнуться, обняв за шею гипсового Марата, на которого прохожие оглядывались с изумлением. Помню и свое ощущение причастности к чему-то не слишком лояльному: отношение Сталина к героям называвшейся в свое время Великой, а тогда более скромно — буржуазной революции было смутным, двусмысленным, их судьбы вызывали вполне определенные ассоциации, тут же, впрочем, подавляемые, вслух о них не говорилось; к тому же это — герой историка, арестованного десять лет назад и несомненно расстрелянного, герой его изъятых из магазинов и уничтоженных в частных коллекциях книг. Я знал, что существовала рукопись второй книги о Марате, уже готовая к печати, взятая в свое время вместе с мамой…

Марат был водружен на шкаф в нашей с мамой скромной комнате в квартире у теток, покрывался пылью, копотью, обрастал в моем сознании легендами. Мне он казался всегда обижаемым, обойденным вниманием, незаслуженно отодвинутым в тень безукоризненной фигурой Робеспьера, который был неприятен именно этой безупречностью первого ученика. И чем больше я узнавал о добродетелях Робеспьера, тем он становился менее симпатичным. Очевидно именно поэтому я предпочитал Дантона, чья необузданность не могла не импонировать мальчику, которому бесконечно твердили о скромности и аскетизме революционных вождей: их раззолоченный сусальный облик, откровенная театральность показной стороны нарочитой «скромности» вызывала только недоумение и неосознанное чувство протеста. Впрочем, симпатия к Дантону имела и семейную традицию — он тоже был героем одной из отцовских книг.

Но возвращаюсь к юношескому рассказу. В нем не было стройного сюжета, только импрессионистически изложенное воспоминание о голове Друга народа, стоявшей на шкафу с отцовскими книгами, и поразившая мое воображение манипуляция, проделанная над ним. Автор приходит однажды домой — отца уже нет, нет и детства и всего, что в нем было, — и видит, как пришедшая убирать квартиру женщина, поставив Марата в таз, ожесточенно трет его щеткой, обдирая вместе с грязью резкость и гордую угловатую величественность его лица: «До чего был страшен-то, Господи!» И автор с ужасом и отчаянием видит в тазу с грязной водой голову с благостным обликом, с горбатым носом одного из Людовиков, которую легко представить себе на изящной полочке, затерявшейся среди хрусталя или фарфора, на салфеточках «ришелье», между цветочными горшками.

В чем была мысль этого рассказа, я и сам сейчас не знаю, могу только догадываться. Но несомненна его связь — и не только внешняя — со всей атмосферой моего детства, вынесенным оттуда сводом нравственных норм и представлений о жизни, никак не соответствующих, а порой и противоположных истинному содержанию этих дорогих моему детству символов.

В вагоне было темно, только у проводника горел фонарь, за окном мело, поезд то и дело останавливался, его встряхивало, он гремел, как пустая консервная банка, входили и выходили люди в грязных телогрейках, подвязанных ушанках; курили махорку; было много военных в белых полушубках, стрелки с винтовками. Еще меня удивило, что, несмотря на поздноту, никто не собирался спать, как-то все были напряжены, словно боялись проехать остановку, и не шутили, как всегда бывает в поездах.

Проехать остановку было легко: ее не объявляли. Как я ни пытался сквозь залепленное снегом окно разглядеть что-нибудь при стоянках, ничего не видел — ни вокзала, ни пристанционных строений.

Поезд, как трамвай, останавливался, встряхивался и полз дальше.

Мы ехали по узкоколейке Темниковскими лагерями. Остановки были лагпункты, военные — вохра, люди в телогрейках — вольнонаемные, или бесконвойные зэки, или зэки бывшие — освободившиеся и осевшие здесь, у лагерей…

Мы распрощались с Виктором в суматохе, жаре, сутолоке — каким могло быть прощание между подростками: «Ну, пока…» Наш пароход подогнали вплотную к другому, стоявшему впритык к пристани, мы кое-как выволокли вещи из огромного трюма, надо было их разыскать в скопище узлов и чемоданов, разделить наше с Виктором, а перед тем внушить начальнице и нашей воспитательнице, почему я должен остаться в Горьком, что это моя сестра, самый близкий мне на свете человек, а потому забирает с собой. Понять это было, видимо, нелегко, сестра долго втолковывала, доказывала, писала расписки: берет меня, я сам этого хочу и никому не смогу предъявить потом каких бы то ни было претензий, что бы со мной ни случилось.

Был самый конец июля сорок первого года, последние его дни. Пароход с эвакуированными детишками пришлепал в Горький из Москвы по каналу — старой системе по Оке через Рязань — и держал путь в Чебоксары. Мы ехали вдвоем с двоюродным братом — прожили почти четыре года вместе в квартире у теток, но между нами никогда не было близости, очень мы были разными, хотя чуть ли не ровесники — он на полтора года постарше. Он уже тогда был замкнутый, целеустремленный, педантичный, с недоверием относящийся к проявлениям чувств, всему, что хоть как-то выбивалось из колеи привычных представлений о жизни. Так было в наши детские годы — в десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет, когда мы видались изредка — раз в год или два. Тогда, в сорок первом, он поступил в военно-морскую спецшколу. Это был шаг продуманный, вынашиваемый много лет. Мы вместе читали Джека Лондона, Грина и Стивенсона, но для меня морские мечтания оставались болтовней, а для него стали целью: он собирал всякого рода специальные морские книжки, летом сорок первого прошел медкомиссию и осенью, в октябре, в самые страшные в Москве дни, когда все удирали, уехал из Чебоксар в Москву; кончил спецшколу, а потом высшее военно-морское училище. Он служил на Северном флоте, на Каспии, в Ленинграде, Таллине и Калининграде, лет семь назад демобилизовался, вернулся в Москву, где-то работал, кончал еще один технический вуз, чтобы получить гражданский диплом, и умер два года назад, накануне защиты, переработавшись, переутомившись: ехал к товарищу доделывать дипломные чертежи, по дороге в метро ему стало плохо, но он себя пересилил — слабость он презирал, не вернулся, поднялся на восьмой этаж без лифта, позвонил и упал.

Это был, надо думать, не такой простой случай. Я вспоминаю наши взрослые нечастые встречи, разговоры, всегда не слишком приятные — его постоянно раздражала моя, как ему казалось, незапрограммированность, излишняя, по его мнению, свобода моих передвижений, неподотчетность, а отсюда несобранность в мыслях, критиканство, недовольство на почве незнания жизни, ее реальных трудностей и проч. Он был искренен в своем раздражении, не давал себе права задумываться о том, что сам видел и понимал, но, услышав то же самое от меня, неизменно начинал сердиться, отстаивал точку зрения противоположную, быть может, чуждую ему самому: «Что-то там не так? Значит, именно так и надо». Было в такого рода отношении к жизни нечто провинциально-раздраженное, жалкими казались его мнимый роман с власть предержащими, всегдашняя готовность согласиться с любыми высшими соображениями, тем более что он, Витя, демобилизованный морской офицер, в этих соображениях не только никак не учитывался, он не был нужен. Догадывался ли он об этом? Не знаю, может быть, не считал нужным на эти темы откровенничать со мной из соображений воспитательных, а может быть, и не хотел додумывать до конца. Как бы то ни было, но такая все оправдывающая лояльность субъективно искреннего, честного перед собой человека может стать в определенный момент опасной, на что угодно способной силой, в первую очередь безнравственной. Общественное лицемерие предоставляет человеку, так сказать, принципиально лояльному, огромные возможности самооправдания — он в каждый конкретный момент прав, честен, он это не для себя, для общего блага, а если кто-то при этом пострадал — поделом, надо жить как все, — что ты, лучше других, почему они молчат, а тебе, видишь ли, все время чего-то не хватает, откуда ты можешь знать, какие там соображения, что известно им? Раз это делается, значит, так надо. Слишком просто все опорочить…

Тот ли это случай? Не уверен — тут характер, да и долгая военная служба наложила печать. Но мне всегда бывало тягостно с ним разговаривать. Контакты душевные были утеряны, он топорщился, обострял, ни за что не шел навстречу: вот он такой — работящий, честный, способный на самоотверженность, живет трудно или хорошо — как все. А у меня все не так: действительно, вроде бы легче, свободнее, веселее. И беда моя не такая — без тягостной ежедневной беспросветности. Впрочем, это я думаю за него, а что я знал про его беду? Словно бы нормальная жизнь, служба, офицерство, семья, квартира, снова учеба, впереди работа по специальности… Но какая-то скучная тяжесть была в этом вымученном благополучии, видимой прочности и оправдании всего происходящего, хотя мог ли я знать со стороны, что стоило ему такое нормальное благополучие — и служба, и офицерство, и семья, и квартира, и опять учеба, и, наконец, лояльность… Наверно, не было случайности в том, что и как произошло с ним.

Но это потом, двадцать лет спустя. А тогда он стоял на палубе, в шуме и сутолоке, с хохолком на макушке, с торчащими ушами и носом в веснушках. Ему было одиноко — я уходил с сестрой в неведомую жизнь, он чувствовал в этом явный непорядок: сказано было — плыть из Москвы в Чебоксары вместе, почему это вдруг поломалось? Я торопился уйти и, хоть щемило, понимал — наконец прямо сейчас расстанусь с чужим мне благопристойным миром теток, в котором все распланировано раз и навсегда, катилось по рельсам, колея одна — не заблудишься. Виктор был последней стоянкой на этой колее.

Мы с сестрой перетащили вещи на пристань, сдали в камеру хранения и оказались в Горьком.

Я смутно помню город — через неделю мы уехали, а эти дни собирались, ночевали по разным домам, в студенческом общежитии, еще где-то. Был конец июля, первые дни августа. Горький был взбудоражен, начинались бомбежки, поток эвакуированных прокатывался через город и, взяв штурмом поезда, катил дальше на восток; на запад шли поезда с мобилизованными; в университете, где мы с сестрой все время торчали, было пусто, гулял сквознячок, сестра и ее подружки отоваривали продовольственные карточки, мне это было в новинку, а они привыкли: в Горьком, или, как все там говорили, в Нижнем, всегда с продуктами было худо, очереди даже за хлебом. И все были подружки, подружки, меня они уже стеснялись, а сестра хотела устроить меня в своей комнате в общежитии; и разговоры про ребят — они все уже на фронте.

Сестра еще до войны получила направление на Алтай, в степные районы, в сельскую школу, и для нее пока ничего не изменилось, она все равно должна была туда ехать, но как раз в июне начались госэкзамены, их она уже не сдала, провалила — не до того: была влюблена, быть может, впервые, он уходил на фронт, она тоже писала заявления, ее не брали — какие там госэкзамены!

Я помню, поезд шел мостом через Волгу, все смотрели в окна, прощались, все-таки они оставляли здесь целую жизнь, юность, дальше неизвестно что, несчастье вокруг приобретало характер катастрофы. Но я этого не понимал, просто пока что моя жизнь стала совсем иной, вокруг замелькали люди, я не успевал запоминать их имена, но входил в самые разные, а порой и непростые, близкие отношения, и само это разнообразие казалось поразительным.

У Толстого в «Отрочестве» есть рассуждение о том, что такого рода «отроческое прозрение» наступает однажды, вдруг. Так вот Николеньке Иртеневу во время «поездки на долгих» пришла в голову ясная мысль, что не только его семейство живет на свете, что не все интересы множества людей вертятся вокруг него и его близких — существует другая жизнь людей, не имеющих о них ни малейшего представления. Он глядит из экипажа на деревни и города, мимо которых они проезжают: мужики, бабы, лавочники, детишки, они не только им — проезжающим — не кланяются, но даже не смотрят на них. И он думает: что же их может занимать, если они о нас и не думают? Толстой утверждает, что хоть он, без сомнения, и прежде все это знал, но не сознавал, не чувствовал.

Тогда в Горьком, а потом в поезде в Сибирь со мной произошло нечто похожее или, попросту, то же самое. Я тоже прекрасно знал к тому времени, что, помимо нас, у людей, мне встречавшихся, своя жизнь и заботы, но, видимо, знал, не сознавая, не чувствуя. А это не одно и то же.

Это великое человеческое разнообразие, особость каждой жизни поражали меня еще очень долго, и, помню, много лет спустя, когда я работал в газете, на Сахалине, конкретно сталкиваясь со всякого рода разнообразием — источником, так сказать, недисциплинированности и различных отклонений от нормы, оно меня на первых порах ставило в тупик. Казалось странным, что люди хитрят, друг друга обманывают и вообще имеют собственный интерес. Насколько проще было бы иметь дело с чем-то однородным, хотя бы в отношении к своему делу! Странное это было укоренившееся, наивно-романтическое представление о человеческом примитиве как одной из важнейших добродетелей…

А поезд наш катил себе на восток. Были бесконечные пересадки — в Перми, Кирове, Свердловске и Новосибирске. Дикая толчея и свалка на вокзалах, удачное компостирование билетов — как выигранное сражение, отоваривание карточек — как еще более ощутимая победа; множество узлов и чемоданов, которые мы перетаскивали с места на место, постепенно передвигаясь к цели, и караулили (мы ехали вместе с однокурсницей сестры, направленной в те же края, и их приятелем, по близорукости не взятым на фронт). Но какая-то была воля, далеко стучал по опостылевшей мне колее благополучный поезд моих теток, о которых я, правда, иногда вспоминал с печалью, но только в пору большого недоедания.

Помню Барнаул — странный, пустой и тихий город на холмах, спускавшихся к Оби, где сестра с подружкой получали направление в район. Мы доели там последние деньги, потом сестра потеряла все документы, и когда мы дошли до последнего обнищания, Верочка вытащила припрятанные ею на такой случай сто рублей (те еще деньги) и мы насыщались арбузами — их продавали без всякого ограничения.

Потом поезд до Алейска, и дальше машины, лошади — километров сто, полтораста — Мамонтовский район: степь, леса, озера — невесть куда.

Я прожил в этих краях всего лишь год: осень, зиму, весну и лето. Но как-то хорошо и полно прожил. Не по быту и укладу, все как раз было несладко, я впервые хлебнул такого неустройства и, в конце концов не справившись с ним, чуть и вовсе не пропал — время было тяжелое. Но душа моя была открыта, не защищена, и страна, которую я любил, не зная ее совсем, открылась мне такой же незащищенной и словно доверилась. В ту пору нам не было нужды тягаться и считаться: мне напоминать про свои обиды, а ей ставить меня на место. Слишком тяжко всем пришлось — не до счетов. Я просто жил — сначала в маленькой деревушке, селе Костин Лог, у самого леса, а потом в селе побольше, степном — Суслове, на одной, на другой, на третьей квартире, и та самая, книжная, вымученная любовь к родине, к России обернулась чувством простым, но уже неразъединимым.

Это были особенные деревни: тихие и пустынные — без мужиков, только бабы, старики да мальчишки-подростки вроде меня. Остались рассказы про мужиков — как бывало прежде, живые сюжеты, я мог их додумывать самостоятельно. Тем более, в каждой избе, куда мне приходилось заходить, хозяин словно бы присутствовал, оставался: дома были разными, непохожими — и дворы, и весь уклад, не требовалось большой проницательности, чтоб представить себе, осмотревшись в доме, каким был его хозяин.

А избы, на первый взгляд, словно бы одинаковые: темные сени с кладовкой в глубине, в первой половине печь с лежанкой в пол-избы — от двери слева; справа у стены кровать, застеленная, с подушками, два оконца, стол между ними, полати, дверь в чистую комнату — горницу, светлую, в четыре окошка, с большой пышной кроватью, хрупким столиком и такими же стульями.

Мы снимали горницу, но я помню, что только спал в ней, да и то скорее знаю, чем помню, — вся жизнь проходила в первой избе, на печи или на лавке возле открытого, пышущего жаром печного зева, куда рогачом задвигали чугуны, вынимали хлеб; или во дворе и на улице.

Помню запах лежанки, шуршащей подсолнухами, жар ее под голыми пятками и какой-то особый обзор сверху на все, что происходит в избе. Помню вкус колодезной воды из кадушки у двери на некрашеной лавке и то, как ребятишки бесконечно прыгали с печи и гремели железным ковшом, утоляя жажду; сумрак, который всегда был здесь, — в маленькие оконца и летом свет едва проникал, а зимой, когда они замерзали да заваливало снегом чуть не до крыши, так что откапывались, и темнело чуть ли не в три часа дня… Но какой-то покой шел от этих сумерек, и тихо становилось на душе. Правда, на полати, где ребятишки спали с особым удовольствием, я не любил даже забираться: давило, было страшно, я задыхался не от духоты и густого запаха старых овчин и пыльных тряпок, а от черного потолка, наползавшего на меня, так что хотелось кричать от ужаса.

Молодые хозяйки меня любили, был я, видимо, покладист, старателен, готов помочь, и все мне было в новинку — сбегать за водой или наколоть дров, радовался, что получается, на морозе звенят разлетающиеся полешки — могу не хуже других.

Помню, особенно трудно давалась мне наука запрягать, требующая понимания, долго казалась необязательной сложившаяся от века очередность упряжки: лошадь у меня свободно выходила из оглобель, стоило выехать за ворота, я с позором ее заворачивал, прилаживал все сначала, не получалось, пока наконец не появлялась какая-нибудь бабка, добродушно ругала меня и перепрягала заново. Помню, несколько раз лошадь распрягалась у меня в дороге, в степи, зимой, ременные гужи смерзались, я не мог распутать мною же накрученные узлы, впадал в отчаяние — просто не знал, что делать, чтобы как-то приладить всю эту хитроумную, как мне тогда казалось, систему.

В школьной конюшне, в Суслове, были две лошади: немолодая пегая кобыла — ленивая и злая — и крепкий рыжий меринок с белым пятном на лбу — игрун и задира. Обе лошади, каждая по-своему, делали со мной все, что взбредало им в голову, я не однажды плакал потихоньку — было стыдно смотреть, как лихо управляются с этими чудовищами маленькие мальчишки и девчонки.

Но случалось, мне везло: кто-нибудь хорошо запрягал, мне оставалось сидеть да покрикивать, дорога попадалась ровная, сани или кошевка не переворачивались, ночью я удачно путал лошадям ноги, они никуда не убегали, хрустели травой, я дремал, переползая за ними, — и бывал счастлив. Но это редко — от случая к случаю, только однажды я целый месяц замещал конюха — его взяли в армию, и сестра пристроила меня, чтоб не болтался. Но это уже летом, значит, за моими плечами к тому времени был чуть ли не год тамошней жизни и я попривык. Хотя именно тогда случилась беда, после которой меня к лошадям уже не подпускали. Я пас двух школьных лошадей ночью, благополучно спутал их, сидел себе возле костерка, слушал, как мои лошади хрустят травой и фыркают, поглядывал на звезды, о чем-то смутно размышлял, наверно, очень собой гордился и не заметил, как заснул. А проснувшись еще в темноте, разыскать лошадей не смог. Я понимал, что дело мое плохо, но деваться было некуда, я побрел домой и в тишине спящего еще села, в самом его центре, услышал крики и брань: мои лошади мирно паслись всю ночь в огороде председателя сельского совета, где его жена их и обнаружила.

Первая наша деревушка — Костин Лог — была совсем тихой и какой-то особенно душевной. Всего и было там две параллельные улицы, вытянувшиеся вдоль поросшего лесом бугра. И лес — настоящий, заваленный сушняком — обступал сразу, стоило подняться на бугор.

Мы жили на квартире у молодой солдатки, наверно, и тридцати лет ей не было — маленький мальчишка еще не ходил в школу да древняя бабка. Хозяйка давала нам по стакану молока три раза в день и картошки — сколько съедим. В ту пору я стал про еду понимать, ждал молока, каждый раз пил свой стакан по-разному: медленно, закусывая хлебом, или мочил хлеб в молоке, или крошил его в чашку, или выпивал залпом, чтоб почувствовать холодную вязкую вкусноту. Помню еще одну замечательную еду: в Костином Логе я впервые в жизни попал на бахчу — убирали колхозные арбузы: выедали только прохладную кроваво-красную середину с домашним пшеничным хлебом.

Был август, занятия еще на начались, подкапывали картошку, заготавливали дрова, и тут в чистом, крепко пахнувшем смолистым деревом дворе я научился колоть дрова, сначала удивляясь, почему у меня, никогда прежде не бравшего в руки топор, они раскалываются, топор звенит, растет поленница, и молодая хозяйка, незаметно от бабки, подливает мне еще молока в чашку.

Наша изба стояла во втором порядке от бугра, но до леса все равно рукой подать. Я вышел как-то за ворота, был вечер, солнце цеплялось за макушки деревьев, золотило крыши изб напротив, и тут через дорогу, чуть поодаль, за ближней избой, возле маленькой баньки, я увидел нашу молодую хозяйку. Она только что вышла из баньки, может, не хватило воды — колодец был рядом, а может, подышать, а то и просто увидала меня в оконце. Она вышла в чем мать родила и медленно, лениво прошла несколько шагов к колодцу, поставила ведро на землю и, закинув за голову руки, потянулась всем телом. Я стоял, открыв рот, посреди улицы, ничего не понимая, не в силах отвернуться, хотя вся моя врожденная интеллигентность требовала, чтоб я немедленно пошел прочь. Я и пошел прочь. Но она стояла у меня перед глазами, стоит и до сих пор — в прозрачном, холодном уже сентябрьском воздухе, облитая желтым закатным светом, высокая, стройная, в полноту, с густыми, чуть не до колен, распущенными русыми волосами, которые она спокойно, лениво принялась расчесывать, и улыбалась, поглядывая на меня.

Было это, видимо, перед самым нашим отъездом, а в октябре мы находились уже в другом — большом селе Суслове, где прожили чуть не целый год.

Мне важно здесь, в рассказе о недолгой жизни в деревне, передать прочувствованное мною и необычайно мне дорогое ощущение причастности и любви к стране, в которой я жил и родился. Это очень важный момент, но область особо тонкая, и я прошу моих читателей не делать поспешных умозаключений, пока они не познакомятся со всей книгой.

Конфликт, поломавший мою жизнь в самом ее начале, был конфликтом не со страной, даже не с государством. В конце концов, я уже отдавал себе отчет в том, что дикарские пляски сверстников и соучеников вокруг меня и трагедии моих родителей никогда не были проявлением злобы ко мне лично — это всего лишь возможность выплеснуть детскую энергию, противопоставив ее школьной дисциплине и скуке обязательного. Здесь не было поддерживаемой сверху, направляемой злобы. Даже с лучшим моим приятелем я не перестал дружить после его «предательства», о котором рассказывал, поступок его не был предательством: болтовня, хвастовство — не больше. Все мои обиды, для меня в ту пору вполне конкретные, напоминающие о моей гражданской неполноценности, сложившиеся постепенно в своеобразный социально-психический комплекс, отсутствие всякого правосознания, — были от столкновения не с людьми, а с учреждениями, креслами, пиджаками с мандатом в кармане. Я это знал, понимал уже в детстве, а поэтому робел, потел и заикался, попав наконец после долгого стояния и высиживания перед дверью к очередному начальнику, от которого именно сегодня зависел непосредственно и конкретно. От людей, с которыми я так или иначе встречался по жизни, я покуда никаких обид не терпел, напротив, меня всегда жалели и понимали, старались помочь чем могли, и часто меня, сорванного к тому времени с корня, перекатывавшегося под любым ветром, а потому ценившего крохи доброты, не всегда на такое способного, поражала прежде всего легкость, а вернее сказать, естественность доброты, с которой я сталкивался. Я говорю не о широте натуры, способной отдать все, что есть, просто так — в запале жеста, и даже не о христианской доброте, знающей, что человек должен делиться всем, что у него есть, с первым встречным-поперечным, но о доброте материнской, которая неисчерпаема — ее исчерпать невозможно, ей нет конца.

Стояли в двадцати-тридцати километрах друг от друга деревни, называемые здесь величаво селами. Между ними голая степь без конца и края, катались колючие шары перекати-поля, свистела метель. Жили здесь переселенцы из Тамбовщины, из областей Курской, Орловской, Тульской — из Центральной России, перебравшиеся за полвека до того. Чего только они за эти годы не нахлебались, чего только не видали. А теперь, когда чего отдать — боле нечего, позабирали всех до одного мужиков в армию, на войну, выполнять мудрый сталинский стратегический маневр. Но все эти бабы — молодые, пожилые и совсем древние бабки, у которых тоже ведь, как и у меня, ничего не было: и могилы где-то в России, и земли своей только огород с картошкой, и скотины — по одной коровенке, а лошадей давно никаких, да и впереди не много — не вернется мужик, кому она понадобится с детишками, высохшая да измученная? — все они с такой естественной добротой жалели меня, так просто вытаскивали рогачом из печи чугун с похлебкой или кашей, наливали молока в чашку или отрезали ломоть хлеба, будто чугунов таких у них полна печь, коровы кричат недоенные, а мешками муки забита кладовая. Но я знал, что чаще всего — чугун один на всех, коровенка тощая, еле доится, а муку осторожно вытряхивают из давно пустого мешка, мешают с отрубями…

В Суслове нас ждала неожиданная встреча, на первых порах она даже оттолкнула от мира, о любви к которому я пишу так настойчиво и косноязычно, потому что боюсь слов и пытаюсь выразиться точнее.

Мы приехали в Суслово вечером, поздно, чуть не целый день тарахтела телега от Костина Лога, выгрузили узлы и чемоданы возле школы, а куда идти — не знали. Сестра отправилась к директору, а потом прибежала за мной. Это было именно неожиданно: на десятки верст леса и степи, похожие друг на друга деревеньки, темные избы с чадящими коптилками, тихий бабий разговор о жизни, детишках, минувшем лете, предстоящей зиме, о том еще мирном времени и о нынешней страшной войне… А тут — светлый просторный дом, вместо громоздкой печи — легкая голландка, яркая лампа — керосин, стекло не жалко — казенные! Стол под белой скатертью, какая-то уже позабытая пища, обед на двух тарелках, прибор, компот в чашке!.. И хозяин — высокий, жилистый, в очках, чернявый малый — человек странный, ироничный, его мать — молодящаяся кокетливая дама, и младшая ее дочка — девочка на два года меня помладше, с порочными глазками и голыми коленками… Было от чего обалдеть!..

А за окном уже темно, ночь, чужая, дикая деревня, а мы здесь как на острове, и разговор легкий, шутливый, слова легкие, привычные — их много не надо — все и так понятно, с намека, улыбки…

Так мы и остались в этом доме, у директора («Интеллигентные люди должны быть рядом, поддерживать друг друга» — это их мать так сформулировала. «К тому же, — добавила она, — общее хозяйство значительно экономичнее…»), как-то разместились, и поначалу продолжалось это странное ликование.

Это действительно была странная семья. Каждый вечер они засиживались с сестрой допоздна, я засыпал не сразу и из отрывочных тихих разговоров кое-что запомнил. Помню рассказ директора о его горемычной судьбе. Жили они в Днепропетровске, отца посадили, потом его самого, было ему тогда лет шестнадцать; сидел в переполненной тюрьме, летом страшенная жара, буянил — били, привязывали веревками; он бежал, перелез через стену, отсиживался от собак в болоте, шел ночью лесами и пришел в Москву. На Лубянку. Его посадили снова, но кого-то проняло — выпустили.

Не знаю, много ли было в этом рассказе правды, — сначала сестра рассказывала свою историю, а потом хозяева к ней приноравливались, — но не поразить мое воображение такой рассказ, разумеется, не мог. Как его, если все было правдой, тем не менее назначили директором школы — не знаю, кажется, у него и диплома никакого не было, но в школе у этого двадцатилетнего мальчишки дисциплина была прямо палочная: ребята его смертельно боялись, учителя тоже, он умел нагонять страх, в гневе бывал ужасен, и скоро в район на него, а заодно и на сестру, полетели жалобы и доносы. Верно, была неловкость: директор и завуч живут в одной квартире, допоздна торчат в школе, а то и ночью задерживаются, тиранят учителей…

Сестра преподавала математику, физику, ботанику, историю, что-то еще. Математику и физику я с тех пор никогда не знал, тянул кое-как до десятого класса — все-таки это был седьмой класс, программа большая, а для меня она пролетела в одних психологических переживаниях.

Помню, мы сидели в больших холодных классах, жались возле огромных печей — натопить холодное гулкое здание было мудрено, ребята приходили издалека, из соседних хуторов, разматывали платки, а шубейки не снимали. После уроков я часто ходил к кому-нибудь из одноклассников, грыз на печи подсолнухи, хлебал вместе с ними похлебку: странно и неловко перед собой было уходить в директорский дом, чинно сидеть за столом, покрытым скатертью, ждать обеда. Да и то, что живу вместе с грозным, чаще несправедливым директором, меня, конечно, угнетало. Сестре это тоже стало в тягость. К тому же меня в этом доме не любили, я был лишним, мешал каким-то далеко идущим планам наших хозяев.

Пока что мы проживали наши вещи, и когда месяца через два-три от них все-таки съехали, помогать нам перетаскиваться не было никакой необходимости.

Все это не так интересно и важно. Я вспомнил о нашей случайной остановке лишь для того, чтобы сказать о прочувствованном уже тогда различии между жизнью истинной и ненастоящей — придуманной, о подсознательном отталкивании от видимой значительности, суетливости, хвастающей дешевым блеском. Процесс этот, сложный, мучительный, разумеется, во мне тогда не мог закончиться, я чувствовал этот разлад в себе еще много лет спустя. Но важно, что я уже стыдился такого, а директорский дом давал предостаточно материала для воспитания в себе чувства этого стыда.

И мы съехали с квартиры. Сестра, кроме всего, пожалела меня, очень они меня третировали, «интеллигентно» не замечая, а девчонка, напротив, проявляла интерес повышенный, придумывала игры в темных углах. Мне так легко вздохнулось, когда мы очутились в очередной избе с жаркой лежанкой и душными полатями, четырьмя мал мала меньше ребятишками, обязательной древней глуховатой бабкой и ягнятами в жилой избе. Я ни разу не пожалел о белой скатерти и изысканной пище на двух тарелках, хотя есть хотел уже постоянно.

По сути, нет никакого сюжета в моих воспоминаниях о деревне, даже сюжета внутреннего, но есть впечатления, расставляемые, как подпорки, на которых и покоилось все несуразное здание моего тогдашнего мироощущения. Таких впечатлений множество, и о некоторых из них я расскажу.

Чаще всего ранним воскресным утром, вдвоем с товарищем, мы отправлялись в районное село Мамонтово — на базар. Ни за чем, а просто так, как городские ребята ходят в музей или на каток. Иногда мы уходили вечером, чтоб, переночевав, оказаться на базаре пораньше.

Мамонтово от нас в километрах двенадцати — пятнадцати. Идти надо сначала степью километра три-четыре, потом лесом. Я знал эту дорогу, привык к ней, редко-редко можно было встретить попутную лошадь, чаще всего так и топали пешком, но зачем-то меня тянуло — хотел проникнуться интересом к этому, впрочем, совершенно бессмысленному хождению по базару.

В тех случаях, когда мы приходили вечером, останавливались у своих: прямо за озером, на окраине Мамонтова, стояла большая изба дальних родственников моего дружка. Никто не удивлялся, что мы пришли: «На базар? Ну и ладно…» Усаживали за стол, ставили посреди миску, мне сначала наливали отдельно, чего я всегда стыдился. Хлебали забеленную молоком похлебку с картошкой и укладывались прямо на полу между столом и печью, на рядне, и таким же домотканым цветным рядном укрывались. Мы спали рядом с моим дружком, дальше хозяйские детишки, еще какие-то свои из других деревень, тоже прибывшие на воскресный базар.

А утром, чуть свет, сполоснувшись под рукомойником, выходили на звеневшую от мороза улицу, но после избы еще долго не мерзли.

Долгая-долгая улица тянулась сначала вдоль озера, потом становилась центром, где райком и другие учреждения, неподалеку и базар. Мой дружок ходил от воза к возу, приценялся, встречал своих и приятелей, у них был какой-то не доходивший до меня разговор, я таскался за ним, быстро замерзал, мне становилось скучно, хотя жизнь здесь кипела, но ничего словно бы не продавалось — кому покупать, это потом повалили эвакуированные.

Лошади дышали теплым паром, все весело перекрикивались, лузгали семечки и тут же на морозе закусывали.

Потом мы шли обратно. Иногда везло, кто-нибудь нас подвозил попутно, другой раз не везло: заходили по дороге к своим, грелись похлебкой, набирались тепла на весь обратный путь.

Путешествие это не всегда бывало так благополучно. А однажды закончилось для меня прямо трагически. Только-только началась зима — да просто дело было под праздник, в начале ноября, выпал первый снег, чуть подмерзло, и где-то в центре Мамонтова я зашел за будку общественной уборной — очень мне показалось грязно внутри. А ее, видно, передвинули: присыпали яму, выкопали рядом новую, сооружение перенесли, а все вокруг засыпало снежком. Я и провалился: сначала по колено, потом, пытаясь выбраться, по пояс, а тянуло дальше. Не знаю, как я и выбрался; морозило, гадость на мне сразу прихватило; на счастье, в селе на этот раз оказалась моя сестра, она кое-как меня отчистила, посадила в телегу, завернуть во что-то теплое было мудрено, не хотелось пачкать чужие тулупы. Так под соломой меня довезли домой — жили мы тогда еще у директора, приехали под самое празднество в школе: директору еще долго было над чем потешаться, а мне и спустя долгое время еще казалось — люди возле меня недоуменно тянут носом.

То доброе и высокое, о котором я говорил, любовь, проникавшая меня, — витала где-то вокруг. Я понял ее потом, к ней возвращаясь, а в ту зиму было мне, конечно, худо, я постепенно смерзался все больше, не имея ни среды, ни почвы для того, чтобы проявить то, что тем не менее таилось где-то в глубине моего существа. Здесь, в деревне, в лютую голодную зиму, в избах без мужиков и хлеба, никому не нужны были романтичность моего мироощущения, детский надрыв, моя душевная открытость. И я понимал свою несостоятельность, неумелость, усугубляемую присущей мне нескладностью.

Здесь нет противоречия с тем, что я только что утверждал. Да, было хорошее ко мне отношение, ответное чувство любви, столь для меня дорогое и ценное. Но каким ненужным и искусственным оказался весь мой предыдущий опыт: и Третий дом Советов, которым я внутренне всегда так гордился, и моя трагедия с отцом, и мои пионерские злоключения, и душевные переживания. Все это слиняло и сникло — в степи, в деревне, с ее истинной вековечной мукой, непостижимостью того, почему она должна страдать от того, что там, в Каретном Ряду, что-то недодумали и не так повернули!..

Я приходил из школы, бросал книжки и, помню, часами стоял в нашей горнице у наполовину замерзшего оконца, бессмысленно глядя на улицу. Сестра, заставшая меня однажды в такой позиции, страшно испугалась, накричала на меня. А я просто не мог ни читать, ни делать уроков — я ничего не хотел. Умирала какая-то важная часть моего существа, не находя ни выхода, ни поддержки, а другого не было, а может, оно только рождалось, не умея проявиться.

Хотя бывали какие-то «выходы», наверно, сестрой провоцированные, теперь они вспоминаются литературными и искусственными. Был, скажем, спор с ребятишками в школе: решусь ли я пойти ночью на кладбище. Сестра очень меня в этом подвиге поддерживала, снаряжала в дорогу, я вышел из дома ночью, как и условились — после двенадцати, на лыжах, а когда выбрался за околицу — до кладбища километра два, — за селом мне стало так страшно, ветер так жутко свистел в крестах, что, добравшись кое-как до дому, я заболел, а может, совпадение — у меня была тяжкая желтуха, а там и зима кончилась.

Но были и настоящие душевные переживания. Помню впервые сердцем пережитую Пасху в голодной военной деревне: подсыхающие на солнце взгорбки, «бабки» с залитым в них свинцом, сладковатый и нежный березовый сок, серый кулич, с такой простотой отрезанный и мне, зашедшему позвать на улицу приятеля. И тихое со стариками бабье пьянство, тихие разговоры и нисходящая на меня ото всего этого умиротворенность и щемящая до слез радость.

Помню работу в бригаде, на пашне: прыгающий в руках плуг и внезапное ощущение счастья, когда лошадь вдруг пошла ровно, отваливается жирный, нескончаемый пласт земли, впереди до кромки леса только лошадиный хвост, я один, а когда, добравшись до леса, разворачиваешься, видишь, как прибавилось пахоты; идешь обратно, и снова сквозь заливающий глаза пот только лошадиный хвост да вдали другой берег пашни. Помню работу на сенокосе: грабли, вилы, как тяжко было скирдовать, но зато давали целый трудодень, а то и полтора, значит — восемьсот граммов хлеба, давали сразу, в обед на следующий день, можно было есть его, не думая, что завтра не будет, и наплевать, что ноет, разламывается спина, — думалось только о том, что скоро ужин.

Но я все равно затухал, сникал, медленно, но неостановимо проваливаясь в беспамятство: ни о чем не думал, был одинок, не мог ни с кем найти близости, стыдился себя, своей неумелости, слабости, откровенного желания наесться, а когда однажды поутру, проснувшись в бригаде пораньше, пошел умываться и снял рубашку, — некуда было податься от омерзения: рубашка кишела насекомыми, они осыпали меня; говорят, это всегда признак человеческой несостоятельности — эти твари чувствуют, что человек сдался.

Сестра понимала, что мне плохо, что я пропадаю, особенно она почему-то испугалась, когда однажды, вернувшись на выходной день из бригады, я разводил в печи таганок, хозяев не было, варил кашу-затируху и тихим, наверно, обреченно-заунывным голосом сам себе напевал услышанную на пашне песню: «Устелю свои сани коврами…» «Э, братец, тебя надо немедленно убирать отсюда», — сказала сестра, и я запомнил эту ее неожиданную реакцию, хотя тогда не понял, мне казалось, я очень лихо все проделываю: варю кашу из муки и пою старую сибирскую песню.

Каша из муки на молоке была необычайно вкусна, я мечтал о ней, и, помню, мы однажды выменяли с сестрой мамино заграничное пальто на полмешка зерна. Я потащил его на мельницу, выстоял там долгую очередь, мои полмешка исчезли в мельничном чреве вместе с огромными пятипудовыми мешками, которые бабы, вызывая мою тоскливую зависть, ловко таскали с возов. Там же, в грохоте дрожавшей от сильного ветра мельницы, мне отсыпали муки, я счастливый отправился домой, хотя по дороге страдал, размышляя о том, что дали мне, конечно, муки другой, не той, что должна была бы получиться из маминого пальто.

Надо было уезжать. Я все глубже и глубже погружался, проваливался в спячку: передвигался, что-то делал, закончил школу, сдал экзамены за седьмой класс — и все в какой-то инерции, проявляя активность лишь в приготовлении пищи.

Но помню, однажды я все-таки проснулся, осознал себя, что-то вокруг увидел — прежде всего себя самого. Сестра уехала дней на десять в район, видимо, очередной раз хлопотать о нашем отъезде. У меня были две наши хлебные карточки (значит, восемьсот граммов хлеба), молока мне хозяйка давала три стакана в день, было немного картошки. Я жил прекрасно: утром и в обед выпивал по стакану молока и съедал весь хлеб, а на ужин варил картошку и разминал ее с оставшимся стаканом молока. Голода не было, но ни о чем другом, кроме еды, я думать не мог.

И вот помню себя однажды вечером: картошка у меня кончилась, я отправился на другой конец села, нам были должны картошку за какие-то тряпки. Идти надо было оврагом, наверху, на завалинке своего дома, сидела хозяйка и лениво грызла пышный пшеничный калач толщиной в мою ногу. Она перехватила мой взгляд, да его не надо было перехватывать — я не мог оторваться от калача. Она так же лениво отломила половину, я увидел, как он сдобно забелел на изломе, и сунула мне в лицо, чуть презрительно, как собаке: «На, возьми…» Вот тут я и проснулся, вдруг что-то вспомнил, осознал себя. Наверно, именно так, иначе бы я, как я себя представляю, не решился обидеть ее отказом. А тут был отчаянно решителен, не скрывал, что оскорблен: она молча взяла мою сумку, насыпала картошки, и я побежал через овраг, плача над собой от жалости и оскорбления. Но был доволен, а когда разжег таганок, поставил воду и стал мыть картошку, увидел в сумке тот самый кусок калача — теперь он был перепачкан в земле от картошки.

Я озлел по-настоящему. Бросив свою стряпню, я бежал по оврагу, страшно ругался, всех ненавидел, ворвался во двор и швырнул ей хлеб — она ничего не поняла; я побежал обратно, остывая, и тут до меня дошло, что это и глупо и смешно — на сей раз я неизвестно за что обидел человека.

Но это, пожалуй, единственный случай такого активного проявления, на самом деле меня уже как бы не существовало.

Чтобы не возвращаться потом к проблеме питания, расскажу еще одну историю на ту же тему. Разговор этот все-таки важен — редко кому из моих сверстников удавалось в те годы ухитриться жить сытно, все прошли через голод, в отличие от меня часто настоящий. Человек себя в этом оказывает, тем более мальчик, подросток, юноша. Мне было девятнадцать, я кончил школу, жил в Москве, учился заочно в университете, сестра устроила меня на лето в экспедицию: я плавал на стареньком экспедиционном судне «Академик Зернов», мы искали пеламиду, есть такая промысловая рыбешка в Черном море, у южного побережья Крыма — от Керчи до Евпатории. Это особая история, и я, может быть, еще вернусь к ней.

Шел 1947 год, в Крыму все было сожжено, ребята таскали у дельфинеров куски черного, не прожуешь, дельфиньего мяса, от его запаха невозможно было отмыться, и когда, бывало, я гулял по ялтинским набережным, мне казалось, все на меня оборачиваются и принюхиваются.

Мы уходили в море на неделю, брали по рейсовым карточкам хлеб на все дни вперед, и я съедал свой в первый же день-два. Числился я лаборантом, жил в каюте один, и как-то наш боцман попросил, чтоб я запер у себя его хлеб: «Знаешь, ребята голодные, балуют», — сказал он доверительно.

Ничего более страшного для меня нельзя было бы придумать. Я не мог спать в этой каюте, а рано утром, заперев ее, убегал на палубу и целый день слонялся, пытаясь думать о чем-то еще. Но у меня ничего не получалось: тихими воровскими шагами я спускался вниз, отпирал дверь и тоненько-тоненько подравнивал хлеб боцмана. Потом убегал наверх, но уже через час не выдерживал и снова спускался.

Когда мы в следующий раз отправились в море, боцман уже не предлагал прятать у меня свой хлеб, а я старался с ним не сталкиваться, боялся на него смотреть.

Сестра понимала, что меня надо увозить из деревни, к тому же ей самой было невмоготу: она никогда не хотела работать в школе, было тоскливо, шла война, на фронте все ее друзья-товарищи, она писала бесконечные заявления о переводе, просилась в армию, в Москву, в партизаны, но ее не пускали — слишком много было минусов для ее активной деятельности на временно захваченной врагом территории.

Но сестра всегда была человеком решительным. Она взяла в районном отделе командировку в Барнаул, якобы для своих хлопот в крайоно, а для меня пропуск в Чебоксары, к теткам. И прямо на бланке «Барнаул» в ее командировочном удостоверении переделала на «Чебоксары». Психологически сделано было верно, лучше, чем подчищать, — откровенно и грубо.

Одна сестра на это бы не решилась. Помню, мы приехали к Верочке Шварц — ее подружке, той самой, с которой они вместе прибыли сюда из Горького. Верочка жила к тому времени в районном селе Мамонтове, успела выйти замуж, ждала ребенка, была спокойна и, быть может, именно от своего спокойствия решительна. Она понимала необходимость нашего отъезда, это она «попалась»: от тоски и одиночества начался роман с учителем — совсем чужим человеком, за ними следили, все село увлекалось этой охотой, им пришлось жениться, они перевелись в другую школу, а теперь с ребенком как ей было ехать в Горький, на запад, откуда продолжали катиться волны эвакуированных. Нечто похожее могло бы произойти с нами — что тут невероятного. Но это был другой характер: сестра — отчаянная и талантливая, — ей все позволено, а Верочка — трезвая и уравновешенная. То, что произошло с ней, ничуть этому не противоречит, напротив, подтверждает. Сестра бы легко махнула рукой на село, которое развлекалось на ее счет, на доносы и анонимки, летевшие в район, — поступила бы, как сочла нужным. А Верочка не смогла, не хватило сил.

Но понять, что нам необходимо уехать, помочь в этом — она могла. Верочка и переписала пропуск. Взяла ручку и решительно вывела на бланке крупным почерком учительницы «Чебоксары» поверх «Барнаула».

Потом мы простились. Она жила на самом краю Мамонтова, невдалеке от дома, где я с приятелем обычно ночевал, когда приходил на базар. Она проводила нас до опушки леса, дальше дорога вела прямо в Суслово — двенадцать километров, и долго стояла, глядя нам вслед, — высокая, уже грузная, кажущаяся еще больше от белого оренбургского платка: сестра оставила ей самое дорогое, что у нас еще было, — мамин платок.

Они тогда очень дружили с Верочкой, для сестры в бытность ее в Горьком дом Шварцев всегда был настоящим домом, я тоже привязался к ней, всегда очень ждал — веселую, мягкую, рыжую и добрую, что-то она, видимо, еще задевала во мне; она часто приезжала к нам, хотя для того, чтобы повидаться, ей приходилось проехать из того села, где она жила сначала, сорок-пятьдесят километров, но кругом для нее за тысячи верст совсем никого.

Жалко ее было: мы уходили в неизвестность, но куда-то ближе к дому; в этом была логика, верность собственной судьбе. Опять почудилась беззаботность, свобода. А Верочка оставалась одна, все у нее в прошлом: пойдут дети, семейный дом, рядом чужой человек.

Я крепко запомнил момент, когда сидел на чемоданах — осталось их всего два — в маленькой станционной комнатушке, в Алейске, а сестра подошла к окошечку кассы брать билет. Мы на всякий случай простились — все-таки была война, могли тут же забрать и отправить куда надо: пропуск явно подделан, а ехали мы на запад. «Очень яркая лампа», — шепнула сестра и пошла к окошечку, тасуя документы: сначала пропуск мой — настоящий, потом свой — поддельный; или лучше — сначала свой, потом мой…

Была глубокая ночь, и замороченная за день кассирша дала билеты сразу, особенно не вглядываясь в Верочкино чистописание. Мы сели в поезд до Новосибирска, он был пустым, и съели все, что припасли на дорогу: так было уговорено — ничего не есть до получения билета (два дня мы жевали одни огурцы, пересаживаясь с одного грузовика на другой — полтораста километров до Алейска).

А потом опять вокзалы и пересадки: Новосибирск, Свердловск, Казань, последние деньги, торговля предусмотрительно захваченными из богатого сибирского села мылом и водкой; спичками я торговал уже в Казани, на базаре, когда выяснилось, что нам не хватает на билеты на пароход… Волга, которую я снова толком не успел разглядеть, а мы уже приплыли, и наш путь по кривым улочкам вверх и вверх, и на горе маленький домик; тетки, мамины сестры, как в Москве: со своим сложившимся бытом, беленьким дедушкой — совсем стареньким и тихим, и грозный взгляд теток на наш единственный (уже!) чемодан. «Где вещи? В камере хранения?» — это был первый вопрос к сестре после нашего прибытия.

Было что-то жалкое в нашем возвращении к теткам: мы убегали от них, шли собственной дорогой, по своему — нашему — пути, гордились собой, посматривали на них свысока, а выдержали только год: чуть стало прижимать — вернулись. Но это ежели смотреть на наше возвращение, так сказать, «литературно». На самом деле все было проще: сестре со мной стало трудно, учительствовать она не хотела, рвалась в Москву, руки ей надо было освободить. А куда еще девать меня?

И вот мы живем все вместе в маленькой комнате, угловой, в четыре окошка. Еще есть кухонька, дворик, сарай. Нас сначала пятеро — две мамины сестры, дедушка и мы с сестрой. Света нет, нет керосина, горит коптилка, воду таскаем снизу, у меня есть возможность показать свое искусство — колю дрова на зиму. Уже осень, вот-вот школа, город непонятный, между двумя высокими холмами, на склонах улочки — кривые, узкие, посередине, на главной улице, — асфальт, грязь непролазная, глина, где-то Волга, но до нее мне нет дела, а на той стороне лес — сырой и зябкий. Вот такие ощущения.

Сестра устроилась на работу в контору «Заготзерно», на горе, еще выше — над нами: принимала хлеб у колхозников, но скоро ушла оттуда и стала заниматься почти прямым своим делом — ихтиологией: работала инспектором рыбнадзора, все время ездила в командировки, это она любила, ее активность нашла выход, рассказывала чудеса про чувашские села, о людях, с которыми встречалась, кто-то приезжал вместе с ней, оставался ночевать, — и каждый ее шаг, поступок, слово вызывали у теток раздражение: им было все равно, дело она говорит или нет, хвалят ее или ругают, — все было не по ним.

А я уже был в школе, в огромном восьмом классе, человек сорок-пятьдесят, последний год совместного обучения.

Я как-то затерялся в нем, сник. Я еще по инерции вступил в комсомол, пытаясь хоть как-то реализовать в себе детские ощущения. Нас принимали с мрачной торжественностью, заполняли в райкоме два списка: один вновь принятых, а другой — добровольцев в Сталинград. Но это были мои последние всплески. Мне уже совсем не на что было опереться: сестра скоро уехала в Москву, уехала одна из теток — старшая и главная Анна — человек сложный, до педантизма и черствости строгий, прежде всего к себе, а потому не дающая никаких поблажек другим, очень меня любившая. Это она усыновила меня после ареста мамы, отдавала мне, как умела, свою теплоту, даже своеобразную, впрочем, нежность. Собственная ее жизнь не сложилась, в свое время она ушла от мужа, он, человек, говорят, добрый и неплохой, предложил ей выбрать между ним и сестрами с их отцом. Она осталась с сестрами, культивируя в себе трезвость, отсутствие эмоций и доброту по сути. Это всегда тягостно, но я понимал ее, был к ней привязан, хотя всей жизнью от нее отталкивался. А она пыталась меня, как и сестру, поломать, считала всякую другую жизнь невозможной, а потому неправильной. Это было, пожалуй, инстинктивной защитой от происходящего вокруг, готового затоптать и ее — добропорядочную тетю Аню, — и всех ее близких. А вот так тихонько, никуда не высовываясь, скрупулезно честно, чтоб никто никогда ни в чем не усомнился… Сознание образцово выполняемого долга и честности давало опору внутреннюю, становилось своеобразной домашней религией — оправданием такой муравьиной жизни.

Мы остались втроем: дедушка, он слабел с каждым днем, еще одна тетушка — Регина, она всегда была хозяйкой в их доме — здесь и там, у Кировских Ворот: у нее был четкий круг забот и обязанностей, она откровенно не хотела понимать ничего, что хоть как-то в этот круг не входило. В том числе и нас с сестрой, стоило нам хоть в чем-то проявиться по-своему, а стало быть, иначе. Помню, чуть позже кричала мне, совершившему какую-то хозяйственную провинность или от чего-то уклонившемуся: «Вот отец у тебя был такой же — аристократ, не зря его посадили — враг народа…» Но это очень рассердившись, забыв себя, а человек она была добрый и по-своему самоотверженный. Третьим был я.

Это, наверно, была самая тягостная зима в моей жизни. Я был подорван предыдущей зимой в деревне, а здесь, при той же невозможности хоть к чему-то прислониться, не осталось и воли, которую мы с сестрой пытались себе организовать. И я затухал, не мог учиться, получал только двойки, ничего не понимал, по-прежнему все время хотел есть, и ребята, всегда очень чуткие к такого рода вещам и жестокие, прозвали меня Куском: наверно, что-то появлялось в моих глазах, когда на большой перемене в класс приносили буханку хлеба и раздавали, разрезав на куски.

Я не читал книг, механически исполнял свои обязанности дома и жил только одной идеей, превратившейся в навязчивую, — я хотел в Москву. Срабатывал защитный механизм, и я понимал — там мое спасение. К тому времени в Москве была уже не только сестра, устроившаяся на работу на Московский рыбвод, но и мама, вернувшаяся из лагеря; ее не прописывали, она тяжело заболела, но она была там! В Москве — дом, стены, еще что-то, к чему наконец можно будет прислониться. Я часами выстаивал в очередях в милиции — нужен был пропуск, получал отказ, приходил опять, показывал телеграмму о маминой болезни, ждал ответа и приходил снова. Думал я только об этом — навязчиво и неостановимо: как получу разрешение, пропуск, как куплю билет, как пойду через весь город, потом через поле, за которым вокзал, — поезд в Москву отходил ночью. Я уже был там однажды, когда провожал сестру. Мне отказали в пропуске, а она получила, я провожал ее ночью, тащил саночки с ее чемоданом: сначала с нашей горы, потом по городу, мимо огромного завода, эвакуированного из Харькова — ХЭМЗа, а дальше чисто поле, мороз, ветер — и вот мы уже на станции, поезд, сестра говорит жалкие слова: как только устроится, сразу меня вызовет, я иду обратно и с этой минуты думать ни о чем больше не могу.

А тут еще у меня украли комсомольский билет. Возле кино, когда я толкался в очереди. И я опять на мгновение проснулся, заметался, кругом бродила шпана, я знал этих ребят, они наводили страх на все школы в городе; узнал о моей беде самый главный у них — косоватый, чернявый, очень смеялся, а когда я пристал к нему, пригрозил, но я отстать уже не мог. Не знаю, почему они меня пожалели, не тронули, наверно, за глупость. Ночью я был в милиции, на рассвете — в обкоме комсомола, где тоже всех поразил своим отчаянием: мне выдали новый билет, записав для порядка выговор и похвалив за рвение.

С Косым у меня была еще одна встреча, каждый из моих ровесников в ту пору, так или иначе, прошел через подобное. В школе был вечер, мальчики жались у стен, а самые отчаянные танцевали с девочками. Я сразу не заметил, что ребята один за другим исчезают из зала, а потом, спустя краткий срок, появляются несколько смущенные и словно бы не в себе. А я в первый раз осмелел, пригласил девчушку и старательно топтался, потея от смущения и гордости. Не сразу понял, когда меня потянули за рукав: «Ты что?» — удивился я и сразу ощутил холодок, узнав маленького пацаненка — он не отставал от Косого ни на шаг. Я бросил удивленную партнершу и пошел вон из зала, чувствуя холод и пустоту в желудке, загипнотизированный собственной беспомощностью.

Мы вышли в коридор, и пацаненок все так же молча указал глазами на двери класса — там было темно. Я вошел туда, холодея все больше. И не сразу увидел, а когда увидел, качнулся обратно, но тут меня схватили за руки сзади. «Что, не узнал? — спросил Косой, он полулежал на учительском столе. — Подойдика сюда». — «Что тебе, Косой? — спросил я. — Ты ж меня знаешь…» — «Я тут вас всех знаю, а тебя, комсомолец, особо…» Меня подвели к столу, я так и не видел кто, но держали крепко. Косой без дальнейших разговоров, ловко, по-кошачьи привстал на столе и саданул меня по скуле. «Чтоб больше не танцевал», — сказал он.

Какие танцы! Я запомнил это ощущение стыда, беспомощности и чего-то, что было сильнее моих возможностей, будь они и реализованы по-настоящему. Как бывает во сне, когда надо бежать, а не можешь оторвать ног от земли. А бежать необходимо — вот-вот схватят. А ноги переставить не в силах. И просыпаешься с криком ужаса.

У меня было похожее ощущение лет десять спустя. Только тогда меня привели не в темный класс и не к Косому. Но все было как в том же сне, только я был старше на десять лет, мой опыт к тому времени усложнился, я научился оправдывать свою беспомощность и даже смог потом стереть из памяти воспоминания о ней. А природа этого была одна и та же: ощущение, с которым я вступил в темный класс и, узнав Косого, приготовился к неотвратимому, было сродни тому, что произошло со мной, когда я впервые сознательно ощутил скрежет железных шестерен машины и увидел себя со стороны затрепыхавшимся в них…

А потом умер дедушка. Я отчетливо помню все свои ощущения от первой встречи со смертью. Он был тяжел в последние дни, в полном беспамятстве. Слишком трудно пришлось ему, привыкшему к спокойной, размеренной жизни, избалованному заботой шести женщин (у дедушки было восемь дочерей, не считая мамы, и шесть из них жили вместе с ним, в квартире у Кировских Ворот), да и было ему уже за восемьдесят.

С дедушкой у меня никогда не получалось близости — я не понимал его жизни, а у него на меня сил уже не было, хотя мою маму он любил больше всех, но смертельный страх перед второй женой — маминой мачехой — отучил его от всякой потребности хоть как-то проявлять свои чувства к ней, а стало быть, и ко мне. Он тихонько доживал свои дни, давно, еще в Москве, превращенный в ребенка — сначала страхом перед женой, а потом активной заботой многочисленных дочерей. Помню, мы с двоюродным братом посмеивались над ним: приносили из булочной хлеб и швыряли перед дедом на стол, зная, что в Пасху этого никак нельзя; прятали его молитвенник, шапочку, ремешок… Он сердился на нас только для виду, а сам тихонько потешался, подыгрывал. Военный быт в Чебоксарах, тягостный и здоровому, сильному человеку, его совсем задавил, он постепенно угасал, находился в каком-то неведомом мне мире: сидел у окошка в садик, о чем-то думал, много молился и жаловался, как ребенок.

Почти каждую ночь я уходил звонить по телефону в Москву — давали разговор только ночью, прозвониться было трудно, поэтому не высыпался, постоянно хотел спать: в школе и дома. А той ночью никак не мог уснуть, дедушка хрипел, а я, очнувшись от забытья, подумал: «Все еще скрипит…» Это было последнее, что я о нем подумал: спустя еще какое-то время проснулся от тихого рыдания тети Регины. «Умер», — сказала она, и меня пронзило, убивает до сих пор, когда вспоминаю, — моя черствость, то, что я, быть может, подтолкнул его своим эгоизмом.

Наутро пришел старый еврей, тетки уже давно разыскали его, он приходил к дедушке, ел у нас, и они вместе молились. Старый, безобразный и грязный. Вдвоем с теткой они обмыли и положили дедушку на пол, на солому.

Похороны состоялись на следующий день.

Он лежал возле моей высокой деревянной раскладушки. Я оказался лицом к лицу со смертью: было не страшно, другое — темнота дышала непостижимым мне ужасом. Ночью, когда надо было встать и идти звонить в Москву — сообщить, что случилось, я перешагнул через дедушку, почувствовал босыми ногами холод и побежал вниз, с горы, легко находя в темноте привычную дорогу, а отзвонив, под утро вернулся домой.

Кладбище было за городом. Мы шли за гробом втроем — с этим старым евреем, все, что могла выставить на похороны огромная семья дедушки. Лошадь попалась дряхлая, разбитая, еле-еле тащилась, сначала по кривым и крутым переулкам, грозя перевернуть гроб, а потом по центральным улицам.

Оказавшись в центре, я пошел по тротуару, не было сил идти рядом со стариком — он размахивал руками и гортанно молился, отрабатывал на совесть. Тетка сердилась на меня, но слишком картинно мы шли втроем — у меня не хватило мужества.

Центр остался позади, я пристроился за гробом, тетка села на телегу. И тут к нам подошел мужик, пьяный и веселый.

— Подвезите, нам по дороге, — засмеялся он и полез на телегу.

— Не торопись, — сказал возчик, — туда всегда поспеешь.

— Да ладно, что ему, тесно, что ли, — не отставал пьяный.

— Не тесно, а лошади тяжело, не видите разве, еле идет, — это тетка подала голос.

— Кого хороните? — спросил пьяный и поглядел на нашего плакальщика. — Еврея, что ли?

— Человека, — у нашего еврея на сей раз оказался неожиданно тихий голос.

— Вот оно что! — закричал пьяный. — Жида, значит, хоронишь! Правильно, всех их туда, не добили! Скидывай, пущай сами тащат!..

И тут я впервые почувствовал, что теряю сознание от бешенства, ненависть ослепила меня, я вспомнил, что еврей, что никакими разговорами, размышлениями, чувствованием, пониманием России, Пушкина, березовых рощ, деревни не заглушить этой непостижимой мне несправедливости, ненависти, которая может задушить.

Я кинулся на пьяного, хотя куда было мне, тощему щенку, да и не так он пьян был. Но я находился в форменном беспамятстве.

Кучер наш соскочил с телеги и перехватил меня. «Уйди, — сказал он пьяному, — дай человека довезти. Ты что, не видишь — хороним…»

Мы поехали дальше, а меня колотило — смутно помню кладбищенскую ограду, лютый мороз, страшный еврейский обряд похорон, громкий голос старика еврея.

Потом мы с теткой ушли.

Дедушкину могилу не найти на кладбище в Чебоксарах. Тогда у нас не было сил что-то сделать, а потом кто-то из теток рассказывал: приезжали туда, искали — не нашли.

Я получил все-таки пропуск в Москву, и как это часто бывает, когда слишком сильно ждешь, сбывшееся оказывается значительно более будничным, на радость не хватает радости. Хотя была еще ранняя весна, холод, как вымечталось: я шел через ночной город мимо ХЭМЗа, потом чистым метельным полем до станции, в кармане у меня лежал пропуск на мое имя и мой собственный билет на поезд. Где-то были пересадки, кажется, ехал я через Арзамас и Горький, безобразие тогдашних дорог и поездов; потом я оказался в Москве, на Курском, спустился в метро и тут, выйдя из поезда, у Красных Ворот, понял, что идти дальше не могу — лопнули фурункулы, в последние месяцы они обсыпали ноги под коленями, я обливался кровью, в медпункте метро девчонки, бинтовавшие меня, сокрушались, удивляясь — зачем это я приперся в Москву, где мне будет еще хуже.

Я прошел пешком Кировскую, свернул в переулок, назывался он тогда Водопьяным — от Кировских Ворот к Сретенским, но в квартире на мои звонки и стук никто не отвечал. Я поднялся к соседям — они ничего на знали, ходил вокруг дома, звонил снова и снова. Больше мне некуда было идти и ничего не приходило в голову.

Москва стала другой: тихая, с закрытой станцией метро у Кировских Ворот, у которой всегда бывало оживленно, людей на улицах поменьше, мало машин, какие-то совсем другие машины…

Надо было на что-то решаться, я не знал, где искать маму, сидел на лестнице в сыром вонючем подъезде и тупо почесывал зудящие под тугим бинтом фурункулы. И тут появился мой дядя — отец Виктора, единственный мужчина среди восьми теток, муж одной из сестер, финансовый работник, тихий, скромный человек, еврей с золотыми руками. Он всегда донимал меня своей дотошностью и тщательной медлительностью: аккуратно и скрупулезно чинил проводку, учил нас с Виктором уму-разуму, пытаясь привить мне хоть какие-нибудь практические навыки. С той поры я возненавидел такого рода домашнюю работу — сразу же возникает передо мной тихий облик дяди и его приличествующие моменту присловия.

Тогда он служил в ПВО и забежал домой пообедать. Он изменился, даже поразил меня: не было густой, в седину шевелюры, голова бритая, он курил махорку, был в солдатской форме — его новый облик никак не соответствовал до зубной боли памятному мне тихому его занудству. Он молча открыл сложный замок, ввел меня в комнату, — квартира была холодная, нежилая, загромождена дровами — все не так, как прежде.

— Где мама? — спросил я.

— Значит, решил прокатиться, — сказал дядя. — Хорошее времечко выбрал для развлечений. Во сколько обошлась тебе твоя увеселительная прогулка?

— Что случилось с мамой? — спросил я, понимая, что произошло что-то ужасное. Все-таки я не видел ее года три, а простились мы у ворот зоны в одном из Темниковских лагерей.

— Интересно, а карточки у тебя есть? — спросил дядя. — Хлеб ты, конечно, забрал вперед. А что будет завтра? Или для тебя здесь приготовлены новые карточки?

— Что тут случилось? — закричал я.

— Я уже не говорю о школе, — продолжал дядя, — какая может быть школа, если ему, видите ли, надо ехать в Москву! Все едут из Москвы или на фронт, а он решил прокатиться…

Я никогда не смогу забыть этого разговора. Мама между тем была у моей бабушки — матери отца, она жила на улице Горького вместе с моей двоюродной сестрой — дочерью тетки Сони, о которой я уже рассказывал.

Мама попала тогда в Москву, конечно, случайно. Просто 10 декабря 1942 года кончились пять лет ее срока. Это было в новинку — что срока́ кончались (во всяком случае, не приняло еще массового характера), — и ее отпустили, видно, не знали, что с ней делать. Она выбрала пункт, ближайший к Москве, чтоб надо было через Москву проехать, — Пушкино. Там ей сразу отказали в прописке, да и негде было и не у кого; она приехала к теткам, ходила по милициям, ото всего этого тяжко заболела. А мы-то с сестрой в Чебоксарах радовались телеграмме из Москвы о маминой болезни — думали, это для пропуска! На время болезни маме разрешили жить в Москве, но однажды пришел участковый, и она дала подписку о выезде в двадцать четыре часа. Тогда она съехала с квартиры у теток и спряталась у бабушки.

Появление мамы в Москве после всего, что было, в сорок втором году — удивительно, но еще удивительнее, что все как-то обошлось. Когда, спрятав подальше свою синенькую бумажку, в которой говорилось, что она освобождена из заключения (маму предупредили: восстановить эту бумажку ни при каких обстоятельствах невозможно — придется отсидеть еще один срок), она прибыла на станцию Потьма и увидела, что там творится, когда, отчаявшись сесть на поезд даже с билетом, который фантастическим образом, но удалось взять, она повисла на подножке тронувшегося состава, а здоровенная проводница принялась сталкивать ее на ходу, упершись в грудь коленом, а мама за два года до того перенесла в лагере тяжелейшую грудную операцию, — в тот момент мама, наверно, тепло вспомнила оставшийся лагерь. Но ей нужно было уехать, остаться в Потьме она не могла — просто есть было нечего. «Люди ль вы?!» — закричала мама. Я вижу ее, несмотря на всю немыслимость сцены: с чемоданом, бледную, отчаявшуюся от безвыходности положения, маленькую, в той же огромной дохе, висящую на подножке, а поезд уже движется, его провожают привыкшие ко всему равнодушные глаза тех, кто остался на станции Потьма… Мама крикнула, очевидно, громко — ее услышали сквозь лязг набиравшего скорость состава. Кто-то отстранил проводницу, и маму втащили в вагон.

Она просидела всю ночь в уголке, у двери, а утром, в Москве, выйдя на привокзальную площадь, побрела к Кировским Воротам, шарахаясь от каждого милиционера.

Она пропала бы в Москве, не окажись в это время одной из ее младших сестер — Зоси, человека с судьбой незаурядной, в которой время выразилось по-своему, любопытно-трагически.

Непохожая на остальных сестер: комсомолка, очень рано член партии, в самом начале тридцатых годов отправленная на нелегальную работу в Польшу, она успешно и громко села там в тюрьму, прошла дефензиву, была приговорена к смертной казни, виселицу заменили двадцатью годами, она сидела до 1939 года, пока тюремная администрация не побежала перед быстро идущими немецкими танками.

Тюрьма была где-то на западе. Зося пешком прошла всю страну, горящую Варшаву — навстречу нашим частям. Так она вернулась в Москву, была на партийной работе в Белостоке, в сорок первом году пешком двинулась дальше на восток — через Минск и Смоленск, работала в Москве на радио на Польшу, участвовала в организации Войска Польского, вместе с ним вошла в Варшаву, работала в партийной школе, была награждена высшим польским орденом «Грюнвальд».

Она истово горела партийным революционным пламенем и, в отличие, скажем, от сестры отца, тетки Сони, была в каждый момент, как бы он ни был противоречив, искренна и, что еще более редко, абсолютно бескорыстна. Но становилось ей, надо думать, с каждым годом все труднее, да в ситуации с Польшей, польской партией, уничтоженной у нас еще в тридцатые годы (мама могла бы порассказать ей о польках, сидевших в одном с ней лагере), Варшавским восстанием — было мудрено сводить концы с концами. Не знаю, как это ей удавалось, впрочем, всегда находятся готовые рассуждения о революционной целесообразности… Во время войны еще все для нее как-то, но стояло на своих местах — она ни о чем не думала, ей хватало увиденного в Варшаве, Минске и Смоленске. Но потом, в конце сороковых, особенно в начале пятидесятых, стало, надо полагать, потруднее и совсем невмоготу.

В то время (в конце сороковых годов) мы виделись часто. Зося окончила экстерном университет, училась в Академии общественных наук, должна была защищать диссертацию. Я бывал у нее в гостинице «Люкс» на улице Горького — там жили тогда иностранные коммунисты. Помню ее гостиничный номер, где всегда можно было хорошо поесть, студенческое, но высшего класса — люкс! — жилье, стол, заваленный книгами, однообразными, как частокол в новеньком заборе: Маркс и Энгельс, Ленин, Сталин, лекции ВПШ, книжки тогдашних философов и историков в одинаковых твердых переплетах — Митин, Константинов, Юдин, Варга, Панкратова, Греков… Она изучала эту науку с обычным для нее пылом и страстью. А у меня возникали в ту пору свои сложности, я приходил с ними к ней, возможности у нее были, и она охотно, легко помогала мне. Я верил в ее возможности, в ее силу и ее искренность.

Конфликты у нас случались, но спорить с ней не хотелось: становилось жалко ее, да и страшновато — можно было всего ожидать. Помню громкий разговор о нашем прошлом, об отце; Зося закричала на маму: «Я не позволю устраивать здесь культ Фридлянда! Ты ничего не понимаешь, а я знаю, куда и к чему он шел, — почитай его последние статьи!..» — «Никуда он не шел, — сказала мама, но негромко, — и ничего ты не могла там вычитать, да и не читала, — когда тебе было читать, ты в тридцатом году уехала…» — «Ну хорошо, хорошо, нечего парню голову морочить…» — сказала Зося остывая.

Зося не выдержала в пятидесятом году. Она несомненно имела предрасположение к психическому заболеванию — ее мать (мачеха мамы, страшно, кстати, мучившая маму в детстве и отрочестве, родившая деду восемь дочерей после смерти моей родной бабушки) была просто психически больна, и только в такой мещанско-еврейской семье могли мириться с этим всю жизнь, не отправив ее в больницу, полагая всякого рода ее, так сказать, отклонения от нормы проявлением трудного характера. У Зоси началась мания преследования, бред, в котором было слишком много правды: она говорила и писала в разные адреса: существует заговор, нити его ведут в ГБ, на Лубянку, весь город опутан проводами… Это было естественным завершением судьбы, если трезво взглянуть на ее жизнь, но странно, что в ту пору ее не посадили (сказал же, говорят, Сталин в подобном случае о человеке, находившемся на экспертизе в институте Сербского: «Такие сумасшедшие нам нэ нужны»), а благодаря стараниям друзей-поляков просто спрятали в сумасшедший дом, и вот уже скоро двадцать лет она там, ей платят большую партийную пенсию, раз в год тетки берут ее домой на месяц, но ей неизменно становится хуже, в домашних условиях ухаживать за ней невозможно, ее отвозят обратно, каждый раз обманом посадив в машину. Несколько раз за это время она убегала, «конспирировала» в больнице, но больна она безнадежно.

Есть для меня в Зосиной судьбе некий печальный символ: неизбежность страшного конца для честного человека, искренне попытавшегося соединить несоединимое.

Но в 1942–1943 годах в Москве Зося была в порядке, в силе и просто спасла маму. Делала невозможное, чтобы помочь ей хоть как-то устроиться. Действовала она, разумеется, только официально, это было выше всяких, тем более искренних возможностей, обречено на неудачу, но кое-что ей все-таки удалось: маму не посадили.

Тогда, в день приезда, в квартире у Кировских Ворот мне удалось в конце концов прервать красноречие дяди. Узнав, где мама, я забрался в трамвай и, качаясь от усталости, с размокшими и разматывающимися повязками на ногах, в промокших от крови рваных сапогах вышел на Пушкинской площади и побрел вверх по Тверской. Бабушка жила рядом с глазной больницей, в большом доме, я еще по детству помнил эту квартиру, не зная номера.

Бабушке с моей двоюродной сестрой оставили к тому времени только одну комнату, всю квартиру занимал генерал (видимо, интендантский), с которым они мирно уживались, рассказывая о нем всякого рода потешные истории. На самом видном месте в прихожей висел желтый деревянный круг для унитаза. «Генеральский», — шепнула мне сестра, когда я удивленно уставился на него: им пользовался только сам генерал, торжественно вешая каждый раз на специальный крючок.

Мама, бледная, все с такими же сияющими глазами, встретила меня в дверях, мы оба плакали, и хотя все было ужасно: нам негде жить, нечего есть, неизвестно, чем заниматься, но я понимал — самое страшное позади, все теперь хорошо, остальное ерунда, чепуха, ничего не стоящая. Я понял это сразу, очнувшись от первых слез, увидев себя на кухне: мама ловко разматывала мои бинты, промывала гнусные фурункулы, весело болтала, в кухню заглядывала двоюродная сестра, что-то непонятное варила на плите бабушка; потом прибежала Ида — приехала из командировки под Москвой, как всегда, с историями и приключениями, мы смеялись над моей долгой беседой с дядей в квартире у теток… Мы уже жили.

С той самой минуты и началось подлинное мое возрождение или, скажем скромнее, оттаивание. Хотя нам еще долго было худо. В самом элементарном смысле. Из Москвы пришлось уехать — никаких надежд на мамину прописку не осталось, как бы опять не забрали, продуктовых карточек у нас действительно не было, сестра не могла нас прокормить, бабушка боялась генерала, который однажды мог пробудиться, позабыть про свой сияющий желтым лаком круг и нас заметить.

И мы вдвоем отправились обратно в Чебоксары — там было какое-то прибежище. Опять те же железные дороги, пересадки, на сей раз в страшном городе Канаше, тот же домишко на горе, опостылевшая школа и голодуха. Но все было другим. И дом наш, как оказалось, стоял славно: прямо с дороги открывалась широкая синяя лента Волги, слишком роскошная для такого замызганного городишки, лес и луга на той стороне прямо у береговой кромки; да и город, спускавшийся с нашей горы, карабкавшийся домами на такую же другую гору напротив, смутно белевший внизу зданиями покрупнее, в центре, — оказался удивительным. Все это, не замечаемое мною прежде, было необычайно красивым, и теперь каждое утро, шагая в школу, я глядел, дышал, уносил эту красоту с собой. И в школе все как-то само собой наладилось, мама там побывала, все стали со мной приветливее, и, хотя я пропустил из-за путешествия в Москву довольно много, это никак не отразилось на моих познаниях: я прилично, без двоек, закончил четверть, а экзамены за восьмой класс вовсе сдал только на пятерки.

Было лето с купаньем на Волге, ночная рыбная ловля, в ту пору еще удавалось поймать сеткой стерлядь; путешествия на тот берег в луга и леса — грибы и ягоды; оказалось, что в городе прекрасная старая библиотека с тихими и прохладными читальными залами — так хорошо было после ее закрытия, часов в одиннадцать, выйти в темноту, спускаться сначала по каменным мостовым (библиотека была на противоположной горе), потом через центр и по нашим кривулям…

А ведь ничто, повторяю, не изменилось — та же непролазная грязь, неосуществимая мечта о сапогах, зависть к крепким каблукам и нечавкающим подметкам, та же голодуха — щи из крапивы и оладьи из картошки, жаренные на касторке, да и мама не ходила со мной не только купаться на Волгу, но и в библиотеку. Но какой-то дух исходил от нее, умная энергия была во всем ее тихом облике, и действовала она ровно и неостановимо. В конце концов появились даже сапоги: мама вязала кофточки, их покупали, а щи из крапивы съедались весело.

В девятом классе я ходил уже в другую школу — нас разделили, и здесь, среди тридцати юношей, которым через год предстояло уйти на войну, продлись она еще, я внезапно оказался не самым последним, я мог не хуже, а порой лучше других, рождался интерес — робкий и еле тлеющий, но уже активный интерес к жизни. Я проснулся.

Вот тогда я и встретился со Стасиком Андреевым. И этот первый мой товарищ, первая духовная близость довершила то, что начала мама. А потому, хотя вся наша дружба относится ко времени более позднему, я должен рассказать о ней здесь.

Это был очень одаренный человек, тогда еще мальчик, головой выше нас всех — своих сверстников. Не потому, что учился блистательно — отличники и эрудиты бывали в каждом классе. Но он уже тогда много знал, его, скажем, школьный доклад о толстовстве (мы вспоминали о нем позже, взрослыми людьми) был по-настоящему глубоким.

А я был пуст, ничем не наполнен, но, видимо, жажда и потребность в духовном знании была огромная, и впитывал я все мгновенно, четко следуя собственной, неведомой мне, но вполне определенной дорогой.

Мы сошлись, сблизились, полюбили друг друга. Вначале я его робел, а он меня просто любил. Я уехал после девятого класса в Москву, он сдал за лето экстерном за десятый класс, получил золотую медаль, прислал мне документы, я отнес их в университет на Моховую, отдал секретарше, не веря в серьезность и успех таких простых действий.

Но Стасика приняли и вызвали в Москву. Да и несложно это, наверно, было в то время — 1944 год, кто тогда поступал? Он пошел на геолого-почвенный факультет, его привлекали естественные науки, он относился к ним серьезно, полагая литературу всего лишь занятным развлечением. Был он похож тогда на классического русского студента конца прошлого века, о которых я знал по книгам, к тому же он немного играл в «такого». Жил он в знаменитом общежитии на Стромынке, отпустил длинные, до плеч, волосы, курил трубку, целые дни просиживал в Ленинке, на все присылаемые родителями деньги и стипендию покупал настоящие книги (тогда у московских букинистов можно было достать все что угодно), и пока я все еще восстанавливал себя и собирал по крохам, он продвинулся далеко и интересно. Хотя, надо думать, все это выходило у него не просто, был он человеком живым, любознательным, не мог не видеть, что происходит, не соотносить с книгами, которые так жадно читал. Он и соотносил, дышал все труднее, пока не задохнулся.

Однажды он сбрил наголо волосы и начал пить.

Так и пошло. Он переходил с курса на курс, учился, как всегда, блестяще, умудрился писать и печататься еще студентом, но пил все безнадежнее, побывал во всех московских больницах, его исключали и восстанавливали, рассорился со всеми друзьями, страдал от одиночества, оставаясь по-прежнему человеком умным, широким — прекрасным, становился все более тяжелым.

Разумеется, были причины объективные, он натыкался на них все чаще, знал много и многое уже тогда глубоко понимал, не верил в возможность каких бы то ни было глубоких изменений, справедливо полагал чепухой и литературой всякую либеральную болтовню, принципиально отказывался от какой бы то ни было попытки серьезного анализа времени, хотя интересовался, прислушивался, жадно расспрашивал меня обо всяких новостях — ждал глотка свежего воздуха. Но верил только в науку, в совершенствование внутреннее, а каждый раз, сталкиваясь с жизнью (таких столкновений в Москве конца сороковых — начала пятидесятых годов было более чем достаточно), срывался, забывал о мудрости и совершенствовании — запивал. Потом опять успокаивался, уходил в свою науку, двигался внутренне дальше и глубже: толстовство, просветители, утописты, великие немцы, отцы церкви (воспринимая их писания скорее как некую экзотику), античность (Рим первых веков, потом Аристотель, Платон), Восток, вплоть до индусов, на которых остановился, зачеркивая опыт новой цивилизации, отодвинув, не зная его сердцем, христианство, проскочив в своем несомненном кустарничестве и отсутствии настоящего образования русских религиозных мыслителей, — и потерялся, не видел возможности соотнести свои лихорадочные поиски оправдания жизни с ее реальностью, пытаясь закрывать глаза, не чувствовать ее боли — никак не из равнодушия, принципиально, полагая в некоем интеллектуальном аристократизме мышиной возней все наши сегодняшние терзания…

Как не хватает мне сейчас его такого естественного, умного понимания, интеллектуального опыта, безошибочного чутья, интуитивного знания людей! Как бы он рад был узнать, что на самом деле существует традиция русской культуры, ее непрерывность, что наше незнание — только наша беда, что ничто не утеряно, к тому же что-то расшевелилось, живет, сдвинулось, и уже не либеральничанье и не болтовня, а живая мысль — завтра дело, — и уже не рюмка водки и не восхищенный взгляд наградой, а тюрьма и лагерь…

После университета все пошло у Стасика хуже: на работе его не терпели, времена становились круче, но он еще как-то держался, защитил диссертацию, напечатал несколько, говорят, очень серьезных, даже значительных работ по своей специальности — он кончил геофизиком. Были женщины, девицы, но никто ничего не мог поделать.

Потом его окончательно прогнали уже отовсюду. Он уехал в Чебоксары, мать, главный терапевт республики, делала там все возможное, а он, едва придя в себя, возвращался в Москву, — и все начиналось сначала.

А я по молодости не понимал, не верил в невозможность не пить до безобразия, что это болезнь и несчастье. Мы ссорились с ним, он убегал из нашего дома; ночью, зимой я бегал его разыскивать; иногда он жил у меня, лежал целые дни на диване, курил трубку — красивый, похожий на индуса, с широким лбом, далеко расставленными, чуть удлиненными глазами с тяжелыми веками, я приводил ему приятелей поострей, мы с ним заранее договаривались, он начинал спор, неизменно побивал самых языкастых и натасканных в любой области. Тут Стасик не знал жалости и не считал нужным щадить: «Пускай учатся…» Но так бывало, пока он держался, а потом мы ссорились, и он исчезал.

Обычная российская история. Сколько раз я чувствовал себя виноватым, что не смог остановить, удержать, объяснить. А он был человеком тонким, чутким, ранимым.

Помню, я уезжал на Сахалин, уже второй раз, после университета. Меня провожала толпа друзей-приятелей, запрудивших платформу на Ярославском, пора было прощаться. Стасик подошел ко мне, а я, возбужденный происходящим и тем, что мне предстояло, оттолкнул его, улыбаясь: «С тобой-то зачем!» Я-то знал, с ним — со Стасиком — должно быть самое главное, последнее прощание в Москве, а пока надо пройти обязательный ритуал остальных — важных и не очень. И уже потом, когда раздался свисток, поезд дернулся, я вскочил в вагон, закричал ему, стал звать, но его не было, он уже шагал по темным московским улицам, копил и лелеял в себе обиду, почти оскорбление, ни разу не ответил на мои письма с Сахалина, говорил, что и пьет оттого, что я его оттолкнул, и только много лет спустя мы объяснились.

Он погиб тридцати трех лет. Что-то словно бы наладилось, после большого перерыва он устроился в экспедицию на Памир, собрался жениться, пришел ко мне перед отъездом, мы хорошо поговорили, и он так смущенно радовался нашему пониманию. На другой день я провожал его до автобуса на аэродром, он не пил, а я приехал сильно навеселе, он был со своей будущей женой, радовался мне и надо мной потешался. Я подарил ему свою только что вышедшую большую статью, он смеялся надо мной, из открытого окна автобуса: столько я всегда читал ему нравоучений, а вот сейчас сам-то хорош… Дней через десять, уже на Памире, он умер. Заснул, а утром не проснулся.

Для меня в трагической судьбе Стасика, несмотря на всю нашу близость и разрывающую душу печаль, всегда был некий символ невозможности, пусть инстинктивной, но попытки отстранения от жизни, стремления принципиально не замечать, не говорить себе правды, полагая реальную боль ничтожной. Для человека искреннего и умного, по натуре активного и доброго — это невыносимо, такого рода сшибка не может не кончиться трагически. Разумеется, в каждом конкретном случае иначе, нет ничего более ошибочного в плане духовного опыта, чем формула Годунова: «Учись, мой сын: наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни». Никому она ничего не сократила, кто это и где хоть однажды следовал науке и не разбивал себе лоб о стену… Может быть, в случае со Стасиком причина всего лишь субъективная: он шел ощупью, не знал традиции, целый пласт культуры остался вне поля его зрения; провалы в его знании, недоверие к собственному сердцу — они и обернулись беспомощностью, сделали его беззащитным. Здесь нет нарочитого усерьезнивания судьбы моего товарища, слишком просто было бы свалить все беды его и неприятности на болезнь — природу. А что понимаем мы в природе, о которой судим чаще всего с поразительным апломбом? Будто бы духовная жизнь не имеет к природе самого прямого и непосредственного отношения…

Наше пребывание в Чебоксарах шло к концу: зима, весна, опять лето… Но все выравнивалось, завершалось, впереди была Москва, и не нужно было хотеть и мечтать об этом так истово — отъезд стал естественным, сам собой разумелся: теперь мы с мамой просто должны были, не могли, в конце концов, там не оказаться.

Была школа, нормальные трудности и беды, от которых нелепо было бы впадать в отчаяние. Потом нам с мамой пришел от сестры вызов, мы собрались, купили билеты на пароход. В этом тоже было что-то уже от другой жизни. И хотя билеты в третьем классе, набитом битком, я знал — это возвращение: я и отплыл из Москвы пароходом!

Стоял жаркий июль, нас никто не провожал, я запихнул под скамейки чемоданы, пароход отвалил, разворачиваясь и удаляясь, пошлепал вверх, а с кормы я еще долго видел высокий берег, где-то неразличимый уже наш домик, потом он закрылся другим бугром, с невидной отсюда, с реки, библиотекой, слева побежали поросшие выгоревшей травой холмы, справа, у самой кромки — лес, настоящий, темный, нетронутый. Пароходик шлепал, деловито постукивая слабенькой машиной, солнце завалилось за какую-то гору, сразу стало темно и прохладно, мама взяла меня за руку, и мы пошли вниз. У нас было на двоих две полки, в узелке пища. Я вытащил чемодан, мама расстелила салфетку…

Через три или четыре дня, уже не помню, мы были в Москве.

Узкий и длинный кабинет-пенал завершался столом, он стоял поперек, у окна, оставлял узкие проходы с обеих сторон; подоконник высокого окна — над головой сидящего спиной к нему за столом человека. Я не видел его лица, он работал, не обратил внимания, когда я робко вошел, приблизился к столу и остановился, потом подождал немного и сел на стул возле.

Человек за столом покосился на меня темным лицом и продолжал писать. Был он в штатском, выглядел бы вполне мирно, если бы не эта дикая комната с голыми стенами и обязательным портретом вождя, глядевшим на меня с привычным холодным презрением; если бы я не выстоял трех томительных часов в такой же голой приемной, где толпились люди, главным образом женщины, исчезавшие одна за другой в этом кабинете… Никто не задерживался — или так мне казалось? — поэтому я не мог понять, почему он со мной так нетороплив. Или здесь был кто-то другой? Но никаких дверей, кроме той, в которую я вошел, обнаружить не удалось, тогда я успокоился, но нарушить усердное занятие хозяина кабинета не решался. Да, он выглядел бы вполне мирно — работает человек и все, — если бы не было всего, что было.

Я впервые пришел сюда месяц назад. Вместе со старым школьным приятелем, славным, добродушным пареньком (мы дружили с ним еще с третьего класса школы), имевшим, по-видимому, тоже некое отношение к такого рода местам.

Правда, он никогда не рассказывал о своем отце, а я деликатно не расспрашивал, но из разных обмолвок его и его матери понял, что отец много лет с ними не живет, что был он чекистом, давным-давно уехал куда-то в Сибирь, а там исчез, но к ним это уже отношения не имело. Я часто бывал в их небольшой комнатушке в Уланском переулке, мать моего приятеля, веселая, молодая еще, полная блондинка, меня привечала, с любопытством расспрашивала, а я охотно делился всем, что у меня было. Приятель мой всегда живо откликался на разговоры про это, лихо шутил на самые острые темы и пошел со мной с удовольствием. Мы пересекли Лубянку и в самом начале Кузнецкого Моста слева толкнули дверь: «Приемная. Отдел справок».

31 мая 1946 года исполнилось десять лет со дня ареста отца, то есть кончились десять лет без права переписки. Летом я сдавал экзамены в университет, потом в институт, потом опять стучался в университет, проваливался, снова сдавал и наконец поступил. И в сентябре толкнул эту дверь.

Тогда здесь толпились, как мне показалось, те же самые люди. Было тихо, косились на каждого, кто вполголоса спрашивал о чем-то у соседа. А мы с приятелем шутили, выказывались друг перед другом и, очевидно, чтобы скрыть робость, прыскали в кулак, как гимназистки. Подошла моя очередь, я вошел, оставил заявление — мне было сказано зайти через месяц.

Я не говорил маме, что подал эту бумагу, хотя она несколько раз об этом заговаривала и обрывала себя: «Конечно, бессмысленно да и рискованно о себе напоминать». Ей напоминать о себе было и вовсе невозможно: она по-прежнему жила безо всякой прописки, неизвестно как.

Сидеть в кабинете-пенале перед человеком, подозрительно долго не обращавшим на меня внимания, передоверившим слежку за мной до жути знакомому портрету, было неуютно, но чем дальше, тем страшней становилось о себе не напомнить. К тому же я с ужасом ждал, что он все-таки скажет по существу моего заявления.

Самое лучшее было затягивать свидание, и я твердо решил молчать, пока меня не спросят.

Прошлый раз приятель рассказывал всякие байки о подземных ходах, связывающих все здешние помещения друг с другом, а потом с Кремлем, выходящих бог знает куда. «А мавзолей?» — спросил я. Это показалось нам особенно смешным, хотя почему было бы не включить мавзолей в подземную сеть, начинавшуюся или завершавшуюся в сером, плывущем на Москву, как чудовищный корабль, огромном здании с гуляющими вокруг часовыми? В то время достраивали вторую огромную половину этого здания, она была в лесах, там копошились серые фигурки. «Немцы», — говорили в Москве и торопливо проходили мимо.

Я представил себя заблудившимся в темных подземных переходах-тайниках, толкнувшим некую дверь и оказавшимся перед саркофагом, а в нем ссохшийся человек в рыжей бородке. «Одиноко ему там лежать», — подумал я, как помнится, с какой-то странной жалостью к этому человеку…

Но в этот момент меня прервали.

— Я вас слушаю.

Глаз его я не видел и, вздрогнув, уставился в темное лицо, позабыв, что я должен говорить. Ждал, что мне сообщат.

— Месяц назад, — залепетал я, — мне сказали…

— Фамилия… имя-отчество… Где живете…

Он опять надолго ушел в свои папки, бумаги, но я уже не отвлекался, мне было не до подземных переходов, которые, вполне вероятно, начинались под его письменным столом.

— Кто такая Фридлянд Ида Григорьевна? — спросил он совершенно неожиданно для меня. Этот вопрос показался мне таким диким, что я даже не сразу сообразил, о ком идет речь.

— Фридлянд?.. Моя сестра…

— Где проживает?

Мне стало совсем не по себе.

— Здесь, в Москве, мы живем вместе.

— Что ж вы со мной в игрушки играете?! — вскричало «темное лицо» с явным раздражением. — Она вам ничего не говорила?

— Ничего, — пролепетал я, понимая, что гублю сестру, себя и всех нас.

— Шутить с нами не следует, — сказал он, совершенно, впрочем, напрасно, это я и без него знал. — Была здесь эта самая Ида Григорьевна, все, что надо, мы ей сообщили…

— Когда? — тупо спросил я.

— Что «когда»? — обозлился он. — Недавно была, можете все у нее узнать.

— Она уехала, — неожиданно для себя соврал я.

Сестра действительно жила с ребенком за городом, на даче в Мамонтовке, и, хотя я жил там же, формально это было правдой — она ведь уехала из Москвы!

Ему, видно, надоело со мной препираться. Он достал из папки бумагу и, глядя в нее, сказал:

— Сообщаем. Фридлянд Григорий Самойлович 1896 года рождения умер в 1941 году 29 августа.

— Как умер? — спросил я, не понимая. — Десять лет без права переписки, срок кончился, может, теперь можно узнать, где он?..

— Все, — сказал человек за столом и встал, загородив окно. — Все, что я могу вам сообщить. И запомните и передайте сестре, она тоже здесь что-то такое высказывала и не верила… Прошу пригласить следующего.

Я, не видя, прошел сквозь приемную, вышел на улицу, повернул за угол и пошел вниз к Охотному Ряду. Было темно, справа не стоял еще огромный и бессмысленный, особенно выразительный рядом с мрачным зданием министерства «Детский мир», теснились старые дома, пассажи, завершавшиеся «Иртышом», в который вели десять ступенек вниз, возле толпились и шумели люди, слева у «Метрополя» мигали огни кинорекламы. Все дрожало перед моими глазами, сливалось в одно желтое зарево. «Сволочи, — шептал я, глотая слезы, — убили, сволочи…» Я ругался и плакал. Я впервые, но сразу поверил, что отца больше нет и я его не увижу.

Пока я дошел до университета, слезы подсохли, отчаяние вылилось в ясную холодную злобу и, когда я поднялся по круглой лестнице в центре старого здания, между Герценым и Огаревым — там слева и было мое заочное отделение, — стало мыслью уже достаточно определенной. «Ну ладно же, — бормотал я, — я все-таки учусь в университете, я его кончу, ничего вы не смогли, не сможете сделать со мной! Посмотрим еще, поглядим…» Смешное это было ужо, и сегодня особенно грустно мне его вспоминать и об этом свидетельствовать.

Но я действительно попал в университет, правда, «с черного хода», да так там и застрял, не двинувшись дальше «кухни». Может быть, именно это меня тогда и спасло: года через два начали вылавливать таких, как я, ребят прямо с лекций, из общежитий, из московских квартир, и мои сверстники, столь же чистосердечно излагавшие в анкетах сложности своих биографий, прошли крестный путь — от Лубянки, Бутырок, Лефортова до знаменитых лагерей в Джезказгане, Соликамске и на Печоре. А я затерялся — заочник, заглядывавший в университет по собственному желанию, а оно появлялось нерегулярно, случайно подрабатывавший где попало — от средней школы, где я бесславно прослужил несколько месяцев старшим пионервожатым, впадая в тоску от никому не нужной липы, требовавшей непременной «инициативы» и «боевитости», которых мне явно недоставало, — до лаборантской работы в рыбном научно-исследовательском институте.

Попади я в университет — все сложилось бы иначе. Я помню, как поступал: принес документы на истфак, их оставил, а когда на другой день зашел за экзаменационным листком, девчонки-секретарши встали и еще откуда-то набежали посмотреть на меня. Или многие учились еще у отца, или время было такое, что все это казалось диковинным? Мне не выдали «листка» — не давали разрешения сдавать конкурсные экзамены, хотя это словно бы и формально было невозможно, допустили только 8 августа, когда экзамены начались, и я, взбудораженный всем этим, понимая, что меня все равно не примут, начал сочинение о «Женщинах в русской литературе» фразой, которую помню до сих пор: «Русская литература, — писал Белинский, — не есть явление отечественное, будучи занесена с Запада, она развилась, став литературой национальной». И дальше, в развитие этой мысли. Шел 1946 год и такого рода «дискуссионное» размышление явно было неуместно.

Я видел потом свое сочинение только издали, мне не дали его в руки, разглядел злополучную фразу, дважды подчеркнутую красным карандашом со столь же яркими пометками на полях: «Sic!!» — кричали поля. «Это тоже по-русски?» — нагло спросил я, забирая документы.

Да, Бог спас меня тогда от университета, тем более от исторического факультета, и я благополучно, на пятерки сдал те же экзамены в педагогический институт на Пироговке, куда меня не приняли уже просто так — не объясняя причин, но отличные отметки дали возможность поступить в университет на заочный, войдя, как уже говорилось, через «черный ход», используя родственные связи и то, что на заочный в ту пору поступить было совсем несложно. К тому же, имея некоторый опыт, я на сей раз был более чем краток в своем жизнеописании.

Но все это явилось уже завершением некоего процесса, о котором следует упомянуть.

К тому времени пошел третий год моей жизни в Москве. Мы занимали с мамой и сестрой небольшую комнату в квартире у теток. Я уже писал об этой большой мрачной квартире у Кировских Ворот, в которой я жил после Архангельска (в этом доме в бывшем Водопьяном переулке жил когда-то Маяковский). В свое время эта квартира принадлежала маминому старшему брату, уехавшему в 1924 году из России — сначала в Румынию, а после войны в Израиль. Это единственный самый близкий ей человек (их только двое, тетки — сестры лишь по отцу), с которым она чуть не полвека не видалась и бог весть увидятся ли когда-то. У него, надо полагать, было состояние, да и квартира с мебелью, размерами внушающая уважение, о чем-то говорит; в Румынии у него было какое-то дело, хотя, как я теперь понимаю, грошовое. Дети его учились и осели в Париже; во время войны, когда мы пропадали в Москве, а Бухарест был уже освобожден, мама каким-то образом связалась с братом, он присылал посылки, и недолгое, впрочем, время мы только этим и жили. Наверно, я никогда не увижу дядю, но с удовольствием с ним бы встретился, поговорил, что-то постарался понять, человек он, судя по всему, добрый и любопытный.

Итак, мы жили в квартире у теток и страшно бедствовали. Маму никак не удавалось прописать, а значит, у нее не было продовольственных карточек, сестра поступила в Литературный институт — значит, не получала зарплату, мама вязала и продавала кофточки, но это были не деньги, к тому же мама была слаба и часто болела.

Помню, старые друзья или родственники устроили маму лифтером в большом доме в Кривоколенном переулке — возле нас. Это удалось оформить, мама получила карточку, несколько раз выходила на ночное дежурство, но однажды утром, возвращаясь домой, раскашлялась и увидела на снегу кровь.

Она слегла всерьез, ей было совсем плохо, очевидно, что-то такое сказали врачи — сестра сообщила мне об этом на кухне, заваленной дровами. Я оттолкнул ее, знал твердо: с мамой ничего не может произойти, а говорить об этом, в это верить, признавать такую возможность — предательство, способствующее такой возможности. Пораженная сестра села на дрова, принялась было ругаться, но притихла, поняла меня.

В Литературном институте сестра училась у Паустовского, ему очень нравились ее рассказы, казавшиеся и мне поразительно талантливыми, но работала она мало, ей было не до того, или пора не приспела; сдавала экзамены, приводила новых друзей, обычно рано утром, после «подготовки к экзаменам». Они приходили какие-то синие, тихие, съедали большую кастрюлю супа и расходились. Странными были эти молодые писатели; я запомнил только строчку одной поэтессы: «Воспоминанье как цепи звено воспоминания тянет звенья, ах почему забыть мне не дано твоих горячих губ прикосновенье…» Шел 1944 год, все на фронте — кто тогда учился в Литературном институте?! Но для меня этот новый мир казался непостижимым, таинственным — прорыв куда-то. Наверно, в ту пору и шевельнулась мысль: что и я, что и мне, что, быть может, это и должно стать путем-дорогой.

Я учился в Горном институте, сначала на подготовительном, кончал десятый класс экстерном, потом поступил на первый курс на отделение шахтного строительства, выплакал перевод на геолого-разведочное отделение, был счастлив, но душа не лежала, по три раза сдавал математику, химию, начертательную геометрию; ухаживал в ту пору за старой школьной подружкой — был в нее влюблен еще с третьего класса! — а тут встретились, шел последний год войны, через день — салюты, мы бегали втроем с приятелем, о котором я уже упоминал, на Красную площадь и, как выяснилось много позже, поочередно обжимались с моей любовью в подъездах. Но я был влюблен по-настоящему: звонил и бросал трубку, страдал и бывал счастлив. Но во всем этом было больше инерции и бессмысленности: не было идеи и собственной жизни — как у всех.

Однажды весной сестра пришла домой днем, а с ней странный человек небольшого роста, полноватый, в старой шинели без ремня, с голубыми чуть навыкате глазами, курносый, в незастегнутых штанах с бахромой.

Такого я еще не видел. А он, отодвинув чашку с кофе и проглотив бутерброд, подсунутый мамой, принялся читать стихи — мы потрясенно замолкли, молчали несколько лет, пока Эмма ходил к нам, до тех пор, пока однажды за ним не пришли в общежитие их института и не увезли на Лубянку.

Евтушенко написал о Манделе (Коржавине) в «Автобиографии», вышедшей в Париже и наделавшей тогда, в 1963 году, много шума. Эмма рассердился, перепугался — время было неясное, понять его можно. Но Евтушенко написал правду, говоря о том, что значил Мандель в ту пору в Москве, хотя знать его не мог, когда таким, каким он пришел к нам, Эмма ходил из квартиры в квартиру — единственный живой человек среди толпы мертвецов и автоматов, обрастал друзьями, поклонниками и поклонницами, диким, сотрясавшим стены голосом читал стихи, в которых судьба декабристов внезапно переставала быть иллюстрацией из учебника истории, смыкалась со строками о судьбе врагов народа, о романтике, растоптанной сапогами тех, кто нажимал ночью кнопки звонков. «И я поверить не умел никак, когда насквозь неискренние люди нам говорили речи о врагах…» — кричал Мандель. Дребезжали стекла, в комнату заглядывали мои перепуганные тетки, но остановить Эмму было невозможно: «Но в сердце, где червь, ведь ножом не ударишь, но муху на лбу ведь нельзя топором! А мне его тронуть нельзя — знамена…»

Я цитирую наизусть, запомнив эти строки на всю жизнь с тех самых пор, и пусть Эмма простит меня, если ошибаюсь, цитирую вперемежку, не привожу стихи полностью.

Он очень много значил в моей судьбе, и я пишу здесь об этом прежде всего потому, что понимаю — тогда, в 1944 году, он меня не приметил, я был одним из его многочисленных слушателей. Он завораживал полнейшей путаницей в голове: кожанки, перекрещенные пулеметными лентами, и тачанки перемешивались в его стихах с автомобилями, увозившими по ночам людей, гремевшими ночью звонками, от которых «дети просыпались и вскрикивали женщины со сна». «А город спал, и наплевать влюбленным на яркий свет автомобильных фар, пока цветут акации и клены, роняя аромат на тротуар. Я о себе рассказывать не стану, у всех поэтов ведь судьба одна, меня всегда считали хулиганом, хоть я за жизнь не выбил и окна. А южный ветер навевает смелость, я шел, бродил и не писал дневник, а в голове крутилось и вертелось от множества революционных книг. Романтика, растоптанная ими, знамена, пропаленные в боях. А я ходил в акациях, как в дыме, и мне тогда хотелось быть врагом…»

Были стихи о любви — белые и рифмованные. Эмма ходил из дома в дом с красивой и стройной девушкой, все глядели на нее, когда он читал стихи о любви, на радость хозяевам позабыв о политике, но тут же обрывал себя, влезал в новый спор, все замолкали, и Эмма неизменно побеждал в такой односторонней «дискуссии». Я наблюдал его в баталиях с несчастными поляками, приходившими к тетке Зосе, — куда им было, умиравшим от ужаса от одного взгляда на позабывшего о реальности Эмму, в пяти минутах ходьбы от Лубянки, — в квартире у теток сотрясавшего стены выяснением противоречий между дорогой его сердцу революционной романтикой и воплотившим «трезвый век» вождем: «суровый жесткий человек — апостол точного расчета».

Наверно, это были не очень хорошие стихи, они остались такими же спустя десятилетие, когда Эмма вернулся из ссылки, пришел ко мне, а потом, в столовой на Кировской, позабыв про сидящих рядом за столиком, читал все тем же, ничуть не изменившимся голосом стихи о смерти Сталина и его похоронах: «…В тяжелом мутном взгляде Маленкова неужто нынче вся твоя судьба?..» (речь шла, естественно, о судьбе России). Я опять был потрясен, впрочем, быть может, и количеством слушателей — все-таки было самое начало 1956 года, о XX съезде никто не помышлял, а сидели мы напротив внутренней тюрьмы на Лубянке.

У нас не было равных отношений с Эммой, я всегда любил его, пережив восторженное юношеское поклонение. «Попробуй, — говорил я ему, — напиши на стенах строки Пастернака — никто внимания не обратит, а твои стихи станут знаменем!» Шло время, я читал книжки, начинал понимать, что едва ли стихи вообще следует писать на стенах. А Эмму такое охлаждение, видимо, коробило. А быть может, он просто ушел из моей комнаты — и это вернее всего — в другую, да и друзей у него всегда бывало предостаточно.

Я убежден, что Коржавин — Мандель — останется в истории отечественной литературы — литературы, подчеркиваю я (а не мысли, по словам Евтушенко), — как явление чистое и свежее, его влияние на русскую поэзию нового времени для меня несомненно, при всем его стихотворном примитиве и том, что его современниками были Пастернак, Заболоцкий и Ахматова, что именно тогда мы узнавали Мандельштама и Цветаеву, что его ровесники могут виртуозно рифмовать что угодно про что угодно, а младшие коллеги по части смелости словно бы давно все превзошли. Дело здесь не в стихе, не в смелости, даже не в том, что Мандель часто бывал несамостоятелен, а Коржавин почти всегда чудовищно небрежен, — в естественности его несомненно поэтического стремления постичь правду и суть происходящего, выплеснуть свою сумятицу и путаницу, решить ее на миру, безо всякой игры и политиканства. И потому поэты, жившие рядом с ним и добивавшиеся успеха, проваливались куда-то, исчезали, несмотря на мнимый успех, ломались и растрачивались в невозможной попытке перехитрить время и поэзию. Эмму это не интересовало. Его жизнь, ставшая поэтическим подвигом, довершила то, что он не сумел сделать в стихах.

Я помню его на одном поэтическом вечере в университете, как раз в ту пору, о которой пишу, незадолго до его ареста, в маленькой аудитории. Он сидел с какой-то милой девушкой на одном стуле (мест не было), сбросив ту же шинель, небритый и грязный. Кроме него стихи читали Межиров, Луконин, кто-то еще. Или он в тот раз не читал стихи, только выступал в обсуждении: спорили о Межирове. В самом облике Эммы было что-то, чего этим ребятам и тогда уже не хватало: совершенно искреннее стремление понять, донести свою мысль, просто себя выразить. Они играли свою маленькую игру и проигрывали в любом случае, даже при конкретном успехе. А Мандель проявлялся просто, был сам собой — иначе он и не мог, но без такого поэзия, очевидно, немыслима. Это сразу его отличало — личность, проявлявшая себя столь полно в пору, когда это казалось невозможным.

Самые знаменитые тогда стихи Эммы не стали пророческими. Они назывались прекрасно — «Зависть»: «Можем строчки нанизывать — посложнее, попроще, но никто нас не вызовет на Сенатскую площадь. И какие бы взгляды мы ни старались выблескивать, генерал Милорадович не узнает Каховского. Хоть по мелочи биты мы чаще самого частого, но не будут выпытывать имена соучастников. Мы не будем увенчаны, и в кибитках снегами настоящие женщины не поедут за нами». Минуло двадцать пять лет, чего только не было, но мы не только нанизывали строчки, выблескивали взгляды и давали себя бить по мелочам — мы не просто выжили, но смогли проявить себя, заявить о себе: разговор о соучастниках становится все настойчивее, на площадь нас вызывали, многие увенчаны. И генералу Милорадовичу есть над чем призадуматься, и настоящие женщины собирают вещички…

Для меня несомненно, что стихи Эммы «Зависть», к слову сказать, сыграли свою роль, пусть отрицанием такого рода возможностей, горечью, нравственный заряд которой заставлял людей просыпаться, а проснувшимся не давал уснуть снова.

Было это двадцать пять лет назад, имеет отношение только ко мне, к моему восприятию поэзии Манделя, но я полагаю, эти строки не могут быть опрометчивыми.

В тот первый раз он зашел к нам мимоходом — сестра везла знакомить его с Паустовским, в Переделкино. Эмма читал там стихи, очень понравился, сестра — свои рассказы, кто-то третий что-то свое, и Паустовский растрогался, расчувствовался — какая растет молодежь!

А мама, когда они уходили, шепнула сестре: «Но ведь это невозможно, скажи, чтоб он застегнулся, привел себя в порядок, — но какой талантливый человек!»

Я не умел писать стихов, как Мандель, наука меня не интересовала, как Стасика Андреева, к тому же отчетливо ощущал, что связан по рукам и ногам, что существую благодаря недоразумению и недосмотру. Но согласиться и примириться с этим не мог, хотя не видел не только каких бы то ни было путей сопротивления, но и возможности отстоять себя. Что-то смутно протестовало во мне, к чему-то я должен был приложить свои силы, ощутить себя человеком, душевный опыт жаждал во что-то вылиться: для чего-то я родился, не только чтобы перехитрить московскую милицию — прописаться, прописать маму, получить в университете диплом… Так уходят молодые люди во всякого рода движения, отдавая все, что у них есть, неведомому, подчиняясь заманчивому чувству, в котором сливаются азарт, риск, тщеславие, тяга к настоящему делу, благородные движения души и душевная ущемленность. Но нас в ту пору действительно никто не вызывал на Сенатскую площадь, и я понимал, а вернее сказать, подсознательно, но достаточно отчетливо чувствовал, что так вот по мелочам забьют вконец, что выход только один — соорудить некую крепость, в которой бы не просто отсидеться, но полностью выразиться, бросить все, что меня окружает, забыть и забыться, уйти в мир, где я буду хозяином и стоить буду столько, сколько в действительности стою, безо всяких скидок и допущений — по естественному счету и праву человека быть самим собой. Так вот одним прыжком, оставив мир, в котором я прозябал и пропадал, не дожидаясь, пока меня слопают и затопчут, — а что я мог противопоставить паспортным столам, анкетам, «готическому зданию ЦК», как писал Мандель? Забыть про них и оказаться в ином — своем собственном — мире-крепости.

Я не настраиваю себя на торжественно-романтический лад, вспоминая об этом, пытаюсь всего лишь точнее выразить неосознанное, впрочем, ощущение, слившееся с чувствами вполне естественными. Их лихорадочность и страстность шли не только от натуры и темперамента — пора приспела, срабатывал защитный автоматизм.

Люся появилась в нашей комнате, придя не ко мне, — какие-то у нее были дела по соседству, потом возник общий интерес с сестрой: Люся училась на первом курсе, но в самом университете, на классическом отделении, у них с сестрой были общие разговоры об экзаменах, общих преподавателях, что-то еще. Я не обратил никакого внимания, хотя отметил ее на фоне белого кафеля голландки — хорошенькую, как лесной зверек. И откуда-то из другого мира.

А потом удивился, как все у нас восхищаются маленькой соседкой: жила в подъезде рядом, с одноногим дедом — георгиевским кавалером (увидел однажды, как он пристегивает железную ногу, а на груди серебряный крест), и бабкой — московской купчихой-мещанкой, красивой, видать, в свое время, развеселой дамой на пятнадцать лет старше деда. Жили они в точно такой же квартире, как у теток, только общей — коммунальной, а потому загаженной, темной, с постоянно звонившими в дверь пациентами к врачу-венерологу, занимавшему первые две комнаты.

Люся к нам — к маме и к сестре — захаживала, и я привыкал, хотя по-прежнему не обращал внимания, пока однажды, уехав весной в Железноводск, первый раз на курорте, заболев, отказавшись от Горного института, замысливая университет, болтаясь без дела и без всякого смысла среди больных и скучающих дам по цветущим горам Малого Кавказа, не вспомнил ее по-новому: издалека увидел это милое существо — и сломя голову бросился к берегу, показавшемуся мне спасительным.

Была весна, лето, вступительные экзамены в университет, провалы и надежды, расставания и встречи, разговоры — как плотину прорвало — и письма — бесконечные: из подъезда в подъезд, в университет на лекции, в Инту, куда она уезжала к родителям, из экспедиции на Черном море, когда плавал вдоль крымского побережья, подыхая от непрестанно мучившего голодания.

В письмах я весь выразился — бесцензурно и бесстесненно: многостраничные описания, восклицания, вскрики и бесконечный анализ собственных ощущений. Это хорошая литературная школа, ее важно пройти в юности, чтоб не возвращаться (впрочем, тут рецидивы редки, а эксплуатация полученного навыка становится стилизацией и графоманством), научиться слышать, понимать всякий нюанс ощущения и мысли, не бояться бумаги, да и человеку робкому, «зажатому», где еще разгуляться, как не в письме, чувствуя, как то, что не удается на деле, становится подвластным тебе в реальном сне эпистолярного общения. Я сразу научился главному в переписке: умению безошибочно нащупывать единственно верную ноту общения, внятную только корреспонденту, подчиняющую сразу и обеспечивающую письму успех.

У меня не было ничего, кроме этой любви, а когда человек молодой, полный нерастраченных сил, целиком — искренне и безоглядно — бросается в такую страсть, когда нет у него не только задней мысли, каких-то видов, но и потребности хоть что-то выгадать и «сообразить», когда и вовсе нет ничего другого — ни дела, ни долга ни перед кем, когда и будущего нет и не дорого оно ему, а все, чем при каких-то иных обстоятельствах он мог бы занять свою жизнь, он готов с радостью и счастьем отдать этому своему чувству, бросить, — оно, это чувство, не может не получить ответа, да и нет женщины, бегущей от такого.

А что было у нас? Нескончаемые разговоры, совместные книги, томление, университет, смешные вечеринки; я начал писать, беспрестанно графоманил, мы читали это вместе; ожидание возле университетской ограды, куда она подбегала вместе с покровительствовавшими нам четырьмя-пятью подружками — учеными девицами, постигавшими латынь и греческий (славные, добрые люди — я так рад бываю увидеть их теперь, спустя двадцать лет); и детская ревность, разрывающая сердце, и сладкое вино, и моя первая, уже упомянутая экспедиция на крымском прибрежье за пеламидой, первая разлука, которую я едва вынес, взвинтив себя до состояния безумия, а когда слепой гадальщик на керченском базаре по руке тут же определил мое смятение и тоску, его точное понимание привело меня в состояние еще более отчаянное.

Помню, в поезде из Москвы, забравшись на третью полку, я читал «Дэвида Копперфилда», закладывая страницы первым в моей жизни командировочным удостоверением, которое беспрестанно разглядывал. Все было кстати: и Диккенс созвучен дрожавшей во мне сентиментально-щемящей грусти от расставания на вокзале — я посылал телеграммы чуть не с каждой станции.

Потом было портовое Черноморье, ослепительные южные базары, чуть утолившая мое смятение морская экзотика, так легко ложившаяся в книжные представления о ней. Воистину человек находит именно то, что ищет.

Я помню, как впервые увидел керченский порт, разыскал наше экспедиционное судно, долго кричал вахтенного, он не слышал, играл с дружком в карты, они тут же обчистили меня, а я был счастлив — Грин, которого так любил, оказывается, ничего не преувеличил, не придумал, все было именно так, только еще прекрасней. Потом началась предотходная лихорадка, я вижу себя бегущим по пирсу с двумя огромными бутылями спирта — совсем чистым в левой и с чем-то добавленным туда «для промывания инструментов» в правой руке, а за мной растет толпа ошеломленных бичей и работяг со всего порта. Их замешательство спасло меня от линчевания. Я вбегаю по сходням на свою палубу, но тут меня ловят и, преодолев робкое сопротивление, заводят в пристройку («с командой нельзя ссориться!»), отливают из каждой бутыли в какие-то склянки. Потом отвальная в кают-компании, я пью сначала с начальством — я лаборант, спирт чистый, потом с командой, которая мне уже покровительствует, а я готов умереть, чтоб доказать свою любовь к ним, — мы пьем спирт явно из «другой» бутыли; я уже не слышу звонков, последней суеты, а мы уже отошли, я в полном беспамятстве и опоминаюсь, осознав себя возле борта: берега нет, мы давно в море, а я готов помереть от стыда, слабости и тошноты.

Это был действительно прекрасный рейс, но я запомнил не много: постоянную голодуху, любовь и восхищение окружающим, почту в каждом из крымских прибрежных городов, где я толкался возле окошечка «до востребования» или отправлял очередное послание, вдохновенно сочиненное в море. Однажды, разорвав конверт и увидев первую фразу — обращение ко мне, я так взволновался, что бросился в порт, на наше судно, в свою каюту, чтобы там, запершись, насладиться письмом в одиночестве. Судно как раз отходило. Я закрыл каюту, полез в карман — письма не было. Я бросился обратно, прыгнул на пирс, когда уже отваливали, и, не обращая внимания на крики с борта, помчался на почту — письма нигде не было, я повесил в городе (в Ялте) объявление о вознаграждении тому, кто его вернет, но его не вернули. Я телеграфировал Люсе: «Возможности восстанови написанное…»

И так все это ложилось на впервые открывавшееся мне море, весну, морячество, что голодуха, страшная картина уже с весны выжженного, замершего в ожидании голодной зимы Крыма (был 1947 год), бессмысленность нашего плавания (мы искали пеламиду в море, у нас были приборы, сети и хитрые инструменты, а увидели ее только на базаре в Евпатории, и наша начальница бросилась ее тут же измерять и записывать свои «наблюдения») — реальность прошла мимо меня и меня не задела.

Романтическая детскость моего мироощущения в ту пору не была между тем просто инфантильностью — свойством субъективным, но несомненно явилась результатом замороженности по причинам скорее социального характера. Я проходил естественные для человека стадии, в свое время задержавшись, с опозданием, но они не становились от этого неестественными или нелепыми.

Помню потешную историю, случившуюся со мной еще в поезде, во время пересадки в Джанкое. Ко мне с самой Москвы прилип верткий малый, лет на десять меня постарше — услуживал и покровительствовал, а я, переполненный переживаниями, с трудом сдерживая слезы от финальных страниц «Копперфилда», был ему благодарен за внимание и, как мне казалось, сочувствие и понимание.

В Джанкое ждать поезда в Керчь надо было часов пять-шесть. Мы вместе взяли билеты, и он попросил меня отдать в камеру хранения его чемодан, ему надо было «забежать в магазин». Я гулял по пыльному городу, отправил еще одну телеграмму, тосковал и хотел поскорей «до места», а когда пришло время и я двинулся за багажом, меня ждал милиционер: вместе с ним и двумя чемоданами мы отправились в железнодорожное отделение.

Я ничего не понимал, мне приходило в голову все что угодно, кроме того, что было на самом деле.

В комнате набилось много людей, все с любопытством смотрели на меня, а я бубнил: еду в командировку, мне нельзя опоздать на поезд…

Наконец пришел начальник: «Фамилия, откуда, куда…» Я совсем сник, больше всего боялся специальных расспросов — в любой ситуации всегда бывал не прав.

— Итак, один чемодан, как вы говорите, не ваш? А все-таки что в нем?

— ?

— А что в вашем?

Я принялся перечислять свои пожитки.

Открыли. Собственный чемодан всегда кажется особенно жалким, убогим, когда смотришь чужими и любопытствующими глазами, — да и что у меня были за вещички!

— Так. А этот, большой, значит, не ваш?

Открыли и его. И тут я, несмотря на всю свою глупость, понял, что на сей раз погиб, и погиб навсегда.

Чемодан был набит дамскими сумочками, чулками, какими-то флаконами, чем-то еще.

— Все ясно, — сказал начальник. — Посидишь — подумаешь.

Он, быть может, и понял, что я тут ни при чем, — да не все ли равно, понял он или нет, ему, что ли, сидеть и думать, а мне это было уготовано.

Но я отчетливо помню, что меня потрясла в первое мгновение даже не эта неожиданная, хотя и совсем реальная перспектива — завершение первой в жизни командировки, а то, что малый так предательски меня обманул: славный человек, так мне сочувствовал, я его успел полюбить, был с ним откровенен, а он — бог с ним, что он жулик или спекулянт! — но подсунуть вместо себя…

Но любопытно, что, несмотря на всю эту белиберду, у меня все-таки было чутье и понимание людей! Чемодан закрыли, переписав все, что в нем, насчет меня распорядились — но тут распахнулась дверь и вошел мой приятель.

— Не трожьте парня, — сказал он и на меня не поглядел. — Мой чемодан.

Так и должно было случиться где-нибудь у Диккенса или у Грина, но это случилось в Джанкое, весной 1947 года, и запутало меня окончательно.

Теперь-то я понимаю (я встретил своего героя дней через десять в Керчи — прогуливавшегося и очень жизнью довольного), что вернулся он тогда не ради меня, жалко было так просто, за здорово живешь, швыряться товаром: был убежден, что всего лишь поделится с начальником — ну, коли так, легко выкрутился. Но тогда для меня — влюбленного, всего в литературе, несмотря на свой словно бы непростой опыт, только открывавшего жизнь и ею восхищавшегося, это было лишь подтверждением ее книжной реальности.

Помню, я выехал дальше, в Керчь, ночью, посадив на место своего спасителя мужика, не успевшего раздобыть билет. Мы ехали вдвоем в купе мягкого вагона, мой попутчик очень мне сочувствовал — прекрасный человек! — костерил жулика, который чуть было меня не упек, я слабо его защищал — он же меня и спас! — делился с новым другом прекрасной едой: мама снабдила в дорогу на целую неделю. А проснулся ночью от громкого чавканья и в темноте долго не мог понять, что происходит. Потом зажег свет: мой попутчик в подштанниках, присев к столику, с всхлипыванием и со свистом добивал мой запас.

Но разве можно было такой ерундой прошибить мое восторженное состояние — проголодался человек!

Я возвращался в Москву из Евпатории, оставив судно неподалеку, в Ак-Мечете: пеламиды не было, дела тоже никакого, но экспедиция должна была функционировать еще месяц в Крыму, потом подалась на фрукты — на Кавказ. Но у меня уже не хватало сил этим наслаждаться, хотя уговаривали отдохнуть, подработать: Люся сообщила, что экзамены кончаются, оставался последний — и уедет к матери в Инту, значит, успей я в Москву, могу ее повидать, увидеть, а то еще целый месяц-два разлуки. Я позабыл думать о Черном море, Кавказе, бросился в Евпаторию на попутных машинах, а там, убедившись, что билета не достать, на крышу вагона, на фартука́, и только за Харьковом девчонки-проводницы затащили меня, с глазами, залепленными грязью, в вагон («сбросят ведь дурака!»), и я доехал в мягком, просидев сутки за столиком в коридоре.

И прямо с вокзала в наш дом, но в другой, не в свой подъезд, с пропахшим вяленой рыбой мешком, в котором хранились увядшие розы с крымского побережья.

Мы поженились с Люсей спустя два года, она кончала университет, а я, значит, сдавал за четвертый курс. Была свадьба: Люся в белом платье, родственники с той и с другой стороны, ее девчонки из университета, Стасик, как и положено, перебравший, а когда его утихомирили, заснувший на сундуке в коридоре, а потом наша смешная детская жизнь — все не всерьез.

Люся сдавала последние экзамены, мы вместе писали ее дипломную работу о Менандре, и старичок Радциг, поставивший ей четверку, был ошеломлен полемическим каскадом ее ответа, опровергавшим каждый пункт в его претензиях, прочитанный Люсей с темпераментом и страстью, с нажимом на местах, совсем старика «уничтожавших». Я ревниво следил за ее декламацией — все-таки это был первый мой полемический опыт, а старики единодушно поставили ей «отлично». Радциг что-то пропел по-гречески, и мы поехали на Инту отдать визит родителям.

Или это было до ее защиты, ранней весной, во всяком случае, сразу же за Котласом по обеим сторонам железной дороги открылась белая тундра, затянутая колючей проволокой. Это врезалось в память — производило жуткое впечатление. Поезд шел от Котласа до Инты что-то долго — двое или трое суток, и не было перерыва, проходов между лагерями, переходившими один в другой: Печора, Кожва, Ухта… А там, за Интой, еще двое суток до Воркуты, а там до Салехарда через Северный Урал сколько еще пилить, ехать, топать, ползти… Полнейшее безлюдье вдоль полотна, и если бы не черные вышки, вносившие некоторое оживление, свидетельствуя о том, что все это дело рук человека, то и колючая проволока могла бы показаться принадлежностью и своеобразием пейзажа.

У Люси тоже все было не просто. Мать разошлась с отцом до ее рождения: Коля Давыдов, лихой рубака — на фотографиях красавец командир, обвешанный бомбами, с огромным маузером, промчался через Каширу по своим отчаянным большевистским делам и задержался только затем, чтоб навести в городе революционный порядок и соблазнить шестнадцатилетнюю красотку. Была пышная «красная свадьба», все по чести, но он тут же умчался дальше, потом жил где-то в Средней Азии, там и умер от чахотки, счастливо избежав несомненно дожидавшейся его в тридцатые годы расплаты. А за оставленной молодой женой еще прежде ухаживал тихий, скромный человек постарше, он не оставил ее беременную, и эта его преданность ее подкупила, хотя они были очень разными людьми: он человек глубокий, спокойный, она взбалмошная и одновременно деловая. Она родила ему вторую дочь, а потом, когда его в начале тридцатых годов посадили, по всей вероятности в связи с процессами специалистов — был он инженером и, надо думать, отличным, — она поехала к нему, как только он вышел из лагеря в 1940 году и остался вольнонаемным — уехать не разрешали.

Он строил электростанции в Ухте, потом в Инте — был начальником строительства, это давало льготы при полном бесправии и понимании временности такого рода преуспеяния.

Все это в Люсе как-то укладывалось, уложилось безо всякой сумятицы и путаницы — естественное и трезвое понимание своего, хотя и ужасного мира. Цельность была в таком, никак не головном, а само собой сложившемся понимании того, на что я тратил силы и сердце. Да и хорошенькая она была очень, смешная и одновременно серьезная, легкая.

Конечно, начиналась ранняя весна, когда мы туда поехали: ночи совсем не было, день начинался сразу, стоило чуть-чуть потемнеть. Но мела метелица, и никогда не забыть вечерний спектакль в интинском театре, директором которого была моя первая теща (она перетаскивала «к себе» актеров изо всех ближайших лагерей и хвасталась своими знаменитостями).

В тот раз давали «Веселую вдову», меня повели после спектакля за кулисы, актеры — еще в гриме и ярких тряпках, усталые и возбужденные — делали вид, что им страшно интересно познакомиться с директорским зятем, расспрашивали про Москву, а я чувствовал, что им ни к чему, что им есть о чем между собой поговорить и о чем без меня подумать.

Мы задержались в директорском кабинете, а когда вышли, было совсем светло, но, как бывает белой ночью, — свет неверный и призрачный. На улице мело, и тут раскрылись двери, черные — «служебный вход», подошел конвой с собаками, вывалились что-то галдевшие актеры, сразу притихли, раздалась команда, звякнули винтовки и знакомый голос, слышанный только что на спектакле, неожиданно звонко и отчаянно запел: «Пойду к Максиму я…» Кто-то засмеялся, начальственный голос строго, перекрикивая, рявкнул, и уже только взвизги собак, позвякивание винтовок и нестройный топот. Они ушли.

Мы жили в Инте неделю, но столько я наслушался тогда лагерных историй — это был новый, огромный послевоенный лагерь, в котором смешение человеческих судеб создавало самые дикие ситуации: старые вечные зэки, посадки еще до тридцатых годов, тридцатые годы, военнопленные, женщины за связь с немцами и просто побывавшие в оккупации, девочки, отсиживающие срок за пятнадцатиминутное опоздание на службу, и изуверы-каннибалы. И все это вместе, вперемешку, безо всяких перспектив и при полнейшем неконтролируемом никем произволе лагерной администрации, игравшей на неизбежных при такой пестроте трагических конфликтах…

Я как-то даже не повзрослел, а постарел за эту неделю в Инте, и когда поезд тащился обратно до Котласа, совсем иными виделись мне вышки и колючая проволока, замыкавшая все обозримое пространство — еще снежную тундру. Да и дальше, вплоть до Москвы, непросто было прийти в себя и ото всего этого отмахнуться.

Я учился в университете, но студенчества как такового, со всеми его традиционными русскими атрибутами, у меня не было. Все-таки я был заочником, зависел только от самого себя, да и любовь к Люсе целиком меня занимала — не оставалось времени ни на что другое. Я сдавал экзамены, читал книжки, графоманил, но все это странным образом не имело никакого отношения к тому, что я уже знал и видел, шло от прочитанных книг, раньше всего от Леонида Андреева, Грина, Гофмана — вот где существовала для меня среда и мир искусства. Это и было литературой, а русский реализм, неотличимый от жизни, меня не занимал — я полагал, что и так все знаю о жизни, старался забыть про нее.

Такой же, вероятно, потешной, как и мои литературные опыты, была моя первая студенческая работа о Толстом и Гаршине. Я выбрал тему, потому что любил и знал Гаршина, а уже потом, для этой работы, прочитал Толстого, пришедшегося на гаршиновские годы, — и вышло толстовство: «Исповедь», соединение, перевод и изложение Евангелия, «В чем моя вера» — весь том религиозных сочинений.

Помнится, работа к тому же была написана ритмической прозой, с какими-то, как мне казалось, открытиями и прозрениями. Все-таки я был совсем один, ни с кем не разговаривал и читал книги только случайные.

Я напечатал работу на машинке и позвонил Гудзию, попросил посмотреть ее. К тому времени она мне надоела: был нужен зачет. Он прочитал быстро, назначил встречу, и тут я взволновался, когда попал в профессорскую квартиру на Грановского, где меня совершенно перепугала очкастая девица — студентка или аспирантка, строго спросившая: «Вы толстовец или древник?» (Гудзий вел семинары по Толстому и древнерусской литературе). «Я просто заочник», — ответил я, понимая, что у меня и права нет разговаривать с этими высшими существами. Потом появился Гудзий, обласкал меня, с полчаса расхваливал за стиль и свободу, за явные ему литературные способности, за что-то еще, я уже ничего не слышал, обалдев от неожиданности, позабыл дать ему зачетную книжку, а выйдя за дверь, уселся на ступеньки в подъезде и взахлеб сам себе прочитал свое сочинение.

Возвращаться к Гудзию я не решился, плюнул на зачет — мне и так было хорошо, тем более, я насдавал много экзаменов вперед. Но на следующий год этот зачет мне понадобился, и я отдал свою работу в семинар Абрама Александровича Белкина — в списке предложенных им тем была близкая или просто та же самая. И здесь меня крепко наказали.

У Белкина был настоящий семинар без профессорского барства — нормальные занятия в университетской аудитории. Прочитав мою работу, он сказал, что ставит ее обсуждение на следующем занятии. Я неимоверно возгордился, хотя уже не помню, что мне мнилось за таким бурным успехом.

Я прочитал свое сочинение, спотыкаясь и захлебываясь, проглатывая слова, при полном молчании аудитории («восторженном» — как был убежден). Белкин остановил меня только один раз, попросив еще раз прочитать цитируемое мной и так славно ложившееся в стиль работы стихотворение Надсона: «Все-таки поэт, хоть и Надсон», — сказал Белкин, но этот его зловещий юмор меня еще ни к чему не подготовил.

Я ходил в перерыве по извилистому, набитому красотками коридору факультета, натыкаясь на всех, и смеялся от переполнявшей меня гордости: я заочник, сам по себе, а сразу им всем показал, что значит настоящая работа! Потом началось такое, что мне и сейчас жутковато вспоминать. Они не просто меня разругали, они меня уничтожили, стерли в порошок, затоптали — спокойные юноши и девицы в очках, небрежно, наизусть что-то цитировавшие, знающие, что такое литературоведческий анализ и множество поразивших мое воображение, заставивших сразу сдаться ученых слов и терминов. Белкин, с трудом сдерживая улыбку, руководил этой экзекуцией и был очень доволен своим семинаром. Поделом было: я не знал элементарного, не знал книг, в том числе специально посвященных моей теме, а моя гордость — ритмическая проза, разработанное в письмах умение точно передать собственные ощущения скрывали здесь, по всей вероятности и прежде всего от самого себя, отсутствие мысли…

Это был жестокий урок, но мне не тяжело об этом вспоминать, хотя тогда я был убит. Я рад, что узнал Белкина, с удовольствием слушал потом его лекции, мне думается, самые живые в ту пору на факультете. Недаром он поплатился за эту живость и за то, что был Абрамом Александровичем, еще через год, когда с помощью моих однокашников-семинаристов и активистов-комсомольцев в пятидесятые годы на обсуждениях-судилищах громили университетскую профессуру, вспоминали обмолвки и смаковали подробности поведения любимых профессоров.

Слава богу, я не присутствовал на этих зловещих спектаклях: действительно был заочником, да и дела мои так сложились, что было не до университета. Гнусное, конечно, это было заведение — Московский университет: воинствующе-бездарное, с измученными, ко всему привыкшими профессорами, готовыми, коли надо ради сохранения своего жалкого места, продать родного отца (не говоря о науке). А те, кто хоть чем-то выделялся — хотя бы живостью даже не мысли, а изложения в пределах разрешенного и бесконечно усекаемого круга тем и проблем, — изгонялись, сама такая акция становилась воспитательным моментом, формируя рабское сознание, пробуждая далеко не лучшие инстинкты, широко поощряемые и поддерживаемые. Так в те годы университетские мальчики начинали свою карьеру, шагая потом из курсовых комсомольских бюро в университетский комитет, а дальше в горком и в ЦК на Маросейке. Наверно, их много сейчас на Старой площади — мои ровесники входят в силу. У них была хорошая школа в конце сороковых — начале пятидесятых годов, они прошли ее успешно, получили первую закалку; я убежден, что участники той охоты и сейчас высоко котируются и находятся при деле. Поэтому меня всегда поражает умиление студенческими годами той поры — alma mater! — проскальзывающее в воспоминаниях и сочинениях даже молодых людей, учившихся в Московском университете в те же самые годы. Едва ли они могли забыть чудовищную атмосферу бездарности, наушничества, маленького карьеризма и начетничества. А может, не забыли, а не хотят вспоминать: память легко отодвигает неприятное, требующее анализа, понимания собственной вины и ответственности за все, что тогда происходило. Никто ее с нас не снимет, не забудутся собрания, персональные дела, омерзительные статьи в красочных факультетских газетах — школа предательства, провокации и демагогии, которую успешно проходили нынешние чистенькие либералы, с виртуозной легкостью научившиеся забывать о своем студенчестве, если оно мешает их нынешнему либерализму и внутреннему комфорту. Но мне важно не обвинить, скорее напомнить, что сознание вины и перед самим собой покаяние — это возможность идти дальше, тогда как забвение и способность отмахнуться, сославшись на внешние обстоятельства, хотя бы на то, что был молод и глуп, оправдаться непричастием, неминуемо увеличит вину, она обвисает, мешает двигаться, а в конце концов губит человека.

Однажды я попытался пристроиться на факультет — мне надо было работать, а на кафедре как раз освободилось место лаборанта. Помню беседу перед оформлением — с парторгом, доцентом Уховым, человеком устрашающе мрачным. Он сочувственно слушал, пока я, почему-то в конце, не преподнес ему своего родителя: он глянул на меня единственным глазом, заметно заскучал, встал и, ничего не сказав, вышел из комнаты. На этом моя служебная карьера в университете закончилась.

Тогда, а вернее, чуть раньше мы встретились с Марком Щегловым. Это было важно для нас. И отозвалось в нашей судьбе.

«Ах, Феликс, Феликс, как хорошо, что нас столкнуло в свое время на университетской скамейке…» — писал мне Марк в одном из писем. Верно, это было хорошо для нас, и то, что между нами происходило в течение десяти лет — до сентября 1956 года, несомненно кристаллизовало разбросанные и разрозненные чувства, ощущения, неоформившиеся мысли. Поздновато все это в нас произошло, но важно, что оно состоялось.

Случилось это, наверно, глубокой осенью 1946 года, Марк первое время на занятия не ходил, болел, а на экзаменах мы встретиться не могли — я сдавал не с ними, а в педагогическом. А потом заметил: открытое лицо, живое и веселое, располагающее к откровенности и на нее готовое, и все это несмотря на явную физическую немощь, костыли и все остальное, чего для меня, впрочем, не существовало. Я поразился, прочитав у Лакшина про «горбик» у Марка, и понял, что не смогу так о нем написать: мы просто любили друг друга, отношения у нас были равными, так все сразу завязалось, а горб у каждого из нас свой.

Однажды мы действительно оказались рядом на задней скамейке, в маленькой аудитории, наверху, на филологическом. Был ясный осенний или зимний уже день — помню солнце, воскресенье — заочники занимались в воскресные дни и вечерами, два раза в неделю. В тот раз шло занятие по языку, может быть, историческая грамматика, но разговор у нас — шепот! — начался сразу о поэзии. Наверно, приводился стихотворный пример для разбора, он и кинул нас друг к другу. Уже минут через десять я читал ему в ухо стихи Манделя, не называя пока автора, а он ошарашенно на меня глядел, не веря и расцветая от того, что такое пишется, что может быть такой взгляд на то, что вокруг происходит, благодарный мне за доверие и откровенность. Мы вышли вместе, долго брели мимо университетской ограды, американского посольства, к Охотному Ряду, потом вверх по Тверской, а я выворачивался ему, спешил поделиться всем, что было, и он, помню, только ахал, останавливался передохнуть, блестел счастливыми глазами, переспрашивая и про себя повторяя, бормоча.

А потом исчез — не пришел на следующее занятие и еще через неделю. Тогда мы и отправились к нему в комнатку-пенал, бывшую ванную, на Электрический.

Прошло тринадцать лет с тех пор, как Марк умер. Неонила Васильевна, его мать, при каждом свидании укоряет меня, что не написал ни строки о Марке, напоминает других приятелей, выполнивших свой долг. Я не могу ей объяснить, почему до сих пор этого не сделал, почему не хочу и пытаться печатать написанное. Это как выступление на панихиде: боль слишком свежа, каждое слово фальшиво, неверно, не то — о любви лучше молчать. К тому же всякий разговор о Марке — для меня разговор о себе, а первые годы после его смерти, да и сейчас, все еще якобы важно, исходя из частных и не имеющих отношения к делу соображений, создавать легенду, продолжать подбрасывать в этот костер хитро отобранные поленья. Мои поленья и мой жар другого сорта.

«Мы с тобой в лагере Добра — прирожденно, — написал мне Марк на Сахалин, — и это во всяком случае предопределяет все наши раздумья и поступки…»

С легкой руки В. Лакшина, опубликовавшего это письмо в «Новом мире» без указания корреспондента Щеглова (оно называется в журнальной публикации «Письмо другу» — некое литературное произведение), эти слова эксплуатируются кем ни попадя. И вот уже редактор «Комсомольской правды» пишет статью, вынося их в заголовок, кто-то еще и еще. И все запутывается, потому что дело даже не в том, что редактор «Комсомольской правды» — человек мне, скажем, чужой, это мы с Марком в лагере Добра находимся прирожденно (так он полагал, когда писал это письмо ко мне)! Это существенно прежде всего для нас с ним, выражает, быть может, самую изначальную, к тому времени уже осознанную ступень в собственном развитии, мироощущении и приложении сил. Осознать это было невероятно важно, мы начинали буквально ни на чем, оторванные в силу общих для нашего поколения причин вообще от культуры и традиции, передвигаясь в пустоте, ощупью, а обозначив главное — разговор об элементарностях, как говорил Марк, или, как я счастливо сформулировал (никак не банальность тогда для нас!), об азах, — мы и двинулись дальше, имея за спиной нечто реальное, почувствовав Добро своим лагерем, крепостью, в которой мы отсидимся при случае, куда всегда можно возвратиться, а вылазки в мир и есть наше дело — как рыцарей, гарольдов и провозвестников этого самого, не до конца осмысленного, всего лишь прочувствованного, но добра.

Это было уже кое-что, но сформулировалось, собралось и сложилось оно не сразу. Все-таки десять лет, с перерывами на то время, что Марк лежал в больницах, а я болтался на Дальнем Востоке, мы терлись друг об друга. А в дни разлук были письма, делавшие порой даже больше явного общения.

Наверно, было серьезной ошибкой публиковать юношеские дневники Марка Щеглова и отрывки из его писем ко мне, или делать это следовало иначе, тщательно, глубоко — серьезно их комментируя. А я, устранившийся от этого, передоверивший мое дело, — несу за него ответственность. Явление Щеглова в нашей критике, литературе пятидесятых годов (с пятьдесят третьего по пятьдесят шестой) было феноменом, который не только объяснить не могли его дневники и слащавые о нем воспоминания, они вообще смазали и отбросили его значимость. А мы не так богаты, чтоб швыряться явлениями подобного рода, а с другой стороны, не так оно по масштабам русской культуры значительно, чтоб могло на такую, скажем, неудачную аранжировку не обращать внимания и не реагировать. Не говоря о стороне этической — все о тех же элементарностях.

При всякого рода публикациях, коль они состоялись, при разговоре о Щеглове важно было дать возможность читателю прежде всего разобраться, как стало возможным, что молодой человек, бряцающий порой (даже в собственном дневнике) бессмысленными комсомольскими словами и пустенькими, хоть и литературно оформленными чувствами, юноша, чья инфантильность, оправдываемая, впрочем, тяжким недугом, грозила превратиться в слащавое пустозвонство, — как случилось, что вся эта, скажем, милая поверхностность обернулась зоркостью и глубиной, бескомпромиссностью, четко сформулированным неприятием всего, что, складываясь, и создает структуру нашей жизни. От статей об Осипе Черном и Грацианском до разговора о реализме современной драмы. И это тем более сильно, что до конца не было им осознано и осмыслено, — отсюда ощущение органичности сказанного, таланта, прозревающего истину, еще не понимая ее.

И это было бы правдой о Марке Щеглове, коль решить, что она важна. Тогда как в восклицаниях об инвалиде на костылях, провалявшемся всю свою тридцатилетнюю жизнь на больничной койке, виртуозно игравшем на балалайке, к которому, не считаясь со временем, советские профессора ездили на дом принимать блистательно сдаваемые им экзамены, а потом сочинившем несколько громких статей, — в такого рода напоминаниях есть нечто нестерпимо фальшивое, порочащее жизнь и судьбу моего товарища, а говоря объективно, искажающее сделанное Щегловым в нашей литературе.

Меня оправдать может только то, что я был оглушен полученной из Новороссийска телеграммой о смерти Марка и всем, что за этим последовало: появление в Москве его безумной матери, поселившейся на первых порах у меня, а потом ее одна, другая, третья психиатрические больницы, годы в Кащенко, в отделении для хроников, безумные старухи, смеющиеся и плачущие вокруг при каждом нашем свидании, и сама Неонила Васильевна, культивирующая в себе болезнь и истерику… И понятное, еще юношеское — все-таки был только 1956 год, самое начало — желание хоть что-то сказать о Марке, напомнить, увидеть напечатанным, а потому радость и благодарность к самому из нас молодому, по-деловому энергичному, трезво и спокойно взявшемуся за этот непростой труд — и на здоровье, пусть, побольше бы страниц, тем более Неониле Васильевне радость и деньги… Забвение о том, что у покойного существовала собственная воля, которой было так просто проникнуться, логика своей судьбы, которой он всегда оставался верен, завещая друзьям по крайней мере уважать ее.

Тон наших отношений с Марком с самого начала был взят такой высокий, что, оставаясь ему чуть не до самого конца верными, мы порой не выдерживали и давали петуха. Была некоторая условность в нашем обозначении мира, которая не столько отражала его восприятие, сколько оставалась верной понятной только нам, однажды усвоенной стилистике. Отсюда невозможность такого рода публикаций, искажающих облик корреспондента, увеличивающих в конкретном случае вполне законное недоумение от такой резкой метаморфозы — от высокопарных писем к трезвым статьям. Непонятное в таких публикациях ощущение счастья и полноты жизни от обретенной радости осознания самой возможности такого общения и дружбы, о которой каждый из нас только мечтал, не веря в мыслимость ее осуществления в предложенных нам обстоятельствах.

«Как бы это, дорогой, подвиг совершить, дабы очиститься, оправдать существование? Какой-нибудь, знаешь, картинный, праздничный и верный поступок! Что-нибудь не меньше, чем спасение отечества или смерть за жизнь!..» — это Марк писал мне на Сахалин. А я ему: «Понимаешь, как нужно дьявольски много сделать, успеть, хотя бы отдаленно, но главное стараться встать вровень с людьми, с которыми мне вот здесь пришлось столкнуться. Ты и вообразить не можешь себе истинную нравственную высоту, на которую мы карабкаемся, задыхаясь, а для них она естественна, да и не высота она для них вовсе, а просто жизнь…» Этот тон и пафос, порой чуть ли не экзальтация, могут вызвать сейчас улыбку недоверия, насмешки, тогда как они всего лишь свидетельство естественного, нормального проявления человеческого существа, или, скажем иначе, определенной ступени его развития. Говоря словами Герцена о дружбе, следует «благословлять судьбу», пославшую мне именно в ту пору столь близкого товарища, общение с которым, научившее открывать сердце, давало опыт подлинной духовной близости, свидетельствовало одновременно о душевной щедрости и о счастливо удовлетворяемой ответной потребности в сердечном тепле и близости.

Писем этих множество, мы словно специально разъезжались, чтобы забрасывать друг друга словами, которые говорить бы, наверно, постеснялись. Когда-нибудь надо будет издать эти письма (опубликованы только обрывки, на что-то там намекающие), это должно быть интересно — распахнувшаяся форточка в том затхлом и жутком мире, где все мы задыхались.

Впрочем, коль речь о наших письмах, неверно представлять их только восклицаниями или, по преимуществу, объяснениями в любви, в них много ироничности, горечи, порой даже отчаяния. Но все это как-то светло; несмотря ни на что, была надежда, молодость, убежденность в собственных силах и предназначенности, и так все сходилось, хотя Марк много писал о смерти, постоянно о ней думал, а я подбавлял ему житейского материала — для радости словно бы совсем не оставалось места.

Помню наши нескончаемые разговоры в комнате у Марка, начинавшиеся днем, а кончавшиеся далеко за полночь, сначала, в первые годы, трезвые, а потом все более откровенно пьяные. И то, как он умел радоваться — расцветал и потирал руки: выпивке ли, хорошо зажаренной яичнице, стихотворению, книге, красивым глазам, шутке или музыкальной фразе. Поездки к нему в больницу, в санаторий за Подольском: мокрый лес, грязная дорога и еще долго не замолкавший во мне его голос, забытый аргумент в споре, который надо бы кинуть, уже в поезде начатое письмо, открывающееся с этого найденного «на лестнице» аргумента. Никогда не забыть его щедрости в дружбе, столь полно выражавшей незаурядный, прежде всего человеческий, талант, ощущение полноты и радости от каждой встречи с ним, ожидание такой встречи, будто, щелкнув, менялось само восприятие жизни, стоило свернуть с Грузинского Вала, пробежать всегда темным переулком под арку ворот и взлететь по загаженной лестнице. А там, в комнатушке, где ходить можно было только боком, совсем становилось славно: комната куда-то плыла, наш несчастный город исчезал за окном — все у нас еще впереди! Было поразительное обаяние в его щедрости, магнитное поле, попав в которое уже нельзя было точно так же не проявляться. Помню удивительную ночь — Марк уезжал в очередной санаторий. Он был совсем плох, не мог ходить, мы вдвоем с товарищем кое-как втащили его в вагон, приехали поздно — в темноте, на санках уже ночью добрались от станции до места, а там, распрощавшись с Марком, до утра ждали поезда. Забылось название санатория, станции, даже железной дороги, по которой мы ехали (может быть, Белорусская?), но вижу — ночь, потом синий рассвет за окном служебного помещения. Марк давно в своей палате, мой товарищ спит, а я спать не могу, сочиняю письмо, которое оставлю Марку, потому что мы уйдем рано; такое редкое, щемяще-счастливое ощущение, становящееся в письме особенно четким, вбирающим в себя сразу и этот рассвет, и скрипучий снег за окном, и потрескивающие дрова в печке, и ласковую улыбку сестрички, бросившей мне второе одеяло, вот, может быть, это главное — улыбку, блеск глаз! — и то, что так славно делиться всем этим с товарищем.

Но это все не о Марке, а скорее о моих собственных ощущениях рядом с ним — о радости и счастье от такого общения. А между тем он был человеком живым, страдающим, вполне естественно, без натуги сильным, с такой редкой, чтоб не сказать немыслимой в наше время, гармоничностью мироощущения. Помню, мы встречали однажды Новый год за городом. У меня оказались приятели, пригласили — своя дача, станция рядом, снег, живые елки — настоящий Новый год. И Марк загорелся: тройки, русские крестьянки деревни Соколовка, мы с тобой про все позабудем!.. И вот электричка, у Марка гитара (в Москве она была еще в новинку — все магазины забиты этим неходовым товаром), приключение для Марка уже началось; потом Соколовка, темень, наши приятели, спортивные ребята и девицы в свитерах, становятся на лыжи, исчезают, а мы бредем по тропинке между сугробами, проходит минут десять, и я понимаю: нам этой дороги не одолеть — глубокий снег, Марк идет боком, попискивают не то костыли, не то он сам. Наконец он останавливается, швыряет костыли в разные стороны и падает в снег, на спину, раскинув руки. «Пусть меня убьют…» Я падаю рядом, слава богу, мороза нет, помаргивают звезды, рядом гремит поезд; неплохо. Но нужно что-то придумывать. «Слушай, — говорит Марк, — давай хвастаться, кто главней? Давай свои часы». А нам — ему и мне — только что подарили часы: мне — сестра, ему — Неонила Васильевна — одинаковые, со светящимся циферблатом, у него светло-коричневым, у меня черным, наверно, это были первые часы в нашей с ним жизни. «Ого! — кричит Марк. — У меня лучше — гляди, как мерцает, летит моя стрелка, а твоя — жалкий пунктир!» Стрелки совершенно одинаковые. Но Марк уже стоит, костыли под мышками, мы ползем дальше, еще десять минут — и силы кончаются. Это для них станция была рядом! «Самое страшное, — говорит Марк и схлебывает заливающий глаза пот, — если выскочат сейчас эти милые девицы с оленями на грудях и притащат санки — я помру от ужаса, потому что больше всего хочу дернуть этих оленей за хвостики…» Девицы действительно показываются, я бросаюсь им навстречу, отправляю обратно, через час мы добираемся, а там уже дым коромыслом, дача ярко освещена, дрова трещат в печке, стол накрыт, никто не обращает на нас внимания — мы ничуть не хуже остальных! «Дошли сами, зачем нам было торопиться!» — шепчет Марк, а глаза уже блестят, в них горят и эти бутылки, графинчики, олени у девиц на грудях…

Литература как-то сразу стала для Марка жизнью, даже бытом. Ему перепечатывала статьи машинистка в переулке у Чистых прудов. Мы однажды встретились там и долго стояли под окнами большого дома, — она должна была выглянуть в окно на шестом этаже, Марк подавал ей условный знак, и тогда она выходила, вынося рукопись в хозяйственной сумке — боялась, что соседка донесет «за левую работу». А потом сидели на бульваре возле пруда, и Марк, развернув рукопись, читал куски — «Реализм современной драмы» — и страшно гордился, так все это было еще горячо: «А?.. А вот еще… Ну что, могу, да?.. А еще хочешь?..» Снег еще лежал на бульваре, тротуары уже подсыхали, и ветерок шевелил страничками — Марк раскладывал их на скамейке. Только-только начинался 1956 год — последний в его жизни.

Это последние мои о Марке воспоминания, но и тогда, в начале, не все было у нас одинаковым — я никогда не прятался, да и не смог бы спрятаться от жизни, не мог ее забыть и от нее отмахнуться. Помню, как загорелись глаза у Марка, когда у них, в Электрическом, я рассказывал об отце, маме, лагере, как Неонила Васильевна прикрывала плотнее дверь, они с Марком переглядывались, а я только много лет спустя узнал, что и им было чем поделиться со мной. Но собственного опыта ему недоставало, да и информации не было — что могло разрушить идеальный, однажды сконструированный мир? Срабатывало, очевидно, раз навсегда принятое, неосознанное, впрочем, решение об этом молчать и забыть, оборачивающееся инстинктивной самозащитой от жизни.

И если высокопарность наших писем была искренней — формой выражения чувств подлинных, то дневник Марка, несмотря на то что о публикации его когда-нибудь он, разумеется, не помышлял, был условностью, литературой, которая выражала не его истинные ощущения, а вымученное желание спрятаться от самого себя и оправдать свое существование. И все это при том, что в нем бродило, зрело, ждало своего часа знание истинное — прозрение таланта, которое может быть выше конкретного понимания.

Помню, как меня удивила в 1957 году встреча с братом отца Марка — дядей Юрой. Я никогда не слышал о нем от Марка, а он позвонил мне, вернувшись после многих лет лагеря в Москву, узнав, что Неонила Васильевна в больнице, а я у нее бываю, могу порассказать о ней и о Марке, помочь раздобыть кое-какие нужные ему бумаги.

Мы встретились в комнате у Щегловых в Электрическом. Небольшого роста, коренастый — до слез похожий на Марка: та же порода, крупное, открытое лицо, добрые, ясные глаза и — улыбка. Я открыл нежилую комнатушку, куда мы время от времени заходили вытереть пыль, мы долго разговаривали: я рассказывал о Марке, о нашей жизни, искали бумаги, смотрели семейные фотографии, потом договорились встретиться на другой день на почтамте. Я предложил ему деньги — из тех, что были получены после смерти Марка за изданные статьи и по договору за будущую книгу: кому-кому, а дяде, вернувшемуся из лагеря, Марк был бы счастлив помочь — так решил я.

А потом уже поздно шли пешком по Москве: он остановился у своих знакомых в районе Красных Ворот, а всего собирался остаться еще на день-два — ему не было разрешено жить в Москве, он следовал дальше, в Ташкент, остро чувствовал свою «нелегальность», было ему явно не по себе, неуютно в столице. Уже отгремел между тем XX съезд, все катилось в прекрасную неизвестность, и я пытался расшевелить дядю Юру, уговаривал остаться в комнате Марка, чувствовать себя уверенно, добиваться в Москве всех своих прав: «Теперь у вас, да и вообще все в прошлом, сказано публично с трибун — зачем прятаться…»

— Это верно, — сказал дядя Юра и улыбнулся, посмотрев на меня из-за поднятого воротника, — в прошлом. Только, знаете, ведь… озорники!

Марк так и не повидал дядю Юру, не узнал всего, что началось для нас после 1956 года. Только-только приоткрылась дверь, потянуло свежестью, мы еще ничего толком не успели понять — что может быть, лишь почувствовали. Правда, и он почувствовал все это крепко, готов был к такому, раскрылся естественно, а потому так сильно начался именно тогда, выказав истинное дарование. Успел сказать в непостижимо краткий отпущенный ему срок (в то время, когда все мы еще только-только просыпались!). Но еще больше сказать не успел. Поэтому годы 1953–1956-й это и есть Щеглов, а все прежнее, чем пытаются сегодня проиллюстрировать его статьи, уводит в сторону, вбок, ничего не может объяснить. Проживи он больше, завершись, все было бы объяснено — и дневник, и письма, и вся судьба. А так не получается, не сходятся концы с концами.

К статьям 1953–1956 годов — к Щеглову я еще вернусь во второй книге, когда о том времени пойдет речь. Сейчас скажу лишь о том, что относится к Марку. А вернее — к Марку и ко мне.

Я жил тогда на даче, и телеграмму мне принесли только вечером, в день похорон. К тому же была перепутана фамилия: «Седов Марк скончался похороны Новороссийске…» Я разглядывал телеграмму со всех сторон в электричке, бросившись в Москву, придумывал все возможные варианты — что это могло бы быть?

Но сестре, Иде, позвонил сразу, ночью, и она на другой день выехала в Новороссийск, благо жила в ту пору в Ростове. Она еще застала там Неонилу Васильевну, свела ее со своими друзьями, взявшими потом и до сих пор не оставляющими заботу о могиле Марка, сделав то, что мы тогда никак не могли, а что Неониле Васильевне было так важно.

Я поехал в Новороссийск через месяц, взобрался на гору, на кладбище, к самому краю, где была неогороженная могила с деревянным крестом, глядел оттуда на голые серые горы, холодное, зеленоватое, чужое море, не умея понять, какое все это имеет отношение к Марку, глотал пыльный колючий ветер, перебирал и раскручивал ощущение собственной вины, недосказанного и недоговоренного… Тем более, и кладбище у нас с Марком было свое, мы там встречались, столько там сказали для нас дорогого и важного, — мы легко могли представить себя оставшимися там, во всяком случае говорили об этом.

Смерть Марка так тесно перепутана с моей судьбой, что мне так или иначе снова придется вернуться к ней, говоря о годе 1956-м — тогда, в сентябре, в связи с его гибелью начались более чем коренные изменения в моей собственной жизни. Время было таким, что я не мог оставаться неизменным, ощущать себя в нем, понимая невозможность всякого раздвоения, живя уже в литературе, впервые ощутив свое дело своею жизнью, а потому и слово — делом. Было это не умозрительным, не полемикой — я проверял на себе правильность логических построений и искренность собственного пафоса. Но кроме того были вполне конкретные обстоятельства, их реальность, внезапно пронзившая меня, принявшая облик доселе невиданный и даже не вымечтанный. Это тоже связано с Марком: его именем, 5 сентября, через несколько дней после его смерти, я позвонил по телефону, по которому мы звонили вместе перед самым его отъездом в Анапу — душным июльским вечером. Тогда не дозвонились. «Вот я вернусь, — сказал Марк, — а ты пока подумай…» Прошел месяц — Марк не вернулся. А я позвонил.

Но это совсем иная пора, другая — вторая книга, то, что и открывает для меня наше новое время.

А пока — год 1949-й, декабрь, Новый год, суета, закупки, складчина — у Марка; нас мало — мала комнатушка, Люся дуется, ей хочется танцевать, а там не разойтись вокруг стола, перелезаем через стулья, да и не принято у нас — никто не танцует, а ей хочется, она окончила университет, работает в техническом издательстве, в Рыбном переулке возле Красной площади, латынь и греческий побоку — они никому не нужны, аккуратные тетрадки-словарики, переводы из Ксенофонта и Корнелия Непота засунуты в сундук. Наша комната незаметно для меня превращена в цветущий сад — занавесочки «ришелье», вязаные скатерки, нет только большой кровати с подушками, но все это не противно, смешно, Люсю радует чистота, сверкающий пол, но она хворает и через силу встает каждое утро на службу.

А у меня пятый курс, предпоследняя сессия, хочется скорей сдать, освободиться, я уже обошел сокурсников на целый год — а там… Но этого я не знаю, мы строим с Люсей и Марком нелепые планы — ощущения реальности ни у кого из нас нет.

Хотя пора бы. Год 1949-й завершается, он достаточно определенен. Но уже существует некая идеальная конструкция, в которой любовь, дружба, легкое юношеское бражничество, студенческие песни, гитара, литература, как нечто жизни противостоящее, попытка найти в ней возможность своеобразной материализации эстетического идеала, — маленький, не от хорошей жизни бунт, нащупывание выхода — неосознанная попытка сохранить искренность, уйдя от окружающего в прекрасный и вечный мир искусства.

Неонила Васильевна напекла пирогов, была водка, помню высокий голос Марка, занесшегося в изъявлении любви ко всему окружающему, и то, как я перекрикивал его, нескончаемость наших монологов-тостов о предстоящем нам подвиге, о смерти за жизнь, о литературе, о снеге, о том, какие мы все хорошие, сколько еще всего сможем. Так все стройно у нас получалось, крепость была на славу, еще чуть-чуть укрепиться в ней, а там и до вылазок рукой подать… Мы даже танцевали в коридоре, между старой рухлядью, вытащенной соседями, и Люся примирилась с убогостью нашего новогоднего пиршества, тем более, столько было шума, любви, искреннего веселья.

А потом дни полетели с такой стремительностью, что я их не упомню: я сдал один экзамен, потом второй, сидел ночами над третьим, переворачивал горы книг, норма — тысяча страниц за день. Да и прошло всего две недели, семнадцать дней.

Ночью Люсе стало плохо. Она вернулась с работы усталая, была простужена, перемогала себя, а тут оттепель сменилась за ночь лютым морозом, мы поужинали, легли спать, но я не мог уснуть, встал, сел за стол добивать свою тысячу страниц.

Была глубокая ночь, Люся дышала тяжело, потом захрипела, и было страшное мгновение, когда пришло ко мне, непостижимо как, подуманное когда-то о дедушке: «Скрипит еще…» Потом я поднял теток, без пальто бежал в аптеку, обратно с кислородной подушкой, а у подъезда машина с красным крестом, в распахнутых дверях белые халаты, и мы выносим Люсю, и я думаю про себя: «Вперед головой — значит, все обойдется…»

А время сжато, сгустилось, несется, хотя отсчет на минуты, но так плотно — через два переулка машина влетает во двор Склифосовского, я держу Люсю за руку, что-то шепчу, мы уже в палате, она на высоком столе, вокруг несколько человек в растерянности, и я внезапно вижу, чувствую, понимаю эту их растерянность — и тогда прихожу в себя.

«Вы берете на себя такую ответственность?» — говорю я. Врачиха разводит руками, я требую главного, ловлю его в коридоре, спускающегося к нам с непостижимой медлительностью. Мы возвращаемся вместе — и это все происходит здесь, тут же, на глазах, передо мной, а я столько болтал, что могу и смогу все, что никогда не позволю, не допущу, пусть она ничего не боится.

Они все были потрясены там, в больнице, хотя, надо думать, навидались всякого. Очень быстро и неожиданно — молодая она была совсем: когда-то детская болезнь сердца, а тут усталость, простуда, осложнение, какой-то сдвиг…

И повезли по коридору, под простыней, и оставили в комнате, перед тем как отправлять в морг, — так положено. Но выставить меня не сумели. В глубине длинного помещения сидели четыре бабы, громко болтали о своем, а у меня из рук уходило живое тепло — сначала руки и ноги, голова, грудь, а живот все еще теплый.

Мне казалось, я все успел сказать ей при жизни, — был говорлив с людьми близкими, но тут договаривал, а может, повторял прежнее, наиважнейшее, без чего нам обоим нельзя было б остаться. Все-таки враз, в одну ночь сгорела сооруженная мною крепость, в которой я думал отсидеться. И успел, уложился, сказал все, пока они меня подняли, — у них был свой срок, не однажды проверенный и установленный по процедуре.

Я еще вернулся к врачам, жгла мысль: не мог ли и я подтолкнуть ее к этому, чувствовал, что должен все до конца пройти и знать точно.

Потом пошел домой: чуть светало — синие пустые переулки. Не знал, куда теперь идти. Но был не один, это меня тогда спасло, — с мужем сестры, он так много сделал для меня в те дни и потом, и жизнь с ним — вместе или поврозь, но достаточно тесно в течение чуть ли не семнадцати лет — значила немало в моей судьбе. Важно это и сейчас — в этом разговоре.

Мы шли с ним переулками, он вел меня, я не знал — зачем и куда. Я и сейчас схватил, держу его за руку, чтобы перевести дух.

Это один из самых интересных и сложных людей, которых мне довелось встретить. К тому времени было ему за пятьдесят — ровесник веку, а поженились они с сестрой за пять лет до того — он на девятнадцать лет ее старше, и я называю цифры, потому что они существенны в таком разрезе характера.

Из семьи потомственных православных священнослужителей (его деду, поступавшему в семинарию, блестяще сдававшему экзамены, была дана фамилия Пробатов: «Probo, probavi, probatum, probare» [одобряю], — прогудел председательствующий в комиссии, узнав, что у сына попа из Темирева еще нет прозвания), из поколения в поколение дававшей сельских священников на Тамбовщину. Но постепенно входили в силу, уже в семье свои академики, люди просвещенные, а он четырнадцатилетним мальчиком убежал из дома на войну — ту еще, германскую, был ранен, получил Георгиевский крест, в госпитале ему приносила конфеты императрица Александра Федоровна, — и потому юному герою была уготована другая стезя. Он и двинулся было по ней — юноша одаренный, натура сильная, активная, но успел получить только специальное среднее образование, а тут революция, Гражданская война, молодость, азарт — путаница и катастрофа. Он хлебнул всего, что было, много в его рассказах нашей живой истории и географии (материала тут на настоящий русский роман из того времени, да я и не знаю пока такой книги), и вынырнул в родном селе как раз в антоновщину, когда приехавший наводить порядок вооруженный отряд в красных бантах посадил в холодную старика отца, а заодно и сына.

Утром их повели расстреливать, и тут мужички, почитавшие отца — человека всегда доброго и справедливого, — оказали ему последнюю услугу: вымолили сына. «Мальчишка, щенок, никогда ни в чем не замешан…» — «Тогда пусть смотрит, жеребячья порода!» Командовал еврей в кожанке. Сын смотрел, а ночью, тайком — было запрещено строжайше — принес домой изуродованное тело отца…

(Вспомнились ли мне, когда слушал этот рассказ, похороны дедушки и пьяный мужик у его гроба, быть может, тоже имевший к тому, в кожанке, свой счет; подумалось ли о том, как может отозваться в нашей общей жизни каждое наше слово и поступок? Нет, наверно, а если вспомнилось и подумалось, то всего лишь как еще одно свидетельство поразительного многообразия жизни, фантастичности ее непридуманных сюжетов. Я только поглощал, много должно было еще произойти всякого, чтоб научить меня связывать и понимать сюжеты собственной биографии.)

…Дальше у Александра Николаевича путаница. А я, когда слушал его рассказы (рассказчик он великолепный, язык его настоящий, сочный — он знает ему цену), то думал об убогости и примитиве бесчисленного множества наших книг о событиях той поры, о ничтожности лучших из них, о беспомощности подцензурной беллетристики, ломающей в угоду конъюнктуре и сюжету горькую правду о том времени.

Он выныривает в Москве, в Тимирязевской академии, поняв трезвым крестьянским умом необходимость образования, бумаги, коль он остался живым и хочет в этой стране выжить. Он кончает академию, пройдя невредимым сквозь бесчисленные чистки бывших — поповских детей в первую очередь, бесконечно скользит над пропастью, сдает и сдает экзамены и, будучи однажды, под самый конец, вычищенным, благодаря страстной настойчивости все-таки получает бумагу, но спасается только тем, что на исходе двадцатых годов исчезает из Москвы в дальние экспедиции — на Крайний Север, Дальний Восток; в тридцать с чем-то лет становится доктором наук (он ихтиолог), профессором и продолжает все ту же жизнь на самых дальних окраинах, удивляя чудачеством коллег и ровесников, организующих тем временем свою карьеру.

Он появился у нас дома в 1945 году, летом, — зашел перед очередной экспедицией на Север познакомиться с матерью своей новой сотрудницы, а она спросила его с лукавством: со всеми ли мамами участников экспедиции он, ее начальник, считает нужным знакомиться. Он уже тогда был лысым, с бритой, как биллиардный шар, головой, грузноватый, хотя по-военному подтянутый — в самой силе человек с крупными чертами волевого лица и острыми глазами. К весне сестра вернулась с Ямала — рожать, началась катавасия с его женой, громкий, как почти всегда бывает в подобных случаях, грязный бракоразводный процесс, а потом шумная безалаберная жизнь: дальние экспедиции, огромные деньги (он заставил сестру защитить диссертацию, и вместе, скажем, на Сахалине, они получали в ту пору действительно бешеные деньги). Они приезжали в Москву, вваливались в тихую квартиру теток, загромождали ее остро пахнущими ящиками с рыбой, бочонками красной икры; разговоры под водку были всегда романтическими: о штормах, рифах, путине, о дальних странах и ничтожной министерской склоке.

Мы сходились все ближе, он очень к нам привязался, его увлекала коллизия: сын расстрелянного священника, без двух минут белый офицер — и дочь одного из тех горлопанов в кожаной тужурке с наганом, картавого еврея. А еще жива его мать — глубокая старуха в тихом Воскресенске, где хорошо помнят их многочисленную родню; к ней, в комнатушку, увешанную иконами, ее Саша однажды привел мою сестру Иду. Лихо все это закрутилось, нарочно не придумать, хоть такая, на первый взгляд, слишком литературная несовместимость ситуации, типично российская путаница в человеческих судьбах, выражает существо того, что происходит у нас вот уже пятьдесят лет.

Я вынужден только обозначать встречавшихся мне людей, Александра Николаевича в частности, подробный разговор о них всякий раз уводит в сторону, хотя отдаю себе отчет, что он, быть может, более интересен и заслуживает внимания. У меня своя задача, я боюсь сбиться на что-то другое — важно довести до какого-то завершения историю своего героя, порой и мне самому неясную. Я не могу отделаться от ощущения, что, говоря о себе, пишу о человеке мне только знакомом, иногда знаемом очень хорошо, близко, а порой чужом, непонятном. Хотя в тех изменениях, что во мне происходили, во многом зависящих именно от встреч с людьми, можно проследить некую закономерность, все объясняющую собственную логику. Впрочем, об этом я и пишу, иначе рукопись грозит превратиться в собрание фактов, интересных лишь моим близким, а у меня иная задача.

Я очень любил Александра Николаевича, порой он был мне отцом, во всяком случае, старшим братом, меня восхищала в нем истинность характера — нелегкого, иногда неконтролируемого, да и то сказать, жизнь с сестрой, в которой было у него, наверно, много радости — очень он ее любил, — не сделала его счастливым. Меня поражала натура — сильная, способная к глубокой, даже изощренной тонкости и деликатности, безо всяких видимых переходов становящаяся безудержно грубой, одним махом обрубающая самые близкие контакты, с темнотой и жутью, поднимавшейся со дна души. Мне долго казалась невозможной подлинность таких переходов, в которых главное именно натура, а не разум, страсть, а не соображения, возникающие потом. Трудно было поверить в их естественность — недоверие, идущее, скорее всего, от литературы, так часто эксплуатирующей «натуру», всего лишь экзотику в напрочь лишенном подлинности цивилизованном мире.

Мне еще придется рассказать о завершении наших отношений — вполне трагическом, но это в следующей книге: видит бог, то, что я потерял Александра Николаевича, — одна из самых тяжких потерь в моей жизни. Но иначе я поступить не мог.

Тогда я держал его за руку, а он, переполненный в ту пору собственной тяжкой душевной сумятицей, был со мной без сюсюканья внимателен, по-мужски спокоен и трезв. Мне именно такой помощи и надо было. К тому времени я оставался в Москве один — мама с сестрой на Сахалине, все, что пытался собрать по крохам, в одну ночь разлетелось, все остальное было зыбко и само по себе несостоятельно.

Рано утром я бросился искать Стасика, но на Стромынке его уже не застал, в университете никто не знал, где он, я поехал домой, оставив над дверями его факультета записку: «Приезжай сразу».

Я ждал его у подъезда, не было сил идти в дом. Он появился через полчаса, и мы молча шагали еще с полчаса по переулкам, пока я смог ему все рассказать, он повел меня в какую-то столовую, заставил выпить, и я постепенно пришел в себя, даже поел.

Похороны были страшные, как и должны были быть, многолюдные, с чудовищной панихидой в Склифосовском морге, долгими речами, а моя несчастная тетка Зося произнесла пламенное слово о комсомольском секретаре, получившем в годы войны личную телеграмму от Сталина — благодарность за собранные в ухтинской школе деньги в фонд обороны. Зосе тогда не пришло в голову, что родители, дававшие своим детям деньги на этот фонд, жили в Ухте не по своей воле, и как все это сошлось в Люсиной жизни, и нужна ли здесь перед лицом этой непостижимой смерти сталинская телеграмма. Но Зосе к тому времени оставались считанные дни до больницы, а телеграмму я подсунул ей сам, разбирая накануне похорон Люсины бумаги и фотографии.

Все было как в бреду: толпа народа, дикие речи, рвущая нервы музыка и острый приторный запах белой сирени (сам вылил в гроб два флакона, подаренных Люсе незадолго перед тем из соображений мистических и совсем безумных), промерзший автобус, и дальше, мимо Ваганьковской церкви, а там — чернеющая в снегу свежая могила под большим деревом.

Уже дома я вспомнил Неонилу Васильевну, подошедшую ко мне в морге, нащупал в кармане записку Марка: «…где бы ты ни был, о чем бы ни думал, чувствуй или помни хотя бы, что я — может быть, ни на что другое не сгодившийся — тебе пара в одном: в неуловимом каком-то чувстве и в том еще, что хочу тебе радости и жизни. Поэтому еще я так рад был Люсе — милой, незабвенной…» Завершающий аккорд той жизни — те самые наши с Марком слова; потом к ним все труднее стало возвращаться.

Через две-три недели мы с Александром Николаевичем уехали. Наутро после похорон он вывернулся передо мной, рассказал дикие подробности собственной жизни и тут же, безо всякой видимой логики, предложил поехать вместе на Сахалин: «Ты все равно заочник, отложи университет на полгода». И мы уехали.

Это было спасением для меня. Я каждый день ходил на Ваганьковское, оставлял на могиле цветы, конфеты, что-то еще. Стасику рассказывали потом кладбищенские нищие, как они ждут, пока я уйду, чтоб обобрать могилу. Я разыскал старика могильщика: он жил там же, в ограде кладбища, мы пили с ним, а я глядел на его руки и до сих пор вижу — корявые огромные ручищи и неожиданно голубые глаза на иссеченном морщинами коричневом лице. Он всю жизнь проработал на кладбище, и уже во вторую встречу они с женой рассказали свою историю. В 1937-м зашла женщина, приходила навестить могилку, попросила посмотреть за ребенком — нужно, мол, поехать на вокзал за билетом, она проездом — и не вернулась. И никаких следов. Мальчик не знал свою фамилию, поняли только из его лепета, что они откуда-то из-под Москвы, что ночью приходили какие-то люди, он проснулся от того, что мама плакала, чужие люди ушли вместе с отцом. Мать сразу его схватила, и они уехали из дома. Все.

Парню было лет шестнадцать, когда я его увидел — красивый, высокий, явно чужой в этой маленькой комнатушке (больше половины занимала кровать, накрытая цветастым лоскутным одеялом) посреди кладбища с деревянными крестами, заглядывавшими в низкое оконце…

Мы ехали поездом, долгая — в десять суток — дорога до Владивостока мне в тот раз не запомнилась, я все копил в себе и собирал свои крохи: вину, обиды, весь небольшой багаж враз распавшейся жизни, выходил из нее, как из скорлупы. А кроме того, писал письма Марку, кому-то еще, продолжая существовать в инерции прежней жизни, хотя она пошла уже явно иначе.

Во Владивостоке Александра Николаевича ждала пачка писем от сестры — у них был очередной конфликт, драма, он читал мне их ночью в гостинице, совершенно пьяный, жуткий, а вокруг был совсем иной мир, и я отходил, пьянел от этого города, порта, вдруг пришедшего ощущения, что, может быть, не все кончилось, а жизнь еще впереди. Все-таки было мне только двадцать два года, а замороженность развития имела и свою положительную сторону — сохраняла душевные силы нерастраченными.

Потом все так и пошло: старый пароход-калоша, полученный еще во время войны по ленд-лизу, огромные, как коты, черные корабельные крысы, прыгавшие по каюте: продукты мы подвешивали в мешке под потолком, и этот раскачивающийся мешок с дразнящим запахом интересовал их прежде всего, они забирались наверх по шпангоутам и тяжело падали оттуда; тяжкий шторм в проливе Лаперуза и такой накат, что не могли подойти к Корсакову, стояли в Анивском заливе двое суток, продукты были съедены, кончалась вода, трюм забит вербованными, какая-то женщина рожает… Помню: в нашу каюту входят трое — представители от пассажиров, подписать телеграмму-петицию на имя секретаря Сахалинского обкома, копии секретарю Владивостокского крайкома, кому-то не помню еще и — в Москву, Кремль. Поскребышеву. В телеграмме говорилось, что злодей капитан нарочно стоит на рейде, ему за это идут «полевые», что-то еще — на сто слов. Радист отправил «представителей» к капитану за разрешением — с борта без его визы ничего посылать нельзя, а тот, стреляный воробей, сказал: «Пусть передает, только сначала оплатите телеграмму по радиотарифу и все копии». Когда «представители» отправились с подписным листом в трюм, их и слушать не стали: подписать — пожалуйста, а деньги платить — нет уж!.. Так лопнуло первое гражданское начинание — подписная кампания! — в которой я участвовал.

А дальше — пьяный город Корсаков, где нас встречали сотрудники Рыбного института — милые, молодые ребята, чуть старше меня; японский Сахалин: фанерные домишки с раздвижными стенками, железные круглые печки — пока топишь, жарко, а снег, набившийся за ночь в окна, не тает на этом железе, оно тут же остывает; железная дорога — узкая колея, японские вагоны с такими же железными печками — гудят, подпрыгивают, готовы вот-вот сорваться со своего основания и двинуться по вагону, разбрасывая жар; неправдоподобно красивая дорога на западное побережье — с тоннелями, висячими мостами, вырывающаяся к морю, — а там теплее, снег тает и на открывшихся взгорбках желтые цветы — белокопытник. Дальше поезд идет у самого моря, лагуна метров в двадцать шириной, за ней гряда черных рифов, на них вскипает, бешено бурлит море, ветер несет клочья пены — в Татарском проливе весной постоянно штормит. Так и идет эта дорога вдоль всего западного побережья, мимо городов в распадках: Горнозаводск, Невельск, Холмск, а еще дальше — Чехов, Углегорск… Справа дорогу поджимают сопки — голые и поросшие лесом, слева, у самой кромки берега, — улица, фанерные дома с высоко торчащими над ними трубами, один поселок сменяет другой без видимого перехода, и где-то там, в двенадцати километрах от Холмска, филиал Тихоокеанского рыбного научно-исследовательского института, где Пробатов — директор, Ида — старший научный сотрудник, а у самой воды домик в три комнаты — и там мама с сияющими глазами, пышной шапкой седых волос, ее маленький внук Миша, кривоногая японская собака Кутька, Верочка Шварц и какие-то новые, неизвестные мне люди, но все меня уже любят, ждут, раздвигают стол, водка, спирт, жареная рыба, свежая икра со своего рыборазводного завода, а за окном на рифах гремит море, у Александра Николаевича сильный глубокий голос, поют старые русские песни, — и я затихаю, опоминаюсь, прихожу в себя.

Я прожил там полгода, вернулся в Москву к сентябрю, к началу занятий. Сестра сразу пристроила меня к делу: лаборантом-гидрологом и матросом на их экспедиционное судно, а когда оставался на берегу, ходил на большой плоскодонке брать ежедневные наблюдения в прибрежье — в миле от берега; хлебнул настоящего моря — не того курортного, что понюхал в Крыму, а моря серьезного — холодного и злого. Мне хорошо было — на палубе, в рубке или в кубрике слушать непременную матросскую травлю или соображать в порту, когда весь экспедиционный спирт бывал выпит. Уже через две недели я бесконечно любил этих людей, поражаясь их человеческой талантливости, открытости, легкости, с которой они жили. Видел я, разумеется, только одну сторону, не понимал (не успел, тогда и не воспринял бы, что остается у каждого на берегу, а здесь, на палубе, стоило судну отвалить, дела-заботы забывались, берег стремительно удалялся, вахта сменялась полным бездельем и взрослые мужики становились как бы детьми. Это всё романтические разговоры о сугубой тяжести моряцкой жизни, вся тяжесть остается на берегу, а известно: с глаз долой — из сердца вон! Все поделено между всеми, приходит узаконенное, освященное вековой традицией право ни о чем не думать, тебя кормят, за тобой убирают… Наслушался я всяких историй, зубоскальства, мне становилось легко, когда поднимался ветер, судно прыгало с волны на волну, капитан, немногим меня постарше, со мной подружился, ставил к штурвалу, холодные брызги на поворотах летели в рубку, и мне казалось, я никогда не уйду отсюда, бог с ним — с университетом, придуманной жизнью и всем, что осталось в Москве.

Я наплавался в те полгода. Мы ходили на самый юг западного побережья острова, лазили по сопкам среди гигантских сахалинских лопухов, в зарослях бамбука; на остров Монерон (японский Кайбато) — черная глыба, едва видневшаяся на горизонте против Невельска, слушали, как звенят, прыгают с камня на камень ручьи; на рыборазводный завод — еще дальше на юг, надо было подняться по нерестовой речке вглубь острова по распадку между сопками; на северный — наш Сахалин, в Александровск, где не было ни железной дороги и вообще дорог, ни бетонных пирсов-ковшей, в которых можно отстояться в любую волну, а только старенький, чеховских времен, разломанный причал, открывающийся сразу за Тремя Братьями — серыми большими камнями у входа в открытую бухту.

«Надо было отдать японцам и Северный Сахалин на полсотни лет», — сказал кто-то. И верно, очень разительно отличались части острова, разделенного пополам по пятидесятой параллели пограничной просекой, зараставшей в мое время молодыми елочками. На юге — оживленная, индустриализированная, хотя и экзотическая страна: вполне современные целлюлозно-бумажные и рыбные комбинаты, железная дорога, тоннели в сопках, искусственные морские порты; а на севере — сонная, как где-нибудь в Липецке, патриархальная заводь с курами, гуляющими по кривым пыльным улицам.

Я глотал все это, не жуя, захлебываясь, мои письма в Москву сплошь состояли из названий и восклицаний. Марк в ответ только охал и, радуясь за меня, немного охлаждал мой пыл. Я упивался дружбой с капитаном, казавшимся воплощением морских добродетелей: как он стоит на палубе, пьет спирт, ходит, разговаривает, смеется; еще был старый боцман — гуляка, поразивший мое воображение бесконечными историями о своих похождениях; старый рыбак Григорьич, которого я так полюбил, что, казалось, не смогу расстаться, — был убежден, что наши чувства взаимны, а он позабыл со мной попрощаться, когда мы расставались… А еще японец — сотрудник-наблюдатель в пробатовском институте, мой ровесник, малый с драматической судьбой, оставшийся на Сахалине из соображений романтических, быстро погрязший в нашем фантастическом быте. Он был сыном одного из директоров сахалинских рыбных концессий: большая, благополучная, видимо, довольно состоятельная семья японских промышленников. Когда наши танки вошли в Южно-Сахалинск, отца не тронули — он вводил наших специалистов в курс рыбного дела, достаточно грандиозного в ту пору на японском Сахалине; судя по рассказам, у них был роскошный дом, непонимание того, что произошло, какое-то время оставался прежний размах. Высокий, красивый малый, старший сын, заметил секретаршу отца, маленькую блондинку откуда-то из Днепропетровска. Ходила к ним в дом, ей было занятно и лестно; потом мне призналась: отец нравился ей больше сына — крупный человек, не мальчишка. Но сын уже горел, любил, и, когда отца арестовали, увезли в Хабаровск, а всю семью, как и всех японцев на Сахалине, отправили в Японию, он остался. Мать ничего не могла с ним поделать — проклинала, предупреждала и грозила. У них должен был быть ребенок, он, наверно, быстро понял, что наделал, но уже поздно. Он работал инженером на рыбозаводе за Невельском; она тосковала: сразу исчезла роскошь, веселье, рядом был непонятный японец, глядевший с тоской в море, — он писал стихи, играл на скрипке; друг другу они были не нужны…

А тут еще на меня обрушилось увлечение; казалось, даже любовь. Наверно, и должно было произойти что-то подобное: срабатывал все тот же защитный механизм, да и романтичность окружающего требовала именно такого завершения. Еще в пути на Сахалин, растравляя и убивая себя, одним ухом прислушивался, ловил рассказы об удивительном существе, живущем на Сахалине, на севере, о том, какая она, и какие вокруг истории, и как она тем не менее одинока. Так все и было, когда мы встретились в Александровске: стройная блондинка с серыми глазами, с улыбкой, как у модных в ту пору американских киноактрис; портовые рестораны, луна в белом тумане, залив Де-Кастри на той — материковой — стороне, куда наше судно уходило на несколько дней, а потом бесконечные письма, телеграммы — она пела под гитару песни, какие гитаристу Марку Щеглову и не снились. Прав был Александр Николаевич, вздумавший спасти меня таким простым, чтоб не сказать примитивным, образом.

А потом я уехал. Тридцать шесть часов летели тогда до Москвы с четырьмя пересадками. Я еще до отъезда знал, как все будет в Москве в день моего возвращения, вернее, знал еще в поезде туда, уже тогда все задумал, а всю обратную дорогу в самолете только уточнял, расписывал по минутам: вещи домой на Кировскую, к теткам, сразу на такси (деньги были) на Ваганьковское, по пути на рынок — цветы, такси ждет меня у ворот кладбища; мимо церкви до домика, где живет мой приятель-могильщик, направо по широкой дорожке, а там слева у большого дерева… Но я знал и то, что будет дальше: опять в такси и, уже не сворачивая, через Пресню, по улице Герцена, к Манежу, и где-то там, возле университета, я встречу Люсину сестру — Лену, она училась на втором, что ли, курсе биофака — единственный в ту пору в Москве человек, реально осуществлявший для меня связь с моим прошлым. Впрочем, здесь я сомневался, оставался вариант на случай, если Лены не будет в тот момент на улице: выйти из машины на углу и подойти к железной ограде, где это должно было бы произойти непременно.

Что это было? Что-то, чем мог я перед самим собой утвердить собственную верность, и в то же время оно — это что-то — завершало для меня прежнюю жизнь, отпускало, прощая прошлую и будущую вину; предел, который я сам себе поставил, не думая об этом сколько-нибудь отчетливо, но зная, что ухожу дальше и ничего не вернуть.

Лена переходила улицу, когда такси затормозило у светофора перед Манежем, и я даже не удивился: все сходилось, сошлось — не могло быть иначе.

Мы уже три дня бродили по Южно-Сахалинску, и было совсем не весело: очень мы оказались далеко — двенадцать тысяч верст, на краю света, никого нет, с кем бы поговорить-посоветоваться, деньги кончаются, ночевать негде. Зима, мороз, особенно холодно оттого, что некуда зайти погреться: переодевались в камере хранения, высиживали по два-три сеанса в кино; ничего не получалось с работой.

Я толком не знал, зачем мы сюда приехали. Хотя и на сей раз такое неосмысленное решение спасло меня: едва ли я бы продержался в Москве в 1951–1952 годах: пытался бы устраиваться на работу, везде заполнял анкеты, толкался в разные двери… На Сахалине, говорили нам, работы непочатый край, нужны люди с университетским образованием, в газете с руками оторвут, можно будет писать, печататься, складывать деньги в банку, а через сколько-то лет обратно… Тем более, мне Сахалин известен, связаны с ним самые романтические ощущения; тем более, на западном побережье сестра с Александром Николаевичем, мама, теплый дом у самого моря… Но приехали мы лютой зимой, вся экзотика под снегом, а в доме на западном побережье жил один кривоногий Кутька — наши торчали в Москве, уехали в долгий отпуск и застряли. Да и зачем нам побережье — нельзя всю жизнь работать лаборантом или матросом, зачем нужен был университет, да и хотелось другого.

Прошло два года с тех пор, как я был здесь, я успел защитить диплом, женился, написал десяток рассказов, пьесу — и все о Сахалине, пережевывая ошеломившую меня экзотику, себя в ней, купаясь в придуманном мире, ритмической прозе, штормах, высоких страстях, запутавшись в романтических судьбах людей придуманных или однажды встретившихся. Реальность проплывала мимо меня, во всяком случае, в моих сочинениях я ухитрился не заметить даже происходящего в университете — заочник! — сдавал зачеты, мне было довольно. Высмотрел себе (хоть и заочник!) самую хорошенькую девушку на курсе и женился, заморочив ей голову рассказами о Сахалине, о том, как мне там было, как нам там будет, и она поверила, оставила вполне благополучный дом, не знавшую забот, раз и навсегда налаженную, спокойную, интеллигентную жизнь…

В ту пору я едва ли задумывался над тем, что такое наша так называемая интеллигенция, хотя материала было много: встречи, общения, дружба, простые или сложные отношения, рядовые или крайние ситуации — мы жили общей жизнью. Люди, усвоившие сумму приемов, обеспечивающих даже не просто сносное, а более чем приличное существование, в котором непременные атрибуты — хорошая квартира, дача, машина, а теперь обязательные заграничные путешествия — туристские и командировки, валюта… И при этом — люди милые, добрые, порядочные, признающие ответственность только за личную деятельность, а потому никакого душевного разлада. «Весь порядок вещей», как говорили когда-то, никак не тревожит: это, простите, другое дело — у каждого свое.

Целая домашняя философия, позволяющая с аппетитом пользоваться земными благами, испытывая чувство превосходства и легкого раздражения к неудачникам, лишенным всего этого, хотя личная порядочность в конкретном деле, способствующая такому нерушимо-умиротворенному состоянию, не может не обернуться равнодушием, лицемерием перед самим собой, несомненной договоренностью с собственной совестью. Можно ли иначе смаковать честно заработанное, зная, что творится за стеной, и может ли оставаться спокойным человек нравственный, обезопасив себя формальным непричастием к самоочевидному преступлению?

Но я говорю о лучших, добрых по природе, готовых помочь и даже поделиться. Чаще всего мы сталкиваемся со вполне циничным усвоением немудрящего правила: с волками жить — по-волчьи… Бездарному и примитивно-грубому разбою противопоставлен разбой изящный, талантливый, во всяком случае легкий, которым можно к месту похвастаться: отнято у бандитов… Нравственный нигилизм, ведущий к духовной деградации.

Позади был десятидневный, знакомый мне поезд до Хабаровска, потом самолет, все это еще в отъездной горячке, азарте — все-таки мы только что поженились, кончили университет, защитили дипломы; во мне еще гудели, перекатывались фразы из Герцена — я писал работу по материалам самых блистательных его книг конца сороковых годов прошлого века, но его пафос, который, разумеется, не мог меня не затронуть, воспринимался вполне абстрактно-исторически, не соотносясь с реальной жизнью. Пора политических иллюзий, как правило, возникает объективно, едва ли я мог в 1950–1951 годах воспринимать горечь «С того берега» как нечто относящееся к нам с не меньшей остротой, чем к современникам автора. К тому же руководитель моей работы, известный ныне Эльсберг, для нас в ту пору всего лишь преуспевающий, блестящий профессор, умело и незаметно отодвигал меня ото всяких возможностей направленного подтекста.

«Нет, друзья мои, — цитировал я, — я не могу переступить рубеж этого царства мглы, произвола, молчаливого замирания, гибели без вести, мучений с платком во рту…» Но это Герцен писал своим друзьям о невозможности ему — Герцену — возвращаться в Россию; это он и его друзья испытывали на себе последекабрьскую мглу и цензурный гнет, губивший литературу. «Повиноваться противно своему убеждению, когда есть возможность не повиноваться, — безнравственно…» Но мог ли я хоть как-то соотносить эти слова с современностью, была ли хоть какая-то возможность неповиновения, да и хоть сколько-нибудь четких убеждений у меня, разумеется, в ту пору не существовало. Я с восторгом читал и цитировал все из той же книги: «На борьбу — идем; на глухое мученичество, на бесплодное молчание, на повиновение — ни под каким видом. Требуйте от меня всего, но не требуйте двоедушия, не заставляйте меня снова представлять верноподданного, уважьте во мне свободу человека». Или дальше: «Свобода лица — величайшее дело, на ней и только на ней может вырасти действительная воля народа. В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, как в ближнем, как в целом народе».

Такого рода подтекст или, скажем иначе, современное переосмысление цитаты возникает чаще всего непроизвольно, благодаря особому нервному настрою, духовной близости, общности размышлений, готовности к восприятию именно такого. Но мог ли я в ту пору хоть как-то соотносить со своими тогдашними ощущениями романтические слова Герцена о борьбе, невозможности двоедушия, бесплодности молчания — думать о свободе лица? Это был фантастический роман, только проецированный не вперед, а назад: «В самые худшие времена европейской истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание — некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдаты. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности — один из великих человеческих принципов европейской жизни…»

Ощущение подтекста, несмотря на всю, казалось бы, естественность его возникновения в конкретном случае, не появлялось у меня прежде всего потому, что это было слишком остро — мне недоставало неких промежуточных звеньев, надо было привыкнуть, закалить и настроить все органы чувств, должна была возникнуть инерция такого направленного восприятия, сформироваться собственное, уже сознательное и вполне отчетливо-критическое отношение к собственной реальности. «У нас нет ничего подобного, — продолжал Герцен. — У нас лицо всегда подавлено, поглощено, не стремилось даже выступить. Свободное слово у нас всегда считалось за дерзость, самобытность — за крамолу…» Здесь действовал какой-то чисто математический закон: какими бы привлекательными ни казались Герцену судьбы Спинозы и Лессинга и далекими от российской гнусности «гнусности тогдашних немецких правительств», соотношения там были значительно более близкими, чем, в свою очередь, наше и герценовское. Там различие было количественным — у нас оно стало качественно иным. Потому, кстати, Герцен после своей высылки мог тем не менее оказаться в Лондоне, а не в местах географически противоположных.

Степень подавления и поглощения была несоизмеримой. «Тайна» направленного подтекста — в кажущейся на первый взгляд парадоксальной мысли о его естественной непроизвольности. Просто, когда приходит пора, человек совестливый не может не переосмыслить такого рода материал, даже не думая об этом специально, — истинный и сильный подтекст совершенно органичен, он в душевном настрое автора, передающемся его читателю.

«Мы выросли под террором, под черными крыльями тайной полиции, в ее когтях; мы изуродовались под безнадежным гнетом и уцелели кое-как. Но не мало ли этого? не пора ли развязать себе руки и слово для примера, не пора ли разбудить дремлющее сознание народа? А разве можно будить, говоря шепотом, дальними намеками, когда крик и прямое слово едва слышны? Открытые, откровенные действия необходимы; 14-е декабря так сильно потрясло всю молодую Русь оттого, что оно было на Исаакиевской площади. Теперь не токмо площадь, но книга, кафедра — все стало невозможным в России. Остается только личный труд в тиши или личный протест издали…» Сегодняшнее восприятие каждой строки в этой герценовской странице — лучшее доказательство справедливости рассуждения об объективно приходящей поре подтекста. Нужно было осознать и то, что «мы выросли», и то, что «изуродованы», чтоб понять сердцем необходимость развязать себе руки и слово для действия, для примера; надо было целый ряд лет говорить шепотом, дальними намеками, чтоб получить право на прямое слово и личный труд. Да и свое 14 декабря, на своей площади — у нас тоже уже есть.

Надо ж мне было писать диплом у Эльсберга, попасть в руки к этой лисе, на совести которого не только, как говорят, Бабель или, что известно совсем достоверно, Пинский и кто-то еще из вернувшихся из лагеря его коллег по университету, но и целая группа верных ему учеников — талантливых людей, моих ровесников, изящно сочетающих ныне принципиальное общественное равнодушие с несомненными знаниями — это в лучшем варианте — или откровенную циническую спекуляцию, преследующую цели и вовсе безнравственные, с показной смелостью якобы реабилитации гонимой русской культуры… Но сколько должно было пройти лет, чтобы все это как-то отстоялось и выкристаллизовалось! Будем считать, что мне повезло и на сей раз: я был заочником, виделся с Эльсбергом в общей сложности раз пять, отдавая ему очередные главы своей работы.

Пока что был занесенный снегом по самые крыши промерзший Южно-Сахалинск, в котором нам предстояло как минимум добиться немудрящего жилья и хоть какой-то работы, — уехать обратно (а такая заманчивая мысль, надо сказать, приходила мне в голову) было стыдно, да и практически немыслимо. Чтобы поднять такую фантастическую дорогу, мы завербовались через Сахалинский рыбакколхозсоюз, получили деньги на проезд, а здесь, устроившись на работу, механически перенесли бы свои договорные отношения в другое учреждение. Иначе ехать сюда было невозможно: дело было не только в проезде (деньги огромные), но и в северных льготах, распространявшихся только на тех, кто приезжал с договором в кармане. Продумано было все, кроме одной малости — мы оказались здесь не нужны.

Отчаявшись и уже не зная, что дальше делать, мы брели мимо областного театра, как положено, с колоннами и фронтоном, только без коней наверху, и я подумал: в театре всегда нужна какая-то литературная работа… Мы зашли. Директор внимательно нас выслушал — и развел руками: «Нужны только актеры». Актерами мы не могли, хотя в тот момент я был согласен и на это.

— Знаете что, — пожалел нас директор, — в нашем театральном управлении есть милая женщина, она вам обязательно поможет — она любит москвичей.

Что значило для него слово «москвич», я тогда не понял, но деваться нам было все равно некуда, и мы отправились в Управление театрами. Там сидела молодая и очень милая женщина, она все поняла с первых же слов.

— Чепуха, в газете есть места — им нужны люди, — она куда-то уже звонила и бросила трубку. — Только что ушла. Ладно, приходите завтра, в это же время, у меня будет зав. отделом культуры из газеты. Мы все организуем. А где вы ночуете?

Я соврал, что с ночевкой в порядке. Нас как раз выставили в то утро из общежития рыбтреста, но комендантша обещала разрешить переночевать на кухне, на лежанке. Не мог же я приставать к человеку со всем сразу!

Мы потопали в кино на очередные сеансы, а я подумал, впервые столкнувшись с таким мгновенным пониманием и точной реакцией, как дорого такого рода внимание, как важно, когда сквозь опутывающую всех нас паутину бессилия, бесправия, равнодушия и страха проникают волны обыкновенного человеческого участия, сколько могут они принести добра и как практически невозможно с этим ничего поделать.

Мы не подружились потом с Г. А. К. — мне казалось неловким напоминать о себе, надоедать, хотя время от времени сталкивались, у нее была своя жизнь, да и не в дружбе дело, но все вокруг помягчело от этой встречи, хотя тот же мороз и деваться по-прежнему некуда — только в кино.

На другой день мы застали у нее средних лет женщину, деловую и немногословную — В. В. С., она все уже знала, и разговор не занял пяти минут: ей нужен был сотрудник, нужен был человек и в отдел писем, она тут же договорилась с редактором, а мне казалось, тому неловко будет смотреть мне в глаза: накануне он вполне категорично сказал, что мест в газете нет.

— Надо ж, — смеялась Г. А. К., — ходят по Южно-Сахалинску красивые да столичные, а работы нет — так не бывает.

Газета называлась «Советский Сахалин» и занимала два этажа в самом центре — против обкома и почты. Мы тут же сняли комнатушку в японской развалюхе против обшарпанного здания Корейского театра — глубокую нишу за занавеской. Пожилая хозяйка взялась нас кормить. Это было лишним, но отказаться боялись — сгонит с квартиры, а была неприятна: с густо нарумяненными дрожащими щеками, въедливостью и навязчивостью, повышенным интересом к нашей жизни. Но все это было ерундой — главное свершилось.

Это, конечно, была настоящая удача — отличная школа для меня, не умевшего поначалу написать информацию о приезде в город какого-нибудь самодеятельного коллектива или ответить читателю; мои ответы и заметки безжалостно правились, и при всем мертвящем шаблоне газетчины она учила меня элементарным профессиональным навыкам, а я был ученик благодарный, безоглядно полюбил газету и помню, как торжественно становилось на душе, когда ночью, в дежурство, спускался в типографию с подписанной мною полосой, там уже ждали, отливали с матрицы, из машины вылетали первые — в макулатуру — жирные газетные листы, и я шел домой, когда уже светало.

Меня тут же послали в командировку по другому — промышленному — отделу, людей действительно не хватало. Я ничего не понимал, не умел, отчаянно робел разговора с любым начальством, специалистами, оказался на лесоучастке, в сахалинской тайге, пытался разобраться в непостижимой мне склоке местного начальства с областным управлением, в низких расценках чокеровщикам, невыполнении планов, постоянном пьянстве, самоуправстве бригадиров, нерегулярном подвозе продуктов, антисанитарном состоянии бараков, в которых лесорубы жили неделями, слабой политико-массовой работе, аморальном поведении киномеханика и в чем-то, уже не помню, еще. Оглушенный всем этим, замерзший, но исполненный самоотверженного желания разобраться и действительно в чем-то помочь, впадая в отчаяние от непосильности этой гомерической задачи, я метался между бригадами, забирался в чащобу, где гремели электропилы, обрубали сучья, хлысты ползли вслед за тракторами к реке… Вечером бригадир напоил меня спиртом, я совершенно обеспамятел — целый день на морозе, не жевамши, и на утро до следующего лесоучастка полз чуть ли не на четвереньках, плутая по тайге, пытаясь разобраться в собственном нравственном праве писать теперь правду обо всем увиденном, коли не смог отказаться от угощения. Не знаю, каким образом, но о моих подвигах стало известно редактору: едва я успел вернуться, на ближайшей летучке он рассказывал назидательную историю о молодом корреспонденте, которого лесорубы учили уму-разуму.

Я прижился в газете. Меня печатали, мои заметки самому мне казались самыми живыми в мертвом газетном листе, да и Сахалин оказался иным, увиделся с другого боку, и, как всегда в газете, возникало обманчивое ощущение значения, действенности нашей ежедневной толкотни, завершавшейся выпуском очередного номера, оно переполняло меня, во всяком случае на первых порах, даже некоторой гордостью: дело само пришло в руки.

Я упивался им, совершал ежедневные открытия, изучал жизнь, как говорят в газете, шпыняя молодых газетчиков ее незнанием. Я на самом деле не знал ее, потому что вся она укладывалась, как выяснилось, в гигантскую, разработанную до мелочей систему, в которой колхозы, промышленные предприятия, школы, больницы, культурно-просветительные и научные учреждения, порты, почта и телеграф, аэродромы и пожарные команды были перепутаны густой сетью хитро переплетенных между собой сельских, поселковых и городских советов, комсомольских и партийных комитетов, сходившихся в большом доме напротив нашей редакции. Я прозревал эту стройность постепенно, сталкиваясь с тем или иным житейским или производственным конфликтом, поражаясь всеобъемлющей продуманности и слаженности всех частей этого механизма, потому что, несмотря на чудовищную безалаберность, бесхозяйственность и путаницу в простейших вещах, сразу же очевидную даже мне, всякое отклонение от предназначенного становилось тут же явным, дергало одну из веревочек, и напротив нас, в сером доме с милиционером у входа, звенел соответствующий колокольчик.

Это вызывало почтительное уважение, внушало робость, а мне, приобщившемуся к этому высшему миру через газету, теперь уже своему в нем, давало к тому же ощущение причастности: перестал быть только свидетелем происходящего, разделял ответственность, радостно подставлял плечо, в своей горячке не понимая навалившейся на меня тяжести.

Какая там тяжесть! Вокруг замелькали рыболовецкие колхозы, лесоучастки, шахты, железнодорожные депо, целлюлозно-бумажные комбинаты, клубы, театры, школы; десятки, сотни людей, каждый из них смотрел на, казалось бы, простейший факт по-разному, но тем объемнее складывалась картина, и я был убежден, что ежели сам чисто относишься к делу, то непременно разберешься, поймешь: главным критерием всякого газетного материала должно быть прочтение его глазами людей, о которых он написан, — стыдно будет вернуться туда же и с теми же людьми встретиться! По сути дела, мое романтическое мироощущение ничуть не изменилось от того, что я видел теперь так называемую прозу жизни — я и раньше ее знал, а всякого рода житейские тяготы только повышали ценность вымечтанной за ними красоты. Что-то коробило в газетной нивелировке и казенной липе? Я относил это за счет собственной литературной неумелости, бездарности моих сотоварищей, перестраховки начальства, а также соглашался, понимал требования момента, в угоду которому порой можно поступиться и правдой. Уже вызревало пренебрежение, чувство превосходства над столичным интеллигентным чистоплюйством: что вы там знаете, обложились книжками, годными лишь для схоластических упражнений, абстрактными категориями, сюда бы вас, под свежий ветерок, в путину, когда море в прибрежье кипит косяками подошедшей сельди, до горизонта бело от молоки, вот-вот шторм, ветер в клочья рвет сети, огромные невода, разбивает суда о камни — а рыбонасосов не хватает, а морозильные установки не работают, а хлеб не успели выпечь… Я упивался конкретным разговором о жизни — о самом главном, прокрикивал себе, придумывал в поездах, в машинах, где-нибудь на палубе сейнера разоблачающие письма Марку Щеглову в Москву, с особенным удовольствием поносил наш образ мыслей, никак не учитывающий того, что виделось мне теперь основой и содержанием жизни.

Я возвращался в редакцию — переполненный и счастливый, что-то писал, печатал свои заметки, иногда очерки, доставлявшие радость и гордость. Конкретность дела, которого всегда так мне недоставало, теперь обступала меня, приглашала утонуть в ней, погрязая все глубже в изматывающей, одуряющей, ведущей к цинизму газетной «борьбе» за микроскопические, не стоящие ломаного гроша победы или оправдываемые «моментом» и «соображениями» поражения, горечь которых постепенно уже не воспринимается.

Впрочем, не все было у меня гладко. Исподволь вызревало раздражение против невозможности сказать хотя бы однажды правду, пусть по конкретному поводу, скажем, о хищническом вылове, последовательном и планомерном варварстве — уничтожении молоди сельди в заливе Анива: из года в год добавляли в план миллионы центнеров непромысловой рыбешки, заходившей на нерестилище в залив, подрывали уже никогда не восполнимые запасы. Все это понимали. Но напечатать статью Пробатова, безуспешно бившегося на Сахалине и в Москве за эту самоочевидную элементарность, не удавалось, а когда в конце концов получилось и напечатали — все в ней было сглажено и сведено к разговору о научных исследованиях. Приходила ли мне в голову неконкретность этого дела, открывавшего проблемы общие, их связь с тем, что казалось всего лишь частными недостатками людей, с которыми жизнь свела меня в газете? Приходила, мы даже говорили об этом, не заходя, впрочем, дальше определения бездарности министра, конкретного рыбного (или лесного) хозяйствования, пороков (опять же частных) легкомысленного планирования. Помню возникновение другого, пока что тоже конкретного интереса: я пытался хотя бы однажды выловить номер газеты, в котором не было ни одного упоминания имени Сталина, вымарывал во время дежурства стилистически бессмысленные, пародийные упоминания, пока однажды не прекратил этой «борьбы», поняв ее бесперспективность: в контрольной читке редактор непременно вставлял имя вождя, разбрасывая по полосе, и я успокоился, почувствовав дуновение высшего соображения.

Мир нашей газеты был совсем иным — безо всяких следов романтического энтузиазма и каких бы то ни было сомнений: заскорузлые жлобы, заведующие отделами, правили кое-как отчеты о совещаниях, сдабривая их «зарисовками» — оживляжем, пили потихоньку, но в газете никто об этом не знал, утром являлись с постными чинными лицами, до редакторской планерки вынюхивали центральные газеты и пытались понять сегодняшнюю обкомовскую конъюнктуру. Я их не интересовал — видели таких желторотиков, мое будущее было предопределено: или наивность и восторг должны были улетучиться, сменившись здоровым и естественным цинизмом, или газеты мне не видать. Третьего здесь не было дано. Всякое человеческое слово почиталось ненужным, — они все наперед знали и спокойно дожидались, кем я стану, чтоб тогда уже отнестись ко мне соответственно. Такими они и остались в моей памяти: сонные, равнодушные люди, бездушное орудие пропаганды, готовой на что угодно. Разумеется, я могу ошибаться — просто эти люди были напрочь закрыты для меня: что я мог тогда понять в том, что происходило в них и с ними, как их перемалывала жизнь, и надо ли удивляться, что у нас не возникало никакого душевного контакта?

Но у меня были и друзья: я должен был с кем-то делиться переполнявшей меня радостью. Художник из Хабаровска — И. Г., человек в годах, предыдущего еще газетного поколения, к которому газетное начальство относилось пренебрежительно, а он был весь в том — своем — времени: Арсеньев, Диковский, «ТОЗ», он знал всех и все на Дальнем Востоке, наша газета его не интересовала, и по внутренней небрежности он совершал фантастические газетные ляпы, врал и путал, а заведовал отделом информации — работа как раз для такого, как он, человека! Но к нам тянулся, его сердцу была близка наша наивность, отсутствие равнодушного цинизма — непременное качество внутреннего мира газетчиков новой формации, для которых И. Г. был уже фигурой устаревшей, живым анахронизмом. «Кеша» — презрительно звали его в газете, но его, думаю, такое пренебрежение не задевало, у него был свой мир, свой интерес, настоящая любовь к краю, который он знал не понаслышке — всю жизнь здесь прожил. Иногда от Кеши требовали карикатуру для воскресного номера или литстраницы. Это всегда бывал акт отчаянной редакторской смелости — обычно тискали только «тассовские» карикатуры, своя была свидетельством зрелости газеты, но уж и глядели ее: переворачивали, смотрели насквозь, а что он там мог изобразить — милый человек, добрый недотепа!

Но И. Г. все-таки был много старше, теснее сошлись мы с В. А. — ровесником, рыжим, спокойным пареньком, газетчиком по природе, именно таким, какой нужен: он не стремился к «живописи» и болтовне — трудовая лошадка; рос постепенно, это был настоящий газетный кадр, в газете сразу поняли, увидели: этот малый задержится и их всех пересидит.

Я не видел его много лет, встречаю порой имя в центральных газетах под статьями, написанными тем же твердым, уверенным пером: штамп ложится рядом со штампом так простодушно, что это даже не безвкусица, не противно — нет пошлости, у автора такая задача: условным, примитивным языком, на нужном уровне сказать нечто имеющее конкретное значение — кому-то крепко «выдать» или поддержать. В мое время В. А. был славным товарищем, спокойно-веселым, по-студенчески щедрым, с готовностью учившим меня азам газетной работы; я был ему благодарен — появившись в газете, не знал ничего, абракадаброй звучали слова: досыл, шпона, подверстка, полоса…

Эту мою, мягко говоря, некомпетентность все понимали, и нижеследующая история с устроившей меня на работу В. В. С. была, так сказать, моей наивностью и продиктована: В. А. она бы никогда не предложила пойти с ней на задание. А мне предложила.

Однажды утром она сказала строго и, как показалось, значительно: «Часов в 11 пойдем на одно задание».

Я подсобрался, было что-то необычное в таком предупреждении, в том, что не говорит куда и зачем, но главное, в ее очевидной таинственной заинтересованности. Всегда что-нибудь небрежно роняла, и я шлепал выполнять.

Мы вышли, и, пока шагали центром, она спокойным голосом учительницы объясняла, что всякое редакционное задание — тайна, следует о нем всегда молчать, как бы ни казалось оно незначительным.

Потом посвятила в суть дела. Был-де в газете какой-то автор, сейчас он себя странно ведет, не ходит на работу, говорит, что уехал, а сам сидит дома, что-то еще.

Я ничего не понял.

Тем временем мы прошли чуть не весь город, и она сказала: «Дальше я с вами не пойду, не нужно, чтоб нас видели вместе. Зайдите вон в тот дом, спросите, дома ли такой-то, если да, спросите его… ну, что хотите. И все». — «А что спросить?» — тупо сказал я, больше всего напугавшись, что он может все-таки оказаться дома. «Ну, не знаю, придумайте, вы ж в газете работаете, — ударила она в самое больное место. — Спросите у него… где материалы совещания культпросветработников, он, кажется, их брал у нас», — добавила В. В. С., явно не веря в мою «газетную» находчивость.

Я пошел, мечтая лишь о том, чтоб его не оказалось. Мне повезло: «Нет дома, уехал в командировку. А кто такой?» — «Из редакции», — это мне было разрешено сказать.

Она казалась очень довольной итогом моей разведки, очень горячо меня благодарила и еще раз напомнила о редакционной тайне.

Прошел месяц, а может, два или три, я забыл об этом.

Однажды меня вызвали к заместителю редактора. Там толпились все наши жлобы и Кеша среди них, как цветок, страшно взволнованный.

«Вы знаете такого-то?» — это мне прямо с порога. «Никогда не слышал фамилии», — я ответил искренне, действительно забыл. «Ну как же, вспомните», — все явно разочарованы. «Не знаю, не могу вспомнить. А в чем дело? Может, подскажете, я соображу…» — «Вы ходили с В. В. С. на задание, вам говорилось, что это редакционная тайна, о которой нельзя никому говорить: проверяли, дома ли такой-то?» — «А! — вспомнил я с облегчением. — Конечно, у меня просто выскочила из головы фамилия. Ходили. Но его не оказалось дома, и я ушел». — «А она что?» — «Ничего, поблагодарила, и дело с концом…» — «Видите! — закричал Кеша. — Какая мерзость!» Жлобы одобрительно загудели. «А в чем дело?» — встревожился я, совсем ничего не понимая. «Потом объясним, ничего особенного, надо было кое-что уточнить. Только вы ничего не говорите В. В. С.», — сказал мне зам.

Я вышел и сразу же направился в наш отдел: «Дудки, тут уж я молчать не стану». Она была у себя, и когда я во всех подробностях передал разговор, переменилась в лице, побледнела: «Вы даже не понимаете, Феликс, что вы наделали!» — «Но ведь вы мне ничего не объяснили. Я и сейчас ничего не понимаю — если редакционная тайна, почему я не мог говорить о ней в кабинете редактора, к тому же они все знали!..» — «Да, да, — сказала она, потухая, и совсем сникла, — конечно, дело не в этом. Но теперь все, все пропало…»

Суть этой истории не так интересна: у В. В. С. был роман с женатым человеком, дело, видимо, шло к концу, он пытался от нее отделаться, врал и морочил голову, в тот раз ей нужно было проверить, дома ли он. Конечно, свинством было, в свою очередь, морочить голову мне и ставить в глупейшее положение. Я б с удовольствием выполнил ее просьбу, так сказать, неофициально. Но на это она не решилась, не так мы были близки, а потом сама, в счастливую минуту, рассказала обо всем своему герою, они вместе, наверно, посмеялись надо мной, а когда его жена, оказавшаяся более ловким детективом, их выследила и поймала на сей раз за руку, то он, спасая шкуру и партбилет, изложил в покаянном письме в обком все обстоятельства своего падения, естественно упирая на ее — В. В. С. — в этом деле активность, вплоть до злоупотребления служебным положением, то есть мной.

Ее чуть было не исключили из партии (особенно активен, как мне рассказывали, был Кеша, оскорбленный за меня, жаждавший ее крови), отправили в Северо-Курильск в районную газету, и там она едва не погибла в то страшное землетрясение, когда город был смыт, цунами вынесло в море даже печатную машину, а спаслись те, кто успел добежать до господствующей над городом сопки и смог продержаться до подхода наших кораблей. Американцы подошли раньше, но нашим было запрещено принимать их капиталистическую помощь, и десятки людей погибли, выполняя до конца свой патриотический долг.

История с В. В. С. характерна для понимания степени моего тогдашнего идиотизма, который, по-видимому, чувствовался на расстоянии. Как бы то ни было, но я, оказавшийся невольным орудием гибели моей благодетельницы, был, кроме того, награжден: нам дали ее освободившуюся комнату — хозяйка, как уже говорилось, отправилась в Северо-Курильск.

Была в этом, конечно, неловкость, и, когда В. В. С. передавала нам ключи, я что-то промямлил, но человек она была славный, тогда несчастный, никак не злобный, и все понимала.

Комната показалась нам сказочной. На втором этаже, в японском фанерном доме, с отдельным входом — дверь внизу, за которой сразу же начинался крутой корабельный трап, а там мансарда со стеклянной раздвижной стеной, оклеенные чистой белой бумагой потолок и стены, посреди железная печка и ослепительно блестевшие белые с желтизной доски пола.

Мы быстро загваздали комнату. Никак не могли управиться с печкой — топили углем, когда задувал ветер, дым шел обратно, а утром, в мороз, стряхивали с головы снег, набившийся сквозь стеклянную стену, выпрыгивали из-под одеяла, лишь бы скорей разжечь — бог с ними, с правилами, с чистотой, да и народу к нам ходило много, на потолке расписывались, сообщали, кто куда ушел, а грязь в Южно-Сахалинске после дождей неимоверная, едва доплывали от дома до редакции. Но было хорошо: свой дом, книги, зеленым глазом моргал приемник, японская музыка — Япония рядом — и ощущение своих собственных стен, пусть и фанерных, рабочей усталости, заработанных денег. Мне было хорошо.

Б. Ф. появился в нашей редакции поздней осенью 1952 года — очередной выпуск журналистов из ленинградского университета. Они приехали вчетвером, со всеми сложились разные отношения, по-своему любопытные, но Б. Ф. был персонаж, увиденный мною впервые. Сухощавый, бледный, с большой головой-черепом, с гладко зализанными черными волосами, широко расставленными темными глазами, всегда чисто выбритый, аккуратный, при галстуке. Уже его облик был вызовом нашей редакции — кондово-жлобской в главной своей части и студенчески-безалаберной в другой. Но помню, тем не менее не ему, а мне становилось неловко своих грязных сапог, расстегнутого ворота, никогда не чесанной головы. А он, назначенный сначала скромненько — литправщиком в секретариат, — в первый же день, замещая отсутствующего ответственного секретаря, бесстрашно вступил в конфликт с начальниками основных отделов — партийного строительства и пропаганды, наглядно доказав всей редакции их полную непрофессиональность, неграмотность, чем доставил, разумеется, удовольствие прежде всего своему шефу — ответственному секретарю, который по тупости еще не учуял опасности.

Б. Ф. действовал осмотрительно, четко, но времени не тянул. В первый же вечер нашего знакомства, когда мы с В. А., узнав о приезде ребят из Ленинграда, потопали к ним в общежитие знакомиться, точно поставленными вопросами вытащил из нас полную информацию о каждом сотруднике газеты и тогда же составил свой план.

Был еще в редакции некто Л. X. — шумливый еврей с бешеным темпераментом, этакий Дантон из местечка, безо всякого журналистского образования, в прошлом работник промышленности. Но газетчик он был отличный, не в пример другим грамотный, не без способностей, а кроме того, неглупый и ушлый в промышленно-партийных интригах. Наверно, он хорошо работал бы, куда б его ни поставили — министром, директором рыбозавода или завмагом. С ним Б. Ф. было потруднее, но его он заставил замолкнуть, навалив невероятно много работы, рассчитывая на самолюбие и вспыльчивость, а в присутствии редактора легко доказал его пустозвонство, провалы в важнейших областях (в любой газете они непременны), некомпетентность при показном всезнайстве. Л. X. кричал так, что дрожали стекла, но, когда передыхал и пил воду, Б. Ф. успевал сказать все, что ему было надо. И Л. X. умолк.

Теперь перед Б. Ф. оставался его собственный шеф — здоровенный громила из ростовского «Молота», гордившийся неожиданно свалившимся ему помощничком, так лихо разделавшимся со всеми, особенно с главным его недругом Л. X., издевавшимся над Ш. на каждой летучке. Б. Ф. скинул этого Ш. совсем просто: тот никак не соответствовал занимаемой должности ответственного секретаря такой высококвалифицированной газеты, находившейся к тому же на самом рубеже страны, да и в столь ответственное время, в эпоху XIX съезда партии. Редактор не мог с этим согласиться — Ш. рядом с Б. Ф. выглядел монстром. Б. Ф. стал ответственным секретарем.

Все это произошло так стремительно, Б. Ф. был при этом так спокоен, как пишут в газетах — «улыбчив», с таким же безукоризненным пробором и галстуком. Только металл иногда появлялся в голосе и глаза еще больше темнели, когда кто-нибудь осмеливался ему перечить.

Через несколько месяцев у нас была совершенно другая редакция: все оглядывались на двери, говорили вполголоса, никто уже не играл в шахматы и боялись друг друга. А Б. Ф., как-то шелестя ногами, проходил по коридору, выбирая очередную жертву, или вызывал к себе в кабинет и говорил тихо, ровно, но улыбка у него была нехорошая.

Нас он не трогал — не принимал всерьез, хотя сразу, подчеркнуто вне редакции, установилась между нами чуть ли не дружба. А мне было невероятно интересно, я понимал, что человек он скверный, с горящим, неутолимым честолюбием, сломанный своим еврейством и тем, что в 1952 году пришлось уехать из Ленинграда, да и на Сахалине не мог сделать ничего больше того, что сделал в первые два месяца — выжил Ш. А силы у него были и страсть была. Начинал он в свое время блестяще: на войне служил в контрразведке, был связан с органами, намекал на что-то загадочное и темное, нацеплял на праздники ордена, кое-что рассказывал про университет, где тоже по-своему блистал: громкая в Ленинграде связь с известной балериной — все как надо. Он и на Сахалине попытался повторить, но вышло фарсом, да и что-то жалкое было в нем, устал, наверно, к тому времени: через несколько месяцев женился на милой женщине — жене главного режиссера областного театра, наделав переполоху в городе, но все было четко, заручился поддержкой редактора и в обкоме, знал, что у режиссера дела плохи. И победил всех в газете.

Следующей жертвой намечался заместитель редактора, мы ждали этого, даже азарт появился, как на бегах, я впервые видел, только читал во французских романах о таком активном честолюбце; глядя на него, можно было представить себе охоты, которые происходят в Москве, при участии людей покрупнее, впрочем, лишь занимаемым положением.

Но я не просто любопытствовал — я ненавидел его, хотя с самого начала и до конца он не сделал мне ничего дурного, наоборот, вне стен редакции подчеркивал свой интерес и заботу. Смертельно жалко было изменившуюся газету, как сторожил и абориген я вспоминал патриархальную тишину, домашние конфликты, отеческие внушения, которые делали мне жлобы, и Ш. в первую очередь. Злая сила исходила из Б. Ф. — безжалостная и беспощадная, и я понимал, от нее не спастись, он прекрасно знал все, что было или могло быть у меня своим, какой-нибудь Ш. до этого бы никогда не додумался. Может быть, впервые посетила меня тогда ненависть — в чистом виде, редкое и высокое чувство, его не следует путать со злобой или сопутствующими ей всякого рода мелкими ощущениями; едва ли я понимал, как она, в свою очередь, разрушительна.

И все-таки мне было хорошо. Я начал писать — дома, для себя, своя собственная, недоступная даже Б. Ф. жизнь, в которую можно было уйти от всего и ото всех, была благом. Хотя странная это была попытка литературы — прежде всего не имевшая никакого отношения к тому, как и чем я жил. Не понимал, что только реальность может стать интересной, и если я смогу когда-нибудь написать, то лишь о том, что знаю; или так примитивно защищался от жизни, готовой вот-вот затоптать, но мое стремление хоть как-то заявить себя выливалось в инфантильную болтовню, никак не касавшуюся собственного опыта — только мелькавший вокруг меня фон, в который трансформировались литературные ситуации, не пережитое.

А Сахалин между тем становился домом, Москва уплывала все дальше, я накрутил себя против всего, что там происходит и может произойти.

Куда-то я все время ездил: помню огромный целлюлозно-бумажный, японской еще постройки комбинат, с восторгом первооткрывателя изображенный мною в последовательности процесс, начинавшийся в устье впадавшей в пролив реки, где вылавливали бревна, — до огромных рулонов бумаги, от которых мне небрежно отрывали куски. Или рыбные морские порты, где чувствовал себя своим человеком — моряк в прошлом! — выходил на день-другой в море, ходил за крабами — огромными зверями с двухметровым размахом клешней и нежно-розовым мясом, которых тут же варили, стоило вытащить сети с копошащимися чудищами на борт, и ели их — теплыми и душистыми.

Иногда удавалось заскочить к сестре и маме — в домик у постоянно гремящего на рифах моря, поговорить с Александром Николаевичем, отогреться, передохнуть и уехать дальше, укрепившись в прекраснодушно-романтическом ощущении жизни — сил было много и, казалось, дело в руках.

Мой последний в газете очерк никак не удавался, а может, был он не хуже других: знаменитый на Сахалине рыбак-капитан выполнил два годовых плана, в начавшемся 1953 году намеревался взять три плана сразу, ходил в море зимой, когда все припухали на берегу, что-то еще. Я поехал к нему на рыбозавод, возле города Чехова, в самом начале января: пуржило, мороз, суда плясали на волнах, отстаивались в неглубокой бухточке, в море мы так и не вышли — штормило.

Очерк мне вернули. Б. Ф. был тут ни при чем, хотя хотелось, было заманчиво свалить вину на него. Впрочем, мне самому не нравилось то, что я написал, — поделом.

А перед самым собранием — вполне заурядным в редакции, хотя готовящимся необычно торжественно, ко мне забежал бойкий паренек из молодежной газеты: «Держись, старичок, будет плохо, сегодня в тебя вцепятся…» Я не понял. Дел-то — неудача с очерком, другие и вовсе ничего не пишут, в лучшем случае информации… «Подождем тебя, интересно, чем кончится, — продолжал паренек, — пока тебя не трогают — жить можно, у тебя полный джентльменский набор, а у нас у каждого то одно, то другое…» Тут я сообразил, но отмахнулся: эти разговоры пока не укладывались в мою стройную систему мира.

Выступали начальники отделов, но я привык, что в газете все друг друга грызут — это называлось профессиональным отношением к делу, — не сразу понял необычность охоты, даже лестным казалось, что мне столько внимания. Говорили только про меня, припомнили один из самых первых моих протоколов: я очень рьяно ругал героиню одной из премьер в областном театре, назвав фамилию по программке, она играть в тот вечер никак не могла — рожала, а дублершу в программке забыли отметить, — не знает жизни! что-то еще. Потом на трибуну забрался Ш., к тому времени он уже совсем сник, вконец забитый Б. Ф., но тут ему несомненно было уступлено место: Б. Ф. сидел в заднем ряду, ни в чем не участвовал, скучал. А вот Ш. дорвался, да и дело было по нем. И тут я опомнился, очередной раз проснулся и сопоставил: газетные статьи, далекие имена, общую ситуацию и совсем близкое — то, что случилось на днях в ресторане. Мы обедали с В. А., пили пиво, а за одним с нами столиком подполковник глотал водку и злобно глядел на меня. Он и завел разговор о последней статье в «Правде» — о романе Гроссмана, вызывая на ссору, злясь и не веря в мое непонимание. Но когда стал разъяснять и я услышал… («Что ж, — говорил я, еще не понимая, — может, и верно, слабый роман, я не читал…») «Да какой там роман! — заревел подполковник, брызгая слюной мне в лицо. — Кому нужна эта вонючая литература! Гроссман кто? Что, не знаешь или думаешь, я не вижу, кто ты?..» Но я, и теряя сознание от бешенства, был спокоен, рядом сидел мой товарищ — В. А. Я взял графин за горлышко: «Подбери губы, штабная крыса, здесь тебе не от Гитлера убегать, пришибу на месте…» У него отвисла челюсть, я тоже хорош был — на его уровне, я победоносно скосил глаза на В. А. и почувствовал, что ладони сразу вспотели: тот сидел, опустив глаза в стакан с пивом, отвернувшись от нас, и уши пылали под цвет огневой шевелюры — он ничего не слышал. Я бросил на стол графин и ушел.

А Ш. между тем вошел в раж: «Я уже давно приглядываюсь к работе Фридлянда, — гремел он. — Фридлянд не умеет работать, не любит работать и не хочет работать!..»

Земля качнулась подо мной, я беспомощно оглянулся: Б. Ф. сидел у самой двери, готовый вот-вот выскочить, Кеша глядел в окно, вспоминал, наверно, уссурийскую тайгу и усатых тигров, идущих по тропе к водопою, а может, В. В. С. он вспоминал, на которой оттачивал свое красноречие, благородно защищая меня от нее; на красные уши В. А. я не стал смотреть.

В перерыве ко мне подошел Л. X.: «Надо выступить, — сказал он. — Бей себя в грудь и говори, что любишь газету».

Я так и сделал. Газету я любил на самом деле, именно здесь научился всему, а раньше не знал ничего. И всем за науку благодарен.

Но говорил я, наверно, не так, как надо, потому что Л. X. не выдержал, выбежал на трибуну и что-то прокричал, не называя, впрочем, меня, — абстрактно: о том, как надо беречь молодых способных людей, как важно вырастить газетчика в собственной газете, что на ошибках учатся. Слова его, помноженные на одесский акцент, казались дикими, после собрания его сторонились, он хватался за сердце и что-то глотал, запивая водой из графина.

Утром меня вызвал редактор.

Это занятная фигура — наш редактор А. Л. А., мне в ту пору он очень нравился: красивый, спокойный, умный — крупный человек, понимавший значительно больше, чем положено было ему, редактору областной газеты и члену бюро обкома; мне казалось, между нами было понимание, хотя мы никогда не разговаривали, но я чувствовал — он это знает. Мы потом виделись с ним, уже в Москве, он был у меня дома, из газеты его выставили, он отсиживался в Академии общественных наук, отчаянно пил — надрыв человека и раньше все знавшего, а потому вдвойне ответственного.

Но это потом, а тогда на Сахалине — чувство чувством, но отношения между нами складывались вполне официальные, я робел, да и бывал в редакторском кабинете всего несколько раз.

Он что-то читал — наверно, полосу, — пригласил меня сесть и долго молчал, размашисто вычеркивал и вписывал. Потом расчистил перед собой стол. А мне все в нем нравилось: широкие жесты, глубокие складки, идущие от носа к подбородку, — суровое лицо с умными глазами.

— Что думаешь делать? — спросил он.

Еще под обаянием собственного ощущения от только нами понимаемой близости я ответил вполне искренне:

— Ругали меня вчера за дело, конечно, очерк не получился, надо поехать, выйти в море дней на десять, чтоб все понять изнутри, знаете, А. Л., газетный штамп до добра не доведет — за ним пустота, как бы не пропасть…

Он уставился на меня, ничего не услышав.

— Тебе надо работу искать, вот что.

— Какую работу? — на сей раз я не понял. — Я ведь и говорю…

— Вот-вот, подумай, а я, может, чем помогу, позвоню куда или еще что.

— Да я не хочу другой работы! — До меня что-то стало доходить, хотя было смертельно жалко, главным образом своей любви, которую я только что лелеял. — Не стану я ничего искать. Я с таким трудом нашел газету, себя в ней…

— Вот так, — у А. Л. А. был усталый, но уже жестковатый голос. — Подумай, а надумаешь — заходи.

Он вызвал меня через день и спросил прямо с порога, не приглашая сесть:

— Надумал?

— Да я и не думал — о чем?

— Тогда пеняй на себя.

К тому времени мне объяснили ситуацию вполне отчетливо: мы с женой, Л. X. и Б. Ф., кто-то еще — нас было многовато, а я к тому же не только еврей, но и сын репрессированного — первая кандидатура («полный джентльменский набор», как сказал паренек из молодежной газеты). Но у нас с женой был свой вариант.

— Может, дело в том, что мы с женой работаем в одной редакции? — спросил я, подсказывая ему казавшийся мне приемлемым для него выход. — Мы посоветовались и думаем: из нас двоих мне в газете работать важнее, да и газете лучше, я человек более пишущий и подвижный, а у нее здесь в городе сколько угодно работы, причем по специальности — с языком…

Но он уже сделал для себя самое трудное, решился, а мой домашний вариант сулил новую оттяжку, согласования, а на него жали в обкоме — мне потом рассказывали подробно, — да и не «вариант» это: я был нужен для увольнения, а он исчерпал собственную порядочность.

На следующее утро, явившись в редакцию, я прочел на стене приказ: «Уволить как не справившегося с работой…» И когда распахнул редакторскую дверь, он спросил, подняв глаза от газетного листа: «Не нравится формулировка? Изменим», — и тут же вызвал секретаршу, наглядно продемонстрировав мне отеческое обращение с трудовым законодательством: «Переделайте приказ — „по сокращению штата“».

Помню, как через час, побегав по коридору, я стукнулся в дверь к заместителю — коротышке-педанту, чья скрупулезность, подчеркнутая тщательность в работе, всегда меня раздражавшая, вдруг увиделась добродетелью по сравнению с безответственным размахом и обаянием главного. К тому же К. П. О. всегда упирал на необходимость особого внимания к молодым сотрудникам редакции: «Почему никогда не обращаетесь, приходите с любым вопросом, сомнениями…»

Я пришел.

Он стоял посреди кабинета, один, в несколько шагов оказался у двери, распахнул пошире и сказал громко, на весь коридор:

— Вы читали приказ? О чем может быть у нас разговор?..

Был вариант: уйти на полгода в траловый флот, его только что создали на Сахалине, жаль, что это не осуществилось, — было бы за плечами еще одно дело, хотя страшновато — море я уже знал, не в новинку. К тому же, несмотря на беспомощность, находился я в горячке, в азарте — пошлепал в обком, жаловаться на самоуправство редактора, члена их бюро, рядовому инструктору — женщине. Она была внимательна, далеко все-таки — Сахалин; волна, докатившаяся из Москвы лишь в начале 1953 года, силы не успела набрать, скорей растеряла, ощущение безнадежного московского ужаса казалось нелепостью, хотя и вполне реальной.

— Идите на радио, — сказала женщина-инструктор, глядя на меня с сочувствием и пониманием.

— Идите! — Я был уже в запале, да и обещанное мне твердое место на палубе траулера прибавляло уверенности. — Кто меня теперь возьмет — носом не вышел.

— Пусть вас это на заботит. Идите прямо сейчас к председателю комитета.

Так я оказался на областном радио и объездил еще года за полтора весь остров вместе с сосланным туда же из молодежной газеты, но за дела «аморальные» В. X. — славным пареньком чуть постарше. Я прозревал: как только улеглась злость и все стало входить в берега, мое газетное знание жизни помогло понять механику произошедшего. Мудрая централизованность механизма, восхищавшая своей всеобъемлющей гибкостью, была способна сжевать и выплюнуть меня в одно мгновение. И никто бы не заметил — может быть, В. А. меня бы защитил или Б. Ф., достигший к тому времени предела своих возможностей!

Еврейский «сюжет», начавшийся для меня на похоронах дедушки, так блистательно продолженный в недавнем разговоре с подполковником и в красноречии Ш., был не в состоянии тем не менее целиком меня поглотить, я вспыхивал, сталкиваясь лицом к лицу, ощущал себя евреем только потому, что мне напоминали об этом. Мог же я жить, зная уже тогда о судьбе крымских татар или чечено-ингушей. В антисемитской сталинской истерии не было ничего принципиально нового. Это было всего лишь ближе, совсем рядом, наконец ударило меня непосредственно. Но почувствовать случившееся со мной своей судьбой, уйти в нее, копить обиду и ненависть — я просто не мог, мешало воспитание, вся моя жизнь, язык, литература, любовь, родная страна. Не было надрыва, комплекса, не было и чувства вины. За что? за распятого моими единоплеменниками Христа? А Божия Матерь? Мог ли я в ту пору воспринимать это хоть сколько-нибудь серьезно, пускай метафорически, а не всего лишь литературно — для разговора, как аргумент в полемике, условно, как некий символ, способный быть понятым только посвященными?

Но это еще не вся правда, я не берусь выяснить ее здесь, но хочу тем не менее продолжить.

Я пишу о себе, стараясь с доступной мне скрупулезностью восстановить ощущения той поры, полагая их интересными в конструировании облика героя и его эволюции, понимая ее характерность, не подразумевающую, однако, типического единообразия. Моя жизнь сложилась так, что я мог и совсем не замечать своего еврейства — в конце концов, моя личная драма 1953 года была не столь уж серьезной, у меня бывало пострашней, да и здесь решающую роль сыграло иное. Но рядом были другие, и то, что происходило с ними, а я уже не мог этого не знать, всякий раз заставляло вспоминать свою принадлежность, это уже не могло быть просто нашим общим позором, как в истории с татарами или чеченцами: взгляд со стороны и только литературные эмоции становились преуспеянием примазавшегося, грозили равнодушием, мироощущением коллаборанта. Я не теоретизирую, едва ли здесь, не в специально об этом написанной книге, я смогу сказать что-то новое о проблеме, столь разработанной в русской литературе людьми не только талантливыми, но и больными этой мыслью. Я всего лишь пытаюсь зафиксировать тогдашние ощущения, объясняя их, впрочем, опытом последующим.

Меня спросил недавно близкий и дорогой мне товарищ: не бывает ли мне страшно, скажем, в толпе — в электричке. Я ответил отрицательно, сказав, что дело не в моей личной храбрости, но в отношении к этой толпе. Не могу же я бояться, а значит, ненавидеть пьяного мужика в Чебоксарах у гроба дедушки или дурака Ш. — я могу их только жалеть, понимая собственную ответственность, вину за их жизнь.

Мы долго разговаривали, я упирал на свои чувства жалости и любви, из которых, разумеется, никак не может произрасти ненависть и нечто способное нас разделить. А потом, оставшись с собой наедине, поймал себя на неискренности. Я действительно боюсь толпы в электричке, действительно чувствую себя напряженным и собранным — несвободным, потому что вижу себя их глазами, а значит, в каждую минуту готов услышать, а стало быть, вынужден реагировать — всегда.

Может быть, самое трагическое в этой стороне нашей русской жизни — даже не живучесть антисемитизма, вечно тлеющего в каком-то душевном подполье, главным образом, я убежден, в душе обывателя, выбившегося или не выбившегося «в люди», независимо от занимаемого положения, подсознательно понимающего шаткость, так сказать, незаконность своего преуспеяния; и, тем более, не в его — антисемитизма — государственности, попытке вытащить эту вонючую идею на потребу конъюнктуре для неофициального оснащения более чем несостоятельной теории. Чему тут удивляться и на кого негодовать? Самое тяжкое — столкнуться с этим в человеке близком или хорошо знаемом, уважаемом, интересном, дорогом, — вдруг увидеть воочию и ощутить. Нечто почти неразличимое — в блеске глаз, в прорвавшейся, даже самому себе не высказанной, пусть неоформившейся мысли о собственном превосходстве или отличии — «все-таки другое».

Здесь не должно быть жалости. В нашей русской жизни это может стать началом любого поворота, свидетельством способности на что угодно при известных обстоятельствах, ущербной душевной узости при демонстрируемом размахе и непременной национальной русской широте (хотя, разумеется, возможны ошибки, перехлест в иную сторону, болезненная восприимчивость несущественного, вполне объяснимая, впрочем. Но каким счастьем становится осознание собственной такой ошибки, а стало быть, возвращенная любовь и близость!).

Областное радио на Сахалине было заведением убогим: домишко в несколько комнатушек со скрипучими половицами, колченогими столами, обшарпанными, как шарманки, ящиками записывающей аппаратуры. И люди — «второго сорта», не газетчики с полетом и надеждами на карьеру и судьбу: проштрафившиеся или неудачники самого рождения. Но меня и В. X. встретили хорошо, — мы были помоложе, работа нам давалась легко, да и не дорожили мы ею; через полгода испуг окончательно прошел, времена стали смутными, но явно помягче.

Вот тогда-то на радио и появился знакомый мне К. П. О. — по решению обкома перевели из газеты на укрепление, заменивмилого и беспомощного человека, прежнего председателя. Встреча не предвещала лично мне ничего доброго, но он был со мной сух, официален, сделал вид, что не знаком.

Эта фигура уже тогда казалась мне законченной — готовой для изображения в сатирическом фильме. Педант и зануда, принципиально не делающий различия, скажем, между планом добычи угля и планированием искусства. В радиокомитете воцарилась атмосфера тоскливого казенного цуканья, мелочной регламентации, узаконенного и поощряемого штампа. Мои новые товарищи, давно смирившиеся с чем угодно, стонали, выходя из кабинета председателя, хватались за сердце, жадно пили воду из графина на столе у секретарши.

«Товарищ О. слушает», — говорил О., снимая телефонную трубку.

Я был брошен на отдел сельского хозяйства и помню, как однажды зашел к О. подписать командировку, может быть, это было нашей первой встречей в новом его кабинете.

Он едва виднелся из-за стола, наставил на меня роговые очки, всем видом являя поразительную энергию.

— План вашей командировки.

— Какой план? — удивился я. — Я еду писать очерк о знатном трактористе, сначала с ним нужно познакомиться, увидеть, что за человек, где живет. Тогда можно и план… Может, о нем и вовсе не стоит писать.

О. испепелил меня взглядом и нажал кнопку звонка.

— Заведующего сельхозотделом ко мне! — бросил он робко заглянувшей секретарше.

Мой заведующий тоже не сразу понял глубину своей политической беспечности, но не возражал, и еще через полчаса они совместно сварганили для меня шпаргалку: О. вдохновенно диктовал, меряя кабинет короткими ножками, а мой робкий зав печатал на машинке, предлагая некоторые, казавшиеся ему возможными варианты.

Я до сих пор храню эту шпаргалку: ««План очерка о знатном трактористе» («ке» — стояло в скобках, это был «вариант», предложенный моим непосредственным начальником). Дорога в деревню — колхоз (совхоз), пейзаж, погода, небо, земля; усадьба колхоза (строения, парк машин). Встреча с героем (героиней), разговор — сначала о том о сем (погода, политическая обстановка), потом сегодняшние производственные дела. Краткие биографические данные, обязательства, радость труда. Заключение: обратная дорога, мысли об увиденном».

Председатель и мой шеф были возбуждены совместным творчеством; О. потер руки, крепко уселся в свое кресло, победоносно поглядел на меня и, довольный собой, смягчился: «Видите, товарищ Фридлянд, а вы пренебрегали плановостью — теперь ничто не ускользнет от вашего журналистского зрения и все ваши литературные способности будут направлены в нужное русло».

Я отправился к В. X., два дня мы пили, не выходя из его дома, а утром третьего, в день «возвращения» из командировки, разыскали в газетной подшивке заметку о знатном тракторист(к)е, колхозе (совхозе) и тут же заполнили шпаргалку. О. не скрывал удовольствия: все-таки он тоже был соавтором этого замечательного произведения.

Теперь мне кажется, что без О. мое образование было бы неполным, какой-то краски недоставало в видевшейся мне уже вполне четко картине нашей жизни. А он не менялся, хотя время тогда летело стремительно, и помню, как мне стало его жалко, когда мы встретились в Москве: я не хотел возвращаться из отпуска, а он не освобождал меня, требовал, чтоб я лично явился на Сахалин для переговоров, грозил судом, еще какой-то карой, но времена изменились, руки были коротки. Он сам приехал в Москву в командировку, мы встретились, разговаривали, словно бы по-хорошему. Но он по-прежнему называл меня «товарищ Фридлянд» и казался в Москве особенно нелепым, закостеневшим: восковой фигурой из того мира — в широких штанах и раз навсегда принципиально взятой на себя роли.

Однажды его разыграли совсем жестоко. Дело было под Новый год, с утра никто ничего не делал, потихоньку выпивали, договаривались, бегали в магазин. А перед концом рабочего дня, за час, только было собрались потихоньку сматываться, секретарша обнесла все комнаты приказом, требуя расписываться в ознакомлении: «После рабочего дня не расходиться. Совещание в кабинете председателя».

Все оторопели, а я просто натянул куртку и ушел.

Я сидел в редакции газеты, играл с В. А. в шахматы, дожидался жену, она дежурила по номеру, собиралась куда-то встречать Новый год, но тут меня разыскал вахтер: «Звонят из радиокомитета, срочно приходи, все сидят у председателя, он грозит страшными наказаниями». Я поворчал, но потопал, все-таки напугался, да и других жалко — сидят уже из-за меня.

Я успел только открыть дверь в кабинет председателя, увидел весь наш коллектив на стульях по стеночкам: О. привстал за столом и привычно начал: «Товарищ Фридлянд, я должен на сей раз прибегнуть…» Но в это мгновение зазвонил телефон, вбежала секретарша: «К. П., Москва!..» Он схватил трубку. Я по-прежнему стоял у двери, не зная, может, уволен. Все молчали, а председатель держал трубку обеими руками: «Да, да, слушаю, да, да!.. — и прикрыв трубку: — Как имя-отчество председателя всесоюзного радио?» Никто не знал. «Ах ты, господи, он меня по имени-отчеству… Да, да, слушаю вас… Спасибо, спасибо, — и в сторону: — Поздравляет весь коллектив с наступающим… Готовимся ли к встрече?.. Да, то есть нет — работаем… Сколько времени? Двадцать… двадцать пятьдесят пять… Да, конечно, по-нашему, по-сахалински, а по-московски другое дело… Рабочий день кончился, конечно, тут у нас небольшое сове… То есть… Почему задерживаюсь?.. Знаете, товарищ председатель Всесоюзного радио, дела всякие, мелочь, отчетность… Коллектив?.. — отчаянный взгляд в нашу сторону. — Нет, никого уже нет, все давно дома, как же — Новый год, семейный, так сказать, праздник… Спасибо… Спасибо…»

Он положил трубку, сел и долго вытирал голову и шею огромным, как полотенце, платком. Потом сказал:

— Какое внимание, товарищи, сколько у него комитетов, а меня по имени-отчеству. И знаете, очень напирал, что нельзя задерживаться после рабочего дня. Так что, товарищи, не будем задерживаться. Счастливого праздника, товарищи!..

Когда я вошел в редакцию газеты, В. А. катался по дивану, захлебываясь от хохота. Они позвонили, рассчитав точно мое прибытие в комитет, жена говорила голосом междугородней, а В. А. был председателем Всесоюзного радио.

Я дежурил следующим утром на студии. О. приехал, поздравил с Новым годом, а потом, глядя в сторону, сказал: «Извините меня, товарищ Фридлянд, я был, конечно, не прав, тем более, видите, какое теперь веяние — нельзя задерживаться после работы, а тут еще Новый год, как нарочно…»

Но это было спустя почти год, я попривык к радио, многое изменилось на свете, а это «мелкое хулиганство» может представлять интерес, характеризуя некое изменение самой атмосферы жизни.

Помню первые — шепотом — чьи-то слова о болезни Сталина, потом подтверждение официальное, потом — вроде бы уже, и, наконец, на углу, на здании почтамта-обкома потащили вверх гигантский портрет в форме генералиссимуса.

На радио все рыдали, я стоял, отвернувшись к окну, и думал о том, что вот всю жизнь мечтал быть в этот день в Москве и, надо ж, оказался так далеко.

Мы возвращались как-то с двоюродной сестрой — поздно вечером, году в пятидесятом было дело, зимой, шли мимо мрачного здания на Лубянке, о чем-то к месту шел разговор, и я сказал: нам все равно лучше, чем ему — он уже вот-вот, ну еще год, ну, пять лет, а мы, без сомнения, будем тому свидетелями. Такие и были у меня ощущения: жаль, нет меня в эти дни в Москве, очень интересно и жутковато — был убежден, теперь станет совсем невмоготу.

Нас разослали по предприятиям для отчетов о траурных митингах, я был на вагоноремонтном заводе, стоял в холодном цехе, передавали митинг из Москвы. Страшно стало, когда услышал голоса Маленкова и Берии, да и Молотов не оставлял надежд: казалось, теперь не спрячешься, плутала, несмотря на все, мыслишка: он еще мог бы в конце концов что-то приостановить, а эти молодцы наверняка потащат дальше.

Потом что-то сдвинулось, со скрипом, но все убыстряя, полетело время: освободили врачей, потом, как говорит Солженицын, — баховский удар: Берия. Кто-то прибежал из обкома, рассказал, еще Москва не передавала. Я позвонил жене по телефону в редакцию, мы встретились на полдороге между редакцией газеты и радио: был ясный весенний день, все таяло и текло, а я не мог остановиться, прийти в себя, опомниться, вроде бы и раньше все знал-понимал, но тут официально, открыто, на весь мир сказали о том, кто был человек, столько лет олицетворявший нашу законность: «Убили отца, — кричал я. — Теперь совсем ясно — ни за что, просто убили, мерзавцы!..»

Жизнь стала налаживаться, время пошло повеселей, ветром сносило что-то, прикрывавшее небо, таяла провинциальная заскорузлость, и сквозь смуту и неясность проглядывала возможность осознать себя, почувствовать, проявиться. Я по-прежнему ездил, опять начал печататься в газете, помню свои очерки: опять про рыбаков, путина, море, потом почему-то о норках в тайге — целая была история о том, как заведующий норковой зверофермой, замещавший директора совхоза, скормил им совхозное стадо: зверьки погибали, а были страшно прожорливы, он и решил, что за них ему нагорит больше, чем за коров, — валюта; о чем-то еще. Помню наши пьянки-гулянки — денег стало больше, печатался, пошли северные надбавки: мы входили во вкус журналистской жизни — по-студенчески, без детей, свободно.

У В. X. был приятель — инструктор обкома партии, они вместе учились, кажется, кончали в свое время Центральную комсомольскую школу, а потом встретились на Сахалине в разных ролях: В. X. в молодежной газете, а потом, погорев, оказался со мной на радио; его приятель — в обкоме. У них дружки в райкомах, в горкоме комсомола, они вместе пили, и я, попав к ним однажды, был ошеломлен: они и пили иначе, разваливаясь на ходу, на глазах превращаясь в животных. Помню похмелье: утром зашли с В. X. в райком к одному из наших вчерашних собутыльников — в секретарский кабинет. Он начальственно говорил по телефону: «Слушаю вас… полагаю, комсомольские принципы обсуждению не подлежат… — и нам, прикрыв трубку: — Блядь отчаянная, могу привести хоть сегодня, сейчас — комсорг с телеграфа… — и в трубку: — Хорошо, заходите в райком, обсудим, а в конце недели поставим вопрос на бюро — компрометировать наши принципы не позволим. У меня все». Бросил трубку и вытащил из стола початую бутылку, стаканы… Помню, как сгорел главный дружок В. X. — из обкома партии: в девять часов утра, когда обкомовский чиновный люд, скапливаясь у входа перед милиционером, проходил, предъявляя партбилеты, с тротуара напротив сошла женщина, подошла к нашему приятелю и выплеснула ему в лицо полную чернильницу.

Замять такой террористический акт было мудрено — сразу не отмоешься… Отправили его в Москву в ВПШ. Такие личные впечатления просвещали меня в знании жизни лучше любых теоретических рассуждений и даже обстоятельств собственной судьбы.

Чуть позже приехала на Сахалин киногруппа — московские хроникеры, развеселые ребята, лихие, свободные, богатые, без наших местных проблем и провинциальной скованности. Им не нужно было: снимали пейзажи, сопки, рыбаков, снежный буран, засыпавший в мае расцветший уже молодой зеленью город, так что домой пробивались сквозь метель и сугробы, — экзотика! Повеяло от них столичным — размахом, простотой, забытой уже небрежностью, легкостью — все ерунда: Б. Ф., О. — живем, о чем говорить, когда Сталина будто и не бывало!

Хорошо помню этих веселых, красивых ребят — прекрасная была группа, один к одному: всюду они побывали, ходили в американских ботинках, курточках, с утра начинали пить — надо было протратиться, фильм стоил миллион! Снимали все подряд, пели под гитару, у нас с ними дружба — не разлей водой, отношения сложные, я даже отчаянно страдал, но понял: жизнь здесь подходит к концу, надо ехать, все равно: еще год или прямо сейчас. Да и срок подходил: кончалась договорная трехлетка — полгода отпуск, а там будет видно — Москва или снова сюда.

Но было все не так просто — не так, как в хроникальном фильме о Сахалине, снятом нашими новыми приятелями. Мы увидели его год спустя на экране: экзотическая красота, производственные, как в нашей газете, моменты, липовый театрализованный отдых, геологи шагают с гитарой по горной тропе… Все было иначе, и моя жизнь была столь же непохожей на их жизнь, как наш Сахалин — место, где мы жили, — на их Сахалин, ими же лихо отснятый.

Я никогда не думал писать о том, что сейчас напишу. Но пришедшая однажды мысль не уходила, бродила подспудно, что-то выплывало в сознании, услужливо затянувшем эту историю, казалось, совсем стершуюся — не было такого, зачем вспоминать. Но однажды вспомнив, снова и снова возвращался к ней, пока не понял, что без нее — нет первой книги, что именно этой историей, моим позором и стыдом, все затягивается в узел внутренним сюжетом, отсекающим случайное, не идущее к делу. Могу промолчать, никто б не узнал, но внимательный читатель поймет мое лукавство, умолчание сделает лживой дорогую и важную мне мысль, цель же книги — уяснить ее, представить живой, не просто же я излагаю свою биографию, развлекаясь воспоминаниями, и хвастаюсь подробностями мне дорогими, а другим всего лишь любопытными.

Человек живет и живет, не столько совершает поступки, сколько их не совершает. Но к чему-то он должен быть готов, полагал я, для чего-то родился, не просто же так: прокоптить, съесть и сказать положенное — и исчезнуть. Сложность в том, как узнать — пришла ли уже твоя пора, тот ли это поступок, к которому ты всю жизнь шел, твоя ли это проба?

Как-то примерно так я и думал тогда, теоретически объясняя себе себя же. Думать думал, но не заметил, не узнал своей поры, не понял, что это уже проба, а потому не совершил поступка. А между тем его следовало тогда совершить. Замерзание, о котором, начиная книгу, я думал как о некоем термине, объясняющем мое состояние, замедленность и заторможенность развития, как о явлении вполне объективном, проявилось в моей биографии конкретно и дало плод естественный в своем уродстве. Едва ли это меня, впрочем, оправдывает, во всяком случае — объясняет.

Знаменитое пети-жё в «Идиоте»: каждый рассказывает что-то о себе, но «такое, что сам он по искренней совести считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!». Странная мысль, пришедшая Фердыщенке в голову, — «хвастовство особого рода», «вещь совершенно невозможная и нелепая». Люди литературные играют в такую игру, особенно модной она стала одно время после фильма Пырьева, который у нас многих познакомил с Достоевским. И такое начинается возбуждение, каждый, подсобравшись, вспоминает анекдот из собственной жизни, в меру сил обработав его литературно. Всегда, кстати, и получается, как в «Идиоте»: кто-нибудь — обычно самый бездарный — рассказывает действительно мерзкую историю, как Фердыщенко, укравший три рубля и сваливший на Дарью-служанку, — «промах дурного тона». Остальные рассказывают свои новеллы «с особым литературным удовольствием», надувая очередного Фердыщенка.

Такая же гусарская история была у меня, прямо как у погубителя Настасьи Филипповны — Афанасия Ивановича. И помню, меня охватывал азарт, некоторое приятное смущение от собственной, не бог весть какой интересной, но романтически меня приподымавшей отчаянной ситуации, когда подходил мой черед хвастовства в этом не высокого разбора стриптизе.

Я перескажу эту историю. Дело было на Сахалине в первый еще мой приезд, когда я надрывно пил, а еще больше делал вид, что пью, купаясь в своей новой жизни, хвастал резиновыми до пояса ботфортами, твердил, как стихи, экзотические названия сахалинских мысов и бухт — как в книжках Стивенсона — и был влюблен в каждого из команды маленького катера, на котором мы ползали вдоль западного побережья.

В тот раз мы шли к острову Монерону — милях в тридцати или чуть больше от Невельска, а потом должны были зайти в город. Мой новый приятель, с экзотической судьбой и непростой романтической историей — на нее я и упирал, рассказывая, — в результате которой он застрял на Сахалине, женился, обзавелся ребенком, — а больше у него совсем ничего не было! — попросил зайти, когда буду в Невельске, к его жене и дал записку. Я развернул ее ночью в кубрике, вернувшись с вахты и вспомнив про Гамлета и Гильденстерна с Розенкранцем: «Это мой друг, сделай все, ты сама знаешь, чтоб ему было у нас хорошо».

Мы пришли в Невельск под вечер, и я, еще чувствуя тошноту (штормило), звон в ушах, еще не остыв после ошеломившего меня экзотического острова — таинственного и безлюдного (где-то, невидные в сопках, жили на нем пограничники), проплутав по заросшим бамбуком скалам, наглотавшись ветра на палубе, сразу же отправился по адресу, прихватив в одном магазине бутылку, а в другом — игрушку для ребенка.

Надо было пройти весь город, далеко вытянувшийся вдоль берега, солнце садилось, небо над морем было красным, ветер стих, я гремел сапогами, по дороге хлебнул стакан для храбрости; неделю я уже не брился — считал, что у меня борода, — был готов к предстоящему.

Так и было, как быть должно. Маленький домик у самой воды, смешной япончонок, беленькая хохлушка, жаловавшаяся на мужа: сядет у окна, глядит в море, зудит на скрипке — сил нет, хоть топись.

Мы сидели на крыльце, пока окончательно не стемнело, море плескалось у самых ног, над самой головой мерцали звезды, из лагуны чуть затхло пахло водорослями; мальчонка заснул, посвежело, я наколол в темноте дрова, совсем поздно бегал еще за бутылкой в ресторан, как раз закрывали, едва успел, пробившись сквозь пьяную, галдящую толпу — там была драка, подогнали милицейскую машину с решетками на окнах — дверь в дверь, хватали всех — облава.

Я проснулся на рассвете в полном смятении — все было нехорошо, отчаянно стыдно самого себя и немыслимо представить встречу с приятелем. А потом тащил мальчонку в детский сад — километра три вдоль побережья, еще дальше на юг — за город, вместе обратно, проводил ее на работу.

Пети-жё приносило мне неизменный успех: море, таинственный остров, несчастный японец, милая женщина, легкий успех и предательство не из самых тяжких — он мне и товарищем не был, встретились — разошлись.

И конечно, я «надувал Фердыщенка», если он оказывался при том и рассказывал о себе пакость — жанр требовал не столько откровенности, сколько литературы.

А между тем, если «искренно, чтоб не лгать», надо бы вспомнить историю, которую я и вовсе забыл, да так прочно, что ее словно бы совсем не было.

И на этот раз Сахалин, только во второй мой приезд. Два месяца, как меня выкинули из газеты, я еще не пришел в себя, все не мог понять, почему меня все-таки пожалели — взяли на радио. Умирает Сталин, на здании почтамта гигантский портрет — во весь рост, уверенно и твердо, хоть и в трауре, шагает вождь навстречу каждому, кто на него смотрит: я-то знал — затопчет.

Всеобщая скорбь, о своих сложных чувствах лучше помалкивать — сгоряча разорвут на куски.

А у нас на радио паренек — славный, совсем мальчик, имени его я не помню, на меня он всегда очень добро поглядывал, казалось, ищет знакомства, сойтись поближе, но все не получалось. Но был он вполне самостоятелен, без искательства — открытое лицо, светлые, помню, глаза; у него была своя жизнь, работу явно отсиживал, да и не получалось — не журналист.

В день всеобщей скорби все у нас старались быть вместе. Мы уже сошлись по-журналистски — такая бывает поверхностная, но словно бы прочная дружба, а он — исчез. Не обратили внимания, не заметили; потом три дня не являлся, искали, найти не могли, а еще через пять дней пришел — опухший и рваный — беспробудно пил.

Такого только и ждали, скорбь явно ждала выхода, нуждалась в реализации: где-то там за двенадцать тысяч верст люди получили возможность давить друг друга, калечить и рвать зубами, а тут — только портрет на здании почтамта.

К собранию готовились, как к исполнению гражданского долга — наконец-то можно было искренне и смело говорить что думаешь, что ж, что это сошлось с мнением начальства, да и перед лицом такой смерти — не след думать о мелочах.

Ко мне подошла партсекретарь, мне явно сочувствующая, и сказала, что я должен выступить, что мне это нужно, подчеркнула она, учитывая ситуацию. И я почувствовал холодок и дуновение неизбежности. И собственное бессилие.

Но был убежден, что выступать не стану: мне его было смертельно жалко, смущало в этом пареньке что-то, чего я не понимал, а может, я просто сам себе не нравился и придумывал все остальное, чтоб свести концы с концами. Перед собранием он поглядывал на меня, порывался что-то сказать, но смолчал. А на собрании держался вызывающе, даже нагло, быть может, надрыв, но откровенно: плевать ему на наше решение, осуждение и на то, что мы про него думаем, а пил потому, что хотел напиться, и не нам ему указывать.

Все его поочередно клеймили, не очень, впрочем, азартно, всех что-то смущало в этой истории, и пыл исчез, едва собрание началось. Подошел мой черед. Сначала он глядел на меня, как всегда — с интересом, ждал чего-то, а когда я открыл рот, усмехнулся, поскучнел и больше на меня не взглянул. А мне ведь он к тому же помог: если бы так себя не повел, было бы в нем сожаление, тревога за комсомольский билет, я бы и рта раскрыть не сумел, а раскрывши, себя б сам и заплевал, — а тут мог искренне возмутиться. Ладно что напился, пять дней прогулял, мало ли у кого какая реакция на такого рода события — он даже дал мне возможность остаться благородным! — но ведь и сегодня, сейчас, он считает себя правым, нисколько не огорчен, более того — ему плевать на наше отношение к нему, его не тревожит и то, ради чего мы здесь собрались, а мы еще волнуемся — решаем его судьбу! Что тут говорить и обсуждать?..

Все проголосовали. Он швырнул комсомольский билет и ушел, не поглядев ни на кого.

Больше мы не встречались, он исчез с Сахалина, ему было тогда, думаю, лет двадцать, все у него, быть может, и обошлось, да и наверно — жизнь впереди, уехал, никто и не узнал ни о чем.

Но мне было скверно, и долго еще, все позабыв, даже имя, стерев в своей душе все воспоминания об этом, я помнил и знал эту его усмешку и сразу погасший ко мне интерес.

Надо ли удивляться, что мне тогда не подумалось, какие у него могли быть собственные счеты с усопшим вождем, что не пришла в голову мысль о сюжетной завершенности на этом собрании собственной, уже моей судьбы; что не вспомнилась хотя бы толстушка Зина Гольцман, проголосовавшая в 1936 году против исключения сестры из комсомола? «Я бывала в их доме почти ежедневно, — сказала маленькая Зина, — я знала и любила Идиного отца, как же я могу голосовать за то, чтоб ее исключили за потерю бдительности? Может, я что-то не понимаю, но этого я сделать не могу…» Что это было — чувство товарищетва, мужество, верность собственной жизни или просто естественная невозможность участия в очевидной, скажем мягко, несправедливости?

Как бы то ни было, но едва ли Зине Гольцман было легче, чем мне спустя семнадцать лет: ее отца, авиационного наркома, тогда уже не существовало, а дощечка с его именем на Кремлевской стене, даже если ее к тому времени еще не сорвали, вряд ли могла ощущаться в середине тридцатых годов реальной защитой. Но у меня-то был собственный и словно бы такой большой и разнообразный опыт, или как раз в этом все дело — душевное замерзание, о котором я толкую, зашло слишком далеко, убивая постепенно всякие реальные представления о вещах элементарных.

Я многого не рассказал здесь о Сахалине, что-то еще, наверно, было бы интересно, важно и может добавить к сказанному обо мне в ту пору. Но сейчас, когда написано то, что написалось, я добавить уже ничего не могу. Все так тут сошлось и завязалось, что другое станет неправдой, литературой — будет всего лишь очередным пети-жё.

Книга написана, на нее ушел год жизни. Я начал ее в сентябре 1968-го, едва опомнившись, она была необходима как глоток воды. Я кончил ее 21 августа 1969-го, не подгоняя к дате — так совпало, она завершилась сама собой.

Такой же был день, как и год назад: уходило лето, свет мягкий, воздух прохладный, кричали гуси и петухи, а с горы, где мы жили над оврагом, как в раме, вид на излучину реки, на тот берег, лес и луга…

Я опять жил в Тарусе: до Москвы полтораста километров, до Праги — тысяча двести.

Год назад все это казалось невозможным: еще день-два — что-то обязательно прояснится, пускай будет хотя бы как накануне! Мы приехали тогда из Москвы — все те же полтораста километров! — поздно, ночью, жужжали приемником, не верили и шумели, перебивали друг друга — не понимали.

Но ничто ничему не помешало, не изменило. Сегодня перед нами те же километры.

Мы изменились за этот год: постарели, устали. Все определилось — та самая ясность, которая приходит однажды при свете костров. Хотя и стыдно говорить об этом — всю жизнь вокруг нас что-то пылало, а мы до сих пор прозреваем и прозреваем.

Но это наша жизнь, наш опыт, наша судьба. К тому же за этот год разве мы только старели и уставали?

Теперь книга написана, и я чувствую, как она отдаляется от меня, начинает жить собственной жизнью. Про это говорят красиво: книги имеют свою судьбу.

Я не знаю, как она у нее сложится, но думаю, наступит момент, когда сам я не сумею хоть как-то на ее судьбу влиять. Наверно, это неизбежно. И не знаю, смогу ли написать книгу вторую, хотя она очень важна мне, продумана, к тому же написанное — всего лишь начало разговора.

Ощущение важности нашей работы не оставляет меня, как и чувство того, что каждый день может стать последним, а потому и должен быть прожит хорошо, — мы столько напутали все и каждый, оставляя расчистку на когда-то. У нас нет на нее времени. Я писал об этом год назад, а теперь стало совсем несомненно.

Мне посчастливилось. Эту часть работы я завершил и благодарен друзьям, постоянно и ежедневно ощущая поддержку, интерес, сочувствие и понимание. Мне посчастливилось еще больше: я прочел книгу маме — всю, от первых страниц. И видел слезы на ее глазах: это было как исполнение самой заветной мечты. А какой мне еще искать награды?

1969, октябрь

Мы стояли под брюхом аэроплана — гигантского железного ящика. К открытому черному провалу поднимались и исчезали в нем один за другим люди, у подножья лестницы девица с блудливой улыбкой на нарисованном лице проверяла билеты, рядом с ней хмырь с тяжелым задним карманом шарил глазами — эпоха воздушного пиратства!

А поле — аэродром — густо усажено этими ящиками на колесах: рычащими, машущими крыльями, переползающими с места на место. И казалось, не только здесь, на земле, но и в небе тесно, и почему-то не хватало дыхания.

Мне не хватало его всю дорогу до аэродрома, хотя мы так хорошо устроились на заднем сиденье, лихой шофер быстро вырвался из города на шоссе, зелень была свежей, еще незапыленной, а в машине стояла колеблющаяся от прохладного ветерка тяжкая похмельная муть последних долгих и долгих дней, месяцев, лет, и я задыхался, курил, чтоб задохнуться совсем, знал, что вот сейчас, еще за одним, другим — тридцатым верстовым столбом расстанусь с тем, с чем расстаться не в состоянии.

Господи, как я любил эту женщину!

Она была бледна, утомлена, она тоже задыхалась от тягости, медленно колышащейся в машине, и разговор шел необязательный — столько было сказано такого, что говорить не следовало.

А я уже давно знал — не все ли равно, полвека или оставшиеся пятнадцать минут, — нужно сосредоточиться и полно прожить их, зажав в себе гремящее, готовое вырваться через подмышки сердце.

Машина неслась по шоссе, мы говорили ни о чем, все равно слыша друг друга, — и жизнь продолжалась. Я видел, как тягость толчками стелется вместе с дымом, выплывает в приспущенное стекло навстречу ветру, клубится за нами; не мог сформулировать, но чувствовал: вызревает новое, такое знакомое, щемящее близостью состояние.

А в ней была отрешенность, она уже ушла, уехала, улетела, и важно было дать ей возможность сохранить с такой мукой вырванную легкость.

Но я понимал, меня не хватит, всегда столь просто подчинявшиеся чувства жили самостоятельно, у них была своя логика — неуправляемая и неконтролируемая.

Мы сидели на скамеечке, курили, нещадно палило весеннее солнце, перед нами бессмысленно передвигались грохочущие железные ящики; наконец разнесшийся над полем хриплый голос поднял нас и провел в маленькой толпе пассажиров к нашему аэроплану.

Она махнула мне билетом из иллюминатора, лица ее я не видел, постоял, дождался, когда тягач сдвинул и потащил аэроплан по полю, и пошел не оглядываясь.

И уже забравшись в машину, сидя рядом с потешавшим меня глупейшими анекдотами водителем левого пикапчика, глядя на убегавшую назад только что прожитую дорогу, подумал: я-то никуда не ушел и не уйду, я возвращаюсь, а то, что пытался остановить, вспоминая детство, и есть для меня земля обетованная, самое важное во мне, мое существо — от него не уйдешь, оставаясь собой, да и не нужно, нельзя уходить!

Я возвращался к себе медленно, трудно, боль уходила, отпуская, я даже свободно двинул руками, хотя перед тем боялся шевельнуться и тащил чемодан, слыша как он висит, привязанный за сердце. Я возвращался к себе, путь предстоял долгий, по-своему тяжкий, но впереди был свет, знакомая дорога, я не заблужусь, не сойду с колеи, какая б ни была ночь или метель — ноги сами дотащат меня в свою конюшню.

Была несомненная неправда во всем предшествующем повествовании, выстраивании и конструировании героя, его судьбы, эволюции и во всем прочем. При всей точности изображения. То есть именно такой была задача, но на самом деле, если говорить обо мне и пытаться понять человека, прожившего эту жизнь, то, конечно, не мои взаимоотношения с «Новым миром» и «Знаменем», не ошеломление Синявским или вышедшими на Красную площадь определили мое существование. Здесь и были выравнивание, романтизация судьбы, смещение, а в конечном счете — неправда, объяснимая собственным непониманием, жизнью внешней.

Хотя где-то я и там проговаривался об этом главном в себе. Проговаривался, уходил, считал несущественным — стыдясь или стесняясь этого в себе.

Удивительным это показалось мне, да таким, что я и теперь не решаюсь сказать прямо — написать на бумаге о главном, что определило мое существование, собственно, всю мою жизнь, от чего я уходил, пытаясь задавить в себе, и стыдился его проявлений — выравнивал, вытравлял в себе то, ради чего и родился на свет Божий. Но если вдуматься и быть честным с собой до конца, то и получится, что вся моя жизнь была борьбой с самим собой: режим, общество, судьба, случайности, женщины… Они тащили куда-то в сторону, чего-то хотели от меня, ломали и приспосабливали. Да и надо ли было так со мной возиться? Я мечтал отдаться всему, что меня окружало, плыть по этой волне, но что-то не получалось, не выходило, хотя порой казалось, есть успехи, я вписываюсь в важный и дорогой мне круг, я уже свой в нем, не хуже других, в чем-то лучше… Только некие знаки, видные одному мне, меня окорачивали: тоска бывала в самые прекрасные мгновения, легкости не хватало, той, что вспоминается счастьем, полноты душевного раскрытия. И думалось, этого уже не может быть, ушло вместе с юностью, жалеть стыдно, следует задавливать в себе и саму жалость об этом. То есть вся моя жизнь, так подробно записанная в первых двух книгах, была дорогой от себя, проявлением чисто внешним, стремлением вырваться и от себя убежать. Жизнь истинная еле теплилась, спасала в ситуациях самых крайних, а тогда бывало не до того, чтоб понимать, откуда пришло спасение. Путь, который открылся сейчас, должен стать обратной дорогой. Если мне удастся пройти им, а здесь, в этой тетради, свое возвращение зафиксировать — я выполню свою задачу.

Я удерживаюсь от того, чтоб опять, снова и снова погружаться в себя, проглядывая и промусоливая узловые моменты жизни — они в чепухе, важной только для меня, в мелочах, пустяковом воспоминании, жесте, которого стыжусь спустя десятилетия, неудачно вырвавшемся слове, от которого и сейчас бросает в жар. Как странно, что для меня и сейчас существенно именно это, ни для кого не интересное, в чем не найти, так сказать, социальности, даже желая того, а всего лишь свидетельство так вот небогато развивающейся личности, верной себе и стыдящейся своей верности.

Так вот, я вижу себя мальчиком из детского сада, старающимся незаметно пройти страшными воротами из парка в нашем Третьем доме Советов, где поджидает меня — я знаю это — Юрка Сумасшедший со слюнявыми губами; в толпе первоклассников, отчаянно робеющим здоровенных, постарше ребят с красными кулаками, но еще больше позорного для меня явления няни, которая вот-вот подойдет, чтобы перевести через грохочущее и звенящее Садовое кольцо; маленьким индейцем на нашей даче в Отдыхе с изукрашенным губной помадой телом, вооруженным поломанным луком и стрелами, стоящим подле дачи, глядя вверх на обидевших меня моих товарищей, свесившихся через перила, весело и смачно плюющих мне в лицо, умирающих от смеха, видя мою беззащитность и непостижимую для них сладострастную жажду испить это унижение до конца. Или удивительное, переполняющее душу ощущение счастья, такое отчетливое, что его и сейчас, спустя чуть не сорок лет, можно потрогать, — дома меня ждет велосипед с надутыми желтыми шинами; ночной кошмар проснувшейся плоти — стыд, как смерть обрушившийся на меня: перебудив и перепугав весь дом — маму и сестру, я еще долго не мог очнуться, чувствуя себя затравленным зверьком, не умея вырваться из тьмы, навалившейся на меня; студентом, умирающим от любви к девочке, которая спустя три года станет моей женой, а еще через год я сам опущу ее в мерзлую землю…

Что дают мне сейчас эти воспоминания, о чем они говорят и неужто в них заключены для меня опора, свет, земля обетованная?

Меньше всего хотелось бы мне вступать на сомнительный путь полемики с собственным сочинением, утверждая самоценность свидетельств новых, отрицая правомочность предыдущих. Там была правда, я жил по ней, более того — не мог жить иначе, и никто б не убедил меня в моих заблуждениях, пока они сами не оказались мною изжитыми. Собственно, это все уже сказалось, зафиксировано, принадлежит не только мне, ибо явилось нашим общим опытом.

Я оказался на краю, и едва ли здесь следует искать мою заслугу или стечение обстоятельств, игру случайностей. Жизнь решала за нас, а мне всего лишь посчастливилось угодить в эту пору. Это не выбор, а всего лишь следование логике жизни — оставалось ее понять и не мешать тому, что во мне происходит. Но сегодня, подойдя к краю, я увидел, что у меня нет ничего из того, с чем книга начиналась. Нет общественного служения, понимавшегося делом жизни, далеко и все дальше уходят друзья, кем был так счастлив, а поражение в любви, составлявшей истинное содержание моей жизни, привело меня попросту на грань катастрофы.

Но я остался жив и, пытаясь уяснить себе, как это стало возможным, впервые понял цельность и силу там, где виделась только слабость и стесняющаяся себя инфантильность.

Наверно, не случайно эта книга почти полностью заменяет мне дневник, который я все-таки вел, хотя и не регулярно, так или иначе, но всю жизнь. Не случайно, но всякий раз, переключаясь, я ощущал разницу чисто стилистическую, а в ней различие правды, высказываемой тут и там.

Но если это различие между дневником и книгами первой и второй было очевидным, я сразу ощущал его — слишком разными были задачи, то здесь, в книге третьей, эта разница становится призрачной, а потому важно понять ее, а еще бы лучше сформулировать: в определении жанра лежит необходимый для работы ключ.

Я понимаю, и не для красного словца, что мысль не только записанная и не только изреченная, но уже сформулированная в своем сознании — ложь, или искажение, или некое конструирование — неважно, сознательное или подсознательное. Но если я подошел вплотную к необходимости переосмысления всей жизни, мироощущения, важного мне не для написания этой книги, но для существования, то следует ли ждать, пока оно очистится и примет разумную, рациональную форму?

Жизнь решала за меня, прожитое и пережитое за это время, казалось бы, в корне должно было изменить замысел книги, если речь о ее дневниковости, поставленных в ней проблемах и себе в них. Но я продолжаю третью главку с запятой, и потребность датировать написанное уходит, мне достаточно ощущения живущего во мне времени.

Так тягостны отчуждение и холод в отношениях с людьми, которыми гордился, юношески мечтая об общем деле, так просто то, что произошло между нами, будто не зная, пророчествовал в своей книге, но иначе и быть не могло, если оставаться верным написанному: перекресток, рубеж, от которого дороги ведут, хочешь не хочешь, в разные стороны.

Задача увидеть себя в некоем зеркале и, даже испугавшись увиденного, устыдившись, по мере слабых сил увиденное зафиксировать была выполнена. Так и произошло, хотя, разумеется, истинно сказано было некогда Псалмопевцем и повторено Гоголем в «Авторской исповеди» — всякий человек ложь.

Может показаться, как уже говорилось, сомнительным новое и новое возвращение к материалу предыдущему, уже записанному, — переоценка или защита сказанного. Но для меня это не просто возвращение или переоценка, никак не защита — сказанное сказалось, и я несу ответственность за каждое написанное мною слово. Речь о том, что путь, который мне открылся, есть моя жизнь, осознанное существование. Это трудный путь, я отдаю себе в этом отчет, а потому естественно стремление не тащить с собой ничего лишнего. Бог с ними, с дорогими моему сердцу, но ненужными на этом пути сувенирами и воспоминаниями. Если я выбрал дорогу и отказался от другого пути, надо ли держаться за них, тащить, надрываясь, то, что только мешает на этой дороге. Да — да, нет — нет, а прочее от лукавого. Всю жизнь, задыхаясь от непосильной ноши, я тащил ее, проливал слезы над всяким клочком дорогих мне воспоминаний, не умел отбирать необходимое, полагал, что когда-то наступит день разборки — стирки, как говорил у Толстого Вронский, — я разберу и рассортирую, разложу, выброшу… Оттягивал до лучших времен — безделья, болезни или отдыха, не понимал, что речь идет о деле насущном, о тягости, не сбросив которую не выберешься на единственную тропу.

Как получается, что один судит другого под солнцем — что здесь, кроме слабости и тщеславия, гордости и суетливого самодовольства? Что можем мы знать о том, что и как совершил этот другой, что оно для него значит и как ему обернулось? Но мы судим, и все наши отношения друг с другом определены этим постоянным судом. Мы даже убеждены в необходимости произносить свой суд над другими, порой полагая это своей нравственной обязанностью, а порой вершим его просто по неразумию и легкомыслию. Но однажды, остановившись на бегу, оглянувшись, проснувшись ночью в похмельной беспомощности, вспомнив сказанное или подуманное, вдруг ужаснешься содеянному — неважно, пусть только мысленно.

Как складываются отношения между людьми, возникают приязнь, симпатия, дружба, любовь — связи, рационально никак не объяснимые, чья прочность стоит любых покоящихся на основаниях вполне материальных? Как преодолевается и удается ли до конца преодолеть в таких отношениях собственное, за счет другого самоутверждение, непонимание чужой личности, ее прав на совсем иную, свою, чаще всего только раздражающую жизнь?..

Я пишу книгу, которой живу, ее слабость и несовершенство выражают всего лишь собственную мою слабость и столь явное мне несовершенство. Я не упреждаю этим своих критиков, ибо в критике, видит Бог, не нуждаюсь. Так, полагаю я вполне теоретически, записываю все это в своей тетради, а если свистнуть лохматого Марта, запереть дверь, пройти лесочком под высоченными — не обхватишь — соснами и березами к железной дороге, а потом вдоль нее через журчащую в полыньях речушку — петуху по колено, в которой я мальчиком учился плавать, а теперь и подумать об этом удивительно; подняться на платформу, поглотать, дожидаясь электрички, снежку, что сыплется и сыплется с неба, сесть у окошка и продумать предстоящий разговор, глядя, как уносится назад ничуть не изменившаяся за сорок лет дорога; а потом, промчавшись под землей под огромным городом, постучаться на каком-то этаже в квартиру моего старого приятеля… Дверь откроет живой, а не теоретически привидевшийся человек. Почему я так не сделал, не попытался, хотя что проще; приехать, постучаться, сесть — и глаза в глаза выяснить все наши расхождения, вполне принципиальные, уводящие дальше и дальше…

Вот в чем моя несомненная вина, потому что, упиваясь обидой, пониманием собственной правоты, логикой увидевшегося прямого падения, подтверждавшего всякого рода предположения, я поступал всего лишь как гордец и честолюбец. Быть может, человеку следовало подать руку, а я азартно ловил в его действиях подтверждения выстраиваемой за него чуждой мне его позиции, продолжал таить от него подуманное о нем, сказанное…

А что происходит там, на каком-то этаже снаружи благополучного дома? Быть может, подлинное страдание, готовность откликнуться или незнание, что есть путь иной — истинный? Быть может, там ждали меня, а я не постучал, моего слова, а я таил его про себя, моей книги, а я показывал ее всем вокруг?

Человека нельзя считать конченым, пока он жив, в забвении этого моя вина перед товарищем, а потому все более важной кажется работа, которую следует завершить: быть может, кто-то еще поймет единственность открывшейся мне однажды дороги.

Как непереносимо огромна сумма вины, ложащаяся на плечи человеку, задумавшемуся однажды о всей своей жизни. Человек верующий, церковный освобождается от нее покаянием, приходит к своему концу причастившись, готовый к встрече там, где всех, говорят, ждет последний Суд. У человека моего опыта, знать не знающего, что такое Церковь, вина растет как снежный ком, а когда годы переходят за сорок, плечи трещат, не выдерживает, лопается сердце, и мы, возвращаясь с похорон, толкуем о феномене массовости сердечных заболеваний, сшибке и радиации.

Быть может, свидетельством литературности избранного мною жанра, хотя я и пытаюсь выдавать его за дневник, служит как раз то, что из всей суммы содеянного мною я выбираю немногое, самое для себя тяжкое. Приятели будут снисходительно улыбаться, говорить об очередном пети-жё, об умолчании известного даже им, с чем сталкивался, разговаривая о предыдущих двух книгах, выслушивая сетования и поучения. Что я могу сказать, кроме того, что помимо предполагаемого читателя у меня есть Свидетель, Коему и без того ясен мой замысел, а читателя я предваряю заранее, процитировав из «Выбранных мест» Гоголя:

«…а иной даже требует от меня какой-то искренности и откровенности, не понимая сам, чего он требует. И к чему это пустое любопытство знать вперед и эта пустая, ни к чему не ведущая торопливость, которою, как я замечаю, уже и ты начинаешь заражаться? Смотри, как в природе совершается все чинно и мудро, в каком стройном законе, и как все разумно исходит одно из другого! Одни мы, Бог весть из чего, мечемся. Все торопится. Все в какой-то горячке. Ну, взвесил ли ты хорошенько слова свои: „Второй том нужен теперь необходимо“? Чтобы я из-за того только, что есть против меня всеобщее неудовольствие, стал торопиться вторым томом, так же глупо, как и то, что я поторопился первым. Да разве уж я совсем выжил из ума? Неудовольствие это мне нужно; в неудовольствии человек хоть что-нибудь мне выскажет. И откуда вывел ты заключение, что второй том именно теперь нужен? Залез ты разве в мою голову? Почувствовал существо второго тома? По-твоему, он нужен теперь, а по-моему, не раньше как через два-три года, да и то еще принимая в соображение попутный ход обстоятельств и времени. Кто ж из нас прав? Тот ли, у кого второй том уже сидит в голове, или тот, кто даже и не знает, из чего состоит второй том? Какая странная мода теперь завелась на Руси! Сам человек лежит на боку, к делу настоящему ленив, а другого торопит, точно как бы непременно другой должен изо всех сил тянуть от радости, что его приятель лежит на боку. Чуть заметят, что хотя один человек занялся серьезно каким-нибудь делом, его торопят со всех сторон, и потом его же выбранят, если сделает глупо, — скажут: „зачем поторопился?“»

Я все думаю о специфике книги, ее жанре, примериваю и отбрасываю форму, толкую об этом сам с собой в этой, другой тетради, с товарищами, делюсь соображениями о своей работе. А она между тем уже живет, существует, ей не нужна форма, одежда, в которую я, по тем или иным, существенным или не очень, соображениям хочу ее принарядить. Я верю, что есть в ней собственный внутренний закон, которому она будет верна. Жизнь, которой я живу, неминуемо находит себе место в этой тетради, и было бы странно, если б случилось иначе, хотя мудрено в связи с этим говорить о замысле, композиции, уточнении мысли и выстраивании всего здания.

Но это лишь в том случае, если считать собственную жизнь и все, что происходит в тебе — свою судьбу, ее логику, путь, которым идешь, — бессмысленным нагромождением случайных встреч, ничего не стоящих событий и никому не интересных переживаний. Но если поверить в светящуюся перед тобой дорогу, все становится на свое место и каждая пустая со стороны мелочь получает смысл и предназначение.

Книга еще пишется, но уже существует, постоянно вступает в контакты с людьми, так или иначе ко мне, а стало быть, и к ней относящимися. Меня действительно торопят, я слышу бесконечные пожелания и соображения, ловлю себя на том, что даже здесь, в своей с таким невероятным трудом вырванной свободе, лишаюсь ее. Это и соображения о нужности книги — сегодняшней, о важности опыта поколения, зафиксированного в ней, для читателя — нашего и на Западе; о том, что мало ли что со мной произойдет — книга может пропасть, намеки на недостаточность моего личного мужества и неготовность к предстоящему, что я, как страус, прячу голову, а не иду навстречу судьбе; вот сегодня есть возможность отдать ее в надежные руки, она улетит куда надо, а завтра такой возможности не будет; или о том, чтоб включить то-то или то-то, назвать того-то или того-то, придать форму такую или сякую, исправить сказанное или договорить недоговоренное.

И я чувствую, как соображения, не имеющие никакого отношения к делу и моей судьбе, начинают меня обволакивать, я ступаю на обочину, в сторону, пытаюсь проверять себя на страх и на мужество, на готовность к тому или иному, начинаю торопиться, подсчитывать дни, бежать куда-то, чтоб не опоздать к поезду, задумываюсь о справедливости или несправедливости тех или иных соображений: о ком-то или о чем-то я забыл, опустил, а там больше логики и характерности, и если б сделать так, а не иначе, нажать тут и отпустить там — получилось бы ярче и точнее…

Это беда любых контактов и отношений, а что до соблазна, то не было ли трижды отвечено на три искушения в пустыне столь полно и навсегда, что нелепо задумываться о собственных аргументах по таким ничтожным поводам.

Вечер, темные окна, в печи ярко горит, трещит хворост, на стуле возле кровати кот, а на кровати старуха перебирает руками одеяло, перекатывает голову на подушке, голос у нее отчаянный: так бывает, когда сдержанный, никому своих слабостей не показывающий человек остается один и знает, что никого нет, никто не услышит: «Ужель не придет? Ох, долго как тянется время!..» Но тут распахивается дверь, он входит в клубах морозного воздуха, и ее на мгновение отпускает, хотя времени все равно уже не осталось. А он, увидев ее и содрогнувшись от ужаса, произносит вырвавшиеся по слабости, такие понятные слова: вот, мол, сбежал бог знает откуда, преодолел, чтоб прибежать сюда, бог знает что, мечтал забыться, вздохнуть посвободней, полегче, а тут так тяжко… Ей совсем плохо, она говорит, что ноги почти застыли, а он уже опомнился, перебивает ее, он уже понял: главное — остановить ее, ему становится страшно, захлебываясь, он начинает ее заговаривать, что-то вспоминает, перебивает сам себя, набрасывает на стул веревку, берет в руки хворостину — они мчатся вскачь, вороной несет их на званый пир к королю, она удобно привалилась к спинке саней, вороной все быстрей, она слышит гулкий звон, ей становится страшно, слышится тревожный шепот, чьи-то тяжелые вздохи, в глазах полыхает свет… Но он снова перебивает ее, говорит о музыке и танцах во дворце — их ждут, у ворот святой Петр с ключами, он кланяется, приглашает ее, подносит ей стаканчик винца, блюдо пирожных… Он щелкает кнутом, гонит лошадь, дорога летит под копытами, но ей все трудней и трудней… «Ох, Боже ты мой! А скоро ль конец будет этой дороге? Устала я больно… Совсем затекли мои руки и ноги… Закрыла глаза я; но ты — молодец, я верю — меня привезешь куда надо…» А он говорит и говорит; вот уже виден дворец, толпа у ворот расступилась — здесь не было гостей достойней его старой матери: «Ага! Сам хозяин — Господь милосердный! Тебе, святой Петр, от него попадет! Довольно ломаться, слуга мой усердный, пусть матушка Осе свободно войдет…» Он оборачивается со смехом — вот-вот он и сам влетит на своем вороном во дворец вслед за матерью, он уже слышит музыку, перед ним расступившаяся толпа… Он оборачивается и видит: она побелела, глаза остановились, уперлись в него, он прикасается к ее лбу, бросает веревку: «Так вот что! Поездка закончилась скоро, и может теперь отдохнуть вороной». Он закрывает ей глаза и прижимается щекой к ее губам…

Когда я впервые прочитал Ибсена? Лет, наверно, двадцать пять назад, с тех пор не перечитывал и не возвращался к нему. Но сейчас, перед тем, как написать это, открыл и вспомнил, что тогда подумалось: страшно стало, будто снова, как много раз бывало в моей жизни, накликал все, что произошло потом.

Мы жили тогда с мамой вдвоем в маленькой комнате у теток, дрова были сырыми, холодно, сумрачно, мама тяжко болела, а я читал и выходил на кухню подбросить дрова, раздувал печь, размазывал грязные слезы и знал, что успею — как Пер успел приехать в последний момент и наговорить бог знает что, — и мама улыбнется перед тем как уйдет, и в самое последнее мгновение ей станет легче, забудется все тяжкое, что у нее было.

Она всегда любила широкую постель — тахту, на которой терялась, а рядом в ее собственном беспорядке валялись клубочки шерсти, спицы, крючок, начатое шитье, вязанье, начатые и незаконченные письма, записные книжки, в которых она подолгу искала телефоны, записанные вперемежку с разными памятками и заметками о пережитом, о том, чтобы не забыть кому-то из нас сделать то-то или то-то; и тут же раскрытый новый роман или только что принесенный журнал. И могила у нее широкая. Когда я увидел ее, занесенную снегом — широкую, как всегдашняя мамина постель, в окружении выросших за три месяца, как грибы после дождя, крестов и оградок, так и вспомнились все комнаты и квартиры, где мы жили за сорок лет нашей совместной жизни. Там всегда горела настольная лампа, ночничок, бра или коптилка — здесь сквозь сыпавшийся с неба снежок тускло светило солнце. Город виделся совсем рядом, подступал к кладбищу, и я понимал, что еще через несколько лет он шагнет сюда, подойдет вплотную, окружит кладбище — тот самый город, который она, не родившись в нем, так любила, где прожила — с перерывами на заграничные поездки с отцом, ссылку, тюрьму, лагерь, Сахалин — пятьдесят с чем-то лет.

Я ходил вокруг ее последней широкой постели, утаптывал тропинку, пока она не стала крепкой, как асфальт, а голова не закружилась, слезы не замерзли на щеках, а жуткая, всегда рвущая душу музыка, начавшаяся где-то у ворот кладбища, не подступила вплотную. Неподалеку трещали дрова, курился синий дымок и у наспех сколоченного стола весело закусывали могильщики, поджидая, пока оттает земля, грелись, разливая по стаканам водку, ухмылялись красными рожами, а я все шептал и шептал, что так и не успел сказать, потому что упустил мгновение, которого ждал двадцать пять лет, не досказал, что должен был непременно сказать, а потому теперь никуда не уйти от неизбывного чувства самой великой моей вины.

Не знал я еще тогда — три месяца назад — что у нас нет времени на покаяние, что возмездие и суд грядут и придут как тать в ночи.

Она заболела день в день — за год до смерти. Мы только приехали из Тарусы, я развязывал мешки, раскладывал книжки, вытащил тетради, в которых три летних месяца писал вторую книгу, и, еще переполненный летом, работой, встречей с Москвой, тем, что мне предстоит, беспричинной тоской и путаницей, взял зазвонившую телефонную трубку и услышал с первых же слов — случилось, произошло то, чего всю жизнь так боялся. Чужой, случайный голос сказал, что она больна, ей плохо, необходимо привезти ее с дачи в город, нужна сестра, врачи — больше она не может быть одна.

Она все лето оставалась одна, хотя тут же обросла людьми, по-всегдашнему любившими ее, которых и она полюбила, но, кроме того, был нелегкий быт, безденежье, чужой необжитый дом с грязными стенами, она ходила по лестнице, между деревьями, задавливая в себе просыпавшуюся боль, думала о том, как хорошо будет нам здесь всем вместе, и, когда я однажды заехал к ней на час, все это увидел, мы поссорились, помирились, она пошла провожать меня до калитки, стояла, согнувшись, опираясь на палку, глядела мне вслед, понимала все и больше того, а я уходил, возвращался, чтоб проводить ее до дома, злился, что она стоит, пытался скрыть душившее меня чувство вины и не вернулся вечером, хотя в тот раз не уехал в Тарусу и болтался в Москве в пустоте и мерзости…

Ее привезли к вечеру того же дня, в комнату, куда незадолго перед тем сестра переехала, поменяв ее комнату, — чужое, с ободранными грязными обоями жилище в огромном, начала века доходном доме. Она была такой, как всегда, — светлой и милой, щебетала и сокрушалась: вот я только что приехал, а она отрывает меня от семьи и работы, все у нее невпопад, но она все организует, поможет мне и нам, все у нее всегда нескладно и не ко времени…

Я вышел ночью, прошел десять шагов до угла переулка и увидел, что стою прямо против Третьего дома Советов: широкое, как шоссе, пустынное сейчас Садовое кольцо открывало наши окна, нелепую дверь, прорубленную с улицы в детскую, дворик и часового у закрытых на ночь ворот. Сколько было за эти тридцать три года, я и сотой доли не сумел написать из того, что пришлось на ее плечи, а вот переехала всего лишь через эту улицу, кольцо, в грязную чужую комнату, и соседи в первый же вечер затеяли под ее дверью назидательный мерзкий разговор, чтоб новая жиличка знала свое место.

Наверно, это был самый трудный год моей жизни. Так все сошлось, завязалось в узел — не знаю, смогу ли и надо ли писать обо всем, тем более задача у меня другая.

Она боролась за жизнь, ни на одно мгновение не потеряв себя, даже в те несколько дней, что была в бреду и совершенном безумии. Боль накатывалась на нее и была, наверно, немыслимой, но она оставалась такой же, жизнь вокруг продолжалась, она была ее центром: клубочки шерсти, новый роман, очки, которые терялись и находились, дела — мои, сестры, внуков, в которых участвовала, вынужденная что-то решать, беря на себя все, чем так охотно, по привычке мы все с ней делились — такие ничтожные рядом с тем, что в ней происходило. Как я порой проклинал ее силу, понимая, что слабость была бы спасительней — зная себя, она бесконечно надеялась, что все еще изменится, она встанет, потянет, как раньше, расцветая, как только боль хоть чуть отпускала, и тогда ей казалось — все еще может наладиться.

А я на этот раз знал — ей не выкрутиться. Слишком много лет, и болезнь, от которой она так поразительно все эти десятилетия уходила, ее догнала.

Врачи разводили руками, я понимал, их советы и вмешательство не имеют смысла, она обрастала новыми людьми, связями, каждый вошедший к ней сразу входил в нашу жизнь, она шла ей навстречу, пока однажды, из больницы, куда ее положили на месяц подкрепить уколами, мой близкий товарищ, врач, не позвонила, чтоб сказать, что рентген открыл осеменение легких метастазами, еще через день началась интоксикация, бред, и то, что всегда было скрыто, о чем она и не подозревала в себе, не знала, полезло наружу: она перестала верить врачу — нашему товарищу, слышала, как стучат сапоги, голоса моих друзей, знала, что хватают каждого, кто приходит к ней, взяли сестру, дожидаются, вот-вот должны схватить меня, писала отчаянные, страшные записки, что-то о добре, которое — она знает — все равно сильнее зла…

Наверно, тогда я и вспомнил Ибсена. Последние годы мама постоянно покупала лотерейные билеты, верила и знала, что должна в конце концов выиграть — радикально решить все денежные затруднения сестры и мои, никогда не выиграла и рубля, но упрямая надежда на чудо и справедливость, вопреки очевидности по ее разумению существующие, заставляла ее каждый раз ждать очередную газету с таблицей. В самой противоречивости ее непонимания Замысла именно такой несправедливости была цельность, она никогда бы не смогла вместе с нищим польским раввином, о котором написал Мартин Бубер, ежевечерне благодарить Господа за предоставленную ему возможность в нищете и тяготах вырасти в полную меру. Она услышала, когда я сказал о большом выигрыше, выпавшем на ее билет, остановилась в своих страхах, бреду, потому что всегда, не видя в том противоречия, верила в чудо. Мы взяли ее домой, ко мне, в больнице было скверно, а по словам врачей, оставались недели.

И чудо произошло. Кончились боли, она щебетала, уютно устроившись на моей широкой тахте, пробовала встать, вела нескончаемые телефонные разговоры, опять была центром дома, я читал ей, переписывая главу за главой, свою книгу, она жила моей и моих друзей жизнью, мы слушали музыку, которую она любила с юности… Но был, кроме того, рентген, боли возвращались, поток морфия, который нам доставляли со всех сторон, вливался в нее, сгорали шприцы, неделя надежды сменялась отчаянием и пониманием того, что конец неизбежен.

Я уже не верил, что на сей раз ей повезет, знал — это конец, понимая, что именно этим гублю ее, даже не оттого, что она меня слышит — она бы никогда не поверила, что я сдался, хотя и сказала однажды: «Вот и ты уже не веришь, что я встану, — а потому что всю жизнь удерживал ее убежденностью, что при мне этого не случится.

А жизнь между тем продолжалась: началась и кончилась зима, пришла весна, лето… В доме не было и не могло быть покоя, а мы так привыкли, что можно ее не щадить, что и не щадили, и она по-прежнему брала на себя самые тягостные разговоры, решения наших проблем, ни разу не позволив себе слабости, что-то не поняв или напутав.

Когда-то давным-давно, при конце ее времени Владимир Сергеевич Сергеев — товарищ отца, известный историк, по всей видимости, более чем неравнодушный к маме, — подарил ей перед ее высылкой из Москвы книжку, кажется, вышедшую у нас тогда только что — «Опасные связи», которую она читала в Архангельске нашей квартирной хозяйке. Сергеев и его жена Наталья Николаевна написали на титульном листе трогательно и старомодно: «Маленькой героине большого романа». Какая долгая и тягостная жизнь была у нее потом, каким большим оказался этот роман: все было еще впереди, а кой о чем я все-таки написал, не сумев передать главного, поразительной цельности этого характера — в любви, доброжелательности, такой естественной самоотверженности, что и подвига никакого не было в ее жизни — всю жизнь она служила близким, как воду пила.

Что говорить, быт был трудным, меня съедала собственная беда, необходимость ломки всей жизни, происходившей все равно и без моего участия, я делал выбор, сделанный во мне уже без меня, но и осознать произошедшее было не так просто, закосневший в неразвитости разум отстает от жизни сердца, разрыв этот мучителен, а слабость, суета и житейские обстоятельства слепили глаза, я принимал совершавшуюся рядом каждое мгновение непостижимую борьбу как нечто без меня происходящее, привыкал, продолжал получать и тратил, черпал из бездонности ее доброты и самоотвержения, эгоистически и легкомысленно откладывал и откладывал, убежденный, что успею, — тоже как воду пил, не задумываясь о цене того, что расплескиваю.

А она все понимала, прощая, я так привык к этому, что только отмахивался, позволял себе шутить, хотя, наверно, задумался бы, если б кто-нибудь разрешил такое по отношению ко мне, рассчитывая на мою силу и понимание.

Были друзья со своими делами, казавшимися такими важными и первоочередными, моя свобода, о которой так пекся. Откладывал и откладывал открывшуюся, дарованную мне Господом возможность глядеть и слушать — видеть и слышать совершавшееся подле меня, просто сидеть за столом напротив, работать, поглядывая на нее, поправлять подушку. Я уже работал на кухне, забывая понимать, как это ей тяжело — лишила меня стола, комнаты, как тягостно каждое мое появление с водой, лекарством или тарелкой супа, а чем дальше, тем ощутимей становилась наглядность моей заботы, вызывая сокрушение о ее несомненной для меня тягости.

Как просила она последние месяцы посидеть и поговорить о чем-нибудь, послушать и что-то сказать, но я привык к тому, что успею, не опоздаю, как привык к ее поразительному всепрощению и долготерпению, пониманию юмора, проявлениям моей слабости, — грань эгоизма стиралась, была ничего не стоящая забота, все как положено — не в чем упрекнуть.

А кроме того, она невольно становилась участницей происходящей в доме драмы, списывала ее на себя, подтачивала свои силы, ломая неподдающуюся цельность, веру в чудо и надежду, дарованную Богом, Которого была уже не в состоянии понять и принять, — жизнь была прожита, а на новую не оставалось времени.

А еще сестра с нескончаемостью своих бед, так глубоко зашедшим различием, что и понять друг друга стало невозможно. И я, чувствуя себя без вины виноватым, знал всегдашнего союзника, готового понять и поправить в крайностях, обращался к ней; сестра громоздила свое, определившиеся на ее глазах, казавшиеся непреодолимыми расхождения совсем ее сокрушали, она сердилась, а я ловил ее на ее слабостях, безжалостно на них указывал — и она останавливалась, понимая мою эгоистическую справедливость. Это было ей особенно тягостным — никогда не знала за собой ничего плохого, недоброго, а тут вдруг о ком-то подумала плохо и недобро. «Господи, неужто я так и умру, оставив вас в такой страшной вражде друг к другу… — сокрушалась она. — Я вижу, ты прав, а я уже что-то не могу понять…» И я не всегда находил в себе силы услышать ее, остановить, упивался собственной правотой…

А еще был внук — мой племянник Мишка, ее последняя высокая привязанность, она отдала ему всю силу своей любви и глубину натуры — с его драмами и навсегда зажженным ею светом.

Еще неделя, думал я, доделать то-то, выяснить что-то, съездить туда-то, а потом переберусь за свой стол, не отойду от него, все время будем вместе… Она еще пыталась вставать, страшно мучилась, когда я носил ее на руках, светлела, пройдя самостоятельно по коридору, а я не мог видеть этой несдающейся, несуществующей плоти, живущей не знающим слабости духом, детской наивной убежденностью, что она может все. Но она уже не могла, я понимал это, а потому с ужасом ждал мгновения, когда она поймет — и это будет концом. Сидел на кухне, за своей чепухой — работой или телефонным разговором — слушал, как все ближе и ближе стучит ее палка: она закрывает кухонную дверь, чтобы не мешать: «Все в порядке, все в порядке, я сама, сама…»

Так, наверно, было и в то утро, когда в последний раз она вытащилась в коридор и, трясясь, скорчившись — сама, опираясь на палку, маленькая и бесплотная, подняла на меня глаза и сказала: «Светик, ну хотя бы какой-то конец — в ту или другую сторону, я больше не могу…» Все-таки — в ту или другую! Потому что и тогда, в полном отчаянии, ждала и надеялась, что это тем не менее не произойдет.

А ведь были страшные боли, когда не могла поднять головы, но стоило утром стать полегче, глаза у нее светлели, начинала щебетать, а у меня мелькала, тут же уходила и словно бы ее не было, но я-то знал, что мелькала, мысль, что опять, значит, оттяжка. И стало быть, я убивал ее, сам убивал — нет и не может быть разницы между таким и действительным убийством, и наверно сказано, я не знаю об этом в своем невежестве, но должно быть сказано где-то: это страшнее и преступнее прямого убийства.

Она вернулась к себе, я помог ей лечь, и тут до меня дошло, что ей совсем-совсем плохо. «Мне очень нехорошо, Светик». — «Но так уже было, мама, потом станет полегче, погода меняется, понервничала, все наладится, увидишь, лето кончилось, все вернулись, полон дом, тебе будет повеселей…» — «Вот-вот, вернулись, а я лежу как колода, занимаю полдома, никакого толка — надо кончать!» — «Перестань, — сказал я, видит Бог, не было у меня ничего постороннего, да и не до того стало — и мы были вместе. — Перестань, все наладится, этот год будет другим, я не уйду отсюда никуда, мы будем постоянно вместе. Ты еще не выходила из нашего нового дома: в двух шагах Страстная площадь, бульвар, на нем я гуляю с Мартом, ты всегда так любила эти улицы, пойдем вместе, чуть станет получше, помнишь, какая была у тебя легкая, подпрыгивающая походка, помнишь, как ты быстро ходила, все останавливали тебя, не могли приноровиться, а ты не умела — не могла ходить медленно! Вставай, будешь ходить по магазинам, хватит лежать…» — «Слишком поздно, Светик, — сказала она. — Устала я. Слишком поздно…»

Потом я ушел по делам, ничтожным, жалким, ей стало хуже, она заснула, уже не приходила в себя, я был убежден, что ее можно разбудить, но она не проснулась в обед и к ужину, мой товарищ-врач, приехавшая вечером, сказала, что ее нельзя, не нужно трогать, что в таких случаях в больнице — они просто ждут, но я просил, настаивал, ей сделали сердечный укол, она не отвечала, хотя мне казалось, слышит меня, ночью я спал рядом, поил ее, вливая в уголок рта, она глотала, а утром, с рассветом стал будить — еще и еще, она услышала, открыла глаза и плотно закрыла их снова.

И опять побежало время — час, два, три. «До свидания, бабушка!» — крикнула моя дочь, убегая первого сентября в школу, а у нее мелко-мелко задрожало плечо, я вышел покурить, не мог больше, а когда вернулся, ее уже не было, и застывшая маска на месте ее лица, за минуту до того полного живого страдания, никогда не забудется: никто не скажет мне — не открыла ли она глаз, не искала ли моей руки, не позвала ли меня и не сказала ли, прощаясь, что-то, чего не могла не сказать, улетая совсем.

Ночь, деревья подступают к самому дому, ничего не видать, только далекие фонари выхватывают летящий снег, под ним перекрещиваются, колеблются, шагают тени, и я заметался в тишине, почувствовал, что приходит пора перестать разговаривать…

«Мама! Если б ты знала и предположить могла, как я виноват перед тобою, как невосполнимо, навсегда виноват перед тобой! Ты простила бы меня, я знаю, но я никогда не смогу себе простить. Никогда. Никто не поймет и не сможет понять нашей близости, а ты в полном отчаянии говорила, что и ее уже нет. Господи, если все-таки есть Ты на свете, если есть Правда и Справедливость, покарай меня, но пусть она узнает, что я бесконечно люблю и горжусь ею. Люблю, всегда любил, понимая, что она во всем простит. Услышь меня, мама, я здесь: говорят, есть жизнь Вечная, ты должна быть Там со всем, что в тебе, — а ты прекрасная, я знаю это…»

Может, мне тогда стало легче, может, еще невыносимей, но я записал, переписываю сейчас, хотя в ту ночь не знал давних слов св. Исаака Сирина: «Не дерзай называть Бога справедливым: если бы Он был справедлив, ты был бы уже осужден».

А жизнь между тем проста, естественна, но требует трезвого понимания. А мы так привыкли к ее внешности, так не умеем слышать себя, помнить о Свидетеле каждого душевного движения, Которого не обмануть, так путаемся в собственном даже искреннем сокрушении, словно все еще имеем дело с ЖЭКом, заносящим в домовую книгу сумму наших платежей, обязанностей и невыполненного долга.

Но разве так просто человеку, родившемуся у нас и прожившему всю жизнь в таком ЖЭКе, однажды выбраться из него, увидеть Свет Божий, зажмуриться, а потом открыть глаза и засмеяться от счастья — от того, что все хорошо и не может не быть хорошо. Вот солнце осияло золотые сейчас сосны, дятлы стучат, не боясь мороза, белка взлетела и скрылась на березе, только качается, роняя снег, потревоженная ветка, глухая бездомная собака белым призраком скользнула между деревьями, а Март сопит, ухом не ведет, прикрылся мохнатой лапой.

Можно ли бояться жизни, пугаясь ее радости, если вся она освящена мудростью этого дня, чередующегося с ночью для того, чтобы мы осознавали себя в себе же?

Что же такое покаяние — его глубина и искренность, высота и неимоверность открывающегося в нем подвига? Отец Павел Флоренский рассказал в «Столпе» о «звезде евангельской», «печальнике за всех, за людей и скотов и даже за червей» — авве Яфкеране абиссинском.

Однажды авва Яфкеран и его друг авва Захария встретились на озере Азаф — «чтобы утешить друг друга, ради величия Божия». И пошли по озеру как посуху силою Господа Бога своего. И, встретившись среди озера, облобызались духовно. Снял авва Захария свои сандалии и отряс прах с них; снял и авва Яфкеран свои сандалии и сказал авве Захарию: «Брат мой возлюбленный, почему мокры мои сандалии? Скажи мне, прошу тебя, о возлюбленный мой». Отвечал авва Захария: «Отче, встань, помолимся Господу Богу, да откроется нам, почему влага в сандалиях твоих». Они встали и помолились. После молитвы сказал авва Захария авве Яфкерану: «Отче, не за изрядство мое явилось мне, а ради великой молитвы твоей. Сандалии твои омочены водой, потому что ты скрыл плоды ячменя, чтобы не съели их птицы, тогда как Бог милосерд и помышляет о всей твари и дает ей пищу. Поэтому-то и оказалась влага на сандалиях твоих».

Как связать все разбежавшиеся концы, распутать клубок, вытянуть ниточку, и не идти обратно по ней от узелка к узелку, добираясь к началу — зачем? — там все заговорено и лица не увидишь. У меня иная задача — она не в том, чтобы пытаться отличить поражение от победы.

Это, как прививка, а вакцина была лошадиная, не пожалели: выживет — хорошо, нет — что ж, быть может, к лучшему.

Но я выжил и свидетельствую.

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем (Песн. 8:6–7)».

Можно и остается ли добавить хоть что-то к словам Пророка? Или снова, как и тысячу раз было в моей жизни, это опять преувеличение, тщеславие, инфантильность? Но кто влезет мне в душу, вымерит и взвесит — или я не умирал и не горел в преисподней, не был на краю, отдавая все отпущенные мне силы? Но если так — кто вправе улыбнуться над моими словами или мне не поверить?

Я пугаюсь и поражаюсь тишине в душе, я столько лет держал себя последним напряжением, боясь отдаться чувству самозащиты, горя́ и сгорая, и никогда б не написал того, что пишу теперь, потому что разве увидишь хоть что-то из преисподней, кроме огня всесожигающего. И реки пролились, и торга быть не могло, ибо все, что у меня было, все мое существо — ничего не значило для меня.

Так ли это, с другой стороны, потому что здесь мне и предстоит выяснить до конца то, что являлось камнем преткновения все эти десять — пятнадцать лет, а поскольку любовь, по утверждению В. С. Соловьева, есть преодоление эгоизма, то удавалось ли мне хотя бы встать на этот путь, ибо преодоление — процесс, а не нечто найденное однажды.

Отдавал ли я все богатство дома своего? Словно бы да, потому что в моей душе не могло быть торга, а все прочее только скользило, не задевая. Но как же тогда получилось, что я так много успел для себя, — можно ли было так преуспеть, не проявляя эгоизма? Конечно, брал, не думая, отчета не отдавал себе в цене того, что мне так легко открылось.

Молодость и замороженность служат мне оправданием, искренность непонимания ответственности не дает права обвинять себя. Я перед собой чист, но существует некая нравственная презумпция вины, по которой если человек мог бы (пусть теоретически) предположить, что именно это может случиться — пусть он не знал, но если мог бы знать, то он соучастник преступления и правовая непричастность его не оправдывает — у него нет алиби. А потому, чистый перед собой, я бесконечно виноват перед той, кого любил всей душой и сердцем, помыслами и существом, но иссушал и подтачивал силы, не зная об ответственности не только за себя, но и за того, кто и в мечтах был всегда рядом.

Была обыкновенная жизнь — я написал о ней, был быт, не стоящий подробного изображения по причине его ординарности, тяготы, ничего не значащие по молодости, жажде жизни, легкомыслию и вере в себя. Благодаря всему этому и жилось неплохо. Изначальная, ошеломившая меня однажды и навсегдаблизость при полном внешнем различии и расхождении открывала чудо и счастье совместного постижения мелочей и высоты, на которую никогда бы не отважился взглянуть в одиночку. Невозможное давалось само, голова кружилась от высоты, исчезало, словно не существовало его никогда, страшное чувство покинутости, силы удесятерялись, и душа жаждала подвига. Но была, кроме того, страсть и все ее безумие, огненные стрелы, вздымаемые вихрем и зноем воображения, превращали в преисподнюю каждое из жилищ, в котором мы поселялись, — единственную комнату в большом коммунале, квартиру с осклизлыми, промерзавшими насквозь стенами, роскошное многокомнатное жилье в модном экспериментальном доме. У меня снова не хватает сил перелистывать дневник, где чуть не каждая страница кричит мукой смертельно раненного и ковыряющего свои раны человека, так что и понять не могу, как удавалось быть все-таки тем, кем был, а потому следует задуматься о мере искренности, объективно существующем эгоизме, поразительной жизненной силе, автоматизме самозащиты. Здесь не было мужества и слишком мало терпения, не было и намека на широту всепрощения, только невольная, неосознаваемая зависть к кому-то, порой вполне абстрактному, порой видевшемуся достаточно, как казалось, конкретно, прямое тщеславие, упрямый эгоизм, постоянное раздражение мелочами, бесконечное примысливание любого, самого отвратительного, по тогдашнему моему разумению, зла. На этом позорном пути были свои мелкие радости, подтверждавшие изощренные подозрения, неспособность понимания и сострадания, полное отсутствие житейской мудрости, дающей возможность отмахнуться и не заметить. И все это завязывалось, закручивалось — солнца не видел в самую жаркую пору, а мороза не замечал, когда сводило обмороженные в юности пальцы.

А кроме того, вырастал человек, столько лет ощущавшийся помехой, хотя пророс в сердце и только перед собой могу говорить о ничем не подтверждаемой любви к нему, о необъяснимом чувстве близости, знании о ней вопреки фактам, о внутренней связи, убежденности, что протяну руку в самой крайней крайности и на плечо обопрусь. Но это была живая и слишком сложная для тогдашнего моего разумения жизнь, неугаданная и упущенная, прямая, ничем, кроме собственной эгоистической слабости, не оправдываемая, главная перед ней вина — факты житейские, случаи и эпизоды, неумение заметить обращенный или не обращенный ко мне взгляд, протянутую руку.

Попросту говоря, рос в доме мальчик — непростой, с жизненной силой, чуждой и непонятной мне, в примитиве своем полагающий, что все происходит само собой, а моя правда и сам собой складывающийся мир — единственно верный и возможный, если думать о добре. Не знал и не подозревал все эти годы о существовании тысяч и тысяч дорог и тропинок, ведущих к тому же; жадность к жизни, страсть, любовное безумие, увлеченность собственным делом — не оставляли времени и душевных сил на нечто вырастающее рядом… Мудрено было разбудить дремлющую совесть, убаюкиваемую внешним проявлением доброты и столь же внешним исполнением долга.

Одно из бесконечно тягостных воспоминаний.

Сырая зимняя ночь, за тонкой стеной перегороженной на пеналы квартиры спит ребенок, громко сопит нянька, а мы не спим, слушаем каждый звук за окнами, выходящими в убогий московский дворик, одна сторона которого — заводик, засыпающий вечером, а другая — ряд сараюшек. Мы молчим час, два, три, распаляя себя против выросшего рядом другого существа, обвиняя в неблагодарности — такой естественной у подростка, в не менее естественном отсутствии заботы и уважения к нашей жизни, в распущенности — вполне обыкновенной для этого возраста, обвиняем себя в слабости и потворстве, думать позабыв о другой жизни со своим правом и правдой, о собственных чувствах вины и обязательствах.

Старая задубевшая дверь предательски стукнула, когда все-таки задремалось, мы выскочили в узенький, не повернешься, коридорчик-кухоньку, ослепленные одним, все захлестнувшим чувством торжества, справедливости, дорвавшейся до возможности вершить расправу.

Что ощутил сам преступник, сто раз, наверно, дававший сам себе слово и его бесконечно нарушавший, в очередной раз позабывший обо всех своих обещаниях, попавший в очередную, по собственной вине и беде, передрягу и не сумевший из нее вовремя выкрутиться, а теперь, ночью, в своем доме, куда крался, боясь дышать, предательски хлопнула дверь — и он услышал шумное, пышущее негодованием дыхание? Как удивительно, что столь элементарное стремление поставить себя на место того, кого так легко судишь, приходит в голову спустя время, которое ничем и никогда не вернешь, когда оно становится так трудно давшимся опытом, наукой, позволяющей через десятилетия остановить разгоряченную собственным воображением «справедливость», — повернуться на другой бок: «Слава Богу, вернулся живой!..»

Как горько понимание ушедшего — чего никогда не вернуть — и как надеюсь на чудо, на то, что однажды все еще вернется и будет иначе: я стал другим, а ты чтоб была той же. Но это невозможно, потому как нельзя дважды войти в одну и ту же воду — и вода другая, и ты иной, и если время пребывает вечно, то мы движемся в нем неостановимо.

Я думаю сейчас трезво обо всем, что прошло; вся эта неистовая борьба и соревнование, игра, ставшая жизнью, превращенная в игру, этот десятилетие длившийся марафон на истощение на моей совести, и его нет возможности оправдать молодостью, замороженностью, инфантильностью, страстью, непреодоленным эгоизмом, правдой момента и конкретной справедливостью. Никогда и никуда не уйти от горящего знания презумпции моей вины, себя и тебя, идущих сквозь время, и невозможности хоть что-то исправить и восстановить — восстановить не в наших силах.

Да, я стучался в дверь, которая, как мне казалось, однажды наглухо передо мной захлопнулась, не боялся унижения, а торга не было в моей душе; я порой думал не о себе, а боролся, случалось, только за тебя. Но учитывал ли, всегда ли понимал иную правоту и правду, рвущуюся к осуществлению собственного предназначения, понимал ли, в чем и где поле, почва для его истинного осуществления? Нет, разумеется. Хотя, оставаясь верен своей правде, — в чем-то помог, быть может, или сумел остановить вовремя, в последнее мгновение.

И сохранил навсегда живущие во мне нежность и благодарность, изумление перед любовью и готовность к самопожертвованию, которая никак не может быть ответом, но всего лишь радость и счастье. Не знал я все эти годы слова апостола Павла, а знал бы, наверно, не услышал, не был готов, но теперь знаю, слышу, они не могут быть умалены таким утилитарным прочтением: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…» (1Кор. 13:4–8).

Я увидел его впервые в маленькой комнате своих добрых знакомых: он был мне настолько непостижим, так чужд миру, горевшему тогда во мне, что не услышал ни одного сказанного им слова, не запомнил выбритые до синевы щеки, четкий профиль с выдвинутым подбородком, поразительно красивые глаза, неожиданно мягкие в густых ресницах, и женщину с ним — из заграничного фильма.

Увидел, забыл, пропустил мимо ушей все, что мне про него рассказывали, — самая пора была, наше время: писались и подписывались письма, доживал свое «Новый мир», кого-то откуда-то исключали, кто-то раскололся, кто-то устоял…

Прошло еще полгода — увидел на завалинке, в городке на берегу Оки: тихого, в черной бороде, слишком красивого; обратил внимание сосредоточенной тишиной, внутренней — другая, непонятная, ненужная мне жизнь.

А еще дней через десять он подошел ко мне сам. И снова был другим: открытое лицо, студенческая простота, доброжелательность, остановивший меня ясный интерес ко мне.

Остановил, а потом снова забылся — пора была такая: лето, Ока, танки вошли в Прагу.

Потом увиделись в Москве — раз и другой, случайно и на бегу, потом все чаще и уже не случайно, потом тесней и ближе. Потом не пойму, что произошло, а записал в дневнике в тот самый осенний день, когда начал книгу: «Наверно, самое важное из того, что было и есть в нравственном отношении, самое существенное для меня и далеко идущее — Е. Ш. — с его книгой, с ним самим. Так получается и так счастливо ясно, что высота, открывающаяся в простых евангельских нормах, и дает возможность жить. Дает свет и покой». Был октябрь 1968 года, шел суд на Яузе, разгар и крушение нашей поры, книга началась с финала, раскручивалась назад, чтоб вернуться к словам, которые жили во мне, а я и не знал об этом.

Ничего не стоящая, но что-то тем не менее говорящая подробность: я записал эти слова и начал книгу — в Отдыхе. Марту еще не исполнилось года, вздыхал за спиной, только за окном был не снег, как теперь, а сыпались желтые листья. Прошло три года, пока я вернулся сюда кончать книгу.

Он сделал невероятно много для меня, и, когда теперь пытаюсь оглянуться назад, поражаюсь разнообразию в каждом из поворотов наших отношений.

Если б я писал о нем в первых двух книгах, наверно, попытался бы набросать его портрет, стараясь быть по возможности реалистичным, ибо полагал свою задачу именно в таком изображении, не понимая, что вершу суд, фиксируя и останавливая каждое мгновение меняющуюся, живую личность.

Было бы из чего лепить портрет, от одного сюжета нелегко отказаться: университет, армия, офицерство, Венгрия в 1956 году, танки в Будапеште, Ленинградское театральное училище, громкая слава блистательного режиссера, спектакли, статьи о нем и в связи с ним, фильм… — и вдруг тишина: совсем другие книги, философия, богословие… «Если Венгрия дала нам Е. Ш., — сказал мне в августе 1968 года один поэт-острослов, — кого же даст Прага?»

С чувством стыда и удивления я вижу череду дней, в которых пребывал как бы во сне замороженности и сомнамбулизме, живя только внешне, исполняя свои обязанности, проявляясь как муж, отец, товарищ, литератор, гражданин — являя собой образ современника, оставаясь между тем механической куклой, тростью, как сказал бы Кьеркегор, с мочалой вместо волос на голове, реализуясь в инерции литературно-интеллигентской общественной жизни. Только сердце стучало, начинало щемить, напоминая о себе. Я читал замечательные книги, не понимая предназначения их авторов, прекрасные стихи звенели во мне, их гул завораживал колдовством, а я не в силах был проникнуться их истинным смыслом; я бывал на художественных выставках, в галереях, восхищаясь разноцветным гулом, запоминал сюжеты — не видел света, исходящего с холстов.

Такими я запомнил долгие вечера у себя дома между шумным современным гусарством и нервными, пустыми, в сущности, разговорами о происходящем — и неожиданную тишину за столом. Я еще долго воспринимал ее передышкой между чем-то, что мне важно и обязательно. Я слушал и не слышал глубокий и страстный голос, воспринимал говорившееся все тем же гулом, усыплявшим, как шум дождя. Но он звучал неостановимо день за днем, слова, которым бы я несомненно противился, если бы воспринимал их активно, поняв сразу, неосмысленно оседали в сознании, одно подле другого, а потому спустя время, когда жизнь заставила остановиться и, прожив всю предыдущую биографию за три года, ее осознать, оказалось, что они — эти слова — уже живут во мне, проросли корнями, пошли в рост — стали своими. Оказалось, что я уже давно всем сердцем знаю дорогу, которую продолжал искать ощупью, и свет мне светил, а я о нем ничего не знал, и любовь жила во мне, а я о ней не подозревал. Но именно поэтому не был ожесточен, а только изумлялся и радовался: мое собственное, дорогое только мне, прожитое — и без того сияет вокруг!

Это потом вспоминалось, выстраивалось в долгую и мудрую в своей неслучайности цепочку, а поначалу лишь удивляло иным качеством доброты. Мы все и так словно бы любили друг друга, готовы были помочь. Но существовала весьма сложная иерархическая лестница взаимных одолжений и помощи. Мне всегда бывало нелегко попросить о чем-то людей близких — о мелочах, не стоящих разговора. А здесь помощь приходила сама: просто открывалась дверь, он протягивал руку, — это было само собой разумеющимся. И я хватался за нее. Мы ехали из одного конца города в другой, из больницы в казенный дом, самый тяжкий разговор, к которому готовишься, не решаясь начать — так сложно бывает огорчить ближнего необходимостью соучастия, — становился простым. Меня еще долго поражало именно иное качество элементарного, такого естественного добра. Оно не было товариществом, мундиром интеллигентской порядочности — сводом чуть ли не аристократических правил, славных и обнадеживающих, но демонстрирующих всего лишь воспитанность, способность равнодушно-механически одарить тем, что самому в конечном счете не нужно. Я еще долго не мог этого понять, не умел связать слово и дело, не видел живого, излучающего свет миросозерцания, никак не книжного и схоластического — по вере и исповеданию, по жизни.

Не то чтобы я был очень тверд в собственном миросозерцании и убежденности — они являли собой невежественное легкомыслие и столь же поверхностный скептицизм, стыдящийся истинного проявления. Но заставить меня услышать или, с другой стороны, чем-то удивить — было непросто. С младенчества (с детского сада) идущая порча тушит у нас, задавливает всякое поползновение самостоятельной — иной мысли, мы действительно принципиально стыдимся проявления истинности чувств, это становится привычкой, воспринимается натурой, а дальше человека окутывает облако прагматизма — не достучишься… И тем не менее однажды сквозь однообразный шум дождя и монотонный гул, оседавший во мне, я увидел человека: мы стояли в битком набитом автобусе, сквозь стекла в измороси мелькали пятиэтажные новостройки хрущевской окраины, дальше открылись желтые корпуса больницы за решеткой — и разговор с парнем, который я вдруг услышал со стороны: простую, в сущности, беседу с юношей, попавшим в беду, но я впервые услышал, понял органичность слова в естественности дела. Я увидел себя, стоящего подле на лестничной площадке возле двери со стеклом, замазанным изнутри белой краской, в окружении женщин с кульками и свертками, растерянного парня в серой больничной пижаме… Не было никого из друзей, с кем столько выпито, переговорено и решено вполне героического, с кем видел себя вместе и рядом — до вымечтанной скамьи подсудимых включительно. Там мы, быть может, и были бы рядом, но тут, в тот промозглый зимний день, в больнице, на лестничной площадке, куда привела меня моя собственная беда, их почему-то не было. А он сделал это так просто, в таком соответствии с пересказываемыми мне высокими словами, что я впервые услышал их, понял еще самое малое — о добре, совершаемом во имя значительно большего, чем товарищество, взаимопомощь или взаимное одалживание.

Как радостно вспоминать о совсем близкой поре, когда книга только рождалась, жила, я заполнял страницу за страницей, убежденный не в праве судить, которое увиделось кое-кому из моих друзей, но в праве требовать, что, по моему тогдашнему разумению, положено было мне, как и всем, осознавать себя в мире, пытавшемся так или иначе сломать меня или приспособить; обвинять мир в преступности покушения на мою свободу, которую я видел только в правах внешних, удивляясь непониманию искренней готовности отдать себя другим. Как важны были именно тогда, в те годы встречи и разговоры с Е. Ш., высота, открывавшаяся в них, воздух, разреженный и звонкий, я сам, получивший возможность узнавать себя при ясном свете дня.

«Так вот, эта книга, — писал он мне о книге первой, — мне представляется также своеобразным „продуктом“, ибо вся она, на мой взгляд, есть книга о правах, а не книга об обязанностях. Отсюда острое чувство нарушения и попирания правосознания и справедливости, но справедливость ведь есть лишь практическое приложение цельного миросозерцания. В этом требовании прав, политических ли или требований ответной любви на любовь героя, есть для религиозного постижения более тонкая, но все та же, к горечи, безнравственность, ибо нравственность сопрягается с самоограничением, требование заслуженных прав есть акт политический, акт общественного деятеля, но не акт абсолютной нравственности. Отсюда, на мой взгляд, сильно обедняющая ценность исповеди как документа, поверхностность в отношении к чужому горю, низведение жутких для другого обстоятельств к простой морализирующей формуле кружкового общественно-гражданского мнения…»

Спустя год он прочитал вторую книгу, и я получил еще одно письмо: «И тебе надо осознать до конца, — писал он, — что детскость сердца, опыт вечного детства сердечного — истина, которую надо утверждать для других… Детскость сердца — это не инфантильность, а мудрость, ибо инфантилизм есть свойство ума, а не сердца. Здесь книга несколько уязвима, ибо весь спонтанный ее ритм утверждает априорное ведение сердцем добра, как изначальной сущности, не сводимой ни к какой иной, кроме изначальной и вечной Любви Божией, но словесно порой утверждается и умственный инфантилизм. Это чревато вот каким парадоксом: для твоего вечного взросления, оказывается, необходимы страдания, ибо, конечно же, герой первых страниц и последних несопоставимы по ценности. Стало быть, для твоего умственного взросления ненавидимая тобой среда была удивительно полезным училищем. Здесь тебе надо это очень хорошо понять, чтобы не забывать слов о жителях, просивших Христа отойти от мест их! Чтобы прийти к Христу, закон Которого так ясно написан в твоем сердце! Но Бог должен быть и уразумеваем: будьте просты, как голуби, и мудры, как змии. Книга говорит вне зависимости от тебя, что весь опыт страдания был нужен тебе: подумай, быть может, здесь лежат семена эпилога. Если бы это произошло, если бы пружинящий зов изнутри развернулся в тебе, то как было бы хорошо для многих и для тебя!»

Я помню, что отложил это письмо, спрятал подальше, и, наверно из чувства самозащиты, попытался забыть о нем, понимая, что еще не пора — не следует торопиться, если ждешь истинности.

Путь, открывшийся мне, был не легок, не прост, явился не из книжки. Путь к тесным вратам спасения пролегает через отчаяние, непонимание, разрывы, утраты, и только некий свет, по слову Пушкина, единственная мета, указует тебе, что ты не сбился с дороги.

…………………………………………………………………………………………………………

Теперь мне предстоит поставить точку и завершить наконец так долго не желавшее заканчиваться повествование. Ощущение необходимости распрощаться с ним сейчас столь же естественно, как три года назад потребность начать эту работу. Остаются завершающие слова, без которых будто бы нет и всей книги. Так в затянувшемся шахматном чемпионате, когда позади сотни партий между десятками гроссмейстеров, остались двое, уже сыграно — двадцать три — а счет ничейный: сегодня, сейчас последняя партия все решит — будто не было, да и ни к чему многотрудная скачка — начали б сегодня и кончили.

Наш день начинается первым лучом света, проникшим в окно. Март кладет мне на плечо мохнатую лапу, и я открываю глаза, вспоминаю все разом. Он повизгивает, пока я одеваюсь, и так счастлив бывает утру, тому, что я тут же откликнулся, морозу, гремящему под ногами, стуку дятлов, дружно берущихся спозаранку за свое дело, снегу, в который кидается, как в реку с крутого берега.

Потом я вхожу в дом и сквозь треск пылающих уже в печи дров различаю поскрипывание холста под мастихином. Картина возникает не медленно и не быстро — у нее свои сроки, как у всего в Божьем мире, и я понимаю, что Эд не в силах ускорить или затормозить ее. Я увидел, как она рождается, возникает в линиях и штрихах, наполняется светом, проступающим изнутри холста. Для меня это очевидно, я ловлю себя на том, что, заглянув за мольберт, всякий раз поражаюсь пустоте изнанки. Свет наполняет холст — ничто само по себе не имеет цвета, и я понял внезапно, что ведь и то, что мы понимаем о мире, понимается нами лишь потому, что освещается проникнувшим нас все тем же светом. Я увидел, как то, к чему я все шел и шел, оступаясь, путаясь и сбиваясь с дороги, открывая в себе сам, вычитывая в подброшенных, возникавших на столе книгах, встречаясь с человеком, которого, не зная, так жаждал увидеть, — все это является на моих глазах на холсте с такой простотой и естественностью, что лишь для других представляется некой условной формой, а на самом деле единственная возможность существования моего товарища.

Все, над чем я бился, пытаясь стряхнуть с себя годы привычки, дешевого скептицизма, невежества и заскорузлости, направленной в бессмысленность мысли, ничтожного, но такого заманчивого пути красивого и чистенького преуспеяния, весь тяжкий до отчаянности, страшный в своей необратимости опыт; все, о чем долго и утомительно повествовал в своей книге, рассказывая, через что надлежало пройти, чтобы поверить и услышать, увидеть и почувствовать, а как выяснилось, оно всегда жило и дышало во мне под спудом чужого и случайного, — открывается здесь так просто и гармонично, что кажется — холст колышется от проникающего его света, являя внятность любой, самой сложной мысли или ощущения.

Картины рождаются передо мной день ото дня, одна за другой, наполняя все вокруг светом, и сегодня, когда к концу подходит и моя работа, меня переполняет благодарность художнику, ибо реально ощущаю, как свет, исходящий с холста, не просто наполняет комнату, но проникает в меня.

Мне показалось, почудилось — я увидел, услышал, понял ценность, неповторимость всякого душевного движения, я почувствовал всю меру неспособности передать словами глубину каждого из этих движений, здесь недостаточно человеческого мастерства, а буквы, слова, фразы могут только свидетельствовать об увидевшемся однажды свете, но не способны сказать, как он длится, взвесить и измерить его, передать непостижимое ощущение счастья, которое в нем содержится. Но сейчас я забыл об этом и меньше всего хочу жаловаться на несостоятельность литературы: так все задумано — подлинное не может стать предметом какой бы то ни было, даже самой высокой человеческой спекуляции.

Я увидел вдруг, во внезапном озарении, все, на что понадобились три года работы, — сорок четыре года моей жизни, всех, кого любил, терял, находил снова, кого потерял совсем и навсегда. Я почувствовал совсем реально, до боли и стеснения в груди, неискупимую вину перед самыми близкими, о ком писал все теми же буквами, не умея выразить сути, перед теми, о ком не написал, но навсегда сохранил в сердце слово дружеского участия, протянутую руку или оставшуюся во мне страсть.

Эта память живет сегодня в моем сердце, она реально ощутима — опыт утрат и крестов, выросших на политой слезами и кровью земле, которой навсегда принадлежу. А потому так просто одновременно представить себя мальчиком в Третьем доме Советов, греющим руки у раскаленных изразцов, прислушивающимся к раскатам громыхающего в кабинете отцовского голоса; маму, по другую от нас с сестрой сторону за лагерным частоколом, с навечно живым и ясным лицом; любовь к женщине, чья красота воспринималась прежде прямым наваждением, а теперь ощущается светом, возвращающим меня к жизни; и чудо нашего продолжения в смешной длинноногой девочке с прозрачными глазами. Так же сразу и одновременно я вижу свой путь — бегство от себя и свое к себе возвращение сквозь череду дней и лет, сквозь все свои заблуждения, ошибки и неискупимую вину перед близкими. Прости меня, сестра, за самоуверенное нежелание понять твою тягость: упиваясь собственной, конкретной, ничего не стоящей правотой, я судил и судил тебя, позабыв о благодарности за неизменную любовь ко мне, знать не зная всей меры твоей собственной беды.

Простите меня, мои друзья, за все, чем случилось огорчить вас, — это слабость говорила во мне, суетливость, тщеславие, легкомыслие или эгоизм. Простите.

Не судите обо мне, хочется сказать словами Гоголя, не выводите своих заключений из прочитанного — вы все равно ошибетесь, это ведь мне, а не кому-то другому открылось мое назначение. «Рожден я вовсе не затем, — писал Гоголь в „Выбранных местах“, — чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое — душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие!..» И вот сейчас, когда это так ясно прочитано мной, когда так отчетливо увидел себя и всю свою жизнь, когда свет хлынул в комнату, где я живу и работаю, — могу спокойно, с полным осознанием исполненного долга поставить точку.

Май 1971 — февраль 1972

Больше всего на свете я не люблю ночные телефонные звонки. Наверное, этот страх я унаследовала от мамы: она боялась, что среди ночи ее разбудит мой брат-пьяница. В последние шесть лет, когда мама слегла и стала совершенно беспомощной, за ней по очереди ухаживали две сиделки. Я боялась, что среди ночи позвонит кто-то из них. Это могло означать только одно: маме стало хуже. А с некоторых пор у меня появились такие «клиенты», которые звонили в любое время, не очень-то церемонясь: день, ночь. Они звонили тогда, когда им было удобно. Это осужденные или подследственные. И звонили они из СИЗО или из колоний. Передавая друг другу мой номер телефона, они звонили в надежде, что я напечатаю в газете их историю. И это всегда были истории о беспределе милиционеров, следователей, судей. Бедолагам казалось, что статья в газете способна изменить их судьбу. Они, конечно, глубоко заблуждались, но с популярностью моего телефонного номера я сделать ничего не могла. А выключать телефон на ночь все-таки не решалась: вдруг я кому-то понадоблюсь?

Телефон надрывался уже несколько минут, а я все никак не могла проснуться. С годами не так часто удается видеть сны, которые тебя не отпускают. На этот раз мне снился мужчина, очень похожий на одного из тех, в кого я была безответно влюблена в юности. Он что-то страстно шептал мне на ухо, и поэтому мне так не хотелось просыпаться и возвращаться к домашним хлопотам, вспоминать о неоплаченных телефонных и квартирных счетах. О проблемах с армейским призывом у среднего сына, о том, что старший сын наверняка попросит посидеть с внучкой, а дочка-школьница будет клянчить, чтобы я взяла ей репетитора по английскому, потому что она не может запомнить спряжение глаголов. Не хотелось думать о том, как в очередной раз уговорить главного редактора опубликовать статью о деле никому не известного студента, которому подбросили наркотики и даже известному адвокату не удается добиться для него оправдательного приговора. В редакции уже косо смотрели на меня: я в третий раз предлагала опубликовать заметку о деле этого парня. «Неужели больше не о чем писатъ?» — удивлялся редактор отдела общества.

Звонок вернул меня к реальности.

— Они распускают присяжных. И меняют судью. Случилось самое страшное. То, чего мы боялись, — взволнованно сообщила Аня на другом конце провода.

Я с трудом узнавала подругу: куда девались ее привычная неторопливость и рассудительность? Мне послышалось в ее голосе что-то пронзительное. Я поняла, что обязательно нужно проснуться.

— Ты должна нам помочь. В двенадцать часов жду тебя на нашем обычном месте, — прокричала Аня, и связь прервалась.

Наверняка случилось нечто из ряда вон выходящее, если Аня решилась позвонить мне в такой поздний час. Она хорошо знала о моей идиосинкразии к ночным звонкам.

«И все-таки странно, — подумала я. — Зачем будить меня среди ночи, чтобы назначить встречу на двенадцать часов дня?»

Вылезая из постели и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящих детей и мужа, я попыталась понять, чем вызвано столь необычное для Ани поведение. За те полгода, что мы по-настоящему сдружились, я, кажется, уже научилась различать, когда знаменитая московская адвокатесса вдруг теряла самообладание и поддавалась панике. Это случалось, когда она сталкивалась с непреодолимыми обстоятельствами.

Трудно сказать, что нас сблизило. Ведь даже внешне мы совершенно не похожи. Аня — небольшого роста яркая брюнетка с манерами аристократки, и я — крупная высокая блондинка, вечно восторженная и улыбающаяся по поводу и без. Думаю, в пape мы производим странное впечатление. Впрочем, через две-три недели нашего знакомства выяснилось, что мы одинаково реагируем на происходящие события, любим одни и те же книги и даже предпочитаем мужчин одного типа.

Я сразу поняла, что Аня говорила о роспуске присяжных по делу ученого Алексея Летучего. Я немного писала об этом деле и собиралась отслеживать судебный процесс. Летучего Анна Сваровская защищала последние три года. Следствие вела ФСБ. Силы были неравны, и тем не менее за эти годы адвокату Сваровской удалось склонить на сторону своего подзащитного российское и западное общественное мнение. Но этого было явно недостаточно, чтобы выиграть столь безнадежное дело: «Летучий обвинялся в государственной измене в форме шпионажа в пользу то ли английской, то ли американской разведки. Принадлежность заморских разведчиков к конкретной западной спецслужбе не была до конца определена даже в обвинительном заключении. Может быть, эфэсбэшники не решились бы возбудить уголовное дело, если бы сам Алексей не рассказал им после задержания о своем знакомстве с иностранцами. Мне до сих пор трудно поверить, что Летучий был столь наивным, что, будучи доставлен в Р-кое УФСБ, три дня просто так беседовал с чекистами. ‹Просто так», то есть без предъявления обвинения, без адвоката. В эти три дня он не считался ни свидетелем, ни подозреваемым, ни обвиняемым. Как можно было остаться таким простодушным, прожив в этой стране почти сорок лет? Как можно было спокойно отвечать на вопросы чекистов, не ожидая подвоха?

Сегодня, через четыре года после ареста Летучего, стало очевидно, что после того, как он рассказал ФСБ о своих вполне «вегетарианских» контактах с иностранцами, его выбрали жертвой для показательного судебного процесса.

Я раньше ничего не слышала о нем и вообще не была знакома с учеными. Мои родители, у которых было много приятелей в научном мире, часто рассказывали, какими чудаками и простаками в обычной жизни бывают доктора наук, профессора и академики.

И еще: я на собственном опыте знала, что такое КГБ. У нас дома дважды проходили обыски, маму и папу арестовали с разницей в два года, и они получили сроки за диссидентскую деятельность. Я хорошо помню ощущение нутряного страха и холода, который возникал чуть повыше живота, когда я вспоминала о следователе, вызывавшей меня на допрос — поговорить о моем отце. Ее звали Ольга Петровна, миловидная женщина в коричневом свитере под горло. Помню, что она носила большие мужские часы на кожаном ремешке, который был надет поверх свитера. Она не улыбалась, и от всего ее облика веяло могильным холодом. Помню рассказы папы о его встречах с неким Борисом Ивановичем в его кабинете на Лубянке, где он убеждал уговорить маму признать вину в антисоветской деятельности. Когда мама освободилась из тюрьмы и мы встретились с ней на Горном Алтае в бараке для ссыльных, где ей выделили две комнаты с печкой, она рассказала мне, как на вопросах в СИЗО «Лефортово» следователь с говорящей фамилией Губинский пугал ее, что, если она не признается в своих связях с заграничными антисоветскими фондами, ее детей и мужа посадят. Поэтому аббревиатуры КГБ, ФСБ и люди, работавшие там, с юности не были для меня мифическими фигурами. Мне казалось, что я понимаю их сущность, и я никогда не стала бы с ними беседовать без протокола и без адвоката, как делал это Алексей Летучий. Но, видимо, у Алексея за плечами был другой жизненный опыт. Наверное, он читал какие-то книги, что-то слышал о диссидентах и КГБ, но воспринимал это как «жизнь других» и не думал, что с ним самим может произойти нечто похожее. На дворе стоял 1999 год. Алексей работал в Институте США и Канады. Его работу курировали из ФСБ. И, вероятно, по той самой научной наивности ему в голову не приходило, что кураторы могли его подставить.

Они пришли рано утром. То было обычное осеннее утро. Алексей и Марина допивали кофе. Нюта спала — родители разрешили ей в тот день не ходить в школу. Длинный нервный звонок в дверь. По вторникам Алексей обычно ездил в Москву в институт. Но в этот вторник он должен был улетать в Лондон на международную конференцию.

Марина посмотрела в глазок. Перед дверью стояли двое прилично одетых мужчин: один — конопатый, другой с большими черными усами. Как у кота. Марина открыла.

— Квартира Летучего Алексея Валентиновича?

— Да.

— В соответствии с постановлением Р-ской прокуратуры мы обязаны провести у вас обыск. Вот санкция, — конопатый протянул обалдевшей Марине какую-то бумагу.

— У вас есть вещи, запрещенные к хранению: оружие, наркотики?

Маленькая двухкомнатная квартира моментально наполнилась чужими людьми. Их было человек восемь.

— Мама, что они делают в нашей квартире? Зачем роются в папином столе? Я хочу в туалет. Почему они меня не пускают? — спрашивала Марину десятилетняя Нюта, которая проснулась от шума и незнакомых голосов.

Чернявый, с пушистыми усами, одетый в строгий костюм и нелепый галстук, представился следователем Р-ского УФСБ.

— Пока мы не можем разрешить никому из жителей квартиры пользоваться туалетной комнатой. Идет обыск, — важно сообщил он.

Усы были такими пушистыми и кудрявыми, что казалось, будто по вечерам усатый накручивал их на маленькие бигуди. Марина про себя прозвала этого гэбэшника Котярой.

Алексей молчал. Он не понимал, что происходит. Вернее, не хотел понимать. Он, привыкший оценивать события рационально и мыслить логически, не мог хладнокровно смотреть, как чужие люди роются в его бумагах. Он, так же как и Нюта, не понимал, почему они пришли к нему в дом и нарушили ход его жизни. Незваные гости между тем открывали и закрывали ящики стола, шарили в компьютере.

Марина услышала, как один из них сказал другому:

— Смотри, сколько газетных вырезок. Это то, что нам надо?

Котяра заговорщически улыбнулся:

— Бери не глядя.

Марина сидела на диване, обняв плачущую Нюту. Краем глаза она следила за двумя понятыми, скучающими в коридоре. Они о чем-то шептались. Марина вспомнила, как кто-то из друзей рассказывал, что понятые на обыске — самые опасные люди. Они могут подбросить наркотики или оружие. А потом подпишут протокол о том, что наркотики были обнаружены в твоей квартире.

Усевшись за стол Алексея, усатый записывал в протокол названия печатных изданий и заголовки статей. А конопатый доставал из больших зеленых папок газетные вырезки и передавал ему.

Заголовки были длинными и замысловатыми: «Состав космического эшелона предупреждения о ракетном нападении», «Состав и дислокация соединений постоянной готовности».

Довольно быстро усатому надоело писать. Газетных вырезок было слишком много: остальные эфэсбэшники, как муравьи, сновали по квартире и подносили ему все новые и новые блокноты, исписанные мелким обстоятельным почерком Летучего.

— Хватит, — наконец буквально зарычал Котяра. И, обращаясь к Алексею, буркнул: — Обыск будет продолжаться, а вы, Алексей Валентинович, поедемте с нами, поговорим.

Марина сжалась, как от удара. На мгновенье ей показалось, что мужа она больше никогда не увидит и что весь этот кошмар, начавшийся осенним утром, никогда не кончится. Нюта схватила Алексея за свитер. Он же, пытаясь улыбаться, успокаивал жену и дочь:

— Не волнуйтесь! Мы сейчас немного поболтаем, и я вернусь. И все будет как прежде. — И почему-то добавил: — В Лондон, я, наверное, сегодня уже не успею.

— Алексей Валентинович, возьмите паспорт. А вы продолжайте обыск, — обратился усатый к своим подчиненным. — Осталось совсем чуть-чуть. Не забудьте компьютер и дискеты.

Алексей обнял Марину, поцеловал Нюту и вышел из квартиры в сопровождении двух эфэсбэшников.

Поехали в областное УФСБ.

— Знаешь, когда я увидела его в первый раз в тюрьме, подумала — «ботаник». Настоящий ученый. Кроме науки, его ничего не интересует. Изо всех сил старался меня убедить в том, что он не шпион. А я в этом и не сомневалась. На первом свидании конвойный пристегнул Алексея наручниками к стулу и оставил нас наедине. Это было ужасно. Я не знаю, чего они боялись. Что он убежит? Или что нападет на меня?

— А вообще-то как к тебе это дело попало? Почему ты согласилась его вести?

Я решила расспросить Аню поподробнее о деле Летучего. До сих пор я знала о нем лишь поверхностно. Понимая, что придется заняться этим всерьез, я хотела знать о нем как можно больше.

Мы сидели в модном московском клубе, в так называемой «курительной комнате», за большим столом. Владельцы клуба были Аниными старинными друзьями и привыкли к тому, что она часто проводит переговоры со своими клиентами или журналистами в «курительной». Адвокат Сваровская несколько раз помогла им в решении щекотливых юридических вопросов и чувствовала себя в клубе как дома.

И на этот раз Аня объяснила, что у нее срочное дело и ей позарез нужна «курительная». Ненадолго. Всего на час.

Сваровская рассказывала мне историю Алексея Летучего, что называется, «от печки», с самого начала. Она хотела понять сама и добивалась от меня, где она совершила ошибку.

— У Алексея потрясающий аналитический ум. С ним ужасно интересно говорить. Но, как часто бывает с учеными, он в простых житейских вопросах ведет себя как ребенок. Представь, когда его привезли в местное УФСБ и держали там три дня без адвоката, объяснив, что хотят с ним по-дружески поговорить, он рассказал им о себе столько, сколько они о нем никогда бы не узнали. Рассказал, что в Англии встречался с двумя иностранцами, для которых составлял аналитические справки по материалам российской печати. Ему и в голову не пришло, что это может стать главным доказательством его вины в шпионаже. Наверное, дело в том, что Алексей патриот, и он просто не думал, что его общение с иностранцами и обсуждение с ними широко известной информации может быть кем-то воспринято как «измена Родине».

— А о чем он им рассказывал и зачем?

— Он занимался проблемой стратегических вооружений. Читал все статьи в этой области. И не просто читал, а делал выводы, выписки, анализировал.

— Я все-таки не понимаю, за что его арестовали и так долго держат в тюрьме, — настаивала я. — Ты говоришь, что он не шпионил. Неужели они этого не понимают? А деньги он у этих иностранцев брал? Ведь при обыске нашли какие-то деньги?

— Нашли несколько тысяч долларов. Но, я думаю, люди, которые ведут это дело, прекрасно понимают, что он не шпионил против России. Его просто выбрали в качестве жертвы.

— Для чего? — не унималась я.

— За ним следили. Алексей участвовал в написании книги о стратегических ядерных вооружениях. Издавалась она на американские деньги. Как только книга вышла, за всеми авторами началась слежка. Их телефоны прослушивали. В книге не было ничего секретного. До публикации ее несколько раз вычитывали кураторы из ФСБ. И все же решили Алексея пощупать. Был у них в институте один эфэсбэшник, и однажды он взял Летучего «на слабо»: «Можешь написать такую статью, в которой, пользуясь исключительно открытыми источниками, раскроешь гостайну?» Летучий попробовал, написал. Дал почитать куратору. А тот возьми да и скажи ему: «Смотри, старик, будь поосторожней. Твоя беда в том, что ты шибко умный и иногда можешь додуматься до того, что даже и не написано в статье. Знаешь, как в „Голом короле“ у Шварца: „Принцесса, вы так невинны, что иногда можете сказать совершенно страшные вещи!“» Этот разговор состоялся за полгода до ареста Алексея.

Председатель горсуда Елена Алексеевна Филиппова ждала гостей в своем недавно отремонтированном кабинете. Она волновалась, а когда волновалась, не могла усидеть на месте. Вот и ходила туда-сюда по красно-зеленому ковру, который час назад привезли из химчистки. Иногда заглядывала в платяной шкаф, где висела ее новая шуба из белой норки. Елена Алексеевна имела слабость: шубы из натурального меха. Роста она была небольшого, телосложения крепкого, волосы в последнее время красила в ярко-рыжий цвет. Mexa, как говорил ее муж, большой знаток женской красоты и генерал ФСБ в отставке, Елену Алексеевну «украшали и облагораживали». Дома у нее была настоящая коллекция. Но последняя, «Белоснежка», как любовно называла ее Филиппова, была чудо что за шуба. Глядя на нее и поглаживая искрящийся мех, судья успокаивалась. В последнее время, и правда, нервы были ни к черту.

«Что я им скажу? — спрашивала она сама себя. — Сказать правду — обидятся. Соврать — заподозрят неладное. И, чего доброго, обвинят в нелояльности или в непрофессионализме. И так плохо, и эдак нехорошо. Но не могу же я им сказать, что обвинение трещит по швам. Что в деле концы с концами не сходятся. Что на таких материалах присяжные запросто признают этого ученого невиновным.»

Елена Алексеевна устала ходить и опустилась в большое кожаное кресло, которое заботливая уборщица поставила ровно под портретом Владимира Путина. Других портретов в кабинете не было. Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет: Елене Алексеевне кто-то объяснил, что этот цвет успокаивает. Спокойствие и умиротворенность — это как раз то, чего так не хватало судье Филипповой. По местному телефону, который судьи окрестили «вертушкой», позвонили. Елена Алексеевна сняла трубку. «К вам пришли», — сообщила секретарша с придыханием.

Председатель горсуда вышла из-за стола, внутренне готовая к любому исходу событий.

Секретарша открыла дверь, на пороге стояли двое: Виктор Викторович из Администрации президента и незнакомый мужчина представительного вида.

Виктор Викторович галантно поцеловал даме ручку и представил своего спутника:

— Николай Васильевич Ведрашку, наш новый социальный психолог.

Елена Алексеевна жестом пригласила мужчин садиться.

Сама опустилась в кресло, успев заметить про себя, что Виктор Викторович в хорошем настроении. «Еще не все потеряно», — решила она.

— Елена Алексеевна, дорогая, мы очень огорчены, что вам пришлось распустить присяжных, — начал В. В. — Ваши действия уже вызвали нарекания и шум в прессе. Я понимаю, что у вас не было другого выхода. Я видел распечатки разговоров в совещательной комнате. Но вы должны нас понять: мы не можем допустить второй внештатной ситуации. Надо будет как следует поработать с людьми. А Николай Васильевич поможет вам с отбором.

Елене Алексеевне такой поворот разговора понравился. Перспектива понижения в должности или увольнения после роспуска коллегии присяжных по делу Летучего, неизбежность разборки в Администрации, от которой ее трясло последние два дня, — все это оказалось напрасными страхами. Похоже, неудачу с присяжными ей простили. И теперь предстояло в очередной раз доказывать свою нужность. К этому Елене Алексеевне было не привыкать. За последние пять лет на посту председателя городского суда бывшая районная служительница Фемиды сумела отстроить свою империю в соответствии с собственными представлениями о том, каким должен быть суд как инструмент исполнительной власти.

Хорошо смазанный механизм принятия судей в свою корпорацию редко давал сбои. В судебной коллегии, которая занималась отбором кандидатов, все знали о вкусах и пристрастиях Елены Алексеевны. А это значило, что чужому человеку путь в ее вотчину заказан. Предпочтение в последние годы отдавалось иногородним, без квартиры, с не всегда прозрачным прошлым.

Такие преференции объяснялись вполне понятным образом: в случае возникновения каких-либо проблем можно легко найти компромат на сотрудников, осмелившихся высказывать недовольство. Дела бывали «платные» и «бесплатные». И Елена Алексеевна заранее знала, кому из судей то или иное дело поручить.

В первом случае выбирался надежный и проверенный работник, про которого точно было известно, что он не подведет. Вместе с материалами дела он получал установку по судебному решению, которое следовало принять в данном конкретном деле. После завершения работы судье выплачивалось вознаграждение.

Если же дело было бесплатное, но политически заказное, то его распределяли судье не просто надежному и проверенному, а суперпроверенному. В таком случае можно было не сомневаться в результате. На кону стояли не просто деньги, не только высокая и прибыльная должность. От выполнения или невыполнения политического задания зависела карьера Елены Алексеевны, амбиции которой простирались гораздо выше должности председателя городского суда. Елена Алексеевна не исключала для себя возможности лет через десять оказаться среди служителей Фемиды в Верховном суде.

Судья Филиппова точно знала, на что способен каждый из ее подчиненных, кому из них можно поручить дело той или иной степени сложности. И в платных, и в бесплатных заказных делах приходилось сталкиваться с очевидной халтурой при подготовке дел следователями и прокурорами. Нужно было обладать особым складом ума, чтобы не замечать грубых ошибок следствия. Нужно было уметь договариваться со своей совестью, чтобы при явных фальсификациях и при сфабрикованности обвинения выносить невиновным людям заказанные за деньги или по указке сверху заведомо неправосудные приговоры.

Казалось, в судьях-исполнителях недостатка не было. До тех пор, пока по всей России не ввели институт суда присяжных. Елена Алексеевна и многие ее коллеги из других регионов столкнулись с этой проблемой. На профессиональных совещаниях они жаловались друг другу, что пасуют перед «судьями народа», управлять которыми оказалось не так-то просто. Был, конечно, опыт народных заседателей, в просторечье прозванных «кивалами». Любой грамотный судья мог справиться с этими двумя непрофессионалами, заставить их встать на сторону председательствующего. Но двенадцать человек — это совсем другое дело! Для того чтобы убедить их в своей правоте на материалах следствия и обвинительного заключения, в котором, как правило, доказательства подтасованы, что называется, на скорую руку, нужен был настоящий талант судьи-манипулятора, судьи-гипнотизера. На худой конец, в коллегию присяжных должны были быть внедрены люди, способные обработать «судей народа» и подвести их к нужному вердикту. Самым неприятным оказалось то, что присяжные выносили в двадцать раз больше оправдательных приговоров, чем обычные судьи. Обвинительный уклон в правосудии был неписаным законом, нарушение которого каралось отлучением от судейской корпорации. А тут вдруг, после введения суда присяжных, по России прокатилась волна оправданий. Судья Филиппова со страхом ждала, что дела с участием присяжных начнут рассматривать в подведомственном ей суде.

И вот в городской суд поступило дело ученого Летучего.

Когда стало известно, что подсудимый хочет, чтобы его судили присяжные, Елена Алексеевна передала это дело опытному судье из Саратова, много лет проработавшему с присяжными в своем родном городе.

В совещательной комнате и в зале заседаний установили подслушивающие устройства и систему видеонаблюдения. Елена Алексеевна могла не только слышать, но и видеть, что происходит на процессе и за его кулисами.

Прошла неделя. То, что судья Филиппова услышала в совещательной комнате, ей категорически не понравилось.

— Похоже, парень-то ни в чем не виноват, — говорила присяжная № 4 присяжной № 10. — Гляди, что на него наговаривают. Вроде бы он государственную тайну иностранцам продал, а он ведь секретной работой не занимался. Газеты почитывал, вырезки газетные хранил и потом делал их обзор. А то, что с иностранцами контракт заключил, — так это понятно. Ученые у нас, сама знаешь, почти нищие, надо же семью кормить.

— И вправду, если, как говорят адвокаты и как говорит он, у него не было допуска к государственным секретам, то что такого опасного для страны он мог рассказать? Он ведь и сам ничего такого не знал, — соглашалась с ней присяжная № 10. — Жалко подсудимого. С виду он вроде честный.

Другие разговоры в совещательной комнате, распечатки которых Елене Алексеевне принесли в конце недели, были ничем не лучше этих.

«Если так пойдет и дальше, то они, глядишь, этого горе-ученого оправдают, — подумала судья Филиппова. — Нельзя было пускать отбор присяжных на самотек. Надо было их как-то специально подобрать. Но кто знал, что они окажутся такими сердобольными и начнут жалеть этого недотепу! Эфэсбэшники просчитались. Доверились мне, а я потеряла бдительность».

Председатель горсуда открыла Уголовно-процессуальный кодекс и углубилась в чтение статьи о роспуске коллегии присяжных. Из рассказов коллег она помнила, что в редких случаях коллегию можно распустить. Для этого нужно или отсутствие кворума, или смена судьи. Первый вариант отпадает: «работать» с присяжными, уговаривать их брать самоотводы по болезни, чтобы можно было распустить коллегию из-за малого числа заседателей, уже поздно. Надо срочно менять судью.

Елена Алексеевна вызвала на ковер своего протеже. Заодно решила хорошенько отчитать его за то, что не смог настроить присяжных в обвинительном ключе.

Судья Федор Брандер был категоричен:

— Дело сырое. Никаких доказательств. Все обвинение собрано на скорую нитку. Я уж и так и сяк старался, но присяжные, похоже, не очень-то верят.

— Другого обвинения у меня для вас, голубчик, нет, — со знанием дела заявила судья Филиппова. — Иди-ка ты в отпуск. А дело я у тебя заберу.

Вопрос о замене для Елены Алексеевны не стоял. Была в городском суде одна судья, которую использовали в самых критических ситуациях. Она председательствовала на многих процессах, проходивших по спецчасти — делам ФСБ и делам повышенной сложности. Звали ее Галина Мухина. Правда, никогда еще мадам Мухина не заседала в суде присяжных. «Ничего, — решила Елена Алексеевна, — справится. Выхода у нее нет».

Галина Викентьевна внимательно читала распечатку. Это было письмо Алексея Летучего из тюрьмы родителям. В нем он рассказывал, как проходил отбор присяжных в первую коллегию — ту самую, которую впоследствии распустили. Распустили потому, что председатель горсуда Елена Алексеевна, которая внимательно следила за процессом, испугалась, что эти присяжные оправдают подсудимого.

«Кандидаты все были в основном пожилые люди: моложе 50 лет — лишь четверо. Всего их было — 31 человек. Моложе сорока лет не было ни одного кандидата. Сорокалетняя путевая обходчица — самая „юная“ из кандидатов — стала присяжным заседателем под номером 6 (их зачем-то нумеруют, номерок даже в бейджике на грудь вешают).

Отбор присяжных продолжался долго — часов пять. Каждая из сторон — то есть мы с адвокатами и прокуроры — имела право задавать присяжным вопросы, с тем чтобы определить, устраивает ли нас этот человек. Мы задавали вопросы кандидатам в присяжные. У прокуроров вопросов не было, но зато они внимательно слушали и воспользовались результатами нашего опроса. Мы спросили: „Поверите ли вы в то, что выступающий в суде представитель правоохранительных органов говорит правду, только на том единственном основании, что он — сотрудник органов?“

56-летняя женщина-пенсионер ответила: „Для того чтобы принять решение о правдивости, мне нужна будет вся полнота информации“. Прокуроры немедленно заявили ей немотивированный отвод. Право на немотивированный отвод имеется у обеих сторон, но отвод кандидата на том основании, что для принятия решения она просит полноту информации, одному лишь слову прокурора безоговорочно поверить не готова, — иллюстративен.

Мы отвели двух пенсионеров — милые люди, но один — из Управления ФСБ по Москве и Московской области, второй — из Академии ФСБ. И они зашли поучаствовать в процессе как бы случайно. Вот и получилось 12 присяжных: трое работающих, девять пенсионеров. Среди запасных заседателей: женщина-библиотекарь, 42 года, три пенсионерки: модельер-конструктор, 56 лет, ведущий специалист неизвестной специальности, 68 лет, и санитарка, 66 лет.

После выборов пересадили избранных присяжных заседателей со скамей в зале на мягкие полукресла на некоем возвышении за барьерчиком, заменив им значки „кандидат в присяжные заседатели №…“ на „присяжный заседатель №…“. Сидят теперь напротив моей уютной клетки, на расстоянии буквально метров трех-четырех.

Приняли присяжные, как в общем-то, можно и было ожидать из их названия, присягу — и день первый на этом закончился».

— Что было сделано неправильно, Николай Васильевич? Почему эти люди хотели оправдать ученого? — спрашивала Галина Викентьевна сидящего в ее кабинете социального психолога ФСБ Николая Васильевича Ведрашку. Она задала свой вопрос нежным голосом, с особой интонацией, которую всегда использовала на суде, когда хотела выудить у свидетелей что-то важное. Свидетели часто покупались на эту интонацию и, не ожидая подвоха, говорили то, о чем потом жалели.

Николай Васильевич попросил у уважаемой Галины Викентьевны разрешения закурить сигару. Затянувшись и распространив вокруг себя запах дорогого табака, Ведрашку начал анализировать:

— Состав этой коллегии присяжных мало подходил для тех целей, которые мы поставили себе в данном процессе. Нам нужен обвинительный вердикт. И он должен быть убедительным. То есть единодушным. Нельзя, чтобы кто-то сомневался в виновности подсудимого. Присяжные, отобранные на первом процессе, совершенно не заточены под эту конкретную задачу. Пойдем по порядку. Обратите внимание, самой молодой заседательнице сорок лет. Кроме того, у всех присяжных несовременные специальности. И это значит, что, воспринимая все происходящее в суде на эмоциональном уровне, они плохо поддаются рациональной обработке. Давайте попробуем понять, почему большинство присяжных хотели оправдать ученого. Можно предположить, что заседатели попали под обаяние подсудимого и его адвокатов. Второй момент, не менее важный в данном деле: подавляющая часть этих людей — пенсионеры. У них масса свободного времени, для них судебные заседания — своего рода театр, и они с удовольствием готовы туда ходить. Третье и, пожалуй, самое важное: этим людям нечего терять: карьеру делать им уже не придется, бизнеса у них нет. Следовательно, для успеха нашего предприятия, — Николай Васильевич улыбнулся, обнажив кривые зубы, — нам следует набрать коллегию, абсолютно противоположную первой. Кое-какие наметки у меня есть.

Тут Николай Васильевич достал из внутреннего кармана пиджака небольшой листок бумаги и протянул его Галине Викентьевне.

В списке было шесть фамилий.

— Эти люди составят костяк наших будущих присяжных. От вас, уважаемая Галина Викентьевна, зависит, чтобы они непременно попали в коллегию. Двух мы поставим в начало списка, а четверых распределим ближе к концу. Остальные восемь человек, которые будут отобраны из всех кандидатов, не так важны. Я говорю восемь, потому что надо будет предусмотреть двух запасных. В крайнем случае, если не получится единодушия при вынесении вердикта, то из оставшихся шести двоих присяжных мы сможем обработать и уговорить вынести тот вердикт, который нам нужен.

— Подождите, а если из этих шести один или двое заболеют или возьмут самоотвод и на их место придут запасные? — Галина Викентьевна заподозрила, что у психолога проблемы с математикой.

— Не беспокойтесь. Вы проведете судебный процесс за две недели. Я буду присутствовать на всех заседаниях и, как только замечу проблемы в восприятии и поведении клиентов, сразу же включусь и все улажу. Мне ведь за это деньги платят.

— А кто вызовет этих людей в суд? — спросила Галина Викентьевна.

— Вот их адреса и домашние телефоны. Ваш секретарь их вызовет, как и положено по закону. Открытки пришлете потом. На отбор должно прийти человек двадцать пять — тридцать. Важно, чтобы наши шесть «клиентов» попали в окончательный список. Вот вам еще восемь фамилий — этих людей тоже включите в список кандидатов в присяжные. Они возьмут самоотвод: с ними я уже договорился. Пока всё. Если будут какие-то вопросы, звоните. Я всегда на связи. Поставьте меня в известность, когда назначите дату отбора. Я буду присутствовать. Вы меня представите как помощника судьи. А я уж постараюсь, чтобы адвокаты ни о чем не догадались.

Николай Васильевич откланялся, а Галина Викентьевна осталась сидеть за столом. Когда дверь за психологом закрылась, она несколько минут напряженно смотрела в одну точку. Потом ей показалось, что у нее поднялась температура. Она бросилась к зеркалу, которое висело в маленькой комнате, примыкающей к кабинету: щеки горели, глаза блестели. Так бывало всегда, когда ее охватывало сильное волнение. Судья Мухина понимала, что вышестоящее начальство снова бросило ее на амбразуру. Председатель суда передала ей заказное дело, с которым не смог справиться другой судья. А это значит, что пресса станет трепать ее имя, адвокаты примутся разыгрывать комедию, то и дело заявляя ей отводы. Ей придется эти отводы отфутболивать и по ходу процесса исправлять ошибки следствия, контролировать и направлять в нужное русло гособвинителей.

Галина Викентьевна любила власть. И ей нравилась ее работа. Она ощущала себя частью власти. Она прекрасно знала, что те, кто стоит выше нее, ее используют, вынуждая выносить судебные решения, как правило, неправосудные. Но Галине Викентьевне льстило, что решения, от которых зависела жизнь незнакомых ей, но уже заранее несимпатичных людей, выносились от ее имени.

Она испытывала ни с чем несравнимое, почти сексуальное наслаждение, когда произносила: «Суд приговаривает… к… годам лишения свободы». Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что не меньшее, а может, и большее наслаждение она испытывала и в тех редких случаях, когда оправдывала и освобождала подсудимого из клетки.

Но таких дел с каждым годом оказывалось все меньше и меньше, и Галина Викентьевна предпочитала не задумываться почему. От угрызений совести ее освобождали еженедельные рабочие совещания, проходившие в кабинете председателя судебной коллегии по уголовным делам. На этих «посиделках» судьи докладывали о делах, находящихся у них в производстве, и получали четкое и недвусмысленное указание, какое решение должно быть вынесено по тому или иному делу.

В последние годы Мухиной стали поручать исключительно дела государственной важности. Она прекрасно знала, что по таким делам оправданий быть не может.

Открыв папку с делом Алексея Летучего, Галина Викентьевна вздохнула: с подобной доказательной базой ей приходилось сталкиваться, когда она судила другого «шпиона» — сотрудника российского МИДа. То дело до нее рассматривали трое судей — не справились. Председатель горсуда пришла тогда к судье Мухиной на поклон: в деле с доказательствами тоже было не ахти, но она выручила, прикрыла халтуру следователей. «Рыбу» приговора на флешке прислали из ФСБ заранее — и Галине Викентьевне не составило большого труда подогнать допросы свидетелей под обвинительный приговор.

В отличие от дела дипломата, которого арестовали после встречи с корейским коллегой-разведчиком, в деле ученого Летучего, кроме его собственных признаний о связях с предполагаемыми шпионами, не было никаких доказательств государственной измены. Экспертизы о секретности газетных вырезок, в изобилии представленные в тексте обвинительного заключения, противоречили одна другой. Само следствие сокращало одно обвинение за другим: если в начале ученого обвиняли по тридцати эпизодам, то сейчас речь шла только о четырех.

Судья Мухина ликовала: она оказалась нужна власти. В таких случаях ее муж, полковник ФСБ в отставке, давно осевший в службе безопасности одного из столичных банков, говорил: «Тебе, Галка, чертовски везет. Родина доверяет тебе борьбу с врагами режима. И не важно, террористы они или шпионы. Не беда, что не всегда следствие на высоте. Враги действуют умело и коварно. Их вину не так-то просто доказать. Но, сама знаешь, органы не ошибаются. Раз арестован, значит, было за что. Ты должна своей судейской мудростью загладить ошибки прокуроров».

Галине было важно, что она находит поддержку в семье. На работе делиться своими сомнениями не приходилось. Было не принято говорить о делах. Не дай бог заикнуться о промахах следствия или о шаткости позиции обвинения — любое слово тут же становилось известно председателю горсуда. Она могла вызвать на ковер и в лучшем случае отчитать, в худшем — перевести этажом ниже: туда, где рассматривались дела по кассации. Председатель горсуда обожала отчитывать подчиненных. Она чрезвычайно любила пафосные заявления: «Не забывайте, что мы — судьи. Мы — арбитры, — говорила она, с важным видом расхаживая по огромному кабинету. Увлекаясь, она обычно подходила к портрету президента и, как бы приглашая его в союзники, обращалась к судьям: — Мы всегда остаемся над схваткой. Не имеем права до процесса или в суде принимать чью-либо сторону. Изучайте дело, вникайте и помните, что судьями вас назначил президент России Владимир Владимирович Путин. Мы не имеем права обмануть его доверие».

Судья Мухина об этом никогда не забывала. Ей нравился президент, его манера одеваться, говорить. Ей импонировало его юридическое образование, внимание к судебной системе. При нем суд обрел тот вес, то значение, о которых судьи всегда мечтали. О них стали говорить в прессе и в обществе. Судья Мухина почувствовала себя нужной и востребованной. Ее уважали и боялись. Что может быть приятней? Правда, в глазах подсудимых и адвокатов она часто видела раздражение и даже глухую ненависть. Но она старалась не обращать на это внимания, говорила себе, что работает для своей страны. И выполняет свой долг, как она его понимает.

После разговора с Аней я очень быстро добралась до редакции. Всю дорогу я почти бежала. Мне хотелось как можно скорее оказаться за компьютером и записать то, что я услышала. Меня уже давно не удивлял судебный беспредел, неравенство сторон в процессах, неправосудные приговоры, невозможность доказать свою невиновность для тех, кто оказывался жертвой заказных или сфабрикованных дел, которые следователи «шили» без какого-либо заказа, а просто потому, что не умели работать иначе. И все-таки случай Алексея Летучего казался верхом цинизма: повесить измену Родине на ученого-патриота, использовать всю мощь государственной машины против невиновного человека только потому, что кому-то очень захотелось получить лишнюю звездочку на мундир или повышение по службе!

Что-то надо делать. Но что?

Для начала хорошо бы получить список присяжных заседателей, их домашние телефоны, выяснить, кто они. Встречаться с ними до окончания процесса нельзя. Значит, потом, если… они осудят Летучего. Об этом я старалась не думать.

Я решила написать книгу. Правда, работа в газете почти не оставляла свободного времени. Еще были дом, дети, муж. Но мне ужасно хотелось рассказать о том, что мне открылось за годы занятий журналистикой. Мне хотелось кричать о беззаконии. Об отсутствии справедливого суда. О бесправии тех людей, что доверили мне свои судьбы. Поэтому, заканчивая работу над очередной статьей, я складывала материалы, которые использовала при ее написании, в отдельную цапку и, назвав папку по фамилии героя, прятала ее в ящик стола. За годы работы в газете таких папок накопилось несколько десятков.

Я не заканчивала факультета журналистики, как большинство из моих коллег. Мое образование хотя и было высшим, но, скажем так, не считалось образованием высокого качества. Я окончила заочное отделение Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Преподавала французский в школе, давала частные уроки. Пошла работать переводчиком во французское посольство. И уже сама не помнила, когда и почему в первый раз написала какой-то связный текст. А потом, устроившись ассистентом корреспондента на французское радио, делала обзоры российской прессы и читала все газеты. Мне нравилась газета «Резонанс». Я стала посылать туда тексты, и, как только в отделе «Общество» образовалась вакансия, мне неожиданно предложили должность корреспондента.

Когда я начала там работать, Путина только что избрали, и гайки еще не закрутили. Путинское окружение, все эти связисты и юристы, еще только обустраивались в Москве.

Они были еще не очень уверены в своем могуществе и не знали, сколько власти им позволят взять. Еще не было такого странного ощущения дежавю, как спустя два-три года. Какое-то время сохранялась ельцинская вольница, газеты соревновались в свободомыслии — критиковали власть, иронизировали и подшучивали над ней.

Это уже после победы Путина на выборах 2004 года, когда, по точному выражению замечательного публициста Отто Лациса, установилась «имитационная» демократия, главный редактор «Резонанса» просил журналистов заменять слово «Путин» на слово «власть». И журналисты послушно заменяли, а когда забывали, то главред сам, не ленясь, вычеркивал фамилию президента.

Я не пишу аналитических статей и никогда не относила себя к «пикейным жилетам», обсуждающим любые действия власти, упорно отыскивая в них логику или ее отсутствие. Я не из журналистской тусовки ельцинской поры, у меня нет «источников» во властных структурах, и я не пытаюсь высасывать из пальца и создавать на пустом месте сенсации, как делают многие мои коллеги. Меня интересует общество. Интересуют люди.

Во времена Бориса Ельцина журналистику прозвали четвертой властью. Тогда это было правдой: журналисты могли влиять на происходящее в стране. Они способствовали окончанию первой чеченской войны, а активное участие прессы в президентской кампании обеспечило Борису Ельцину превосходство над коммунистами.

В 1997 году Анатолий Чубайс потерял пост министра финансов после так называемого «дела писателей», когда его и других госчиновников обвинили в получении чересчур высоких гонораров за еще не изданную книгу о приватизации. В России этот скандал широко освещался в СМИ. И это, пожалуй, единственный случай, когда чиновник столь высокого ранга лишился своего поста из-за публикации в газете.

С приходом к власти Путина ситуация изменилась кардинально. Влияние прессы на властные структуры и общество резко сократилось. Свобода прессы стала медленно исчезать.

Сначала власть действовала мягко и изощренно. Подчиняя себе телеканалы, она использовала так называемые «споры хозяйствующих субъектов». От нелояльного к власти олигарха телеканал переходил в руки суперлояльного, и программная политика некогда независимого телевидения резко менялась. Новый владелец ставил на телеканал своих «смотрящих» — нередко бывших или действующих сотрудников спецслужб. Эти люди обеспечивали необходимую цензуру.

Газеты и журналы, в силу невысоких тиражей, не имели такого влияния на общество. Но постепенно очередь дошла и до них. Многие поменяли собственников. Смена происходила по той же схеме. «Резонанс» оказался одной из газет, которую до поры до времени было разрешено оставить как «форточку». Для того, чтобы общество могло немного дышать в затхлом воздухе постепенно устанавливающейся цензуры и самоцензуры.

Таких «форточек» в России оставалось совсем немного. Влияние их на общество и власть было незначительным. В то же время они создавали иллюзию свободы слова и позволяли власти имитировать демократию в России.

Честно говоря, я и тогда не знала и не знаю до сих пор, кому на самом деле принадлежала газета, в которой я работала. Генеральным директором издательского дома был известный в журналистской тусовке человек. Владельцем называли совершенно неизвестного мне господина, который вроде бы приобрел газету с видом на будущие парламентские и президентские выборы. Сам он собирался избираться в сенаторы от какой-то таежной области. В общем, ему зачем-то понадобилась газета.

Впрочем, проблема собственника меня особенно не волновала. Главным для меня была возможность писать. Возможность трибуны. Мне хотелось защищать людей и помогать им через газету. Это то, что я могла сделать реально, добиваясь хоть какого-то, пусть минимального результата.

Между тем с каждым годом правления юриста Владимира Путина судебная и правоохранительная системы становились все более зависимыми от верховной власти. Они превращались в хорошо известные по советским временам структуры «чего изволите», когда решения, как правило, выносились по звонку «сверху». Вместе с тем милицейские и судейские чиновники обращали внимание на публикации в газетах и зачастую проводили по ним проверки. Если публикации были очень громкими и шум поднимали сразу несколько газет, а потом подключались правозащитники, прокуратура могла возбудить уголовное дело. Это случалось редко. Но обнадеживало.

Судья Елена Алексеевна Филиппова сидела в своем кабинете и читала дела. То есть она не то чтобы досконально изучала все подробности дел, рассмотренных в горсуде. Правильнее было бы сказать, что она отбирала из общей кипы папки с особо интересующими ее делами, сверяясь с записями в записной книжке. А там было отмечено, на какие судебные процессы следовало обратить особое внимание. Отобрав те дела, которые ей были нужны, из общей кипы папок, Елена Алексеевна принималась изучать приговоры. Особенно их резолютивную часть. Она сверяла сроки наказаний, назначенные ее подчиненными, с теми сроками, которые были указаны в ее записной книжке. Как правило, цифры сходились, и Елена Алексеевна, с удовлетворением отмечая галочкой просмотренное дело, переходила к следующей папке. Эту нехитрую, но важную работу она совершала под музыку Вивальди. На столе стоял портативный приемник, и Вивальди соответствовал миролюбивому настроению хозяйки кабинета.

Бесшумно вошла секретарша. Она чуть дотронулась до локтя Елены Алексеевны и прошептала: «Господин Ведрашку желает с вами переговорить». Секретарша была молодой миловидной женщиной, с которой судья Филиппова познакомилась, когда та, будучи судебным репортером одной из центральных газет, пришла брать у нее интервью. Хотя интервью вышло не очень комплиментарным, Филипповой понравилась журналистка, и через некоторое время она предложила той пост пресс-секретаря суда. Журналистка согласилась и очень быстро стала правой рукой Елены Алексеевны, незаменимым помощником, понимавшим начальницу с полуслова. Ее звали Вера. Имя это судье Филипповой особенно нравилось. Она не так давно крестилась, построила во дворе горсуда маленькую часовню, и ей казалось, что имя секретарши созвучно ее новому мироощущению, а значит, будет способствовать повышению имиджа председателя горсуда в общественном мнении. Вера осуществляла одновременно функции личного секретаря Елены Алексеевны и пресс-секретаря суда. Уволившись из газеты и поступив на работу в суд, Вера теперь свысока смотрела на бывших коллег. Она быстро забыла, что недавно сама была судебным репортером и тщетно пыталась раздобыть информацию у судей. Сейчас, неторопливо прогуливаясь по коридорам горсуда, Вера всем своим видом показывала, что только ей позволено фильтровать информацию для прессы, и уверенным голосом зачитывала перед телекамерами заранее подготовленные и вылизанные пресс-релизы, умело отсекая опасные вопросы бывших коллег. Она быстро научилась снабжать их информацией, которая казалась правдоподобной, но не всегда была достоверной. Вера гордилась тем, что председатель горсуда доверяла ей свои секреты и делилась конфиденциальной информацией.

Визит Ведрашку был незапланированным, но Елена Алексеевна догадалась, что речь пойдет о деле Алексея Летучего. Она отложила папки с приговорами в правый ящик стола, записную книжку, испещренную тайными цифрами, понятными только ей одной, сунула в левый ящик и попросила Веру вызвать судью Мухину.

Ведрашку расшаркался и извинился перед Еленой Алексеевной, что пришел без предупреждения.

— Ничего страшного! Я понимаю, что у вас срочное дело, — заверила его судья Филиппова. — Я уже вызвала судью Мухину. Сейчас без церемоний приступим к делу.

Галина Викентьевна буквально вбежала в кабинет председателя горсуда:

— Вызывали?

— Вызывала. Садитесь, пожалуйста. Речь пойдет, как я понимаю, о вашем новом деле.

С разрешения присутствующих дам Ведрашку закурил свою непременную сигару. Потом вынул из старомодного кожаного портфеля, который прекрасно сочетался с его нестандартной внешностью уставшего от жизни интеллигента, две тоненькие папочки. Синюю передал Елене Алексеевне, красную — Галине Викентьевне.

— Это списки тех самых кандидатов в присяжные, которых вы должны вызвать 15 января.

Судья Филиппова присвистнула:

— Ну и состав! Самому старшему шестьдесят семь! Средний возраст кандидатов — сорок пять. Где же вы таких набрали?

— Надо знать места, — довольно улыбнувшись, заметил Ведрашку.

— Из тридцати человек всего три пенсионера. Остальные занимают серьезные должности: предприниматели, директора. Ничего себе! — судья Мухина не скрывала удивления. — Согласятся ли такие люди оставить работу и сидеть в суде?

— Во-первых, вы, дорогая моя, как я вам уже говорил, проведете процесс очень быстро, за две недели максимум, — предупредил ее Ведрашку. — Во-вторых, для этих кандидатов вопрос об участии или неучастии не стоял. Их попросили прийти, и они придут. Им объяснили, что, если их отберут, им придется принять участие в судебном процессе.

— То есть вы хотите сказать, что все эти тридцать человек хорошо подготовлены и знают, чего от них ждут? — поинтересовалась судья Мухина.

— Я не могу ручаться за всех. Но абсолютное большинство кандидатов — бывшие сотрудники спецслужб или люди, которые по роду деятельности были связаны со спецслужбами. Мы ведь время зря не теряли. Пришлось поработать с картотекой бывших агентов, уволившихся сотрудников. В общем, учтите — на отбор придут серьезные люди. Ваша задача, Галина Викентьевна, следить, чтобы адвокаты ничего не заподозрили. Есть в этом списке два человека, которые мне кажутся вполне подходящими на роль неформальных лидеров: это Александр Дружинин и Роман Брюн. Они, кстати, знакомы между собой, учились вместе в одном престижном вузе. Отметьте их фамилии в своем списке. Это надежные люди. Сейчас оба трудятся в крупных промышленных фирмах, связанных с Западом. Поэтому они не обязаны сообщать ни о своем прошлом, ни о своей принадлежности к спецслужбам. Тем более что обстоятельства их пребывания на секретной службе мало кому известны. Обратите внимание: в списке есть несколько переводчиков «Интуриста». Это люди, на которых тоже можно положиться. Есть несколько бывших сотрудников ФСБ, которые теперь подвизаются в бизнесе. Они знают, что ответить, если их спросят о прошлой работе. Они не будут скрывать, где они раньше трудились. Кто-то из них возьмет самоотвод. Других с удовольствием отведут адвокаты, освободив тем самым места для наших людей. В списке есть и несколько женщин. Это тоже кандидаты на исключение. Надо избавиться от тех, кто вам покажется слишком интеллигентными. В ходе процесса с ними могут возникнуть проблемы. Они не станут прислушиваться к доказательствам, могут поверить на слово подсудимому. Женщины, знаете ли, бывают чересчур сердобольными. Начнут жалеть обвиняемого. И, не дай бог, мы получим шесть человек, которые признают, что он достоин снисхождения. Нам же нужен чистый обвинительный приговор, без каких-либо скидок. Для этого дела больше подойдут люди простые, которые не очень много думают. В список мы включили рабочую, столяра, горничную гостиницы «Пекин». С ними будет проще работать.

— Как я смогу повлиять на отбор? Ведь адвокаты имеют право на мотивированные и немотивированные отводы… — спросила судья Мухина.

— Вам надо будет исключить из списка семнадцать человек. Следите внимательно за моим подсчетом: восемь кандидатов в присяжные возьмут самоотвод. Какую-то часть исключат адвокаты. Вы должны внимательно следить за тем, чтобы они не тронули наших «ферзей», не отвели наших неформальных лидеров. Я предусмотрел почти все, и на крайний случай в списке у них есть дублеры. С прокурорами я поговорил. Они представляют, из кого именно должна состоять коллегия и кого желательно исключить.

— Что мы будем делать с ежегодным списком присяжных для городского суда, который публикуется в «Вестнике мэрии»? — Елена Алексеевна решила проявить активность. — Ваши кандидаты фигурируют в этом списке?

— Я думаю, с публикацией списка придется немного подождать, — пояснил Ведрашку. — Вы ведь знаете, как мэрия формирует этот список. По определенной компьютерной программе проводят случайную выборку из списка избирателей. Признаюсь вам, некоторых кандидатов в присяжные я взял именно оттуда. Но большинство из тех, кто придет на отбор 15 января, в ней не фигурируют. Я взял их фамилии из списка наших бывших агентов. Ничего криминального, придет время — и мы внесем их в список присяжных для городского суда. Потом отдадим в мэрию, и они как миленькие опубликуют свой список с нашими присяжными в «Вестнике мэрии». Но уже после вынесения приговора.

— Извините, что задаю вам этот вопрос, уважаемый Николай Васильевич, но я просто обязана спросить, — судья Филиппова сняла очки, прищурилась и понизила голос, — список кандидатов в присяжные согласован у наших кураторов?

— Не беспокойтесь, милейшая Елена Алексеевна, ваша честь. Он не только согласован. Он утвержден в Администрации президента.

— Теперь я буду лучше спать, — выдохнула судья Филиппова и, обращаясь к судье Мухиной, строго приказала: — Вы можете вернуться в свой кабинет и продолжить работу, Галина Викентьевна!

Судья Мухина поджала губы, положила список будущих присяжных в папку и, не прощаясь, вышла из кабинета председателя горсуда.

Ведрашку достал сигару и зажигалку в форме пистолета.

Судебные заседания объявили закрытыми, что было вполне ожидаемо из-за наличия в деле документов с грифом «секретно». Адвокаты дали подписку о неразглашении. Присяжные тоже. Впрочем, им особо нечего было разглашать, потому что, когда во время слушаний зачитывались документы, связанные с гостайной, их удаляли в совещательную комнату. Законодательство о суде присяжных построено таким образом, что присяжные удаляются из зала заседаний каждый раз, когда сторонам надо решать процессуальные вопросы. Считается, что присяжным не следует знать лишнее. Как только адвокаты начинали слишком страстно выяснять отношения с прокурорами и судья Мухина замечала, что обвинители выглядят смешно в глазах присяжных, она предпочитала удалять тех в совещательную комнату. Будучи уверенной, что большинство заседателей запрограммированы на обвинительный приговор и находятся под контролем Ведрашку, Галина Викентьевна все же помнила о первой скамье, которую пришлось распустить, и не хотела рисковать. Больше всего ее беспокоили присяжные-женщины. Она боялась, что они пойдут на поводу у милой адвокатессы или будут очарованы импозантным адвокатом, который, судя по всему, пользовался большим успехом у дам.

И правда, адвокаты внешне выгодно отличались от прокуроров. Те обаянием не блистали. Более того, вели себя довольно топорно. По очереди зачитывали оперативные справки, мудреные экспертизы. Старались впихнуть присяжным секретные донесения о преступлениях подсудимого. По оперативным данным, «находясь в командировке, на конференции то в Глазго, то в Лондоне, подсудимый передавал секретную информацию сотрудникам иностранной разведки, которые скрывались под «крышей» консалтинговой фирмы». Далее следовали технические названия стратегических вооружений и ракетных установок. Все это напрягало присяжных.

Судья Мухина недоумевала, почему следователи не удосужились притащить на суд каких-нибудь свидетелей, которые могли бы подтвердить, что Летучий имел дело с разведчиками и продавал им секретную информацию. Не имея доказательств и поленившись их придумать, один из прокуроров не нашел ничего лучшего, как заявить, что доказательством принадлежности иностранцев к разведке являлся… их внешний вид.

Судья не понимала также, почему в ФСБ не смогли определиться и решить, какую именно разведку представляли эти люди. В обвинении говорилось, что Летучий работал на военную разведку США. Рассказывая мужу об этом деле, Мухина как-то упомянула об этом. Муж ее высмеял: «Нет в Америке такой разведки. Есть Defense Intelligence AGency (в советское время ее называли РУМО — Разведуправление Минообороны), есть разведка военно-морского флота, есть Агентство нацбезопасности».

Замечание мужа насторожило Галину. «Похоже, и здесь чекисты „натянули“ обвинение, — решила она. — Ну да бог с ним. Мое дело маленькое. Я должна вынести обвинительный приговор. А там пусть сами разбираются».

Во время обеда Галина Викентьевна не пошла в буфет. Осталась у себя в кабинете пить чай с пирожными, которые ей купила заботливая секретарша. Когда один из прокуроров заглянул к ней, она пригласила его выпить чаю. Он согласился. После нескольких ничего не значащих фраз Галина Викентьевна все же решила спросить его напрямую: «Скажите, Сергей Владимирович, почему вы не нашли шпионов, которым Летучий передавал информацию? Было бы гораздо проще доказывать его вину. Помните дело Виктора Калядина? Я знаю, что по этому делу ваши коллеги выезжали за границу, допрашивали настоящего американского шпиона. Более того, когда он был проездом в Москве, его пригласили на Лубянку. Его допросы фигурировали в уголовном деле. Тогда обвинение чувствовало себя более уверенно. Ваши следователи совсем мышей не ловят».

Сергей Владимирович пожал плечами. Он не стал рассказывать судье Мухиной о том, что информацию о лондонской консалтинговой фирме «Ваш выбор» и ее сотрудниках чекисты узнали от самого Летучего на одном из первых же допросов. Но, поскольку стопроцентной уверенности в том, что речь идет о действительных сотрудниках разведки, у следствия не было, решили с ними не связываться. Чекисты понимали, что та информация, которую впаривал иностранцам Летучий, вряд ли могла заинтересовать настоящих шпионов. К тому же после ареста ученого его конфиденты сменили адрес.

Впрочем, корреспонденты одной из центральных газет попытались найти в Лондоне сотрудников фирмы «Ваш выбор». Но Брит Кокк и Гарри Дидд как сквозь землю провалились. Журналистам удалось поговорить по телефону с третьим англичанином, чье имя фигурировало в уголовном деле Летучего. Он сказал, что ничего не знает о подсудимом. Журналисты тогда очень удивлялись, что им, приехавшим в Англию всего на несколько дней, легко удалось связаться по телефону с одним из фигурантов «шпионского дела». Почему то же самое не попытались сделать сотрудники спецслужб?

После разговора с прокурором судья Мухина утвердилась в том, о чем догадывалась и раньше: никакого шпионажа не было. Летучего арестовали не потому, что он встречался с иностранцами и продавал им государственные секреты, а потому, что кому-то очень понадобился громкий судебный процесс о госизмене. Вполне вероятно, заказ поступил с самого верха. А исполнителями стали сотрудники местного УФСБ. Ученого выбрали в качестве «шпиона» из-за мести: он когда-то отказался сотрудничать.

Приняв в производство дело без доказательств вины подсудимого, судья Мухина была просто обязана покрывать ошибки следствия. Этим искусством она владела в совершенстве. Именно за эти незаурядные способности ее и держали в городском суде на особом счету.

Судебные заседания начинались ровно в 11 часов. Подсудимого привозили за полчаса до начала заседаний. Первыми в зал заходили прокуроры и адвокаты. Вместе с ними проходил и господин Ведрашку. Он садился на последнюю скамейку. Наблюдал за присяжными.

В этот день судья Мухина буквально вбежала в зал, придерживая полы своей мантии. При ее появлении все присутствующие привычно встали.

— Уважаемые присяжные! — начала судья. — Ответьте, пожалуйста, читал ли кто-то из вас газеты, смотрел ли телевизор, слушал ли радио, получал ли какую-то информацию по делу, которое мы рассматриваем?

Присяжные отрицательно покачали головами.

— Мы приступаем к изучению доказательств со стороны защиты. Уважаемые адвокаты, вам слово, — стараясь улыбаться как можно доброжелательнее, обратилась к защите судья Мухина. — У вас есть на сегодня свидетели?

Секретарь открыла дверь и вызвала свидетеля защиты — друга Алексея, Тимофея Павлова. Он был составителем книги «Ядерные силы России», в которую вошли статьи Летучего. В октябре 1999 года в офисе Павлова был проведен обыск. Изъяли компьютер, почти весь тираж книги. Потом сотрудники ФСБ потребовали, чтобы Тимофей отвез их к себе домой. Его квартиру они тоже обыскали.

Первой вопрос задала Анна Сваровская:

— При каких обстоятельствах вы познакомились с Алексеем Летучим?

— Наше знакомство произошло на одном из семинаров в Москве в 1994 или в 1995 году. Мы сразу подружились. Мне нравились статьи Алексея, и я предложил ему написать несколько текстов для монографии «Ядерные силы России».

— Когда эта книга была напечатана?

— В ноябре 1998 года. Перед публикацией мы давали ее для прочтения нашим кураторам из ФСБ. Никаких вопросов не возникло.

— Были ли в этой книге сведения, составляющие гостайну?

Судья Мухина схватила молоточек и трижды ударила им по столу:

— Уважаемый адвокат! Я снимаю ваш вопрос. Он не относится к делу. Книга, о которой идет речь, не вменяется подсудимому.

Адвокат Сваровская возразила:

— Ваша честь! Это не совсем так. В обвинении фигурируют несколько фраз, которые эксперты признали секретными. Мой подзащитный пояснил, что эти фразы он взял из книги «Ядерные силы России».

— Вопрос снимается, — блеснув глазами, буквально закричала судья Мухина.

Ведрашку взглянул на присяжных. Две женщины, сидящие рядом, на стульях с номерами «11» и «12», принялись что-то быстро строчить в блокнотиках, а коротко стриженный присяжный со сверлящим взглядом внимательно посмотрел на свидетеля Тимофея Павлова.

Бородатый адвокат Борис Емельянов решил поддержать коллегу:

— Ваша честь, разрешите задать вопрос иначе.

— Разрешаю, — прошипела судья Мухина.

— Уважаемый свидетель, расскажите, пожалуйста, когда вы начали работать над книгой и как шла работа?

— Мы начали собирать материалы для книги в 1995 году, — объяснял Тимофей Павлов. — В конце 1997 года был готов полный текст. В ходе работы никаких претензий со стороны каких-либо органов или представителей Минобороны мы не получали. Книга была подписана в печать в марте 1998 года.

«Это значит, еще до знакомства Летучего с Брит Кокк и Диддом», — отметила про себя судья Мухина.

Свидетель Тимофей Павлов продолжал:

— Книга вызвала большой интерес, в том числе со стороны Министерства обороны. Но в октябре 1999 года остаток тиража был изъят во время обыска у меня в офисе. А в мае 2004 года книги вернули.

— Из ваших слов получается, что вся информация, опубликованная в книге, взята вами из открытых источников. И в том числе сведения, которые вменяются в вину Алексею Летучему. Они тоже из открытых источников? — спросила адвокат Анна Сваровская.

Не успел свидетель открыть рот, как судья Мухина схватилась за спасительный молоточек:

— Вопрос снимается. Уважаемые присяжные, прошу вас пройти в совещательную комнату, — вскрикнула она.

— Господа адвокаты! Вы позволяете себе бог знает что, — начала Мухина, после того как за присяжными закрылась дверь. — Задавая вопросы этому свидетелю, вы оказываете давление на присяжных! Вы думаете, я ничего не понимаю? Я вашу тактику насквозь вижу, — эту эмоциональную тираду судья Мухина произнесла на одном дыхании.

Адвокаты переглянулись и ничего не ответили. Они давно собирались заявить отвод судье, но сейчас момент был неподходящий. Адвокатам во что бы то ни стало надо было допросить перед присяжными эксперта Петрова. И поэтому они не хотели раздражать судью.

— Ваша честь, у нас есть еще один свидетель. Разрешите его допросить, — адвокат Сваровская была подчеркнуто вежлива и спокойна.

— Кто этот свидетель? — Мухина насторожилась.

— Это эксперт, который проводил экспертизу по теме, связанной с договорами СНВ-1 и СНВ-2, — пояснила адвокат Сваровская.

— Прежде чем пригласить присяжных и в их присутствии допросить эксперта, я бы хотела выслушать его сама, — объявила судья Мухина и попросила секретаря вызвать свидетеля Петрова.

Эксперт оказался невысоким мужчиной с большими умными глазами и вьющимися черными волосами. Он довольно быстро удовлетворил любопытство судьи Мухиной.

— Как я уже отмечал в экспертизе, проведенной после детального изучения сведений по данной теме, эти сведения не только не составляют гостайну… — эксперт сделал паузу, — они… не соответствуют действительности.

— То есть как не соответствуют действительности? — буквально взвизгнула судья Мухина.

— Сведения, о которых идет речь, были полностью рассекречены несколько лет назад. Кроме того, они были внесены в договоры СНВ-1 и СНВ-2 в рамках обмена информацией между Россией и США. Излишне говорить, что в связи с вышесказанным эти сведения ни в коем случае не могут являться гостайной.

Судья Мухина поинтересовалась у прокуроров, как они относятся к допросу этого эксперта перед присяжными.

— Мы считаем его допрос нецелесообразным, — пролепетал кто-то из прокуроров.

— С какой это стати? — возмутился адвокат Борис Емельянов. — Это свидетель защиты. Как вы можете отказать ему в праве выступить перед присяжными? Мы настаиваем на том, чтобы вы вернули присяжных и выслушали свидетеля.

— Суд объявляет пятнадцатиминутный перерыв, — подчеркнуто артикулируя, заявила судья Мухина.

Адвокатам ничего не оставалось, как покинуть зал судебных заседаний.

После перерыва, во время которого судья Мухина пообщалась с прокурорами, один из них с важным видом заявил ходатайство:

— Сторона обвинения считает нецелесообразным проводить допрос эксперта Петрова перед присяжными. Защита уже цитировала проведенную им экспертизу. Мы полагаем, что экспертиза была получена с нарушением закона, и есть все основания признать ее недопустимым доказательством.

Судья Мухина поддержала ходатайство стороны обвинения, несмотря на резкие возражения адвокатов Летучего.

Чем больше длился процесс, тем сильнее Валерий Иосифович Механик ругал себя, что согласился пойти в присяжные. Впрочем, у него, по сути дела, не было выбора. Если бы он отказался, то, как пообещал директор НИИ, в котором он, будучи на пенсии, работал, его могли ожидать большие неприятности. Директор, правда, не конкретизировал, о каких неприятностях идет речь, но Валерий Иосифович догадался, что могут возникнуть сложности с командировками. А командировки Механик обожал почти так же, как саму математику. Ему были необходимы контакты с коллегами, он задыхался без обмена мнениями. Слава богу, его имя известно не только в России, но и за рубежом. И его часто приглашали читать лекции в разных странах. Валерий Иосифович очень надеялся, что судебный процесс закончится, как и обещали, через две недели. В конце месяца ему предстояла очередная командировка.

По возрасту подсудимый годился Механику в сыновья и вызывал у него сочувствие. Валерий Иосифович с трудом представлял, как этот искренний и открытый парень мог продавать государственные секреты заморским шпионам. Больше всего Механика смутила история с самолетом МИГ-29 СМТ. Прокуроры утверждали, что подсудимый разгласил секретные сведения об этом типе самолета. Но Механик прекрасно помнил, как в конце лета он водил внука на авиасалон МАКС в Жуковском под Москвой, где производители демонстрировали именно эту марку самолета. Кроме того, после одного из заседаний, нарушив запрет судьи, Механик не поленился, залез в Интернет и в журнале «Вестник воздушного флота» нашел интервью генерального конструктора завода МИГ Коржуева. То, что конструктор говорил журналистам, было очень похоже на текст, который, объявив гостайной, зачитывали прокуроры. Поэтому-то Валерий Иосифович стал внимательно прислушиваться к словам адвокатов. Ему очень хотелось обсудить с присяжными историю с самолетами МИГ-29. Однажды, когда после очередной перепалки между адвокатами и прокуророми их удалили в совещательную комнату, Валерий Иосифович не выдержал и в сердцах произнес:

— Как надоел этот спектакль!

— Что вы имеете в виду, уважаемый? — поинтересовался у Механика другой присяжный. Его звали Роман Брюн. Знакомясь в первый день слушаний, он рассказал присяжным, что руководит крупной российско-американской фирмой.

— Я имею в виду тот спектакль, который перед нами разыгрывают адвокаты и прокуроры, — уточнил Валерий Иосифович.

— Работа у них такая, — хмыкнул Роман Брюн. — Но здесь дело более чем серьезное. И думаю, вы, так же как я, не поддадитесь на неуклюжие попытки адвокатов выгородить этого горе-ученого, горе-шпиона. Если уж решил продавать секреты Родины, то будь добр, делай это так, чтобы тебя не застукали. А если застукали, то молчи как рыба. Но если уж приперли к стенке, то признавайся и проси снисхождения. А он, понимаешь ли, взял и все сам рассказал кагэбэшникам, а теперь говорит, что не виноват и иностранцы, с которыми он общался, не были шпионами. Тоже мне Джеймс Бонд.

— Роман Григорьевич, но ведь все, о чем он этим иностранцам рассказывал, напечатано в газетах, что называется, в открытых источниках.

— Это он говорит, что в открытых, а эксперты, как видим, считают по-другому. Вы только посмотрите, какую серьезную работу провело следствие, сколько экспертиз было заказано, — убеждал Механика Роман Брюн.

Неожиданно к разговору подключилась худощавая женщина невзрачного вида — сотрудница одной из московских гостиниц Татьяна Репина:

— Роман Григорьевич, может быть, вы мне объясните про этих самых разведчиков. Этот момент меня сильно смущает. Мне непонятно, почему следователи решили, что сотрудники консалтинговой фирмы, которые заказали Летучему обзоры прессы, — сотрудники иностранной разведки. Когда допрашивали одного из экспертов, он пояснил, а я даже себе в блокнот записала, чтобы не забыть: «Однозначно я не могу сказать, что данные лица являются сотрудниками какой-либо разведки. Это все предположения. Может, такой вариант. А может, и другой. Конкретных фактов нет». Почему, шпионя в пользу враждебной нам разведки, они не запрещали Летучему рассказывать родственникам о своих с ними контактах? Почему не запрещали ему посещать посольство США? Почему, наконец, дали Летучему свой домашний адрес? Зачем они фотографировались вместе с ним? Почему подписали с Леучим контракт на работу и экземпляр договора оставили у него? Разве шпионы так себя ведут? Как-то это все странно.

— Ничего странного. Все это делалось для отвода глаз. Чтобы те, кто следил за Летучим, ни о чем не догадались. Вы просто совсем не представляете себе мир разведчиков и шпионов, — загадочно улыбаясь, закруглил затянувшуюся беседу Роман Брюн.

— А вы представляете? — Этот вопрос прозвучал из угла комнаты. Его задала сорокапятилетняя переводчица с французского Елена Рогачева, которую присяжные избрали старшиной.

— Об этом, дорогая моя, мы с вами поговорим в другое время и в другом месте, — все так же загадочно улыбаясь, пообещал ей Роман Брюн.

В совещательной комнате повисла тишина. После последних слов директора российско-американской фирмы у всех резко отпало желание обсуждать судебный процесс. Олег Пчелкин, тренер сборной России по велоспорту, решил разрядить обстановку. Он достал альбом и предложил всем желающим посмотреть фотографии с тренировок. Присяжные радостно принялись разглядывать фотографии, обсуждать марки велосипедов, достоинства и недостатки спортсменов.

Через несколько минут в совещательную комнату вошла секретарь судебного заседания. Она пригласила присяжных в зал заседаний.

Редакция «Резонанса» уже два месяца сидела без денег. Гонорары не платили несколько месяцев. Зарплату не получал никто. Даже главный редактор. «У инвестора временные трудности, они скоро разрешатся», — успокаивал сотрудников гендиректор. Пикантность ситуации усугублялась тем, что гендиректор издательского дома, в котором выходила газета «Резонанс», в свободное от управления ею время осуществлял функции ответственного работника Союза журналистов. Меня всегда поражало несоответствие пафосной манеры, с которой он выступал на пресс-конференциях или собраниях, посвященных свободе слова в России, с его выступлениями на редколлегии. Здесь он говорил о финансовых трудностях, которые переживает «Резонанс», и констатировал необходимость размещения в газете заказных материалов. Тем, кто не понимал, гендиректор охотно объяснял, к кому из депутатов или сенаторов стоит обратиться, чтобы заработать деньги для себя и для газеты.

Отсутствие денег раздражало. Но мне совсем не везло с заказными статьями. Их мне никто не заказывал. Да и темы, на которые я пишу, не предполагают дополнительной оплаты. Герои моих статей, как правило, люди малообеспеченные. Правда, иногда, обращаясь ко мне за помощью и рассказывая о том или ином деле, матери и отцы сидевших за решеткой молодых людей, которых они считают невиновными, спрашивают: «А сколько будет стоить ваша статья?» Они так привыкли за все платить, что уверены: журналист просто так статью писать не будет. «Нисколько. Я денег не беру. Я ведь зарплату получаю», — неизменно отвечаю я и очень горжусь собой. Мои «клиенты», правда, почти всегда дарят подарки. Так, женщина из Волгодонска, потерявшая квартиру после террористического взрыва, о судьбе которой я написала, через друзей передала мне копченую рыбу. Мать одного запойного художника, убитого милиционерами, подарила старинные часы, а к праздникам пекла и привозила мне домой пироги. Отказавшись от подарков, можно обидеть людей. Поэтому я почти никогда и не отказываюсь. Коллеги надо мной посмеиваются. Меня считают чокнутой, обзывают «правозащитницей». Кто не знает, этот титул в журналистской среде звучит уничижительно.

И все-таки однажды пришлось решать этическую проблему. Как-то один из журналистов принес в редакцию заказ из пиар-агентства.

Дело происходило в разгар кампании против столичного градоначальника. В то время в прессе много писали о возможном сносе старых домов в центре столицы. Предполагалось построить на этом месте здания, которые приносили бы городу большую прибыль.

Корреспонденты «Резонанса» должны были написать несколько статей или даже составить интервью от имени известных людей. Знаменитости ручались, что руководство столицы никогда не пойдет на такие непопулярные действия. За статью платили неплохие деньги.

Сначала я хотела отказаться. Но когда узнала, что коллеги из моего отдела согласились, решила не выпендриваться и написала статью от имени главного режиссера одного из московских театров. Получила деньги. Потом долго и безуспешно искала эту статью в интернете. До сих пор не знаю, где ее тогда напечатали. Я люблю рассказывать эту историю иностранным друзьям, когда они спрашивают о свободе слова в России.

Вообще, проблема «заказухи» в российской прессе была и по сей день остается одной из самых болезненных проблем журналистики. Как в диссидентское время борцы с советским режимом подозревали друг друга в связях с КГБ, нарекая стукачом то одного, то другого инакомыслящего, так сегодня журналисты любят обсуждать «кухню» своих коллег из других изданий, утверждая, что в такой-то газете столько-то процентов заказных статей, а в другой — совсем нет.

У меня есть приятельница Клавдия — известная журналистка, которая уже много лет сражается с губернатором одного из российских регионов. За свои острые публикации, в которых она разоблачала коррупционные схемы губернатора, обвиняя его в других смертных грехах, ее лишили работы и отдали под суд. Отделавшись условным сроком, а потом с помощью шума на Западе и хорошего адвоката выиграв дело в Верховном суде, Клавдия не успокоилась. Она продолжает писать горы статей все про того же ненавистного ей персонажа. Но в Москве ее никто не хочет печатать. Вернее, хотят, но за деньги.

«Жизнь провинции бесплатно никого не интересует, — часто жалуется мне Клавдия. — В моем городе эти статьи ни одна местная газета не напечатает. Все под губернатором ходят».

Судебный процесс подходил к концу. Аня думала только о предстоящем вердикте. Перебирая в уме реплики судьи и прокуроров, пыталась понять, все ли учла защита, задавая вопросы свидетелям. Закрывая глаза, видела перед собой недавно отремонтированный зал суда, стеклянную клетку и в ней — Алексея Летучего. Два ряда пронумерованных кресел с присяжными заседателями, лица которых стерты, серы и невыразительны, огромную фигуру судьи в черной мантии с белым воротничком. В ушах звучал ее голос: то кокетливо-капризный, то властный и грубый. Так, наверное, должна была говорить с зэками вертухайка, чувствующая себя хозяйкой положения и упивающаяся своей властью над вверенными ей беззащитными людьми.

Конечно, общаясь с друзьями и коллегами, Аня хорохорилась. Ей ни за что на свете не хотелось показать, что она чувствует себя проигравшей. Правильней было бы сказать не «чувствует», а «предчувствует» свое поражение и победу обвинения. Она ругала себя за то, что уговорила Алексея выбрать суд присяжных. Тогда, в самом начале процесса, когда была сформирована первая коллегия, дело только начали слушать и был другой судья, который старался уравновесить позиции защиты и обвинения, казалось, дело можно будет выиграть. Но присяжных распустили, назначили другую судью. Со временем стало ясно, что присяжных поменяли именно потому, что они отнеслись к подсудимому с симпатией, а когда судьей оказалась та самая Галина Мухина, которой стращали Летучего все четыре года его пребывания под стражей, стало понятно, что инициаторы преследования сделают все возможное и невозможное, чтобы не допустить его оправдания.

И чем дальше шел процесс, тем меньше Аня и другие адвокаты надеялись на оправдательный вердикт. Им оставалось мечтать лишь о снисхождении со стороны присяжных.

Первые подозрения в том, что, назначив «спецсудью», суд мог подобрать и «спецприсяжных», появились у адвоката Бориса Емельянова. Он обратил внимание коллег на странного господина, представленного помощником судьи и не пропускающего ни одного заседания.

Аня заметила, что помощник судьи постоянно наблюдает за реакцией присяжных и иногда перемигивается с судьей.

Главный сюжет, вокруг которого ломали копья адвокаты и прокуроры на этом процессе, — вопрос о государственной тайне. Обвинение утверждало, что Алексей Летучий выдал гостайну западным разведчикам и тем самым нанес ущерб России. В прениях адвокаты собирались доказывать, что Летучий в принципе не мог этого сделать, даже если бы очень хотел. Почему? Просто потому, что следствие установило: ученый не имел доступа к государственной тайне, то есть, говоря юридическим языком, она ему не была доверена.

Рассказывая мне о последних судебных заседаниях, Аня смеялась:

— Мы каждый день ждали подвоха. То есть ждали, что обвинители что-то придумают. А они, как попугаи, повторяли одну и ту же мысль: «Летучий получал сведения из иных, неустановленных источников, и мы это докажем». То есть мы боялись, что вдруг они в последний момент представят какой-то документ или чье-то свидетельство о допуске Алексея к каким-то материалам. В результате ничего нового гособвинители не представили, но продолжали с упорством идиотов доказывать, что раз эксперты находят в сведениях, передаваемых Алексеем, гостайну, значит, он нарушил закон.

— А как они объясняют, что в статьях, опубликованных в газетах и журналах, вдруг оказались секретные сведения? — не понимала я.

— Подобные вопросы они просто пропускают мимо ушей. Зато мы обнаружили, что большинство экспертов, которые решали, были ли сведения, сообщенные Летучим иностранцам, секретными, проводили экспертизы «вслепую», то есть следствие не предоставляло им для обозрения газетные статьи, из которых Летучий брал свои сведения.

— А как же тогда они проводили экспертизу?

— Они сверяли тему и обсуждаемые сведения с законом о гостайне и с теми открытыми источниками, на которые им указало следствие. Следствие же указывало те источники, которые считало нужным указать, и намеренно скрывало другие — то есть те статьи, из которых Летучий и получал данную конкретную информацию.

— Получается, что следствие специально дезинформировало экспертов, чтобы добиться нужной экспертизы? — не унималась я. — Значит, они фальсифицировали доказательства. Вы сможете это доказать!

— Попробуем, — кисло отвечала Анна.

Она не сомневалась, что доказательства вины Летучего были определенным образом сфальсифицированы. При этом совершенно не была уверена, что в этом удастся убедить присяжных.

Аня боялась, что большинство заседателей предвзято относятся к делу и все попытки адвокатов объяснить им тонкости следствия и противоречивость экспертиз заранее обречены на поражение. С некоторых пор у Ани появилось ощущение, что в принципе при заказном процессе адвокату практически невозможно убедить судью в своей правоте. Судья начинает рассматривать дело, заранее зная, каким будет приговор, и как бы специально отключает свою профессиональную совесть. Он просто имитирует правосудие, оправдываясь тем, что таковы правила игры.

Об этом Аня говорила с Борисом Емельяновым, у которого был опыт адвокатской работы еще в советское время.

Разговор происходил в ресторане за бутылкой хорошего французского вина после очередного судебного заседания, которое вымотало защитников Алексея Летучего.

— Следователи, прокуроры и судьи всегда объясняют беззакония, которые они творят, нехваткой кадров, — пыхтя трубкой и попивая вино, вещал Борис Евгеньевич.

Аня слушала, восхищаясь его умением ясно мыслить и четко свои мысли излагать.

— Беззаконие было всегда. В этом плане ситуация почти не изменилась. Правда, раньше, в тоталитарные времена, руководители всех рангов и ведомств, ратуя за усиление борьбы с преступностью, все же не забывали о законности. Сегодня, во времена демократические, даже самые высшие иерархи наших правоохранительных ведомств с высоких трибун, не стесняясь, заявляют: «Хватит бороться за права преступников, пора отстаивать права потерпевших». На деле же это значит, что ущемляются права не преступников, а обвиняемых. Постоянный стресс, отсутствие независимости, тяжелая работа — все это не способствует сохранению квалифицированных кадров. С этим, кажется, никто и не спорит. Но это тот самый случай, когда половина правды скрывает истину. А другая половина правды состоит в нравственном аспекте проблемы. Ведь, согласись, и в судах, и в органах нужны не только грамотные люди, но и добросовестные, честные, защитники идей добра и справедливости. Но где ж их столько взять? Во-первых, с такими правдолюбцами трудно справиться. А во-вторых, «жить по правде» трудно и для самих правдолюбцев, и для окружающих. Проблема в том, что мы привыкли к двойным стандартам: вслух, для других, любим порассуждать о демократии, законности, милосердии и гуманизме. А когда говорим между собой, то даже и не пытаемся скрыть эту нашу российскую неандертальскую убежденность в том, что на самом деле все это — и презумпция невиновности, и недопустимость пыток — «факультет ненужных вещей», все это для красоты, для показухи. Фиговый листок для Запада. Пусть думают, какие мы цивилизованные, авось кредитов дадут, гуманитарной помощи подбросят!

— Вы правы, Борис Евгеньевич. — Аня прервала пафосные рассуждения адвоката Емельянова, — Но нам-то что делать в этом кошмаре? Не ошиблись ли мы, пойдя на суд присяжных?

Выбирая между обычным судом и присяжными, Алексей Летучий и его адвокаты надеялись, что двенадцать человек, не связанные обязательствами перед председателем суда, будут судить по совести. Двенадцать здравомыслящих людей смогут разобраться в простом деле и поймут, что Летучий занимался чем угодно, но только не шпионажем. Да, он пытался заработать деньги: в институте, где он работал, за науку платили крайне мало. Ему нужна была квартира — сколько можно на птичьих правах жить с семьей в квартире сестры.

То, что Летучий сам рассказал ФСБ о своих контактах с иностранцами, много говорило о его характере. Алексей не был похож на хитреца, решившего хладнокровно продать иностранным шпионам секреты Родины. Его поведение вызывало скорее недоумение. Как можно было после всего того, что мы знали об НКВД, о сталинских репрессиях, о КГБ, о преследованиях диссидентов, доверять чекистам?

Судебный процесс перешел в последнюю стадию, судья Мухина уложилась в отведенные ей сроки: две недели подходили к концу.

Прения начались с выступления прокуроров. Один из них назвал Летучего ядерным террористом и, особо не усердствуя, слово в слово повторил обвинительное заключение. Другой прокурор остановился на нравственной стороне вопроса. Он говорил, что Родину предавать нехорошо, а если уж оступился, то лучше признать свою вину. Гособвинитель подчеркивал, что Родина всегда прощает тех, кто раскаивается. Но раз подсудимый стоит на своем и не признает своей вины, то пощады ему не будет.

Обо всем, что происходило на суде, я узнавала из сухих отчетов Ани Сваровской. Но адвокаты дали подписку о неразглашении, и поэтому даже мне, своей близкой подруге, Аня не могла рассказывать обо всех тонкостях и деталях этого дела. Размышляя о присяжных и представляя себя на их месте, я понимала, как тяжело им приходится. Ведь речь шла не о простой «уголовке», когда, исходя из обстоятельств и показаний участников процесса, можно быть более-менее уверенным, что подсудимый не совершал преступления, в котором его обвиняют. Здесь прокуроры то и дело пугали присяжных гостайной, напоминали о «шпионском задании», которое выполнял подсудимый, и об «огромном ущербе», который он якобы причинил государству.

Я думала о том, что присяжным нужно обладать определенным гражданским мужеством, чтобы сопротивляться силе прокурорских убеждений. Но, судя по возрасту, большинство из них выросли в советские годы и вряд ли до конца избавились от рабского, «совкового» страха перед государством и его представителями. Страха, который до сих присущ и многим из нас, прожившим сознательную часть своей жизни до перестройки.

Готовясь к заключительной части судебного процесса — к прениям, защитники Летучего собрались на даче у адвоката Бориса Емельянова. Он большой любитель моря и всего, что имеет к нему отношение. Поэтому дачу свою построил в виде большого корабля. В рабочем кабинете висели картины с сюжетами на морские темы, а сам Борис Евгеньевич с его неизменной курительной трубкой походил на капитана, временно сошедшего на берег.

Договорились, что первой будет выступать Аня. Потом адвокат Емельянов.

— Уважаемые господа присяжные! — обратилась она к коллегам, представляя, как совсем скоро будет говорить то же самое перед присяжными заседателями. — На протяжении всего времени, в течение которого я участвую в этом деле, я не могу избавиться от картины, которую рисует мое бурное воображение. А рисует оно некий сюрреалистический сюжет, более подходящий для романов Кафки, чем для реальной действительности. Представляю себе граждан нашего государства с заклеенными скотчем ртами, которые везде и всегда ходят с Законом о государственной тайне, Перечнем сведений, отнесенных к государственной тайне, и всю информацию, полученную из газет, журналов, книг, телевидения, сверяют с текстами этих документов. Если услышанные и прочитанные ими сведения могут подпасть под действие Закона и Перечня, они в ужасе стараются навсегда забыть эту информацию, запрятать ее так далеко, чтобы никто и никогда ее не нашел. И уж тем более никогда не отклеивают скотч со рта в присутствии иностранцев, чтобы, не дай бог, информация ненароком не выскользнула. Если бы такую картину мне нарисовали до участия в этом деле, я бы очень долго смеялась. Уж очень она комична, нереальна и, более того, неестественна в свободном обществе.

Правда, от дела Летучего совсем не хочется смеяться, а, наоборот, хочется рыдать горючими слезами. Уважаемые присяжные, на скамье подсудимых находится блестящий ученый, с огромным интеллектуальным потенциалом, который может и хочет принести пользу нашему государству, а вместо этого весь свой незаурядный ум использует для того, чтобы разбить абсурдное, не основанное ни на законе, ни на здравом смысле обвинение. Если бы уголовные дела можно было относить к литературному жанру, то я бы определила жанр уголовного дела в отношении моего подзащитного как трагедию абсурда.

В начале судебного заседания у меня была надежда, что обвинение прояснит, наконец, те моменты, которые на протяжении всего разбирательства по этому делу остаются тайной. И вот мы подошли к концу судебного разбирательства, а я так и осталась в недоумении и от самого обвинения, и от представленных стороной обвинения доказательств. Из этих доказательств можно почерпнуть много разной информации, но совершенно невозможно сделать вывод о том, что Летучий совершил государственную измену в форме шпионажа.

Смысл обвинения состоит в том, что Летучий, используя свои возможности по службе, хранил и собирал с целью передачи из различных источников, в том числе и закрытых, сведения, составляющие государственную тайну, и передал эти сведения представителям военной разведки США.

В этом деле действительно есть тайны. Первое, что для меня осталось тайной, так это то, какие такие возможности по службе Летучий использовал для сбора сведений, составляющих государственную тайну России. Ни сам Летучий, ни институт, в котором он работал, не имеют ни допуска, ни доступа к сведениям, составляющим государственную тайну. Также обвинение утверждает, что Летучий получил сведения, составляющие государственную тайну, из закрытых источников. На протяжении всего процесса сторона защиты ждала, когда же наконец обвинение представит хоть одно доказательство, когда представит эти закрытые источники и расскажет, в какие закрома Родины проник мой подзащитный, где переснимал с помощью шпионской техники секретную информацию, какие чертежи перечерчивал, кого из секретоносителей подпоил и у кого выудил информацию. Мне было безумно интересно. Мы ждали-ждали, но так и не дождались. И я даже могу точно сказать почему. Все предельно просто. Летучий не получал сведений из закрытых источников, именно поэтому обвинение такие источники и не смогло представить.

Аня остановилась, чтобы перевести дух. Борис Евгеньевич и два других адвоката захлопали.

— Отлично, Анечка, — сказал адвокат Емельянов. — Давай, ты отдохнешь, а я прочту то, что набросал сегодня утром. Судебный процесс по делу Летучего инспирирован спецслужбами и напоминает судебные процессы тридцатых-сороковых годов прошлого столетия. Я искренне сожалею, что суд вообще стал рассматривать это дело. Мне представляется, что председательствующий в процессе должен был, прочитав, прекратить его на стадии назначения к слушанию, освободить Летучего из-под стражи, после чего вымыть руки.

Председательствующий не сделал этого, и мой подзащитный продолжает оставаться под стражей в течение всего судебного разбирательства, хотя его невиновность очевидна для каждого, в том числе и для неюриста. Поэтому на данной стадии я не надеюсь на справедливое судебное решение. Но я убежден, что в России есть профессиональные и порядочные судьи. А если же нам не повезет с ними, то данное дело непременно дойдет до Европейского суда по правам человека.

Дело носит заказной характер. Но заказано оно не политиками, не бизнесменами. Заказчиками его являются спецслужбы. Мотивы заказа ясны — им, спецслужбам, нужно оправдать свое существование. Разоблачить настоящего агента иностранного государства — это тяжелый, главным образом умственный труд. Для этого, как говорят в народе, нужно иметь масло в голове. А когда с этим продуктом очевидный дефицит, то дело лепится, и для этого не нужно никаких усилий.

Нужно найти честного и наивного человека, такого, как мой подзащитный, создать видимость заинтересованности в его судьбе, рассказать ему легенду, что он стал жертвой изощренных акул империализма, которые с его помощью хотят проникнуть в «тайны газетных публикаций», использовать его втемную, получить от него нужные, как им представляется, показания, а затем вертеть дырочки под ордена и внеочередные звездочки на погоны.

Обвинительной речи прокурора я не буду касаться вовсе. Он своими словами пересказал текст обвинительного заключения. Создается впечатление, что весь период судебного следствия он не присутствовал в зале, а парился в бане.

Позиция прокурора обусловлена самой природой деятельности прокуратуры в России. Начальник нашего прокурора утверждал обвинительное заключение, санкционировал арест Летучего. Прокуратура осуществляла надзор за предварительным следствием, и в этой ситуации ждать от государственного обвинителя независимой от своего ведомства и объективной позиции не приходится. Только в редких случаях прокуроры выступают с позиции, которая отличается от общепринятой в прокуратуре, но в этих уникальных случаях мы сталкиваемся с незаурядными личностями, обладающими большим личным мужеством.

У нас, к сожалению, случай не уникальный. То не было у нас шпионов, а то вдруг все сразу стали шпионами… Моисеев, Никитин, Пасько, Сойфер, Данилов, Сутягин… Такое впечатление, что из Центрального аппарата ФСБ спустили вниз приказ: «Даешь в каждом субъекте Федерации по предателю!»

Вина моего подзащитного в том, что он был честен, наивен и доверчив с товарищами в штатском. Все обвинение по делу построено исключительно на показаниях самого подсудимого, которые он давал, не опасаясь подвоха со стороны контрразведчиков.

Органы предварительного следствия пытались создать из моего подзащитного некоего шпиона-профессионала, разведчика экстра-класса, который, не имея доступа к носителям секретной информации, любым способом стремился получить ее либо у офицеров учебных центров и воинских частей, либо у генералитета Министерства обороны РФ и Генерального штаба Вооруженных сил, а также посещая правительственные учреждения и другие режимные объекты. Однако, на мой взгляд, совершенно однозначно установлено, что мой подзащитный не имеет отношения к спецслужбам каких-либо стран мира, не имеет никакого образования или специальной подготовки в области разведывательной науки.

Я утверждаю, что в действиях Летучего нет состава преступления, а поэтому он подлежит оправданию по признакам пункта 2 статьи 5 УПК — отсутствие в его действиях состава преступления.

Адвокат Емельянов отложил папку с текстом своей речи, набил трубку, затянулся и оглядел присутствующих:

— Ну как?

Судья Мухина очень волновалась. Собираясь в суд, она измерила давление и, удостоверившись, что оно в норме: 120 на 80, решила все-таки проглотить несколько крупинок валерьянки. Это обычно помогало ей справиться с тревогой. Казалось, все четко идет по плану, очерченному психологом Ведрашку в кабинете председателя горсуда. На протяжении всего процесса Галине Викентьевне удавалось вполне успешно затыкать рот адвокатам, когда они пытались довести до сведения присяжных нежелательную для обвинения информацию. Она старалась делать это деликатно, чтобы присяжные не догадались о жестком противостоянии между ней и защитниками Летучего. Трудней всего было с прокурорами. Приходилось помогать им выстраивать линию обвинения. Это вызывало яростную реакцию адвокатов, которые твердили, что судья выступает в несвойственной ей роли «второго прокурора». Но что было делать? Мухина видела, что прокуроры «плавают» в рамках плохо склеенного и сомнительного с точки зрения доказательств дела. Она понимала, что без ее помощи они завалят процесс, а отдуваться придется ей.

Сколько проблем возникло с вопросами для присяжных! Вопросы, накануне принесенные ей Ведрашку, были согласованы в следственном управлении ФСБ у того генерала, который курировал дело Летучего. Они были поставлены так хитро, что присяжным ничего не оставалось, как ответить на них утвердительно. Утвердительный ответ был запрограммирован. Адвокаты протестовали. Они требовали уточнить в вопросе, что Летучий передавал именно секретные сведения. Судья Мухина не могла этого сделать: во-первых, она не имела права изменить вопросы, присланные от кураторов процесса. Во-вторых, кто знает, что на этот вопрос ответили бы присяжные. Летучий и его адвокаты постоянно твердили: все сведения получены из открытых источников.

Вопрос первый. Имели ли место в период с февраля по июнь 1998 год встречи в Глазго и Лондоне с представителями военной разведки США Гарри Диддом и Брит Кокк?

Вопрос второй. Имел ли место сбор информации в Москве по просьбе Гарри Дидда и Брит Кокк?

Вопрос третий. Совершил ли Летучий это деяние за денежное вознаграждение?

Вопрос четвертый. Виновен ли Летучий в совершении данного деяния?

Вопрос пятый. Заслуживает ли Летучий снисхождения?

Больше всего Мухину смущало то, что адвокаты тысячу раз правы: по закону, сама по себе встреча Летучего с иностранцами не являлась преступлением. Кроме того, ни на следствии, ни на суде не удалось доказать принадлежность Дидда и Кокк к разведке. Очевидно, что вопросы поставлены некорректно. Но они, слава богу, не оставляли присяжным выбора. Поставь Мухина вопросы по-другому, обвинительный вердикт оказался бы под ударом. По окончании прений председатель горсуда вызвала ее в свой кабинет и в очередной раз повторила, что вердикт должен быть «единогласным». На судейском языке это означало — присяжные должны единодушно признать Летучего виновным.

После валерьянки и трех таблеток глицина тревога, с самого утра охватившая судью Мухину, отступила. Чтобы закрепить успех, Галина Викентьевна выпила две чашки кофе и собралась на работу. Прощаясь с мужем, она почти жалобно попросила:

— Пожелай мне удачи! Если вдруг присяжные подведут и вынесут не тот вердикт, который нужно, меня сошлют на кассацию.

Судья Мухина знала, что провинившихся переводят на «вторую инстанцию», на кассационное рассмотрение дел. Эта работа считалась второсортной. Во-первых, потому что рассматривать дела без свидетелей, а только лишь по документам не так интересно. Во-вторых, что гораздо более важно, сумма взяток по таким делам — несоизмеримо меньше. Кассационные жалобы обычно рассматривает коллегия из трех судей, поэтому приходится делиться.

— Не бойся, Галка, — попытался успокоить судью Мухину муж. — Контора редко ошибается. Раз к этому делу подогнали нужных людей, они не подведут. Надеюсь, угрызений совести ты не испытываешь. Парень попал, но ты же знаешь, он сам виноват. Пусть в газетах пишут, что приговор-де неправосудный. Пусть подают в Страсбург. Страсбург далеко, а нам тут жить. После приговора отдохнешь, потом защитишь диссертацию и, в случае чего, пойдешь преподавать в Академию ФСБ.

Галина Викентьевна была благодарна мужу за оптимизм и умение разложить все по полочкам. Его аргументы действовали лучше валерьянки и глицина. Из дома выходила уверенная в себе служительница Фемиды. Судья Мухина. Она ехала в суд, где должна была выполнить свою миссию.

Присяжная Елена Рогачева опаздывала на судебное заседание. Выйдя из метро, она перешла дорогу и, посмотрев на часы, поняла, что придется взять такси. Если поедешь на трамвае, обязательно опоздаешь. Еще издалека она заметила адвоката Анну Сваровскую. Та тоже направлялась к стоянке такси. Елена замедлила шаг. Она не хотела встречаться с адвокатом. Боялась, что та может заговорить с ней, и их, не дай бог, увидят вместе. Последние две недели переводчица «Интуриста» Елена Рогачева, которую присяжные против ее воли избрали старшиной, чувствовала себя отвратительно. Дело приближалось к развязке, и Елена знала, что ей придется голосовать за осуждение Алексея Летучего и от имени присяжных зачитывать вердикт. Одна мысль об этом была ей противна. Хотелось закрыть глаза и проснуться где-нибудь за тысячу километров от станции метро, откуда путь до горсуда с каждым днем становился все мучительней. В последние дни присяжные почти перестали разговаривать между собой в совещательной комнате. А если говорили, то только на темы, не имеющие никакого отношения к судебным заседаниям.

Атмосфера становилась гнетущей. Когда в прениях один из адвокатов заговорил о судебных процессах тридцатых годов и вспомнил прокурора Вышинского, Елена подумала, что он перегнул палку. Но Летучий в своем последнем слове довольно аргументированно объяснил, что он не виноват в том, в чем его обвиняют.

«Прокурор утверждает, что я-де осознавал общественно опасный характер обзоров прессы, которые я делал для Дидда и Кокк. Уже пять лет я задаю один и тот же вопрос и никак не могу уяснить логику подобного обвинения: на каком, скажите, этапе работа эта становится „общественно опасной“? На этапе приобретения газет? Или на этапе их чтения? Или когда я делаю вывод из прочитанного? Или когда я рассказываю о своем выводе кому-то? Насколько я знаю из Конституции, ни одно из этих действий не является противоправным, то есть опасности для общества не несет.

Если Конституция верна, и ее статья утверждает, что эти действия опасности для общества не представляют, что я понимаю и с чем согласен, — то как же тогда я мог бы „осознавать“ „общественно опасный“ характер этих безопасных, по признанию общества, действий? Шизофренией я не страдаю, что установлено экспертами, а без нее две взаимоисключающие точки зрения в голове уместиться не могут. В таких условиях логика обвинения здесь совершенно непонятна. Скорее всего, она просто неверна. А значит, неверно и основанное на ней утверждение о моей виновности.

Далее обвинение прямо переходит к утверждению, что я будто бы осознавал, что совершаю шпионаж. О господи! Шпионаж в форме чтения газет. И я признан здоровым. Кто же тогда здесь сумасшедший?»

Вчера, слушая последнее слово подсудимого, Елена в очередной раз задумалась о том, стоит ли ей подписываться под обвинительным вердиктом. Аргументы Летучего о том, что иностранцы, с которыми он встречался, не были разведчиками, показались Елене вполне правдоподобными. Трудно было не согласиться и с таким рассуждением подсудимого:

«Странно должен выглядеть приговор, которого добивается обвинение: „Работал на иностранную разведку, а на какую — не скажем, потому что сами точно не знаем“. Эксперт НИЦ ФСБ полковник К. с ходу назвал пять военных разведок и пояснил, что все они действуют независимо. Ну и в сотрудничестве с какой из пяти меня обвиняют?»

Последний пассаж его речи и вовсе поверг Елену в депрессию:

«Один из моих защитников назвал это дело заказным. Я бы назвал его иначе — конъюнктурным. Свой вопрос о том, когда моя деятельность становится „общественно опасной“, я задал однажды заместителю начальника областного управления ФСБ. Он ответил очень прямо: „Ты становишься опасен в момент, когда, прочитав газету, делаешь вывод из прочитанного. И потому ты должен сидеть!“»

Вот в этом и кроется, по-моему, вся суть этого непомерно раздутого, но очень простого дела. Сегодня для госбезопасности по конъюнктурным соображениям опасен любой думающий человек, и это прозвучало предельно откровенно. Но решать свои проблемы ГБ традиционно предпочитает чужими руками. Поэтому вас и попросили закрыть глаза на грубо выдранные из дела доказательства и фальсифицированные протоколы, признать подложные документы подлинными и со спокойной душой признать невиновного — виновным».

«Признать невиновного — виновным», — повторяла Елена как рефрен всю дорогу, пока ехала к зданию горсуда. Подойдя к маленькой часовне, недавно выстроенной прямо у центрального входа в суд, она перекрестилась и прошептала: «Ну и пусть, ведь в любом случае я одна ничего не смогу изменить. Остальные одиннадцать присяжных проголосуют за обвинительный вердикт. А если я выскажусь за оправдание Летучего, то сама себя подставлю. Подсудимому не помогу, а работы лишусь».

Когда начальник давал Елене отпуск на время судебного процесса, он предупредил: «Надеюсь, вы не забыли, что ФСБ — наша партнерская организация?» Елена утвердительно кивнула, хотя в последнее время она стала забывать об этих, с позволения сказать, партнерах. От нее теперь не требовали отчетов об иностранцах, с которыми она работала. Кроме того, она предпочитала работать на международных выставках в «Экспоцентре», куда приезжает огромное количество представителей среднего бизнеса, за которыми ФСБ, кажется, не очень-то следит.

Елена вошла в зал, когда все остальные участники процесса уже собрались. Судья Мухина нервно смотрела на часы, видимо, опасаясь, что кто-то из присяжных не явится и придется заменять их запасными. Прокуроры равнодушно зевали, адвокаты перешептывались, а подсудимый что-то писал в блокноте. Наконец судья Мухина попросила у присутствующих тишины и объявила порядок работы. Она произнесет напутственное слово для присяжных, даст им вопросный лист, потом они удалятся для вынесения вердикта. Если решение будет единодушным, они должны объявить его через три часа. Если мнения серьезно разойдутся, они будут сидеть дольше.

— 5 апреля 2004 года третий и четвертый этаж горсуда объявляются особой зоной. Доступ на них после 18:00 осуществляется по специальным разрешениям, — диктовала председатель горсуда объявление своей секретарше Вере Бородулиной.

— Елена Алексеевна, помилуйте, — отвлекшись от экрана компьютера, сказала Вера. — Какие спецразрешения, кому прикажете их выдавать, а кому нет?

— Это объявление для внутреннего пользования. Только для судебных приставов и охраны суда. Никто не должен знать тонкостей нашей внутренней кухни. Приставы сами разберутся, кого пускать на этаж, а кого нет. Когда в суде проходят громкие процессы и слишком велик нездоровый интерес со стороны прессы и прочей шушеры, приставы должны осуществлять фейс-контроль. Сегодня у нас состоятся вердикты присяжных по делу ученого Летучего и чеченки-террористки, из-за которой погиб сапер. Вы прекрасно знаете, что это привлечет внимание прессы. В наших интересах, чтобы все было под контролем и без ажиотажа.

— Понятно, ваша честь, — поддакнула Вера, а про себя подумала, что в ее интересах сделать все, чтобы никто из журналистской братии не узнал о подобном распоряжении председателя горсуда.

Она распечатала объявление и повесила его рядом с комнатой судебных приставов, которая располагалась в новом здании, рядом с кабинетом председателя.

Я заканчивала заметку об очередной инициативе Госнаркоконтроля, возглавляемого близким другом президента Путина Виктором Черкесовым. В последнее время все кампании, проводимые этим ведомством, вызывали гомерический хохот у журналистов.

Один из адвокатов, ранее работавший следователем и изнутри знавший правоохранительную систему, вот уже полчаса по телефону объяснял мне рвение наркополицейских желанием оправдать свое существование.

— Огромному министерству по борьбе с наркоторговлей, нужно как-то объяснить наличие своих раздутых штатов, — говорил он.

Аргументы адвоката казались интересными, но у меня не было времени его слушать: нужно дописывать заметку и бежать в суд. Но остановить его не удавалось.

— Вот они и придумывают все новые и новые дела. Объявляют на весь мир, что тот или иной лекарственный препарат, который ранее не вызывал никаких нареканий, вреден, содержит наркотик, и объявляют его вне закона. Так было с кетамином, анальгетиком для собак и кошек. Потом жертвами репрессий стали ветеринары, стоматологи, наркологи, гинекологи. Против них заводятся уголовные дела со всеми вытекающими последствиями, — продолжал он, не обращая внимания, что я больше не задаю ему вопросов и интервью превратилось в монолог.

В последней статье я как раз рассказывала историю шестидесятилетней женщины, кандидата биологических наук, у которой на садовом участке сотрудники Госнаркоконтроля обнаружили кусты опийного мака. Каково же было удивление этой в высшей степени законопослушной гражданки, когда ее и ее 80-летнюю мать обвинили в хранении и распространении наркотиков в особо крупном размере! Мак-самосев незаметно распространился на пятнадцати сотках их приусадебного участка.

Бедная женщина в ужасе от того, что ей, быть может, грозит не условное, а реальное наказание, просила меня написать статью и повлиять тем самым на правоохранительные органы и суд.

Редактор отдал мне заметку с незначительными исправлениями. Я посмотрела на часы и поняла, что опоздала. Накануне Аня Сваровская предупредила, что вердикт Летучему могут вынести в шесть-семь часов вечера. Я пулей выбежала из редакции.

В суде я оказалась в половине восьмого. Попробовала позвонить Ане. Ее мобильный не отвечал. «Выключила. Наверное, уже на вердикте», — подумала я и направилась в суд.

Меня поразила непривычная тишина. Обычно в это время в здании суда всегда есть люди, а тут — никого. Охранник узнал меня и как-то странно приложил палец к губам.

На четвертом этаже, у дверей лифта дежурил судебный пристав:

— Женщина, вы куда?

— Я — журналист. Хотела бы поговорить с адвокатами. Здесь слушается дело Алексея Летучего, — заявила я и попыталась пройти.

— Присяжные еще не вышли из совещательной комнаты, — остановил меня судебный пристав. — Слушания закрытые. Вам придется подождать на первом этаже.

Мне ничего не оставалось, как послушаться и спуститься вниз. Впрочем, я решила схитрить. Спустилась на лифте до второго этажа и перешла на запасную лестницу. И тут я увидела, что впереди по лестнице поднимаются две фигуры в судейских мантиях: судья Мухина и судья Брандер.

— Федор Евгеньевич, если бы вы знали, как я волнуюсь, — говорила Мухина. — Мои присяжные заседают уже почти три часа. Елена Алексеевна мне не звонит, и я не знаю, каков результат.

— Мои присяжные тоже с минуты на минуту вынесут вердикт, — вторил ей судья Брандер. — В их решении я почти уверен. Знаете, в России не любят чеченцев. И хоть подсудимая частично признала свою вину и дала показания против своих сообщников, по ее вине погиб человек. Бомба взорвалась. Еще в самом начале процесса Елена Алексеевна сказала, что специальных присяжных мы подбирать не будем. Желаемый результат очевиден.

Судьи поднялись на четвертый этаж. А я вышла на третий. Приставов в коридоре не было. Не было и журналистов. Все та же звенящая тишина. Я осторожно пошла по этажу и заметила небольшую группу. Не успела я к ней присоединиться, как подошел другой судебный пристав. Он оказался более вежливым, чем его коллега с четвертого этажа.

— Вы кого-то ищете, гражданка?

— Я журналистка, — сказала я и предъявила редакционное удостоверение.

— Раз вы журналистка, можете спокойно посидеть здесь. В коридоре разговаривать запрещается. Присяжные выносят вердикт, — предупредил он.

Пришлось повиноваться. Я решила подождать, когда вернется судья Брандер. Я поняла, что публика, собравшаяся на третьем этаже, ожидает вердикта по делу чеченки, о которой судье Мухиной только что рассказывал судья Брандер. Эта девушка собиралась взорвать пояс шахида в московском кафе, но в последнюю минуту передумала и сдалась милиционерам. При разминировании бомбы погиб сапер. Неудавшаяся шахидка активно сотрудничала со следствием, ей обещали это учесть при вынесении приговора.

Часы показывали 20:50. До развязки оставалось совсем немного.

Из лифта вышел судья Брандер. Он решительно направился в свой кабинет. Секретарь суда попросила адвокатов, прокуроров и представителей потерпевших войти в зал. Я увидела, как две журналистки из конкурирующих информационных агентств подбежали к дверям, чтобы первыми узнать вердикт присяжных.

Через несколько минут за дверью раздался громкий крик: «Будьте вы прокляты! Как я вас ненавижу! Обманщики!» Кричала чеченка, которая не ожидала обвинительного вердикта. Из зала суда буквально выбежали мать и жена погибшего сапера. Журналисты бросились к ним за комментариями, а я, воспользовавшись суматохой, поднялась на четвертый этаж.

Там было тихо. Я увидела Аню Сваровскую, но решила к ней не подходить. Она волновалась, теребила свои серебряные кольца: то снимала, то надевала снова. Адвокат Борис Емельянов, как всегда улыбаясь, объяснял что-то одолевавшей его вопросами журналистке. Два других адвоката стояли в сторонке с отсутствующим видом, как будто их совсем не интересовало происходящее.

Секретарь суда Вера нарушила тревожное ожидание. Она пригласила в зал адвокатов:

— Участники процесса по делу Алексея Летучего, пройдите, пожалуйста, в зал на оглашение вердикта коллегии присяжных.

Аня жалобно оглядела присутствующих и, закусив губу, как обиженный ребенок, направилась в зал. За ней потянулись другие адвокаты. Тут как из-под земли возникли прокуроры и тоже вошли в зал. На лифте приехал улыбающийся господин Ведрашку. Журналисты прильнули к двери, пытаясь хоть что-то расслышать через щелку.

Председатель горсуда сияла. Она только что отошла от монитора, в который всматривалась в течение последних трех часов. Сняла наушники. Достала тонкую сигарету и блаженно затянулась. Подошла к книжному шкафу, где стояли тома кодексов и комментариев к ним. За подарочным изданием Конституции РФ была спрятана початая бутылка виски Jameson. Елена Алексеевна налила себе рюмку, села в кресло и улыбнулась.

Обсуждение вердикта по делу Алексея Летучего получилось достаточно драматичным. Адвокаты все же заронили зерна сомнения в души двух-трех присяжных. Это касалось тех, кто в этой коллегии оказался по закону, то есть был выдвинут в присяжные заседатели по компьютерной выборке из официального списка, утвержденного правительством города. Строитель поездов метро пенсионного возраста и уборщица из домоуправления оказались чересчур дотошными. Когда старшина, переводчица из «Интуриста», просила всех заседателей по очереди отвечать на вопросы, поставленные судьей, «метростроитель» неожиданно заявил:

— Я вижу, тут собрались люди серьезные, а нас как будто за лохов держат. Прокуроры не доказали, что подсудимый встречался с разведчиками, почему же нас спрашивают о представителях военной разведки? Возьмите другой вопрос: «Совершил ли он деяние за денежное вознаграждение?» Разве это преступление? Он ведь им обзоры прессы готовил. Что, должен был бесплатно газеты читать и анализировать?

«Метростроителя» поддержала корпулентная женщина — уборщица из домоуправления. Эта женщина самого простецкого вида, с вечно немытой головой, с самого начала процесса просила присяжных называть ее без церемоний: тетя Валя.

— Мне сказали, что парню могут дать пятнадцать — двадцать лет после нашего вердикта, — напомнила она другим заседателям. — Не хочется как-то брать грех на душу.

Старшина растерялась. Она не знала, что ответить. Ей тоже было не по себе: из-за ее решения ломалась человеческая жизнь.

Тут Роман Брюн понял, что пришло его время.

— Дорогие мои, — начал он, слегка волнуясь и излишне пафосно, — только что судья просила нас быть внимательными и руководствоваться лишь фактами. Вы помните, нам говорили, что присяжные — судьи факта. Значит, мы должны отбросить эмоции и сосредоточиться на фактах. Представьте себе, что вашу дочь изнасилуют и убьют. Неужели вы не будете желать насильнику и убийце смертной казни? Уверен, что большинство из вас будет. А здесь дело тонкое, но очевидное. Человек продавал секреты Родины. Он говорит, что секретов в этих текстах не было. Но мы-то с вами знаем, что все это — государственная тайна. Воровать гостайну хуже, чем украсть ведро картошки. А подсудимый не только не раскаивается в содеянном, он нас еще за дураков держит, объясняя, что просто газеты читал. Адвокаты пытались ввести нас в заблуждение. Но это их работа, им за вранье деньги платят. Давайте не будем отклоняться от вопросов. У кого какие соображения?

Роман Брюн фактически отстранил Елену от исполнения обязанностей старшины, взвалив на себя эту ношу.

В наушники председатель горсуда слышала каждое слово, произнесенное в совещательной комнате. Судя по всему, Брюну удалось убедить в своей правоте сомневающихся. Дискуссии не получилось. Он говорил один. Остальные слушали, иногда отпуская одиночные незначительные реплики. Пожилой кандидат наук неожиданно спросил:

— А если я проголосую за снисхождение, об этом станет известно?

— У нас тайна совещательной комнаты. Вы, как и все остальные, давали подписку о неразглашении, так что не волнуйтесь, — успокоила его переводчица Елена.

Пожилой кандидат наук облегченно вздохнул.

Началось голосование.

Когда все двенадцать присяжных по очереди, отвечая на четыре вопроса, поставленные судьей, ответили: «Виновен!», Роман Брюн щелкнул пальцами, как фокусник, и, обращаясь к Елене, сказал:

— Вот и все. А вы боялись. Зачитывать вердикт будете сами. Простите, что я ненадолго узурпировал власть. Но, боюсь, вы бы с ней не справились.

Изображение на мониторе было черно-белым. Председатель горсуда Елена Алексеевна вглядывалась в лица присяжных, пытаясь уловить какую-либо эмоцию. Ей показалось, что за те три часа, что двенадцать незнакомых ей человек провели в совещательной комнате, а она в своем кабинете перед монитором, все они безумно устали. От чего?

Судья Филиппова знала, от чего устала она. Она смертельно устала от страха. Она боялась, что присяжные вынесут оправдательный вердикт или большинство из них попросят о снисхождении. Нашлись же среди них четверо, которым стало жаль Летучего, и они написали, что он заслуживает снисхождения.

И вот теперь, когда все страхи были позади, председатель горсуда пыталась понять, от чего устали присяжные. «Они выполняли задание, данное им людьми, на которых они тайно или явно работали всю жизнь, — размышляла она. — От выполнения этого задания зависело материальное благополучие этих людей, они сознательно согласились войти в коллегию присяжных, заранее зная, что придется вынести обвинительный вердикт. Им было известно, что их решение влечет за собой большой срок для подсудимого. Почему же они так волновались? Почему они выглядят такими усталыми? Может, оказавшись в шкуре судьи, поняли, как это страшно?»

Занимаясь гражданскими делами, судья Филиппова не распоряжалась человеческими жизнями. Конечно, ее решения могли многое изменить в жизни истцов и ответчиков, но Елена Алексеевна не назначала сроки лишения свободы. Ей не приходилось, как многим из ее подчиненных, зачитывать приговор в присутствии подсудимого, его родни и потерпевших, как правило алчущих «крови» своего обидчика или преступника, лишившего жизни их близких. Она могла только предполагать, что может переживать судья, объявляя реальные сроки наказания.

Выключив монитор и затянувшись сигаретой, судья Филиппова наконец-то расслабилась. Она была рада, что дело Летучего ушло из ее «епархии». Теперь главное — не прогадать и выторговать как можно больше для себя и горсуда у властей предержащих. Ее просто обязаны были отблагодарить. Ведь сегодня от имени государства были вынесены два обвинительных вердикта врагам государства: чеченской террористке и шпиону. И Елена Алексеевна контролировала оба судебных процесса от начала до конца.

— Доказано ли, что «с 19… по… 199… года в городах Глазго и Лондоне Алексей Летучий встретился с представителем военной разведки США Гарри Диддом и дал свое согласие на сотрудничество по собиранию сведений о Российской Федерации с последующей передачей указанному лицу? По поручению Гарри Дидда в разное время Летучим собирались, хранились и передавались следующие сведения…» — голос Елены дрожал.

Будучи старшиной, она обязана была зачитывать вердикт присяжных. Простая формальность превратилась для нее в тяжелую и дурную повинность. Елена сдерживала себя из всех сил, чтобы не показать, насколько ей противно читать этот вердикт.

Когда она дошла до последней фразы: «Если на четвертый вопрос дан утвердительный ответ, то заслуживает ли подсудимый снисхождения?» и произнесла: «Виновен, и снисхождения не заслуживает. За — восемь голосов, против — четыре голоса», — то почувствовала такую усталость и опустошенность, как будто в течение двух недель, не останавливаясь, работала синхронным переводчиком на сложных переговорах. В такие дни она ненавидела свою работу. Зачитывая вердикт, Елена ни разу не подняла глаз от написанного текста и, только прочитав последнюю фразу, осмелилась посмотреть на присутствующих в зале. Она заметила бледность Анны Сваровской. Обратила внимание, с какой нежностью адвокат Борис Емельянов держит ее за руку. Отметила, что прокуроры выслушали вердикт без эмоций, а судья Мухина, напротив, и не пытается скрыть свою радость. Елене показалось, что лицо судьи пылает, глаза блестят. Так бывает у гипертоников, когда повышается давление. На подсудимого Елена взглянуть не решилась. После оглашения вердикта судья поблагодарила присяжных и объявила, что вынесет приговор через три дня.

Аня и Борис Емельянов подошли к стеклянной клетке, в которой сидел Алексей.

— Мы будем бороться дальше, — сказала Аня. — Подадим кассационную жалобу. С присяжными что-то не так.

— ФСБ отомстила мне за то, что я не согласился признать свою вину. Но я не жалею. А присяжные… И правда, Аня, сегодня, они совсем не такие, как раньше. Я смотрел на них все эти дни во время процесса и по глазам, по лицам видел, что они на нашей стороне. А сегодня, после трехдневного перерыва, это уже другие люди. Потухшие. Раньше в их взгляде я видел сочувствие и интерес к себе. Сегодня все было иначе: они отводили глаза.

Конвойный подошел к клетке и попросил адвокатов заканчивать беседу. Пришло время везти подсудимого в тюрьму.

— До свиданья, Алексей. Я приду к тебе завтра, — пообещала Аня и вышла в коридор, где ее окружила толпа журналистов.

Борис Емельянов предложил всем выйти на улицу.

— Мы проиграли. Но почему? В чем мы ошиблись? — Аня почти кричала, допытываясь у адвоката Емельянова, пока они спускались по лестнице горсуда.

— Мы ни в чем не ошиблись. Просто контора нас переиграла. У меня нет доказательств, но я чувствую, что они подобрали коллегию присяжных из своих людей. Остается небольшой шанс отыграться в Верховном суде на кассации, если мы докажем, что при подборе присяжных был нарушен закон. Нужно найти на них компромат.

— Я не хочу больше быть адвокатом, — сказала Аня и заплакала.

Мы сидели у меня на кухне. Дома никого не было. Муж и сыновья ушли на работу, а дочка в школу.

Аня пыталась взять себя в руки. Но плакала, как плачут маленькие девочки, которых кто-то очень сильно обидел. Она очень долго себя сдерживала. Но рано или поздно ей нужно было снять с себя этот груз и освободиться.

— Наша профессия становится совершенно бессмысленной. Какой толк от моей работы, если итог судебного процесса заранее предрешен и адвоката используют для создания видимости состязательного процесса? Почти всегда судья играет на стороне прокурора. Знаешь, договариваясь с адвокатом, клиенты все чаще спрашивают: «А у вас есть выход на судью? Сколько нам будет стоить оправдательный приговор? Сколько надо заплатить, чтобы дали „ниже низшего“?» Когда объясняешь, что я в суде занимаюсь защитой, а не передаю деньги в конвертах для заинтересованных лиц, некоторые клиенты не понимают. И отказываются от моих услуг.

— Подожди. Еще не все потеряно. Если удастся доказать, что Летучего судила незаконная коллегия присяжных, Верховный суд отменит приговор и дело будет пересмотрено, — я попыталась привести Аню в чувство, хотя прекрасно понимала, что она права и дело Летучего они проиграли.

— Верховный суд приговор не отменит. В осуждении Алексея заинтересовано слишком могущественное ведомство. На наши аргументы Верховный суд не обратит внимания. Пресса покричит-покричит и перестанет. Из-за Летучего никто на улицы не выйдет. Юридическое сообщество давно смирилось с существующим порядком вещей. И адвокаты тоже приспосабливаются. Кто-то носит деньги для судей и следователей в клюве, подобно аистам. Кто-то старается честно и профессионально защищать клиентов. А судьи — вообще зависимая братия. Их лояльность покупают привилегиями, квартирами, повышением зарплат. Кроме того, известно, что судьи на всех уровнях берут взятки. И непонятно, как изменить эту порочную практику. Знаешь, почему они почти не выносят оправдательных приговоров? Боятся, что их заподозрят в коррупции… На меня судьи давно смотрят как на сумасшедшую, особенно когда я напоминаю им о Европейской конвенции по правам человека. «Мы — судьи национального суда, у нас свой уголовно-процессуальный кодекс, что вы тут нам талдычите о Страсбурге», — говорят они.

Аня передала мне список присяжных заседателей, отобранных для процесса по делу Летучего. Листок бумаги формата АЗ с графами: фамилия, имя, отчество, возраст, профессия.

В списке тридцать один человек. Стороны отобрали четырнадцать присяжных (двенадцать основных и два запасных). Среди кандидатов, которых они забраковали, было несколько человек, признавшихся, что они когда-то работали в правоохранительных органах или органах ФСБ. Попросила самоотвод реставратор икон. «Будучи православной христианкой, я не могу взять на себя ответственность за чужую жизнь», — заявила она. Ее слова записал кто-то из адвокатов, пометив: «Есть мотив!» Сторона обвинения отвела тридцатилетнего студента факультета журналистики, а главный врач психоневрологического диспансера взял самоотвод.

В результате получилась та коллегия присяжных, которая и вынесла вердикт ученому. Я решила встретиться с этими людьми и попробовать понять, почему они были столь единодушны. Я была уверена, что здравомыслящие люди без принуждения не смогли бы вынести по такому делу обвинительный вердикт.

Сначала я пыталась разыскать координаты присяжных через поисковые системы интернета. Нашла телефоны двух бизнесменов. Потом купила базу данных МГТС и обнаружила там телефоны остальных присяжных.

Первый, кому я позвонила, был Роман Брюн. Он оказался главой крупной российско-американской фирмы.

— Ничего о деле Летучего я вам рассказывать не стану, — заявил он. — Я дал подписку о неразглашении.

Я настаивала, убеждая, что не собираюсь расспрашивать о деталях конкретного судебного процесса. Я очень долго и путано объясняла, что меня интересуют лишь вопросы общего характера, связанные с институтом суда присяжных в России.

— Вы меня не уговорите. Я слишком хорошо знаю, что такое российский суд, поэтому разговаривать с вами ни о чем не стану, — отрезал Брюн.

Тогда я поняла, что надо менять тактику поведения. Для каждого присяжного нужно придумать свою легенду. Нужно усыпить их бдительность и заставить пойти на контакт. В списке кандидатов в присяжные значился некий Александр Дружинин, генеральный директор крупной компании по очистке питьевой воды. Я решила встретиться с ним. Позвонила, представилась и сказала, что хочу написать статью о его фирме. Дружинин предложил созвониться через несколько дней. И действительно, через неделю позвонил и назначил встречу.

Это было очень странное интервью. Я так и не поняла, кто кого интервьюировал: я Дружинина или он меня.

Его фирма располагалась в Химках, в помещении бывшей военной казармы за большим высоким забором со следами колючей проволоки. Охранник отвел меня в кабинет директора. Дружинин оказался коренастым господином с повадками военного.

Уже в самом начале разговора я призналась, что не собираюсь писать о его бизнесе. Я честно сообщила, что меня больше интересует пережитый им опыт присяжного заседателя.

Дружинин, впрочем, совсем не удивился такому повороту событий. Он, похоже, был готов к этому разговору.

— Почему вы, глава крупного представительства, не отказались от участия в коллегии присяжных? — начала я, расположившись в кресле напротив него.

Я поняла, что записать интервью на диктофон не получится. Решила положиться на свою память.

— Вы, как и все остальные кандидаты в присяжные, имели право на самоотвод. Люди вашего положения, как правило, вообще не являются по судебной повестке, выбрасывая ее в помойное ведро. Почему же вы все-таки согласились?

— Знаете, Елизавета Федоровна, я не так воспитан. Это уже не первая судебная повестка, которую я получил за последнее время. На этот раз я решил не отказываться. Должен же кто-то выполнять свой гражданский долг. Что касается суда присяжных, то я вовсе не разделяю вашего восторга. Это суд домохозяек, ничего не смыслящих в юриспруденции. Могут ли они рассматривать дела государственной важности, как, например, то дело, в котором принимал участие я?

— Почему вы говорите о домохозяйках? В коллегии присяжных, в которой вы состояли, насколько я знаю, домохозяек было не так-то много.

— Вы слишком много знаете, Елизавета Федоровна…

— Что повлияло на ваше решение: адвокаты подсудимого были недостаточно убедительны? Аргументы гособвинителей показались вам более весомыми?

— No comments, уважаемая. Я, как и другие присяжные, дал подписку о неразглашении тайны совещательной комнаты. Если я нарушу эту тайну, то меня могут наказать. Мне это ни к чему. А вообще-то, чего вы так волнуетесь из-за этого ученого? Его судьба, по-моему, уже никого не интересует, кроме вас. Да, ему дали пятнадцать лет. Ну и что? Сам виноват. Ему и на следствии, и на суде предлагали признать вину, подтвердить, что он встречался с американскими шпионами. Он почему-то заупрямился. А зря: был бы сегодня на свободе. Честно скажу: он произвел на меня довольно жалкое впечатление.

— Александр Владимирович! Вы же слышали, он не имел доступа к секретной информации. — Я решила говорить с ним откровенно, может, размягчится и станет более разговорчивым. — Все, что он рассказывал иностранцам, основывалось на открытых источниках, на статьях из газет и журналов. Более того, эксперты не подтвердили, что он сотрудничал с агентами иностранной разведки. Мне кажется, те, кого следствие называло шпионами, были просто проходимцами, которые покупали у него открытую информацию, продавали ее своим заказчикам, а когда запахло жареным, растворились бесследно, — продолжала я, хотя уже не очень-то рассчитывала на успех.

— No comments. Вы всё пытаетесь заставить меня говорить об этом судебном деле. Но я не буду. Я вообще не люблю правозащитников. Я не доверяю им из-за той позиции, которую они заняли во время войны в Чечне. Государство защищало там свои интересы, а правозащитники полезли со своими правами человека. Вот, например, Сергей Ковалев, кого он защищал? Шамиля Басаева. Вот и получается, что все эти правозащитники, по сути дела, те же шпионы. Начнем с того, что они получают от Запада гранты и берутся защищать кого ни попадя. Мой дед и дед моей жены были расстреляны во времена Сталина. То были годы настоящих репрессий, не чета нынешним. Но это совсем другое дело. Да и время сейчас совсем другое. А вы, кстати, как относитесь к Путину? Не считаете, что он слишком вмешивается в дела бизнеса?

Я оторопела. Я совсем не ожидала, что мне придется отвечать на подобные вопросы. Похоже, беседа о суде присяжных начала приобретать какое-то странное направление.

— Я в бизнесе не очень-то разбираюсь.

— Ну да. Вы занимаетесь жертвами судебного произвола. А сами-то не боитесь оказаться в тюрьме? — Голос Дружинина вдруг показался мне каким-то зловещим.

— Вообще-то нет. Я ведь ничего противоправного не совершаю. С какой стати вы меня тюрьмой пугаете?

— Я не пугаю, — хихикнул мой собеседник. — Просто в жизни всякое бывает.

Я поняла, что ничего существенного из него выудить не удастся. А продолжать разговор о «жалком» Алексее Летучем и плохих правозащитниках мне стало неинтересно и даже противно.

— А почему, собственно, вы интересуетесь присяжными? Ваш главный редактор одобряет такую деятельность?

— Мой главный редактор вполне одобряет. А вообще-то я работаю на себя. Может быть, когда-нибудь напишу детективный роман о присяжных заседателях.

— Это будет очень скучная книга, — возразил Дружинин. — Не советую.

Я решила, что пора уходить. На прощание Александр Владимирович пожал мне руку и попросил передать привет адвокату Сваровской.

По дороге домой в маршрутном такси я по памяти записала свой разговор с ним. Потом, сидя за компьютером, анализируя этот разговор, поняла, что Дружинин знает не только о моей дружбе с Аней Сваровской; он знает обо мне гораздо больше, чем я о нем.

Потом навела справки и выяснила, что Александр Дружинин заканчивал военное училище и имел отношение к спецслужбам. Вероятно, при отборе присяжных он намеренно скрыл подробности своего прошлого.

Аня Сваровская объяснила, что в Верховном суде отменить обвинительный приговор, вынесенный после вердикта присяжных, практически невозможно. Для этого нужно доказать, что коллегия присяжных была собрана с нарушениями закона и присяжные не имели права выносить вердикт. У адвокатов не было доказательств, что присяжных созывали не по закону и что они были заранее заточены под обвинительный вердикт. Но они нигде не могли найти опубликованный список присяжных заседателей для городского суда. По закону, он должен был появиться в «Вестнике мэрии» в начале года. Шел апрель, а его так и не опубликовали. Я попросила депутатов городской Думы найти мне этот список. Все они отказались, ссылаясь на разные причины. Один из них признался, что, хотя список не засекречен, подобраться к нему довольно сложно. В редакции «Вестника мэрии» задержку с публикацией списка объяснили техническими причинами.

Излагая одну и ту же легенду: я — социолог, и телефон присяжных мне дали в суде — я продолжала их обзванивать. Большинство из них отказывались говорить, объясняя, что опыт был не очень приятным и сказать им нечего. Уборщица из ЖЭКа Валентина сначала согласилась и даже пригласила меня к себе домой. О времени, проведенном в суде, она вспоминала с явным удовольствием и подчеркнула, что в коллегии присяжных кроме нее собрались очень серьезные люди. «Я одна простая баба Валя туда затесалась», — призналась она мне по телефону. Судя по всему, угрызения совести ее не мучили. Правда, во второй раз, когда я позвонила, чтобы узнать, когда можно к ней приехать, баба Валя уже разговаривала с опаской и заявила, что ей «посоветовали с социологом не встречаться и ничего не рассказывать».

Валерий Иосифович Механик был в списке присяжных под № 5. Прочитав его краткую биографию: «Ученый-математик, пенсионер, 64 года, часто ездит за границу. На 26 апреля назначена очередная командировка», я решила, что с ним точно каши не сваришь. Поэтому удивилась, когда оказалось, что «дядечка-ученый» готов разговаривать. Я представилась социологом, собирающим информацию для диссертации о суде присяжных и о его первых шагах в новой России.

— Я охотно пригласил бы вас к себе домой, если вас не смутит беспорядок в моей холостяцкой квартире, — с дотошностью математика объяснял мне Механик. — Не сегодня завтра у меня должны менять батареи. Так что нашему разговору вполне могут помешать. Вы приготовьте свои вопросы, пошлите их по факсу, чтобы я был готов отвечать, — попросил он.

Я быстро сочинила пятнадцать вполне нейтральных вопросов о суде присяжных, о роли адвокатов, прокуроров, судьи. Мне не терпелось увидеть Механика. Мне казалось, поговорив с ним, я пойму, что происходило в совещательной комнате и почему двенадцать присяжных послали Летучего на пятнадцать лет в лагерь строгого режима.

Валерий Иосифович жил в двухкомнатной квартире в блочном доме недалеко от Марьиной рощи. Поздоровавшись, он сразу пригласил меня пройти в одну из комнат. Это был настоящий музей. Механик с лихвой оправдывал свою говорящую фамилию: вся комната была заставлена астролябиями — старинными приборами для изучения звездного неба, которые были настоящими произведениями искусства.

Валерий Иосифович рассказал, что собирал эту коллекцию всю жизнь и теперь не в силах с ней расстаться. Он уже завещал ее внуку.

— В моей жизни всегда было две страсти — математика и астролябии, — признался он, показывая свои сокровища. — Поэтому и долгой семейной жизни не получилось. Жена сбежала, не выдержав моих увлечений. Дочка изредка навещает, зато внук бывает каждое воскресенье. Простите, я, кажется, отвлекся. Обожаю показывать свою коллекцию. А теперь я слушаю ваши вопросы.

— Вопросы? Но вы ведь получили их по факсу.

Я с интересом разглядывала Валерия Иосифовича. Типичный математик — лысоватый, в очках, с чуть рассеянным взглядом, но с быстрой реакцией.

— Ах да.

Валерий Иосифович вышел из комнаты и вернулся с блокнотом, в который, судя по всему, он уже переписал мои вопросы и набросал ответы.

— Что ж, начнем. Вы можете спрашивать меня. А я буду отвечать.

— Я решила, что сейчас самое время достать из сумки диктофон.

— Вы хотите записать нашу беседу? — На минуту Валерий Иосифович задумался. — Так уж и быть, валяйте.

— Вы впервые оказались в суде. Вам было поручено вершить правосудие. Ваше самое сильное впечатление?

Механик будто бы удивился этому вопросу. Закрыл глаза. Казалось, он пытается вспомнить и вновь пережить то, что испытал в суде присяжных. Наконец он ответил:

— Меня поразили два обстоятельства, о которых, впрочем, можно было догадаться заранее. Низкая юридическая культура самих присяжных и моя в том числе. Неготовность сторон обвинения и защиты к работе в таком суде. И прокуроры, и адвокаты не были нацелены на нас. Создавалось ощущение, что они не чувствуют присяжных. Поэтому получалось, что все их усилия не достигали цели.

— И все-таки, удалось ли вам ощутить себя судьей?

— Определенно нет. Я не вершил правосудие. При этом я не чувствовал себя зависимым от судьи, которая вела процесс. Она, кстати, была вполне корректной. Но с другой стороны, как я мог чувствовать себя судьей? Я был одним из двенадцати. Одна двенадцатая.

«Ответ настоящего математика, — подумала я. — Наверное, все его ответы будут такими же математически выверенными».

— Валерий Иосифович, чувствовали ли вы себя комфортно?

— Уважаемая Елизавета Федоровна, помилуйте, неужели вы всерьез считаете, что исполнение долга может быть комфортным? Нет.

— Можете объяснить, почему? Получается, что вы воспринимали работу в коллегии присяжных исключительно как долг?

Валерий Иосифович впервые засмеялся. Он даже снял очки и буквально зашелся в смехе:

— Милая моя, неужели вы думаете, что быть присяжным — развлечение? Или удовольствие? Это невероятная ответственность и напряженная работа. Приходится внимательно слушать. Давать оценку — не юридическую, а эмоциональную. Без сомнения, сам по себе институт суда присяжных достаточно интересен. Но мы, «судьи с улицы», никак не могли дать юридической оценки просто в силу своей некомпетентности. Мы не знаем Уголовный кодекс. Не знаем соответствующих статей. И, безусловно, хотели мы того или нет, оценка получалась эмоциональной.

«Ничего себе „эмоциональная“, обвинительный вердикт — прямая дорога к длительному тюремному заключению», — подумала я. Глядя на Механика, я с трудом верила, что он признал Летучего виновным безо всякого принуждения.

— Что влияло на вашу эмоциональную оценку? — спросила я, хотя этого вопроса не было в опроснике, присланном по факсу.

Валерий Иосифович оторвался от блокнота, но продолжал говорить заранее заготовленными фразами:

— В состоянии изначального равновесия могли повлиять любые вещи. Как построена фраза адвоката, как он себя ведет, в каком он пиджаке. Это то же самое, как вы приходите в новое общество, в новую компанию и оцениваете человека, которого вы впервые увидели. Обычно оценка производится по совокупности факторов. Влияет все, даже самые мелочи.

— То есть вы хотите сказать, что, придя в суд, были абсолютно беспристрастны? — я осмелела и стала задавать вопросы, которые меня действительно интересовали. Мне надоело прикидываться социологом, выясняющим особенности восприятия российского суда присяжных.

— Был ли я беспристрастен? — повторил Валерий Иосифович.

Ему вдруг показалось, что девочка-социолог нажала на болезненную точку. Так бывает на приеме у врача-иглотерапевта, когда тот нащупывает необходимые для лечения точки на теле пациента.

— Кажется, такого вопроса нет в вашем опроснике, — уточнил Механик. — Пожалуй, я не буду на него отвечать. А вот следующий вопрос касается моего отношения к работе адвокатов. Об этом мне как раз есть что сказать. И давайте не будем выходить за рамки заявленных ранее вопросов, иначе мы можем далеко зайти. А мне бы этого не хотелось, — предупредил он. — Я ведь давал подписку о неразглашении. Кроме того, как один из двенадцати судей я связан тайной совещательной комнаты.

Я подчинилась.

— Как вы оцениваете работу команды адвокатов?

— Адвокаты, по-моему, поняли, что им нужно работать на нас, как на зрителей. Они пытались это делать, но не всегда умело. То есть как актер каждый из них вроде бы был неплохим. Но общей режиссуры не было. Мне кажется, бородатый адвокат, похожий на моряка, который был у них за главного, переигрывал. Поначалу это было даже любопытно, занятно, а потом стало утомлять. По-моему, в конце концов он сильно навредил своему подзащитному.

Я поняла, что Механик имеет в виду Бориса Емельянова — одного из самых сильных и профессиональных российских адвокатов. Странно было слышать, что он мог навредить своему подзащитному.

— Это ваше личное мнение или другие присяжные говорили о том, что этот адвокат их раздражает?

— Я находился среди четырнадцати человек — двенадцати основных присяжных и двух запасных. И я чувствовал, как люди реагируют. Я догадывался о том, чего добивается этот адвокат, но не все его понимали, и некоторых присяжных он раздражал. Вот, например, он начинал кипятиться по поводу того, что ему отказывали в зачитывании какого-нибудь документа. Выяснение этих формальностей затягивало процесс на полчаса. Нас удаляли из зала в совещательную комнату. У присяжных накапливался отрицательный потенциал против адвоката. И у меня в конце концов тоже возник против него протест, хотя я держался дольше других.

«Интересная логика! Он вынес обвинительный вердикт, а теперь хочет убедить меня, что это произошло отчасти по вине одного из адвокатов. Вот хитрец!»

Мне ужасно хотелось уличить Механика в неискренности, но я поняла, что этот воспитанный и интеллигентный профессор, который, кстати, почему-то не предложил мне даже чашку чая, способен вежливо и элегантно выставить меня за дверь. Я все же решила довести интервью до конца, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не крикнуть собеседнику: «Хватит политеса, расскажите, как все было на самом деле!»

— Правильно ли я вас поняла, что свое отношение к адвокату вы перенесли на подсудимого?

Валерий Иосифович как будто бы прочитал мои мысли. Он извинился и предложил пойти на кухню, чтобы, как он выразился, «пропустить стаканчик чая».

Чай оказался свежезаваренным, с любимым мной бергамотом.

— Вы спросили о связи адвокат — подзащитный. Я думал об этом: ведь подсудимый не виноват, если его адвокат что-то делает не так. Но адвокат защищает подсудимого, и он как бы неминуемо идентифицируется со своим клиентом. Если тебя раздражает адвокат, ты начинаешь хуже относиться к обвиняемому.

Тут, окончательно забыв о том, что я — социолог и не могу знать подробностей данного судебного разбирательства, я не выдержала:

— Но ведь в этом процессе было несколько адвокатов…

Механик улыбнулся.

— Давайте лучше переключимся на прокуроров, — предложил он. — Ведь вас интересовало мое отношение и к ним. Они суше, лаконичнее. Но за ними, конечно, чувствуется мощь государства. И тут ничего не поделаешь, хоть и говорят: «равенство сторон, состязательный процесс»… Состязание состязанием, но у одного за спиной — государство с его властными структурами и неограниченными ресурсами, а у другого — только слова. Может быть, такая ситуация существует во всем мире. Только здесь, в процессе, не было никакого равенства.

— Как правило, у людей всегда бывают какие-то претензии к власти. И поэтому многие все-таки не очень-то ей доверяют, — я попробовала перевести разговор в более конкретную плоскость.

Механик предложил мне еще чаю и задумчиво произнес:

— Это как сказать. В нашем случае попались люди, которые не имели никаких счетов к власти.

— Золотые слова! — я еле сдержалась, чтобы не закричать. — Вы имеете в виду, что все присяжные были государственниками по духу?

— Я этого не говорил. Это вы сами так решили. Вообще-то я понял по вопросам, что вы знаете, о каком процессе идет речь. Поэтому вам, наверное, понятно, что, если бы речь шла о каком-то бытовом деле, например об убийстве из ревности или еще о чем-то подобном, были бы разные точки зрения. А здесь все прежде всего чувствовали себя гражданами, когда государственные интересы понимаются почти как свои кровные. В такого рода делах, я думаю, так и должно быть. У всех должно складываться единое мнение. Если бы дело было бытовое, мнения бы разошлись. Поэтому здесь задача у адвокатов была изначально сложнее, чем в простом деле. Они должны были это понимать.

— А в чем заключалась задача прокуроров?

— Прокуроры были совсем не артистичны. Они не работали на присяжных. Говорили сухо, штампованными фразами. Это было неинтересно. Но, с другой стороны, они совсем не раздражали. Когда адвокаты заигрывались, это начинало раздражать. А прокуроры — нет. Может быть, в таком деле прокурорская сухая, казенная манера смотрелась выигрышней адвокатской.

— Говорят, что судебное заседание напоминает спектакль. Вы с этим согласны?

— Да, согласен. Это театр. Но только в этом спектакле я не чувствовал себя актером. Я был зрителем. Находился в постоянном напряжении.

Мне показалось, что, и отвечая на мои вопросы Валерий Иосифович Механик был напряжен, как будто продолжал исполнять свой долг в коллегии присяжных.

— Почему вы не могли расслабиться? Почему вы и сейчас продолжаете чувствовать себя скованно?

— А вы, голубушка, кажется, совсем расслабились. От чая, что ли? Позволяете себе задавать такие вопросы, которые имеют мало отношения к социологии, скорее к психологии. Почему в суде все было так напряженно и непросто? Да потому что с самого начала были установлены определенные ограничения. Ведь не случайно я и сейчас не могу с вами говорить обо всем. Признаюсь: были среди нас люди особенно любознательные. Когда нас выгоняли в совещательную комнату, они выходили в коридорчик, чтобы послушать, о чем говорится в зале. Но вообще-то, эта самая любознательность особенно не приветствовалась.

«Какого черта я сижу здесь и распиваю чаи с этим стариканом, прикидываюсь социологом, а он строит из себя серьезного ученого и изо всех сил старается скрыть от меня правду. Попробую расколоть его и заставлю сказать хоть что-то», — наконец решила я, не в силах продолжать это затянувшееся интервью.

— Валерий Иосифович! И все-таки — когда сформировалось ваше мнение о виновности-невиновности подсудимого? Почему вы в конце концов решили, что он виноват?

— Точно я вам сказать не могу. Наверное, это произошло в последней трети или четверти процесса. Изначально я был другого мнения. Я был, что называется, в протестной категории. А потом постепенно сдался. На самом деле, мы с вами говорили про адвокатов, про прокуроров, про судью, но совсем ничего не сказали о свидетелях. А они, между прочим, были важнейшей частью процесса. Они предоставляли основную информацию, и это было важным. Когда нам читали документы, показывали бумаги, это, безусловно, на нас влияло. Но смысл написанного в документах не всегда однозначен. Его можно понять по-разному. Совсем другое, когда слушаешь и видишь живого человека. Не раз бывало так, что свидетели, вызванные обвинением, работали в пользу защиты. Лучше, чем сами адвокаты. И это для меня было удивительно.

— Разве это не говорит о том, что подсудимый — невиновен?

Механик улыбнулся:

— Не все свидетели были столь «противоречивы». Таких была всего парочка. Может быть, это тоже своего рода театр. Я не хочу пускаться в догадки. Это слишком сложно.

— И все-таки, какое впечатление на вас произвел подсудимый?

— Он показался мне вполне искренним. Но, тем не менее, человеком, совершившим деяние.

— Валерий Иосифович, мне что-то не верится, что вы не сожалеете о своем решении.

Уже задав этот провокационный вопрос, я поняла, что допустила большую ошибку. Валерия Иосифовича Механика как будто подменили. Куда девались его обходительность, галантность и вежливость? Он отставил чашку, снял очки. Мне даже показалось, что у него заходили желваки. Похоже, последний вопрос вызвал у математика почти ярость. Правда, он быстро взял себя в руки и ответил:

— Вообще-то, прежде чем голосовать, я имею привычку думать. Сожалею о судьбе человека. Безусловно. Это гуманитарная сторона дела. Но решение есть решение. И я к нему пришел по совокупности своего жизненного опыта и того, что я услышал.

Я понимала, что с минуты на минуту хозяин укажет мне на дверь, но все-таки решила уточнить:

— Значит, это было продуманным решением?

Механик, за минуту до этого казавшийся раздраженным, внезапно успокоился, как будто что-то решил для себя, и устало ответил:

— Решение было обдуманным. Но я ведь уже говорил вам, что изначально оно было другим.

Потом он в очередной раз снял очки, посмотрел на меня и как-то жалобно спросил:

— Барышня, зачем вы меня мучаете? Я ведь больше вам ничего не скажу. И так уже, сам не знаю почему, сказал больше, чем мог. Давайте закругляться.

Валерий Иосифович не понимал, почему он «купился» на эту социологиню. Зачем согласился с ней говорить? Зачем пустил ее к себе в квартиру? Наверное, чувство вины. С кем-то хотелось поговорить об этом деле. Вроде как очиститься. Ведь все равно уже ничего нельзя изменить…

— Давайте вернемся к вопросам, — наконец сказал Механик и вздрогнул. То же самое несколько раз повторял в совещательной комнате Роман Брюн, когда они обсуждали вердикт.

Мне стало его жаль. Я поставила чашки в раковину и собралась уходить.

— У меня к вам последний вопрос. Он совсем безобидный. Как вас вызвали для участия в процессе?

— Мне позвонили и спросили: получил ли я открытку? Сказали, что я должен прийти на отбор присяжных с паспортом. Открытка пришла позже, когда меня уже выбрали. Во время отбора я пытался взять самоотвод. Несколько раз я объяснял, что 26 апреля мне надо уезжать в командировку. Но они уверяли меня, что это не причина для отказа.

Я не удержалась от оценки:

— Такое впечатление, что в суде за вас уцепились…

Мы уже стояли в коридоре. Я скинула домашние тапочки и собиралась надеть туфли. Механик снял с вешалку мою куртку и галантно подал ее мне.

— Многие отказывались участвовать, — объяснил он. — Я тоже не хотел, что называется, по бытовым причинам. Но потом понял, что это мой гражданский долг.

Это было сказано очень проникновенно и даже с пафосом.

Я спросила:

— Получается, что вы свой долг выполнили?

Механик так же серьезно продолжал отвечать, хотя уже повернулся ко мне спиной и открывал замок:

— Да, выполнил. Только на этот раз долг этот был неприятным. Как если бы я побывал в горячей точке.

Когда мы вышли из квартиры, я протянула ему руку для прощания и задала самый последний вопрос, который не давал мне покоя все это время:

— Среди вопросов, на которые отвечали присяжные, был вопрос о снисхождении. Известно, что четверо высказались за снисхождение. Кто они?

Механик улыбнулся. Пожал мне руку и ответил:

— Это тайна совещательной комнаты. Поэтому я ничего не могу вам сказать. Не хочу быть ни хуже, ни лучше других. Простите.

Это была его последняя фраза. Чувствовалось, что он мечтает, чтобы я поскорее ушла. Он вызвал лифт. Но не стал дожидаться, пока он приедет. В квартире раздался телефонный звонок. Механик махнул рукой, закрыл дверь и побежал к спасительному телефону.

По дороге домой меня не покидало ощущение недосказанности. В отличие от Александра Дружинина, Валерий Механик не вызвал у меня чувства брезгливости. Напротив, мне было его жаль. А ведь он тоже был одним из двенадцати.

«Такое ощущение, что он сожалеет об этом вердикте, но не решается признаться в этом даже самому себе. Наверное, он был одним из тех четырех, что проголосовали за снисхождение. Но почему все-таки он посчитал Летучего виновным?»

Аня позвонила как всегда неожиданно. На этот раз ее голос звенел от радости.

— Родион его нашел. Он в списке присяжных для окружного военного суда. Это невероятно. Это очень большая удача для нас.

Из ее слов я ничего не могла понять. Кого нашел Родион? При чем тут список окружного военного суда?

— Ты ничего не понимаешь! Роман Брюн, который был в коллегии присяжных и осудил Летучего, значится в списке кандидатов в присяжные для окружного военного суда. По закону, он не имел права входить в коллегию присяжных по нашему делу. Это маленькая надежда на то, что приговор могут отменить в Верховном суде.

Аня чуть-чуть успокоилась и постепенно объяснила мне, что произошло.

Оказалось, что адвокат Родион Гаврилов пошел в библиотеку, чтобы найти там список присяжных для городского суда.

Ему на глаза попался другой список. Для окружного суда. И в нем-то он и увидел знакомую фамилию.

Дальше события развивались достаточно интересно. Адвокаты Летучего написали жалобу в Верховный суд. Как и подозревала Аня, судьи Верховного суда закрыли глаза на явные нарушения закона. И утвердили приговор.

Борис Емельянов был в ярости. «Как они могли? Есть ли вообще правосудие в этой стране?» — возмущенно восклицал он в присущей ему театральной манере. Толпа журналистов, собравшаяся на крыльце Верховного суда, внимала ему, ожидая грозных и сенсационных заявлений. И он сделал по крайней мере одно такое заявление.

— Коллегия присяжных вынесла неправосудный вердикт. Но это еще не всё. Мы уже говорили, что присяжным были заданы неправильные вопросы и их ответ был предсказуем. Но самое возмутительное, о чем мы узнали совсем недавно: коллегия присяжных, вынесшая обвинительный вердикт ученому Алексею Летучему, была нелегитимной. В нее включили человека, который не имел права принимать участие в этом судебном процессе. Его имя — Роман Брюн. Мы нашли это имя в списке присяжных для окружного военного суда. Он должен был принимать участие в судебных процессах в этом суде, а его включили в коллегию присяжных по нашему делу в городском суде. Мы говорили об этом сейчас на кассации. Но нас никто не хотел слушать.

Адвокат Борис Емельянов даже не предполагал, что выпустил джинна из бутылки. Публично назвав фамилию присяжного Романа Брюна, он оказал своему подзащитному большую услугу. Журналисты нескольких газет процитировали слова адвоката. А через пару дней в бюро «Емельянов и партнеры» раздался неожиданный звонок.

— Знаешь, такое впечатление, что Родиону просто Бог помог. — Аня в мельчайших подробностях рассказала мне о том, что произошло дальше. — Как он наткнулся на этот список! А уж за адвокатом Емельяновым не заржавеет. В отличие от всех других, он не стал скрывать фамилию присяжного. И это сработало. К нему пришел бывший водитель этого самого Брюна. Он в девяностых годах работал вместе с ним в российском посольстве в Варшаве. Брюн тогда был первым секретарем посольства. Водитель признался, что терпеть не может своего бывшего начальника, вот и решил его заложить. Он говорил, что Брюн — очень неприятный и высокомерный человек, который с подчиненными обращался как с быдлом. Выставлял себя этаким суперменом, хвалился своими связями в КГБ и во внешней разведке. Водитель не знал, почему успешная дипломатическая карьера Романа Брюна неожиданно закончилась и его раньше времени отозвали в Москву.

«Как и многие советские шпионы, он работал под прикрытием иностранного посольства. Работал много лет, прежде чем ему было доверено ответственное задание. Ни больше ни меньше — получать информацию от одного из наших высокопоставленных чиновников, завербованного российской разведкой, и передавать эту информацию в Москву…» — я читала вслух статью из польского еженедельника, переведенную на русский язык.

Мы с Аней снова сидели у меня на кухне. Вся раковина была забита грязной посудой. Накануне у нас допоздна засиделись гости. Вымыть посуду ни у кого из моих домашних не хватило сил. Утром, наспех выпив кофе, все они убежали по делам. На рабочем столе рядом с компьютером лежал путеводитель по Болгарии на французском языке. Через десять дней я должна была закончить перевод путеводителя на русский. В «Резонансе» мало платили, поэтому приходилось подрабатывать.

Я собиралась помыть посуду, заняться переводом, а в три часа у меня было назначено интервью с экспертом по жестокому обращению с детьми. Как оказалось, в этот день моим планам не суждено было сбыться: в дверь позвонила Аня Сваровская. Сбросив элегантный черный пиджак и скинув черные сапоги на платформе, она достала из сумки большую серую папку и чуть ли не приказала: «Читай!» Вот я и читала.

«Роман Брюн начал карьеру в нашей стране как простой журналист, потом работал руководителем информационного агентства, а за особые заслуги его направили на дипломатическую работу в посольство. Он великолепно говорил по-польски, умел нравиться женщинам, был галантен, предупредителен и остроумен. Пожалуй, единственной слабостью этого русского с французской фамилией была страсть к алкоголю. Он мог выпить много, но не пьянел и охотно продолжал разговор с уже изрядно захмелевшими собеседниками. Некоторые польские газеты писали, что Роман Брюн был двойным агентом. В какой-то момент его завербовала польская разведка, и он рассказал об одном очень высокопоставленном польском чиновнике много лишнего. Обещал предоставить документы, изобличающие связь этого человека с российской разведкой. Прокуратурой Варшавского округа было возбуждено уголовное дело по факту возможной передачи информации иностранной разведке.

Но уже через несколько месяцев это уголовное дело было благополучно закрыто. Официальные лица заявляли, что у них недостаточно доказательств для предъявления обвинения конкретным лицам. Об этой истории наши газеты писали очень много. Но так и осталось непонятным, кем был Роман Брюн — только лишь российским офицером госбезопасности, работающим на разведку, или все-таки двойным агентом. Неизвестно, говорил ли он правду о связях нашего высокопоставленного чиновника с российской разведкой, или это была сознательная дезинформация. Одно можно сказать с уверенностью: дипломатическая карьера Романа Брюна в нашей стране закончилась раньше времени. Из-за громкого скандала вокруг его имени он был вынужден разорвать контракт и, не дожидаясь неприятностей, уехать в Москву. Многие польские журналисты спустя годы пытались найти его и узнать, как сложилась его судьба. Но его телефоны не отвечали: красавец дипломат как в воду канул».

— Вот тебе и на! — присвистнула Аня, когда я закончила читать.

— Похоже, наш присяжный был не простым шпионом, а двойным агентом, — констатировала я. — Если верить польской прессе, Роман Брюн, будучи завербованным поляками, зачастую предоставлял им дезинформацию, координируя свои действия с российской разведкой.

— Как бы то ни было, срок его пребывания на дипломатической работе в посольстве был сокращен. Почему поляки не смогли привлечь его к уголовной ответственности? Наверное, считали, что недостаточно доказательств. Водитель, который работал с ним в Польше, рассказал Борису Емельянову, что дальнейшая судьба Брюна сложилась не так уж и плохо. Он создал коммерческую фирму с американским партнером, занимается оптовыми поставками продуктов.

— Выходит, Брюн неслучайно оказался присяжным на «шпионском» процессе. Проблематика ему хорошо известна.

Аня курила одну сигарету за другой, а я нервно пила кофе и поглядывала на часы. О том, чтобы вымыть посуду или сесть за перевод, не могло быть и речи. Но больше всего меня волновало интервью. Я решила его отменить: после истории с разведчиком Брюном говорить о жестоком обращении с детьми совсем не хотелось.

— Ты даже не представляешь, Лиза, как для нас важна вся эта история, пришедшая из прошлого века. Есть доказательства, что Брюн работал в посольстве. Есть доказательства, что он был причастен к скандалу в Польше. Скандал не оставляет сомнений в том, что работа этого человека в посольстве была всего лишь прикрытием другой, скорее всего, разведывательной деятельности. Во время отбора присяжных всем задавался вопрос: «Имели ли вы в прошлом или имеете ли в настоящее время отношение к спецслужбам?» Брюн ответил отрицательно. Теперь уже очевидно, что он намеренно скрыл информацию. Из всех двенадцати присяжных только о нем мы доподлинно знаем, что он — сотрудник спецслужб. Но, похоже, большинство присяжных также скрыли свою принадлежность к ФСБ.

— Все это здорово, но объясни, пожалуйста, как информация о Романе Брюне может повлиять на судьбу Летучего? — допытывалась я у Ани.

— Это важно для Европейского суда. Наш суд, как видишь, глух и нем, — объяснила Аня.

— Для меня Европейский суд — какой-то мифический орган. А дело Летучего — ужасно грустная история. Суд закончился. Ученого осудили. Объясни мне все-таки по-честному, что называется — не для печати, что произошло на самом деле? — попросила я Аню.

— Я попробую, хотя это будет нелегко. Ты спрашиваешь: что произошло? Человека обвинили в шпионаже. Уж кого-кого, а его в этом заподозрить было невозможно. Он общался с иностранцами и делал для них обзоры газет, потому что был на сто процентов уверен, что рассказывает то, о чем все уже давно знают. Если бы он знал, что имеет дело с разведчиками, то нарочно наплел бы им небылиц, чтобы их дезинформировать.

— Ты хочешь сказать, что он, желая заработать и будучи уверен, что это не пойдет во вред его стране, работал на мошенников, то есть на фирму, которая платила деньги за туфту, которую он ей поставлял? Значит, иностранцы знали, что информация Летучего не содержит секретов? Или она их устраивала?

— Мы знаем только то, что мы знаем, — покачала головой Аня. — Можем говорить только то, в чем сами уверены. В деле нет доказательств, что Летучий сотрудничал с разведкой. Мне вообще непонятно, почему на роль шпиона выбрали именно Летучего. Но мне абсолютно понятно, что спецслужбы хотели во что бы то ни стало засадить в тюрьму именно его. Поэтому они подобрали специальных присяжных, внедрили в коллегию бывшего сотрудника российского посольства в Польше, засветившегося своей шпионской деятельностью.

— Похоже на детективный роман, — присвистнула я.

— К сожалению, это не роман. Это жизнь человека. Его на долгие годы упрятали в тюрьму. За что? Правозащитники говорят о шпиономании, овладевшей умами наших политиков. Думаю, дело не только в шпиономании, но и в желании получить новые звездочки и места «пожирнее».

Приговор по делу Летучего вступил в законную силу. На днях его должны были этапировать в колонию. Дело закрыто. Очередное дело, о котором я писала. Мне оставалось только сложить свои заметки в папку, где хранились статьи о других взволновавших меня историях. Можно было начинать собирать книгу, которую я задумала. Эта книга представлялась мне в виде пазла из разных человеческих историй. В собранном виде пазл должен был составить картинку из жизни отечественной судебной системы и людей, попавших в ее жернова.

В ряду всех этих историй дело Летучего стояло особняком. В нем столько всего было намешано: детективная история, шпионы, манипуляция присяжными, подлость, страх. Мне очень хотелось поговорить с самим Летучим. Но я понимала, что в интервью для газеты, отвечая на вопросы, переданные через адвокатов, Алексей не сможет рассказать мне всю правду.

Аня показала мне письмо, которое Летучий прислал из тюрьмы домой. Я перечитала его несколько раз. И поняла, что Алексей, просидевший почти пять лет в тюрьме, стал настоящим зэком: сочиняя письма, учитывал, что их прочтут не только его близкие, но и цензоры. Тем не менее письмо было очень откровенным, и мне показалось, что я начинаю понимать этого человека и логику его поступков. Мне показалось, что все эти годы ученый вел сам с собой тяжелую внутреннюю борьбу, выбирая единственно возможный для себя путь — путь отстаивания своей собственной правоты, непонятной для других. Это был путь разочарования в прежних идеалах, путь осмысления своей собственной вины, не имеющей отношения к виновности в шпионаже.

«Мама, милая мамочка! Вчера я получил твое большое, до крайности тревожное письмо. Ты пишешь: „Сейчас начинается новый этап нашей жизни. Я пока не знаю, как у меня все пойдет. Потеряна вера во все“.

А ведь это — не так! Вот давайте задумаемся — а во что вера-то потеряна? Мы верили в то, что есть, есть люди добрые и честные — и что же, разве это не так? Да нет же, люди эти поддерживали вас (и меня), они на улицах подходили, звонили, писали, чтоб только сказать, что они не согласны с произволом.

Но кое-что мы действительно потеряли — только вот стоит ли об этом жалеть, остается открытым вопросом. Мы потеряли веру, наивное ожидание того, что абстрактно-коллективный „барин“ разберется, восстановит по доброй воле справедливость. Мы потеряли ее, как теряли до нас сотни тысяч людей, сотни тысяч семей — но лучше ли нам было бы пребывать в этой наивной вере в „доброго царя“, „умных чиновников“ и т. п.? Очень болезненно расставаться с этой верой, одним из последних оплотов доверия к той „машине подавления“ (по Ленину), которая надстроена над обществом, — но тем самым мы ведь уходим от пагубной, усердно и усиленно насаждаемой сверху иллюзии того, что решение всех своих проблем мы должны и можем отдать государству, пребывая в положении послушных овец и ничего не предпринимая для защиты своих интересов, все сделает за нас „компетентный дядя“. Удобная иллюзия — для тех, кто таким образом здорово упрощает свою жизнь: собственно говоря, из-за такой моей позиции безоговорочного доверия к людям с твердыми серо-стальными взглядами и возникла вся эта белиберда. Руки-то оказались не совсем чистыми.

В канонической физфаковской опере „Черный камень“ есть такие слова: „…Жизнь человека сарказма полна“. Что-то похожее пришло мне в голову когда буквально два-три дня назад сделал я открытие, убедительно показавшее мне, до чего наша с вами — я имею в виду страну — история движется если не по кругу, то уж по очень плотно сжатой спирали. Сарказм ощутимо влился в мою и без того наполненную жизнь!

…Помню, вместе со всей страной я с трепетом наблюдал в ночь с 24 на 25 марта за мельтешением цифр на экранах Центризбиркома: кто же, ну кто же придет первым, кто станет твоим новым избранником, Россия? И с каким теплым чувством смотрел я уже после, переключая канал за каналом в упоительном стремлении еще раз услышать, прикоснуться, такие простые, от самого сердца — и к сердцу! — идущие, такие простые, но наполненные глубочайшим смыслом слова такого безмерно простого и человечного, плоть от плоти — невысокого худощавого человека: „Я могу — а значит, считаю, что должен…“, и дальше важные для каждого планы, указания цели. Как емко, как продуманно прозвучала эта сказанная экспромтом, но, чувствовалось, выстраданная, взращенная в сердце фраза!

Впрочем, это захлестнуло, поднялось в душе теплой волной самое важное, самое запомнившееся за последние полтора месяца. Я-то вообще о другом. Об истории. Восемьдесят два года тому назад, в феврале 1922 года, невысокий, едва заметно полноватый, не так уж сильно лысеющий человек замер над листом бумаги. Владимир Ильич Ленин обращается к членам политбюро ЦК РКП(б) по вопросу об изъятиях ценностей у церкви: „Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем и потому должны произвести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления….Чем больше представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше “.

Какой сарказм! Становится понятно авторство гениально емкой формулы „могу — должен“. Но вот контекст, в котором впервые родилась эта формула… Какие негодные, недопустимые рождаются параллели! Советники постаралась. Посоветовать использовать такую яркую фразу — по-настоящему стоящий совет. В плане пропагандистского эффекта очень хороший ход. Вот только, найдя эту фразу в ленинской работе… Эх, знать бы, что только эту формулу советники новому президенту посоветовали использовать!.. А не образ действий, modus operandi… Вот где сарказм, наполняющий жизнь.

Ладно, прочь все умонастроения — возвратимся к архивно-историческим мотивам и вспомним „Наш человек в Гаване“ Грэма Грина. Уормолд, продавец пылесосов, завербованный британской разведкой для шпионажа на Кубе и получающий за это немаленькие суммы. Что же вы думаете? Чтобы оправдать все эти расходы, ему, понятно, приходилось регулярно сочинять донесения. С помощью большой квартиры и очередного номера „Тайм“, уделявшего немалое место Кубе на своих страницах, а также с помощью различных правительственных изданий по экономическим вопросам, а главное — с помощью своей фантазии он умудрялся сочинять одно донесение в неделю. Изумительно описанный пример того, как газеты выдавались за разведывательную информацию. Мои соседи по камере, читая книгу, сразу же заявили мне: „Там один в один про тебя“.

Характерно, что британцы, когда характер работы „их человека в Гаване“ выяснился, тоже предпочли сделать вид, что Уормолд действительно был шпионом (ради спасения лица Службы, ради того, чтобы не сочли дураками, неспособными отличить выписки из газет от развединформации). И именно из-за такой позиции разведки ее сотрудники в романе Грина предстают дураками. Те же самые действия, только зеркально отображенные, — действия контрразведывательные, превозносимые сейчас от имени ФСБ ее полковниками как крупная победа, неизбежно приведут к такому же итогу, к такой же оценке.

Поэтому-то я считаю, что люди, загнавшие меня в лагеря, совершают фундаментальнейшую ошибку в оценке того, что считать проявлением дурости. Дурости, которая гораздо хуже, чем чудовищная несправедливость действий, которую они отстаивают как единственно правильную меру. Люди, перечитывайте иногда Грэма Грина!

Вот такое вот соображение, растянувшееся, увы, ровно на месяц и два дня. Пусть это будет первым большим письмом из тех, о которых ты просишь, мама… А пока я пожелаю всем нам — удачи, душевного равновесия и душевных сил, чтобы противостоять овеществленному бреду людей, делающих глупость и панически боящихся, что их при этом посчитают дураками.

Твой Алексей».

Квартира судьи Мухиной утопала в цветах. Цветы стояли повсюду: в больших вазах, в банках, в кастрюлях. Охапки роз плавали в ванне.

Вчера вечером Галина Викентьевна торжественно отмечала в ресторане «Лубянский» защиту кандидатской диссертации. Она сама ни за что бы не согласилась праздновать это событие. Но муж уговорил. «Галка, такой случай нельзя упускать, — убеждал он ее. — Не каждый судья в наше время решается защитить диссертацию. А в твоем реферате написано, что диссертацию курирует Управление ФСБ по Москве и Московской области! Это дорогого стоит. Тебе доверяют. Ты обязана проставиться».

Вот Галина Викентьевна и проставлялась. Даже Елена Алексеевна со своим мужем-генералом пожаловала. Вообще из «конторы» было много народа. К ней подходили незнакомые солидные люди, поздравляли, дарили цветы.

Благодарили за успешно проведенные судебные процессы по «шпионским делам». Вспоминали и другие процессы. Говорили, что она выбрала очень актуальную тему: «Сравнительный анализ антитеррористического законодательства в России и во всем мире». Ее научный руководитель заверил Мухину, что на такую тему она могла бы сразу и докторскую защитить. Галине Викентьевне показалось, что это уж слишком. И так пришлось на несколько месяцев уйти с работы: невозможно было совмещать судебные слушания и работу над диссертацией. Но, решив писать диссертацию, Мухина знала: ей это необходимо. Жизнь складывалась таким образом, что кроме суда и мужа, с которым она знакома еще со студенческой скамьи Саратовского юрфака, у Галины Викентьевны, в жизни ничего не было. В молодости завести детей не получилось, теперь уже было поздно. Поэтому-то нужно было изо всех сил делать карьеру.

Теперь, когда защита диссертации и ее бурное празднование остались позади, судья Мухина даже с некоторой грустью подумала, что придется возвращаться в суд. Нельзя сказать, что судейская работа ей уж очень наскучила. Но в последнее время в жизни Галины Викентьевны появилась одна внутренняя проблема, с которой она никак не могла справиться: ей стали сниться неприятные сны. Неприятными снами она считала такие, в которых видела судебные заседания и подсудимых, приговоренных ею к длительным срокам заключения. Когда она однажды рассказала об этом мужу, он просто поднял ее на смех: «Галка, у тебя что, угрызения совести? Тебе не в чем себя упрекнуть. Ведь ты — не просто судья. Ты — спецсудья. А это значит, судья по специальным делам, по делам особой важности. В таких делах не может быть оправдательных приговоров. Послушай, у тебя в последнее время нервы ни к черту. Сходи-ка ты к психологу. Кажется, у вас в суде должен быть такой специалист, для особо совестливых судей». Галине Викентьевне не хотелось объяснять мужу, что она ни за что на свете не признается своим коллегам, что у нее психологические проблемы. Не дай бог, об этом узнает председатель горсуда. Вызовет на ковер, устроит обструкцию в присутствии коллег — и прощай, карьера.

Впрочем, мечтая о карьере, Галина Викентьевна и сама в точности не знала, чего же ей все-таки надо. Хочет ли она стать председателем горсуда, если судья Филиппова уйдет на повышение или ее за какие-то непонятки отправят в отставку? Хочет ли она руководить другими судьями и судебными процессами, что избавит ее от встреч с подсудимыми и их родственниками? А ведь иногда общение с родственниками превращалось в настоящую пытку. Бывали такие мамаши, которые ухитрялись всеми правдами и неправдами проникать в ее кабинет и умоляли «судить по справедливости и по закону», рыдали, чуть ли не на колени падали. В таких случаях Галина Викентьевна, с виду производившая впечатление железобетонной и невозмутимой, обычно терялась, начинала говорить нечто вроде: «Успокойтесь, не переживайте…» Хваталась за телефонную трубку и вызывала судебных приставов. На всякий случай. Кто знает? А может, провокация… Взятку дадут или подарок какой, а потом не отмоешься… Может, ну ее на фиг, судебную практику? Лучше, как Елена Алексеевна, иметь дело с себе подобными — судьями да прокурорами. Но председатель горсуда, увы, пока на повышение не уходила. Она устраивала Администрацию президента по всем параметрам на этом посту. И похоже, ее менять пока не собирались. Вот и получалось, что и Мухиной не судьба куда-то двигаться. Приходилось сидеть на старом месте. Только стало это место ее тяготить.

Она иногда думала: заплатила бы любые деньги, чтобы избавиться от навязчивых снов, которые снились ей почти каждую ночь. А потом эти печальные лица продолжали мучить ее и днем. Стоило на минуту расслабиться, как перед глазами возникали мужчины и женщины, молодые и не очень, стоящие и сидящие в судебных клетках. Люди, которые ждали от нее решения своей судьбы. Как избавиться от этих навязчивых картинок, Галина Викентьевна не знала.

Вернувшись из отпуска, в первый же день работы судья Филиппова вызвала судью Мухину к себе. Открыв дверь к ней в кабинет, Галина Викентьевна увидела, как председатель суда снимает новую шубу из голубого песца и бережно вешает ее в шкаф. Войдя в кабинет к начальнице, Галина Викентьевна первым делом воскликнула:

— Боже мой, какая красавица, удивительный мех!

— А, вы о моей обновке, — засияла Елена Алексеевна. — Да, удивительный мех, ювелирная работа. Вот, полюбуйтесь! — Она открыла дверцу шкафа и показала судье Мухиной шубу.

Та пощупала мех и решила похвалить начальницу за тонкий вкус:

— Умеете вы выбирать красивые вещи, Елена Алексеевна!

Судья Филиппова заулыбалась, закрыла шкаф и предложила Мухиной сесть.

— Соскучились без работы, уважаемая Галина Викентьевна? — спросила она и спохватилась, желая приласкать подчиненную за лесть: — У вас на банкете было ужасно весело! Я, правда, выпила слишком много вина, пришлось пораньше уехать домой. Кстати, вы, наверное, слышали, что ваш приговор по делу Летучего устоял в Верховном суде, хотя адвокаты и пытались доказывать, что коллегия присяжных была нелегитимной. Они придумали, что якобы среди присяжных были бывшие сотрудники ФСБ. Но, как мы и ожидали, Верховный суд не обратил на эти инсинуации никакого внимания. Теперь жалобу ученого зарегистрировал Европейский суд. Эта бодяга может длиться несколько лет и не будет иметь к нам никакого отношения. В любом случае вы сработали на совесть. Это не только мое мнение. И еще: у меня для вас есть сюрприз. На днях из прокуратуры поступило небольшое дело по терроризму, что называется, по вашей «кафедре». Дело занятное. В газетах его уже обсуждают. Кричат, что следователи его сфабриковали. Я так не думаю. Думаю, приговор должен быть достаточно суровым. Дело, что называется, знаковое. Чеченка-шахидка планировала взрыв, но оперативники ее взяли раньше. Она нашла себе пособников — двух русских девчонок, сдуру принявших ислам. В общем, не соскучишься. Чеченка, правда, свою вину не признает. Но это, как вы понимаете, усугубляет ее положение. В общем, вот оно — дело. Берите, читайте.

Елена Алексеевна вручила судье Мухиной пухлую папку и кивнула. Это означало, что аудиенция окончена.

«Здравствуйте, Елизавета Паншева! Вы меня не знаете, а я о Вас слышала от знакомых. Надеюсь, что у Вас все хорошо и Вы не будете в обиде, что я к Вам обращаюсь. Мне посоветовали Вам написать. Сказали, что Вы сможете мне помочь. Меня зовут Фатима Мухадиева. Я — чеченка. И отсюда все мои неприятности. Я думаю, что Вы слышали мою фамилию. Какое-то время назад о моем деле писали в газетах, говорили по телевидению. Нашлись люди, которые пытались мне помочь. Но сейчас я нахожусь в Потьме, в Мордовии, в колонии. И сидеть мне здесь, если Вы мне не поможете, еще долгих пять с половиной лет. Но главное — не это. Я, может быть, столько и высижу. Я молодая, мне 25 лет. Но мне очень жалко мою маму. Она все свои силы и здоровье гробит из-за меня.

Когда меня посадили, ей пришлось только адвокату шесть тысяч долларов заплатить. Потом, правда, правозащитники нашли мне бесплатного защитника. То есть за его работу платили. Платили иностранцы. Мама очень хотела продать наш дом. Я ее умоляла, чтобы она не продавала. Надеюсь, что она меня не обманывает и правда не продала.

Я знаю только, что она живет в долг. Потому что передачи мне и поездки ко мне на свидания стоят очень дорого, а ей надо еще поднимать моих двух сестер. Они еще школьницы.

Теперь оказывается, что у нее нашли катаракту, один глаз совсем почти ничего не видит. Вроде нужно делать операцию. Значит, опять нужны деньги. Но где их взять?

Елизавета Паншева! Вы, наверное, удивляетесь и не понимаете, зачем я Вам все это рассказываю. Мне сказали, что Вы людям помогаете.

Я Вас очень прошу, прочитайте эти мои записи и, если у Вас есть возможность, передайте их президенту Рамзану Кадырову. Может, он сможет перевести меня в Чечню. Если бы я могла отбывать наказание там, это было бы лучше для всех. Прежде всего, для мамы и сестер. Чтобы мне помочь, мама вынуждена жить и работать в Москве. Работает буквально 24 часа в сутки в магазине. Отец у меня давно умер.

Если Вы не сможете передать мой дневник Кадырову, можете его сжечь.

С уважением и с добром,

Фатима Мухадиева».

Я крутила в руках большой конверт со своим домашним адресом. Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Москвы. Фамилии отправителя на конверте не было. Из конверта я достала толстую ученическую тетрадку в 48 листов. Прочитала первую страницу и вздрогнула. Я поняла, что мне придется дочитать эту тетрадь до конца.

Сентябрь 2003. Как же мама уговаривала меня не уезжать в Москву! «И чего тебе не хватает здесь, — говорила она. — Ты пользуешься полной свободой. Ездишь в Ростов на сессию, когда хочешь, работать тебе особенно не надо. Потерпи немного. Скоро эта война закончится. Поедешь к тетке в Грозный. Будешь там учиться. Сдалась тебе эта Москва!»

Но как же осточертела жизнь в нашем селе! Каждый день одно и то же. Мне так хочется вырваться на свободу! Тяжело видеть людей, которые живут одним днем. Без всякой надежды на будущее. В воздухе буквально стоит страх и ужас. Страх перед тем, что было с ними, с их знакомыми и родственниками. Перед тем, что может случиться в любую минуту. Наше село война пощадила. Боевики к нам не заходили. А на нашей улице жило очень много русских. Я их всех знала. Мы дружили. Ничего плохого про них сказать не могу. Относились они к нам нормально. Никакой разницы не чувствовалось: чеченцы мы или русские. Правда и то, что настоящей войны в нашем районе никогда не было. Вот мама и старалась делать вид, что ничего страшного не происходит. Не разрешала нам смотреть телевизор. Не хотела, чтобы мы видели все эти репортажи, слушали про подрывы фугасов, про похищенных людей, убитых федералами и остановленных на блокпостах чеченцах. Но в школе все равно рассказывали разные истории. Да и беженцы тоже приходили в наше село из других мест. Самое страшное — это рассказы про зачистки. Какое точное слово! Этих людей в черных шапках, в масках так и называли «чистильщики». Рассказы разных незнакомых между собой людей казались продолжением одной и той же истории. Всегда одно и то же: сына или мужа забрали, по всем комендатурам побегали, нигде нет. А на следующий день как будто бы случайно появляются «ходоки» от военных и предлагают труп обменять на ствол или на деньги.

Как все это опостылело! Хотелось убежать туда, где вся наша жизнь показалась бы бредом или ночным кошмаром. А тут позвонили от Заура, бывшего нашего соседа, который вместе с братьями перебрался в Москву еще в 2000 году. Заур просил о помощи. Ему подбросили наркотики, и он сидел в московской тюрьме. Я решила обязательно ехать. Умоляла маму. Про Заура, правда, ничего не сказала. Сказала, что хочу зарабатывать деньги, ведь маме трудно сестер поднимать. Мама дала слабинку: разрешила мне уехать.

20 сентября 2003. Я в Москве у тетки. Живу у метро «Выхино». Так странно. Когда еду в метро, на меня все смотрят с интересом и вроде бы даже с испугом. Я стараюсь одеться попроще. В короткой юбке. Конечно, без платка на голове. Каблуки купила. Зауру отнесла передачу в «Матросскую Тишину». Он сигареты просил, колбасу, сыр, конфеты. Они, наверное, там между собой делятся всем. Но и очередь там в тюрьме сдать передачу! Кажется, будто вся Россия сидит.

25 сентября 2003. Сегодня первый день, как я пошла на работу. Страховая компания. Буду страховать автомобили. Пока на телефоне отвечаю на звонки. А потом, может, доверят что-нибудь поинтересней. Здорово. Все так чисто, культурно. Все улыбаются. Проблема с квартирой. У тетки больше жить неудобно. Придется снимать. Квартиру никак не получится. Ну хотя бы комнату. В воскресенье пойду в мечеть. Посмотрела на карте, где она находится. Оказалось, что совсем недалеко от работы. В ближайшую субботу обязательно пойду.

Я отложила дневник и срочно начала наводить справки по делу Мухадиевой. Мне почему-то показалось, что с этим делом надо спешить. Я узнала, что в суде молодую чеченку защищал известный адвокат Виктор Поповский. Уже на следующий день я отправилась к нему.

Виктор Поповский назначил мне встречу в офисе одной из демократических партий, с которой он тогда работал. Писал жалобы на нарушения во время предвыборной кампании, оказывал юридическую поддержку. Я без труда нашла особняк на Новокузнецкой. Охранник объяснил, что Виктор Поповский принимает на третьем этаже. В маленьком кабинете, заваленном бумагами и книгами, сидели двое. Один из них — адвокат Поповский. В кожаной куртке, коротко стриженный, Виктор скорее походил на опера, нежели на адвоката. Как я потом узнала, он действительно несколько лет работал следователем в прокуратуре. Потом эта работа ему опротивела, и он быстро «перековался», устроился работать в коллегию адвокатов, которую возглавлял его бывший коллега — саратовский «следак», и стал страстно защищать тех, кого раньше с таким успехом и упорством ловил. Оказавшись по другую сторону баррикад, Поповский азартно сражался с циничными следователями, «лепившими» уголовные дела и «закрывавшими» невиновных.

— Девчонку надо срочно спасать, — заявил он мне, не успела я войти в комнату. — В колонии она пропадет. Над ней там издеваются. К ней приезжают эфэсбэшники, требуют сдать ваххабитское подполье. Назвать имена, адреса, явки. Сама подумай, как можно сдать то, чего не существует? А если и существует, как можно назвать имена тех, кого ты не знаешь? За отказ от сотрудничества ей мстят: про нее распускают слухи, что она спит с сокамерницами. Это же будет клеймо на всю жизнь. Тем более для чеченки. «Тюремная почта» работает быстрее, чем вольная. Дойдет до ее соотечественников на воле. Девчонку ославят на всю жизнь. Самое главное, запомни, Фатима — невиновна. Что ей делать восемь с половиной лет в этой Потьме?

— У меня там в сталинские времена бабушка сидела. Я знаю, это страшные лагеря Дубравлага. А о Фатиме я раньше ничего не слышала. Расскажите, за что ее все-таки посадили?

Поповский говорил очень быстро, хоть и заикался, так что мне с трудом удавалось вставить слово.

— Все очень просто и подло. У «конторы» кончились шахидки. Вот Фатиму и подставили.

— То есть как кончились?

— Натурально, кончились, и все тут. — Виктор насыпал в высокую чашку три ложки растворимого кофе, столько же сахара, залил кипятком. Предложил мне последовать его примеру. Отхлебнув кофе и закурив, принялся объяснять, что, по его мнению, случилось с Мухадиевой: — Ты, наверное, слышала о том, что в Чечне и в других южных республиках ваххабиты готовили женщин-террористок, которые потом приезжали в Москву. Помнишь взрывы на Рижском рынке, взрыв в Тушино на стадионе, теракт около «Метрополя», неудавшийся взрыв в кафе на Тверской?

— Да, конечно, помню.

— Так вот. Этих шахидок готовили не ваххабиты, а наши с тобой доблестные спецслужбы. Это было нужно, чтобы постоянно раздувать огонь войны. Чтобы война в Чечне не прекращалась. Но находить таких девушек, готовить их к совершению терактов не так-то просто. Нужны специальные люди. Специальные вербовщики и тренеры. Была создана сеть, которая и работала только на это. Женщин, как правило, вербовали из сестер, дочерей, жен тех чеченцев, которых похищали, убивали, которые пропадали без вести. Предпочтение отдавалось девушкам, готовым мстить. Но найти идейных не так-то просто. Их единицы. Кому охота умирать? Вербовать смертниц становилось все трудней и трудней. Да и журналисты стали уж слишком этой темой интересоваться. Были такие, которые очень близко подобрались к вербовочным лагерям. Появилась опасность, что они могут раскрыть всю систему и раструбить о ее существовании на весь мир. Тогда по цепочке в Москву сообщили, что взрывов больше не будет. Нет человеческого материала. Нет больше шахидок.

Я слушала Виктора Поповского и ловила буквально каждое слово. Так моя трехлетняя внучка слушает сказки, которые я ей рассказываю перед сном.

А он продолжал:

— Московские чекисты были в панике. Получалось, что для продолжения войны нет оправдания. Кончились террористы! Начальство дало секретное задание нижестоящим службам: «Срочно нужны шахидки. Делайте что хотите, но вы должны поймать хотя бы одну. Еще лучше, если у нее будут сообщницы. Приказ: следить за всеми чеченками, приезжающими в столицу». И надо же, черт дернул Фатиму Мухадиеву оказаться в Москве осенью 2003 года. Почему она это сделала: то ли по глупости, то ли из-за любви к какому-то парню, которой уже в Москве ошивался, — не знаю. Но факт в том, что за ней установили слежку. Она стала ходить в мечеть. Прислали ей туда девчонку, чтобы та ее раскрутила, чтобы на нее набрать побольше компромата. Ловушка захлопнулась. Остальное было делом техники. И что мы имеем в результате? Громкое разоблачение опаснейшей террористки. Предотвращение взрыва в крупном торговом центре. Взрыва, который мог бы унести сотни жизней.

Виктор замолчал. Он выпил весь кофе. Начал готовить себе вторую чашку такого же крепкого напитка.

— Кто эта девушка, которая раскрутила Фатиму?

— Здесь не обошлось без предательства и обмана. Фатима познакомилась с Машей и Верой — двумя русскими девушками, принявшими ислам. Маша — самая настоящая стукачка. Она подружилась с Фатимой по заданию ФСБ. Вера — просто дурочка. На следствии обеих запугали. И они давали те показания, которые их просили давать. Маша когда-то принимала наркотики, ее чуть не посадили. Поэтому ей и родителям объяснили, что если она на ФСБ работать не будет, то ее быстренько посадят. Статью подберут. За Фатимой кроме Маши и Веры приставили Тимура, оперативника из РУБОПа, обещали ему повышение по службе. Он должен был провести настоящую спецоперацию. Все разыграли как по нотам: однажды, когда Фатима вместе с подружками поехала снимать квартиру, ее задержали, проверили регистрацию. Она была просрочена. Фатиму доставили в отделение. Взяли отпечатки пальцев. Пугали арестом. Тут появился Тимур. Сказал, что поможет.

— Почему Фатима ему поверила?

— А что было делать? Восемнадцатилетней девчонке надо было кому-то верить. Тем более он чеченец. Значит, свой. Москва в тот момент стала для Фатимы враждебным городом. Тимур же обещал уладить дело с регистрацией, найти ей квартиру. И действительно, Фатиму на этот раз из милиции отпустили. На следующий день Тимур ей позвонил и предложил комнату в общежитии на Ленинском проспекте. Причем бесплатно. Откуда ей было знать, что в общежитии установили видеонаблюдение и все разговоры записываются. Это была первая часть эфэсбэшного плана. Вторая его часть — подружки, в частности Маша, должны были раскручивать Фатиму на опасные разговоры. То есть специально вести с ней разговоры о шахидках, о войне в Чечне, о плохих русских, убивающих чеченцев. Все только для того, чтобы потом на суде можно было обвинить Фатиму в том, в чем ее и обвинили — в «подстрекательстве к террористическим актам, в подготовке шахидок».

Выслушав версию адвоката Поповского, я поплелась домой. То, что я узнала о «деле Мухадиевой», было невероятно, казалось полным бредом и не поддавалось логике. Мне хотелось узнать об этом побольше. Я достала дневник и стала читать. Фатима подробно описывала свою встречу с русскими девушками в мечети и довольно сухо, почти в телеграфном стиле рассказывала о том, как они втроем оказались в общежитии на Ленинском проспекте. Из ее схематичного описания было понятно, что девушки не то чтобы жили душа в душу. Они постоянно ссорились. Фатима пыталась их воспитывать, ругала за бранные слова, напоминая о том, что мусульманки должны быть скромными. Они возражали, просили, чтобы она побольше рассказывала о Чечне, об обычаях, о нравах, о чеченцах. Иногда как будто провоцировали: «Как ты относишься к терактам, к шахидкам?»

27 февраля 2004. Я говорила им, что могу понять чеченок-шахидок. Могу рационально представить, что происходит в голове той женщины, у которой убили брата, забрали во время зачистки мужа. Убили их просто так, ни за что, бросили умирать, как собак. Представляю, что можно чувствовать, если тебе предлагают выкупить тело твоего родственника. Могу понять, что в отчаянии решишься на то, чтобы мстить, может быть, стать шахидкой… Но сама я, конечно, никогда бы на это не пошла. Нет у меня таких качеств…

3 марта 2004. Был обычный рабочий день. Заключила две удачные страховые сделки. Собиралась идти домой. Думала, что по дороге зайду куплю чего-нибудь вкусного. Может, порадую девчонок чем-нибудь. Конфет, что ли, возьму. Очень они сладкое любили. Когда я вышла из офиса, путь в подземный переход на «Китай-городе» мне преградили двое парней. Их лица мне показались знакомыми. Кажется, один из них несколько дней назад оформлял у меня страховку на «Мазду». Они жестом пригласили меня в милицейскую машину. Там сидели еще двое. «Нам надо проверить у вас регистрацию, — сказал один из них. — Проедем в отделение». И хотя у меня была регистрация, я сразу же стала звонить Тимуру. Мы так с ним договаривались: если что, я звоню. Когда я позвонила, он попросил передать трубку одному из милиционеров. А мне сказал, мол, не волнуйся, сейчас разберутся. Как я потом поняла, он мне врал. Никто не собирался разбираться. Меня привезли на метро «Проспект Вернадского». Там в отделении милиции сняли отпечатки пальцев, а когда, помыв руки, я зашла в тот же кабинет, чтобы забрать сумку и идти домой, оказалось, что это ловушка.

«Ну-ка взгляните, что мы нашли в вашей сумочке», — заявил мне один из незнакомых оперов. Совсем не тот, что забирал меня от метро «Китай-город». Тот был невысокого роста. А этот — громила. Он вынул из моей сумки блестящий пакет с каким-то веществом. «Это твое?» Я закричала: «Что это? Что вы подсунули мне в сумку? Это не мое…» В комнате сразу собралось много народа. На меня надели наручники…

«Теперь ты отсюда не выйдешь, девочка», — сказал один из оперов…

То, что было потом, не хочется вспоминать. Привезли в ИВС на Петровку. Туда приехало телевидение. Я пыталась закрыть лицо руками. Боялась, что покажут дома… Увидит мама… В камере на Петровке меня допрашивали четыре оперативника. Показывали кучу фотографий. На них были совершенно незнакомые мне чеченцы. «Ахмада знаешь, а Умара знаешь? Кто дал тебе пластит? Вспоминай…» — оперативники повторяли одно и то же, как на заезженной пластинке. Думаю, они и сами-то не очень верили в то, что говорили. Они, конечно, знали, что пластит мне подбросили.

«Можешь кричать, протестовать, писать жалобы, все равно ты отсюда не выйдешь, пока не подпишешь то, что мы тебе скажем», — долдонил один из оперов, толстый детина с лысым черепом. Я молчала. Ничего им не говорила. Они начали злиться. Стали обзывать меня по-всякому. А потом били… Долго… Мне казалось, что это никогда не кончится. Голова закружилась. По-моему, они били меня головой об стену. Я потеряла сознание. Помню только такой писклявый голос, который все время повторял: «Подпиши, сука, все равно будешь сидеть здесь, пока синяки не сойдут».

Я ничего не подписала.

Галина Викентьевна оставила машину на стоянке около здания горсуда. Она не так давно получила права и еще не очень уверенно чувствовала себя за рулем. Но зато каждый раз, выходя из машины, гордилась собой: все-таки доехала до места без потерь, ни в кого не врезалась, машину не поцарапала. Ай да молодец! Она быстрым шагом направилась в суд. На одиннадцать часов у нее было назначено предварительное слушание. Дело предстояло непростое: мошенничество в особо крупном размере. Навстречу судье Мухиной шел мужчина в кожаной куртке, с бритым затылком. Что-то в его облике показалось Галине Викентьевне знакомым — он хромал, но шел достаточно быстро. Поравнявшись с судьей Мухиной, мужчина поздоровался, и тут она его вспомнила — адвокат Виктор Поповский. Тот самый, что защищал чеченку, которую обвинили в вербовке шахидок и в попытке подрыва торгового центра. Судья Мухина с этим адвокатом все время ругалась.

Во-первых, пришлось разрешить ему участвовать в процессе. У подсудимой уже была защитница-чеченка. Она совмещала адвокатскую деятельность с преподаванием чеченского языка в Академии ФСБ. Но в ходе процесса родственники почему-то перестали ей доверять и заключили договор с новым адвокатом. А он всячески затягивал суд, требуя разрешить ему аудиозапись, придирался к мелочам. Например, в материалах дела были распечатки видеопрослушки, и адвокат настаивал, чтобы просмотреть все видеопленки и сравнивать их с распечатками. Это было невозможно, да и не нужно, судья Мухина знала, что распечатки не соответствовали «исходникам». Адвокату совершенно необязательно было это знать.

Во-вторых, он умело разбивал доказательства, представленные прокурором, и это Мухину просто бесило. Председатель суда следила за этим процессом, и ей совсем не нравилось, что делом так сильно интересуются журналисты. Она торопила Галину Викентьевну с приговором, а адвокат требовал времени для ознакомления с делом, заявлял постоянные ходатайства о вызове дополнительных свидетелей. В общем, всячески вредил.

Конечно, Мухина настояла на своем и осудила чеченку на девять лет. Но радости от этого она не испытала. Девушка была ни в чем не виновата. Галина Викентьевна это прекрасно понимала. Но как она ни старалась себя убедить в обратном, прибегая к испытанному способу самовнушения: «Органы не ошибаются, просто не всегда удается доказать следственным путем вину подозреваемого», — ничего не получалось.

Чтобы успокоить свою совесть, она специально поехала к следователю, который вел это дело. Разговор получился неожиданно откровенным и окончательно испортил судье Мухиной настроение.

— О нашей встрече никто не должен знать, — сказала Галина Викентьевна полковнику ФСБ, с которым они встретились в кафе на Шаболовке. — Мне на днях выносить приговор, а что-то уверенности не хватает.

— С каких это пор вам, Галина Викентьевна, кроме уголовного дела понадобилась еще и уверенность? — улыбнулся полковник. — Не ищите в этом деле доказательств. Оно — знаковое. Как говорят умные люди, дело — символичное. Есть чеченка, есть двести граммов пластита. Есть фотографии торгового центра. Есть разговоры о террористах. Чего же боле, милая моя? А то, что пластит ей подложили, фотографии не она снимала, а в разговорах ничего криминального нет по большому счету, не мое и не ваше дело. Я дело возбудил, расследовал. Мне его из районной прокуратуры передали. Не мне вам объяснять государственные установки. Раз чеченка, значит, террористка. В этот раз нет доказательств, попадись она в следующий раз, были бы доказательства. Я вам больше скажу. Я старался найти что-нибудь существенное в этих пленках, которые записывали у них на квартире, и, поверите ли, ничего, кроме разговоров о мужчинах и горских обычаях, там не услышал. Пришлось, правда, немного покомбинировать. Иначе, сами знаете, толку бы вообще не было.

— Следы вашего комбинирования, дорогой мой, я заметила, — успокоила судья Мухина полковника. — Чего только стоят песни Высоцкого вперемежку с песнями чеченского барда, который что-то поет про «войну неверных»! Прокурор наша вчера замучилась в суде, переключая магнитофон туда-сюда, пока нашла нужные слова, в которых хоть что-то звучало ваххабитское. Даже председатель суда, следившая за заседанием из своего кабинета, позвонила на телефон конвойных в ужасе: почему в качестве доказательств терроризма суд прослушивает песни Высоцкого?

— Ах да! Высоцкий! У обвиняемой нашли кассеты с его песнями и отдельно кассету с песнями чеченского певца, который у них там очень популярней и чуть ли не проповедник сопротивления. Так вот, наши ребята почему-то решили песни этого чеченца переписать на кассету Высоцкого. Поэтому у вас в суде оказалось такое доказательство. То же самое и с фотографиями. Фотографии торгового центра, которые мы нашли у чеченки, никак не тянули на доказательства преступного умысла. Там какие-то молодые люди обнимаются и целуются на эскалаторе. Пришлось приложить к делу другие фотографии, где видны охранники. Наши сотрудники специально поехали в торговый центр и сняли эскалаторы, чтобы было видно, что их фотографировали с умыслом. Потом засняли входы в торговый центр. И все эти фотографии представили как вещественные доказательства.

— Подсудимая заявила на суде, что это не ее фотографии. Что с этим прикажете делать?

— А ничего. Мало ли кто чего заявляет? Вы же судья. За вами последнее слово. Мы как могли вам помогали. Договорились с известным журналистом, он беседовал с этими двумя русскими девчонками, сдуру принявшими мусульманство. Как мог их разговорил. Просили его, чтобы он особо не обозначал, что они с нами сотрудничали. Он написал в одной из центральных газет нужную для нас статью, абсолютно грамотно расставив акценты. Картина в общественном мнении получилась правильная: чеченка сбивает с толку русских девушек. Вербует их в террористки. Хорошо, что вы этого журналиста на суд вытащили. А то со свидетелями обвинения у вас как-то не очень хорошо получилось. Нашего сотрудника, Тимура Ахмадова, который эту чеченку нам нашел, мы отправили в командировку за границу. Родственники обвиняемой ему чуть ли не кровную месть объявили. Вроде бы он эту Фатиму подставил, предал. А он теперь на повышение пошел. Из РУБОПа к нам идет работать. Так что все путем.

Не стоит себя мучить. Вы-то сами как думаете: она — террористка или просто чеченка? Если не террористка, то зачем она приехала в Москву? Кто ее тут ждал? Скажите мне вообще, зачем они все сюда понаехали? Работу у наших людей отбирают. Тем более наши бойцы с ними воевали, кровь свою проливали…

— С этим не поспоришь… В общем, дело и правда безвыходное. Прокурор просит двенадцать лет, придется дать чуть поменьше. Условный срок никак не выходит, — с тоской вздохнула судья Мухина. — А много у вас там еще таких дел чеченских?

— Кажется, больше не будет. Видите сами, на это-то с трудом доказательств наскребли. Хорошо, она в суд присяжных не пошла. Пришлось бы вам попотеть перед ними или спецколлегию собирать. У вас ведь в таких делах опыт великий!

— Опыт не опыт, но с присяжными каждый раз как в рулетку играешь. Честно говоря, мне больше не хотелось бы с ними связываться. Самой судить как-то привычней.

Встреча с адвокатом Поповским была неприятна судье Мухиной. Она снова вспоминала «дело Мухадиевой», которое и так не давало ей покоя. Вот уже несколько лет она не могла отделаться от навязчивой мысли: «А что бы случилось, если бы я тогда эту чеченку оправдала?»

Ответ на этот неприятный вопрос Галина Викентьевна прекрасно знала, и он ее совсем не устраивал. Вылетела бы она из горсуда с треском и с волчьим билетом. Мужа уволили бы из органов. Что бы она получила взамен? Только одно: избавилась бы от наваждения. Тогда в суде, когда она зачитала приговор, чеченка посмотрела на нее с таким разочарованием… И почему-то улыбнулась.

Галине Викентьевне часто снилась эта сцена: она читает приговор, а молодая девушка в клетке смотрит на нее и как будто усмехается…

Газета «Резонанс», в которой я работала, закрылась в одночасье. То есть вчера еще все ходили на работу, планировали заметки в номер, бодро стучали по клавишам недавно закупленных компьютеров, а потом главреду позвонил владелец и сказал, что выпуск газеты прекращен по финансовым соображениям: она-де не оправдала инвестиционных ожиданий. Так выглядела картина несчастья в изложении заместителя главного редактора, который объявил об этом журналистам и техническому персоналу. О том, что произошло на самом деле, знали всего несколько человек — главред и два его заместителя. Но как их ни пытали, они ни за что не кололись. Не прояснилась ситуация и после общего редакционного совещания с участием гендиректора, по совместительству — видного функционера в журналистском сообществе. Он промямлил что-то невнятное вроде «смена концепции, отсутствие рекламы» и уехал из редакции, пообещав, что всем выплатят зарплату за прошлый месяц. При условии, что журналисты будут сидеть тихо и не вздумают распространяться по поводу «удушения свободной прессы», «руки Кремля» и т. д.

Никто, правда, и не собирался рвать на себе рубаху и кричать, что газету закрыли потому, что она была шибко оппозиционная.

«Резонанс» и вправду был критичным по отношению к власти изданием, но за границы дозволенного редакция старалась не выходить. Поговаривали, что на самом деле она принадлежала одному из беглых российских олигархов, который это особо не афишировал. Он якобы учредил ее из сентиментальных чувств к главному редактору, возглавлявшему раньше другую финансируемую им газету, закрытую властями за оппозиционность несколько лет назад. Этот главный редактор тогда сильно пострадал, вот олигарх и обещал помогать ему чуть ли не всю жизнь. Тем более что «Резонанс» кусал власть, и олигарху это нравилось. Но через пару лет у него начались проблемы с финансами, он к газете охладел, решил все деньги тратить на интернет-ресурсы и резко снял редакцию с довольствия. Была и другая версия: что под издание газеты взяли большой кредит, а когда деньги кончились, решили объявить о банкротстве, чтобы потом кредит не возвращать.

Как бы там ни было, но я неожиданно осталась без работы. Пробовала устроиться в другие издания, но везде меня довольно вежливо отшивали — правозащитной тематики побаивались. «Лиза Паншева — не журналистка. Она — правозащитница, пусть создает свою организацию и „пилит“ гранты!» — так обо мне говорили коллеги. И всегда находились доброхоты, которые с удовольствием передавали эти слова. Поняв, что в российской прессе мне ничего не светит, я устроилась на французское телевидение.

Иностранные корреспонденты, живущие в Москве, бывают разными. Есть те, кто приезжают в Россию, потому что бредят этой страной, знают ее историю, интересуются всем, что здесь происходит, хотят понять русских и действительно разобраться в сложных процессах течения нашей жизни. Есть и такие, кто, готовясь к длительной командировке в Россию, не утруждают себя тем, чтобы узнать что-либо поподробнее о здешней жизни, а приезжают в страну с заранее сформировавшимися клише. И потом, уже работая в Москве или путешествуя по стране, стараются подгонять свои репортажи или статьи под те представления, которые у них были перед приездом в Россию.

Жерар Лемурье, корреспондент, который возглавлял корпункт одного из французских телеканалов в Москве, из тех, кому Россия искренне интересна. Он почти совсем не говорит по-русски, хотя упорно пытался учить язык. При этом он прочел почти всю классическую русскую литературу в переводе на французский. Неплохо знает современных российских авторов.

Впрочем, представления Жерара о том, какие сюжеты надо снимать в России, и представления его шефа из Парижа расходились диаметрально. И эти несовпадения были предметом ежедневных многочасовых споров по телефону. Жерар пытался объяснить шефу, что происходит в России и о чем было бы хорошо рассказать французскому зрителю. Однажды после нескончаемого телефонного разговора, пачки выкуренных Gauloise, отборного французского мата вперемежку с отдельными словами из крепких русских выражений ему все-таки удалось убедить парижское бюро разрешить сделать хотя бы один сюжет о судебном процессе над Михаилом Ходорковским. И это было уже большим прогрессом. Как правило, редакция заказывала своему корпункту так называемые «фольклорные» истории: например, о жизни «новых русских» в Москве, о резком сокращении улова осетровых на Каспии и дефиците черной икры в России. Устраиваясь работать на французское телевидение, я, конечно, не думала, что представления французов о России столь примитивны и что мне придется часами звонить в департамент здравоохранения и сельского хозяйства, чтобы получить разрешение на съемки птицефермы где-то в деревне под Новосибирском. Впрочем, одной из причин, заставивших меня пойти туда работать, было желание во что бы то ни стало поехать в Чечню и встретиться с Рамзаном Кадыровым. Я решила, что обязательно должна передать ему просьбу Фатимы Мухадиевой.

На дворе стоял ноябрь 2006 года. Весь мир был потрясен убийством Анны Политковской. Чечня и Россия уже больше месяца не сходили с полос западных газет. Французские телеканалы не отставали от своих коллег. Московское бюро показало несколько сюжетов, посвященных гибели журналистки. Все обсуждали, станет ли Рамзан Кадыров президентом Чечни. Я поняла, что нужно использовать момент всеобщего интереса к этой теме и предложить Парижу интервью с Кадыровым.

«Мы должны срочно поехать в Чечню, пока конкурирующий канал TV 1 нас не опередил», — убеждала я Жерара. Правда, его особенно и не пришлось уговаривать. Будучи профессионалом, он прекрасно чувствовал конъюнктуру и сам собирался поехать в Чечню. Начались мои ежедневные телефонные переговоры с пресс-секретарем Кадырова. Очередь из журналистов российских и западных СМИ, желающих взять интервью у его шефа, росла с каждым днем. Пресс-секретарь нам не отказывал, но ничего и не обещал. Наконец после десятого звонка и моей жалкой угрозы, что если интервью не состоится, то о Кадырове будут плохо писать французские журналисты, он сжалился над нами, и мы договорлись. Я, Жерар и оператор Сергей полетели в Ингушетию.

В аэропорту Магас нас встретил Руслан, фотограф и водитель, который должен был сопровождать съемочную группу в поездке. Жерар хорошо знал Руслана еще по второй чеченской войне. Они несколько раз вместе ездили в Ингушетию, в лагеря беженцев, когда Жерар приезжал из Парижа в командировки. С тех пор Руслан сильно изменился. Во время одной из зачисток федералы увезли его близкого друга. И, как это часто бывает в Чечне, друг исчез навсегда. Даже сейчас, когда российские войска почти ушли оттуда и число похищений значительно сократилось, Руслан находился в состоянии постоянного стресса. Он никогда не спал раздетым, чтобы всегда быть наготове и не оказаться униженным, если вдруг за ним придут. О новой власти Кадырова-сына он старался говорить как можно меньше. Предпочитал не давать никаких оценок.

Сама не зная почему, несмотря на его мрачный и депрессивный вид, с Русланом я чувствовала себя в безопасности. Мы довольно быстро добрались до Грозного: хотя на всякий случай поехали более длинной дорогой, чтобы не останавливаться на блокпосту, где, по рассказам, долго проверяли документы и брали деньги за проезд в Чечню. На той дороге, по которой поехали мы, тоже был блокпост, но когда Руслан показал удостоверение чеченского информационного центра, машину пропустили безо всяких вопросов, даже не спросив у журналистов документы.

Я оказалась в Грозном впервые. Я, конечно, видела всем известные кадры разрушенной чеченской столицы, дома с пустыми глазницами окон, трупы на улицах, горящие танки… Но сейчас, в октябре 2006 года перед нами возник совсем другой город. Первое, что бросалось в глаза — это огромные плакаты: «Рамзан, с тобой цветет наша Чечня!», «Рамзану Кадырову доверяем на 100 %!». Отец и сын Кадыровы, Владимир Путин смотрели с больших портретов, развешенных по городу. Встречали вас при въезде и выезде из Грозного. Меня поразило, что на центральной улице — проспекте Ленина — совсем не видно разрушений. Руслан объяснил, что восстановлены старые здания, от которых после бомбежек почти ничего не осталось. Он показал несколько новых домов, построенных на деньги правительства Москвы. Но больше всего меня удивило, что в этом городе, который издалека казался этаким Сталинградом, разрушенным навеки и не поддающимся восстановлению, идет нормальная жизнь. Открыты кафе, парикмахерские, магазины. По улицам ходят молодые красивые девушки и юноши. Они оживленно беседуют друг с другом, заходят в кафе, ведут себя так, как будто не было ни долгих лет войны, ни страшных зачисток, ни похищений, ни иных ужасов чеченской жизни, о которых мы знали от той же Анны Политковской и других журналистов. Я смотрела на эту обыкновенную жизнь со страхом и удивлением. Мне даже стало как-то неуютно: я вспомнила о Фатиме Мухадиевой. «Почему эта девушка должна сидеть в Мордовии, когда могла бы свободно гулять по этим улицам, так же, как ее сверстники! Она ничем не хуже их!» — подумала я, с нетерпением ожидая встречи с Кадыровым. Теперь я понимаю, как тогда ошибалась. Надеяться, что он захочет и сможет помочь Фатиме, было не просто наивно, а очень глупо. Но в подобных ситуациях всегда хватаешься за соломинку, стараешься использовать все возможности, какими бы нереальными они ни казались потом.

Мы остановились в небольшой двухэтажной частной гостинице, которая, по словам ее владельцев, не закрывалась даже во время второй войны. Я сразу же стала звонить пресс-секретарю Кадырова, чтобы договориться о встрече. На следующий день нас пригласили на ипподром, где в честь дня рождения сына Кадырова (ему исполнился год) устраивались грандиозные скачки. Жерар был доволен: получится красивая картинка.

Картинка и вправду получилась красивая. Ипподромом чеченцы называли то место, где в будущем собираются этот ипподром построить. Пока же скачки проходили в карьере. Зрителей было не так уж много — человек двести. Довольно узкий круг. Для того чтобы попасть в этот узкий круг, пришлось пройти через четыре «фильтра». «Фильтровали» по-настоящему, особенно досталось мне: две женщины обыскали по очереди. Хорошо, что под юбку не залезли.

Публика произвела на француза сильное впечатление. Поздравить младшего сына Кадырова приехали члены чеченского правительства, заместитель начальника Северо-Кавказского военного округа, бойцы полка специального назначения имени Ахмата Кадырова. Они были одеты в камуфляжную военную форму с нашивками. Другая группа вооруженных мужчин поражала своим «обмундированием». Среди них выделялось несколько десятков молодых людей в черных штанах и куртках с надписями «Dolce & Gabbana». «Что это за полк? Кому он подчиняется?» — допытывался Жерар. Мне ужасно не хотелось вступать в разговор с этими бородачами, которые, казалось, только вчера вышли из леса, скинули камуфляж и облачились в модную одежду. Заметив девушку с блокнотом и подумав, что она, наверное, местная журналистка, я бросилась выяснять у нее подробности. Журналистка объяснила мне, что ребята в черном — тоже бойцы полка имени Кадырова, но они представляют «элиту» этого полка.

Наконец появился и сам Кадыров. Он приехал на черном джипе и в окружении свиты поднялся на небольшую сцену. Среди военных и парней в черном от Dolce & Gabbana, окруживших его плотным кольцом, чеченский премьер в джинсах и коричневой шапочке с надписью «Lacoste» выглядел как инородное тело.

В скачках не было ничего примечательного: молодые наездники, подбадриваемые криками зрителей, мчались по полю, поднимая клубы пыли. Победителем этого второсортного действа, как и следовало ожидать, оказался скакун из конюшни Рамзана Кадырова. Молодому наезднику, так же как и десятку других участников, достались новенькие «Волги» и «жигули». Звучали поздравительные речи. За неимением на сцене именинника все обращались к счастливому отцу. Тот с улыбкой слушал выступавших, приветственно махая рукой публике.

Жерар попросил меня подойти вместе с ним к сцене и перевести его вопросы Кадырову. Я спросила, кем он сегодня себя считает: воином или строителем? Вопрос был банальным, его уже тысячу раз задавали российские и иностранные журналисты. Ответ получился таким же банальным и незамысловатым. Премьер-министр Кадыров сказал, что настало мирное время, время строительства, и он будет строить новую Чечню. Развить мысль Кадыров не успел — на сцене появились молодые девушки и юноши в национальных одеждах.

Начался концерт. Под ноги танцорам полетели крупные денежные купюры — так публика отмечала день рождения самого юного из клана Кадыровых. Счастливый отец в сопровождении свиты отправился на праздничный обед в небольшой павильон, расположенный в ста метрах от «ипподрома».

Нас туда не пригласили, ко мне подошел сотрудник пресс-службы, который сказал, что Рамзан Ахматович примет нас завтра в своей резиденции.

Жерар обязательно хотел снять сюжет о новой Чечне. В одной из депеш агентства «Франс Пресс» он прочел, что в Грозном открылись парикмахерские, но поскольку в городе нет водопровода, парикмахершам приходится таскать воду ведрами из колодца. Мы долго искали ту самую парикмахерскую, о которой написало французское агентство, но нам попадались только такие, где с водой все было в порядке. Отчаявшись, решили все-таки снять сюжет о самой дорогой парикмахерской на улице Ленина.

«Наш салон пользуется большим спросом, — рассказывала нам девушка-администратор за стойкой. — Записываются на стрижку и маникюр. Хозяйка живет в Москве. Посылает наших мастеров на учебу. Скоро у нас откроется спа-салон».

Жерар заметил немолодую женщину в черном платке, которая делала маникюр. Я спросила, можно ли с ней поговорить. Ее звали Айна, и она рассказала свою историю.

В 2001 году у нее погиб сын. Его увезли российские солдаты во время одной из зачисток. Она нашла тело сына на окраине села, где федералами был устроен фильтр. Сюда привозили всех мужчин, задержанных во время зачисток. Их записывали, пытали, а потом расстреливали.

Айна рассказала, что теперь раз в две недели приходит в парикмахерскую делать маникюр и парафиновую маску для рук. Ей это нужно, чтобы отвлечься. После маски ее натруженные руки становятся мягкими как шелк. Ей нравится, что она может позволить себе такое удовольствие. Айна живет с младшей дочерью и внучкой, но она всегда помнит о восемнадцатилетнем Магомете. Она повсюду носит с собой маленький целлофановый пакетик, в котором лежат фотография сына и клочок материи от рубашки, в которой он был расстрелян. «Я рада, что восстанавливают город, строят дома. Но почему никто не ответит за смерть моего сына и таких, как он?» — спросила она, обращаясь к Жерару. Я перевела. Жерар сочувственно пожал плечами. Айна опустила пальцы в мисочку с раствором ароматных масел и отвернулась. Наступила очередь педикюрши Мадины. Ее история не столь драматична, как история Айны, но достаточно типична для современной Чечни.

Муж Мадины Али сидит дома с двумя дочками. Ему приходится вести хозяйство, что совсем непривычно для чеченского мужчины. «Али пока не может найти себе работу. Чтобы получить хлебное место, например, в милиции или на автобазе, надо заплатить хорошую взятку, — объясняет Мадина. — Таких денег у нас нет. А работать на стройке муж не хочет. Это тяжелая работа, платят мало. Да к тому же зарплату часто задерживают. Пока работаю я. Грозный сейчас восстанавливают. Но это не тот город, который я любила. Когда я прохожу мимо того места, где была моя школа, мимо того места, где был мой дом, я всегда плачу. Это был совсем другой город, город-праздник. Его больше нет».

Жерар доволен. Женщины говорят непосредственно и искренне. Сюжет почти готов. Руслан везет нас к своей подруге Саците, которая занимается недвижимостью. Она обещала показать журналистам квартиры в полуразрушенных домах, которыми она торгует. Вместе с двумя покупателями — местным и чеченцем из Москвы — мы осматриваем трехкомнатную квартиру в сильно пострадавшем от бомбежки доме, где еще нет воды и газа и с подвала до чердака тянутся водопроводные шланги.

«Сегодня люди охотно вкладывают деньги в недвижимость. Некоторые покупают квартиры впрок. Кто-то для офиса, кто-то собирается вернуться через несколько лет, когда жизнь в Чечне наладится, — говорит Сацита. — Во время войны люди убегали куда глаза глядят, у многих пропали документы. И сейчас они пытаются доказать свои права на квартиры, в которых уже давно живут другие люди. На рынке очень мало „чистых“ квартир. Документы на жилье приходится восстанавливать. Цена трехкомнатной квартиры в центре города колеблется от сорока до пятидесяти тысяч долларов в зависимости от состояния дома».

Жерар в восторге от того, что удалось найти неизбитые сюжеты. Теперь он сможет рассказать о возрождающейся Чечне не просто посредством картинок со строек и фасадов восстановленных домов, — он покажет людей с их проблемами и настроениями. «Знаешь, Лиза, для полного счастья нам не хватает только Кадырова», — говорит Жерар. «Будет Кадыров, не сомневайтесь», — обещаю я. Мне этот самый Кадыров нужен больше, чем Жерару. Каждый раз, когда мы трясемся в старом «жигуленке» Руслана по раздолбанным чеченским дорогам, рискуя столкнуться с водителями-лихачами, я молюсь от страха и кляну себя, что придумала эту поездку. «Если не удастся передать Кадырову дневник Мухадиевой, это будет катастрофа. Зачем еще я сюда приехала? Здесь такая концентрация горя и безысходности, что чем дольше в ней находишься, тем больше погружаешься в депрессию».

Мы ужинали в маленьком ресторане в центре города. В большом зале кроме нас сидела еще компания подвыпивших мужчин. А со второго этажа то и дело спускались и выходили на улицу бородачи в камуфляже с оружием. Они играли в бильярд.

Посетители кафе мне не нравились. Они пугали: была в них какая-то лихость и агрессивность. Казалось, они могут в любой момент достать автомат и выстрелить в воздух. Или в упор. Я почувствовала себя неуютно. Мне стоило огромного труда скрывать от Жерара ощущение дискомфорта и опасности, которое не давало мне покоя, хотя я старалась поддерживать беседу: Жерар и Сергей обсуждали кавказскую кухню, красоту русских женщин. Мне же хотелось поскорей вернуться в Москву. К мужу и детям. «Черт с ним, с этим Кадыровым, и с дневником Фатимы Мухадиевой, не передам его, так и не передам, значит, не судьба». Мои пораженческие размышления прервал телефонный звонок. Звонил пресс-секретарь Кадырова. Он подтвердил, что в три часа дня мы должны быть в резиденции чеченского премьер-министра в Гудермесе.

Гудермес удивил своей декоративностью. В отличие от Грозного там не было видно разрушенных домов. Центральная площадь с фонарями напоминала Старый Арбат. Перед резиденцией премьер-министра в спортивном клубе «Терек» у шлагбаума нас остановили два бородача с автоматами. Когда Руслан сказал, что это французское телевидение, нас сразу пропустили.

Пресс-секретарь предупредил, что придется немного подождать, пока премьер освободится. В приемной, обставленной дорогой кожаной мебелью, перед большим телевизором сидели несколько молодых людей в черном. Я их сразу узнала. Это были те самые бойцы в одежде от Dolce & Gabbana из близкого окружения Кадырова, которых мы видели на скачках. Они оживленно говорили по-чеченски, делая вид, что с интересом смотрят передачу «Федеральный судья» со знаменитым судьей Пашиным. Оператор Сергей, который сидел рядом с ними, потом рассказывал, что, отвлекаясь от экрана, они то и дело демонстрировали друг другу фотографии, снятые на мобильник. Сергей разглядел двух бородачей, обвешанных оружием, которые склонились над чьим-то трупом. В это время из приемной чеченского премьера вышел юноша в форме воспитанника суворовского училища.

«Это тот самый парнишка, которого усыновила мама Рамзана Ахматовича. Сейчас вас позовут», — прошептал пресс-секретарь. И действительно, буквально через минуту у него зазвонил мобильник. Он коротко ответил что-то по-чеченски и, обращаясь к Жерару, объявил: «Премьер вас ждет».

Рамзан Кадыров тоже смотрел телевизор. Это занятие настолько его поглотило, что он, казалось, не обратил на нас внимания. В отличие от бойцов, которые смотрели Первый канал российского телевидения, чеченский премьер внимательно слушал пресс-конференцию своего вице-премьера Хусейна Джабраилова, которую транслировало чеченское телевидение. Джабраилов что-то говорил о возможностях развития сотовых компаний в республике, о возрождении Чечни, а Кадыров, довольно улыбаясь, комментировал: «Хусейн — хороший футболист, правильно говорит». Сергей установил камеру, свет. Пресс-конференция закончилась, и Кадыров, не выключая телевизор, дал понять, что готов отвечать на вопросы.

Очень скоро стало ясно, что, какие бы вопросы ему ни задавали, премьер все равно будет говорить то, что хочет он. «Чечня — самый мирный регион на всей планете. В этом году мы проводили праздничные мероприятия. Фестивали. Матчи. У нас мир, стабильность, процветание», — эти банальности звучали как песня на заезженной пластинке.

Я переводила вопросы и ответы, одновременно стараясь разглядеть комнату, в которой мы оказались. На столе стояла большая ваза с фруктами. Очень хотелось винограда, но я не решилась взять. Кадыров сам фрукты не ел и нам не предлагал. На стене висело несколько портретов. Отец — Ахмат Кадыров, президент Владимир Путин. Двоюродный брат Кадырова-младшего, погибший в бою. Премьер говорил о нем как о любимом друге. Разглядывая портреты, я с удивлением заметила фотографию Владислава Суркова, которая занимала среди остальных портретов вполне заметное место.

Задав первые ритуальные вопросы о строительстве новой Чечни и отношениях с Россией, Жерар перешел к более острым темам.

Вопрос о похищениях и о видеороликах, на которых видно, как чеченский премьер лично задерживает каких-то людей, вызвал у Кадырова взрывную реакцию:

— У нас маленькая республика. У нас очень много военных и много милиционеров. Вот, например, случилась авария или произошла драка. Кто-то снимет это на свой мобильник, а потом говорит, что «кадыровцы» избивают федералов. Мы, например, поехали посмотреть объект, который восстанавливается у нас в микрорайоне. Там два пьяных милиционера стреляют в воздух и хотят пройти. ОМОН их забирает, я подъехал и смотрю, что там творится. А потом говорят, что Кадыров людей избивает и забирает. Вот Политковская, почему-то ей очень надо было про меня писать. Я ее всегда подозревал и подозреваю, что Березовский платил ей деньги, чтобы она не против Кадырова писала, а чтобы против руководства России, потому что я провожу ихнюю политику в республике…

Я поняла, что Кадырова понесло и остановить его или перевести разговор на другую тему будет невозможно. Так и получилось.

Он принялся рассказывать историю, которую могли понять только русские журналисты, да и то лишь те из них, кто читал статьи Политковской. Речь шла о Гарсиеве, водителе брата Малика Сайдуллаева, бизнесмена и соперника Кадырова-старшего на президентских выборах. Анна написала тогда большую статью о том, как, желая навредить Сайдуллаеву, «кадыровцы» похитили Гарсиева, держали его в одной из так называемых «тайных» тюрем, избивали и пытали. Все это журналистка знала со слов Гарсиева. И вот буквально через месяц после убийства Политковской Кадыров подробно рассказывает корреспонденту французского телевидения о своей встрече с журналисткой. Он, оказывается специально пригласил к себе Гарсиева, и тот в присутствии Политковской отрицал все то, что он раньше ей рассказывал. Выходило, что все было совсем не так, как написала Анна. Будучи пьяным, Гарсиев попал в аварию, и милиционеры его куда-то ненадолго посадили. Не было никакой «тайной» тюрьмы, никто его не бил и не пытал. Тогда, в доме Кадырова, Гарсиев якобы попросил Политковскую, чтобы она написала заявление в Генпрокуратуру и признала, что ошиблась.

— Я доказал ей, что был прав, — продолжал Кадыров. — Я думал, что она человек. Но в ней ничего не было человеческого. Она просто как робот или как заводная, только и искала, как бы сделать из меня врага и преступника. Она мечтала, чтобы я где-то в чем-то провинился. Что говорить о Политковской? Она больная женщина была. После ее смерти она вот здесь у меня. — Кадыров жестом показал на горло. — Все говорят и пишут, что Кадыров чуть ли не убил ее. Если бы такое было возможно в природе, когда она против отца писала, тогда мы могли бы это сделать. Сейчас, когда про меня плохо пишут Политковская, Латынина, Речкалов, для меня это хорошо. Значит, я веду правильную политику, политику России. Если бы они хвалили меня, тогда, значит, я — предатель, изменник Родины. Ко мне и Латынина приезжала. Я сказал ей: «Юля, ты очень хорошая женщина. Очень тебя прошу, про меня не пиши хорошо, пиши плохо. Тебя читают как сказку, а то, что писала Политковская, это как мультфильмы».

Чем больше он говорил, тем сильнее мне приходилось себя сдерживать. Мне было стыдно, что я не могла остановить Кадырова. А хотелось крикнуть ему, что он лжет. Но поскольку Политковской нет в живых, то никто не может подтвердить ее правоту. Мне хотелось напомнить ему, сколько добра эта журналистка сделала для чеченцев. Как она пыталась остановить войну. Как помогала беженцам. Ездила в республику в самый разгар боевых действий, когда другие журналисты не решались туда соваться. Как писала о горе матерей и отцов, чьи дети исчезли. Всего этого я не могла сказать не потому, что боялась. Во-первых, я должна была бесстрастно переводить вопросы и ответы, а во-вторых, очень надеялась, что, когда интервью закончится, я смогу передать Рамзану Кадырову дневник Фатимы Мухадиевой и попросить перевести ее отбывать наказание в Чечне. И вот наконец после традиционного вопроса о возвращении диаспоры, Жерар дал мне знак, что пора закругляться. Тогда я достала из своего рюкзака крафтовый конверт и протянула его премьер-министру.

— Рамзан Ахматович, это вам. Это дневник чеченской девушки, которая очень хочет вернуться домой. Она сидит сейчас в мордовской колонии. Только вы можете ей помочь. К президенту Чечни мы обращались, но он ничего не сделал. Он даже толком не может отличить одну арестованную чеченку от другой.

Я намеренно льстила Кадырову, «закладывая» президента Алу Алханова, но желание помочь Мухадиевой заставляло меня быть хитрой.

Кадыров открыл конверт, полистал тетрадь:

— Как я за народ, никто так не болеет, — наконец с пафосом произнес он. — Я посмотрю, что здесь можно сделать…

— У вас по улицам свободно ходят молодые красивые девушки. А невиновная Фатима сидит в мордовской колонии. Она могла бы так же гулять по Грозному, — продолжала я. — В вашей же власти перевести ее в республику?

На пороге появился пресс-секретарь. Он жестом показал, что время интервью истекло. Проходя через гостиную, я увидела, что мужчины в костюмах от Dolce & Gabbana все так же смотрят телевизор. Шла программа «Время».

Вернувшись в гостиницу, я поняла, что больше всего мне сейчас хочется принять горячий душ: стоять под ним как можно дольше, чтобы смыть с себя чувство стыда, досады, смешанное с животным, парализующим страхом. Я не могла справиться с этим ощущением все два часа, что мы находились в Гудермесе. И теперь, когда мы приехали в Грозный и я закрыла дверь своего номера в гостинице, я прокручивала в уме вопросы, которые Жерар задавал Кадырову, и вспоминала его ответы. Я вспоминала его отсутствующий взгляд, глаза, не видящие собеседника, пронзительный голос, временами срывающийся на фальцет, портрет заместителя главы президентской администрации Владислава Суркова рядом с портретами погибших отца и брата Кадыровых. И мне становилось все противней и противней.

О горячем душе мечтать не приходилось. Теплой воды в гостиничном номере не было, батареи почти не грели. Я вытащила из рюкзака теплый свитер, который предусмотрительно взяла на случай холода, и села читать статьи Политковской — они были частью «чеченского досье», собранного для этого репортажа.

Одна статья как раз была о встрече Политковской с Гарсиевым. Он рассказывал, как его похитили и допрашивали люди Кадырова, а потом и сам Рамзан. Вот что писала Политковская в «Новой газете» в июле 2003 года — за три года до гибели.

«— Вас допрашивал лично Рамзан?

— Да. Спрашивал, на какой машине ездит Сайдуллаев. Сколько охраны? Я не отвечал. И меня били черенком лопаты по всему телу. И Рамзан лично бил. Подвешивали за руки на дерево и били. Руководил не только Рамзан, но и второй — потом он мне сказал, что был начальником штаба у Басаева, а теперь перешел к Рамзану начальником разведки. Рамзан сказал, что отдаст свои золотые часы тому, кто придумает мне самую жестокую смерть.

— Сколько их там было?

— Человек 60–70.

— Кто выиграл?

— Как раз начальник штаба Басаева. Он сказал, меня надо за руки повесить и сделать на моей коже тысячу разрезов. Я готовился, что убьют. Они отошли, стали совещаться. Я думал, решают, как убить. Потом они вернулись и стали бить с перерывами. Бьют, потом спрашивают: „Так сделаешь это?“ На третий раз я сказал, что больше не могу, сделаю, что хотят.

— Так что же они хотели?

— Чтобы я пронес фугас в дом Рустама и взорвал Малика Сайдуллаева, когда он туда приедет. Я согласился. Рамзан кричал: „Думаете, я вам президентский пост отдам! Если даже Малик пройдет, всех перестреляю “.

— То есть речь была об организации убийства Малика Сайдуллаева? Рамзан — как заказчик? Вы — исполнитель? Вам должны были передать фугас?

— Да.

— Похоже на кино. А если бы вы не согласились?

— Меня бы убили.

— Когда вы согласились, что произошло дальше?

— Бить перестали. Притащили других из камер — камеры для людей в том же дворе Рамзана. Двери камер открываются прямо во двор. Я лично видел трех заключенных. Я не знаю, за что их. Двум при мне прострелили ноги. А третьего, с уже простреленными ногами, положили в машину и увезли. Потом мне дали чай — я как бы „свой“ у них стал — и покушать. Девчонок привели. Они пели, плясали. Отпустили меня на следующий день. Теперь я должен сообщить, когда Малик приедет к брату, и тогда получу фугас. Сейчас я скрываюсь, увез семью. Рамзан предупредил, что, если не сделаю того, что обещал, и меня, и семью вырежут. Я написал заявление генеральному прокурору. Если Кадыров станет президентом, мне только в банду идти против него воевать. А что делать? На выживание будем жить. Во второй раз я им уже не дамся. Живым.

— А много сейчас „кадыровцев“ в Урус-Мартане?

— Много, конечно.

— А что они за люди?

— Многие из тех, кто воевал. Пришли к Кадырову, там им дали убивать, кровью повязали. Теперь им некуда деваться.

Ибрагим, закрывшись черными очками, ковыляет прочь. Все, что случилось с ним в нынешнем августе, рассказано тут только потому, что это и есть типичная картинка предвыборной чеченской жизни, а Ибрагим — типичный ее представитель. Можно лишь менять имена тех, кого пытали в том же месте и с теми же целями. Суть происходящего сводится к следующему: настоящая предвыборная „агитация“ кадыровских эмиссаров — это запугивание всех и вся под лозунгом: „Или с Кадыровым, или смерть“».

Другая статья — о встрече Политковской с Кадыровым. Я вспомнила о том, с какой ненавистью всего несколько часов назад он говорил об убитой журналистке, и мне стало как-то не по себе. В изложении Анны ее поездка в Центорой в ставку Кадырова и встреча с Гарсиевым выглядела совершенно иначе, чем нам рассказывал чеченский премьер-министр. Ее пригласили туда, пообещав, что она сможет встретиться и поговорить со сдавшимся полевым командиром. Но вместо полевого командира Кадыров пригласил Гарсиева.

Уже в Москве я узнала, что на ту встречу вместе с Анной ездила правозащитница Наталья Эстемирова[9]. Она рассказывала, что, когда Кадыров особенно распалялся и нападал на Политковскую с оскорблениями, она буквально вставала между ними.

Вот как писала об этой роковой встрече Анна Политковская в статье «Центровой из Центороя». Статья опубликована в «Новой газете» 21 июля 2004 года — за два года и четыре месяца до ее гибели.

«Потом прошло время, Кадыров-старший был избран президентом Чечни.

И опять — сеть центоройских КПП, „гостевой домик“, толпы вооруженных, тонны видимого оружия, у камина сидит Рамзан: „Не будет тебе никакого полевого командира! Чего захотела!“ Сегодня он крайне агрессивен, взведен, бешеный, временами просто визжит. За его спиной — высокий парень в бейсболке и черной куртке. Он все время подзуживает: „Тебя надо было расстрелять еще в Москве, на улице, как там у вас в Москве расстреливают… Тебя надо было расстрелять…“ Рамзан вторит: „Ты — враг… Расстрелять… Ты — враг… Ты знаешь этого человека?“

На диване действительно человек со знакомым лицом. Это — Ибрагим Гарсиев из селения Танги-Чу, тот самый, который год назад служил в охране Рустама Сайдуллаева, брата Малика Сайдуллаева, в пору, когда Малик баллотировался в президенты и был главным конкурентом погибшего Кадырова. С Гарсиевым мы тогда встречались, и он охотно демонстрировал всем желающим журналистам побои, рассказывал, как его пытал в Центорое лично Рамзан, требуя пронести взрывное устройство в дом Сайдуллаевых и взорвать Малика. Более того, тогда Гарсиев написал заявление на имя генпрокурора РФ с требованием возбудить уголовное дело против Рамзана.

Сейчас, 11 июня 2004 года, в Центорое, Гарсиев готов написать обратное заявление (как и случилось) в ГП, что Рамзан его никогда не пытал, что это сам он пришел к нему два-три месяца назад и рассказал все: что писать-читать он вовсе не умеет и то, первое заявление ему подсунул Рустам Сайдуллаев, велел подписать, а побои прошлого года были результатом пьяного наезда на другую машину. В кресле сидит человек в камуфляже, он оказывается лейтенантом Рамзаном Джамалхановым, и.о. начальника Урус-Мартановского РОВД, который пьяный наезд с травмами тут же подтверждает. Два Рамзана — Кадыров и Джамалханов — говорят, что они — старые друзья, и объясняют, как могло произойти, что Гарсиев подписал заявление в ГП. Оказывается, это „дружба по-чеченски“ — когда друг тебе дает какую-то бумагу и ты ее подмахиваешь не глядя. До сих пор о такой дружбе слышать не приходилось, но Джамалханов клянется: если сейчас Рамзан его попросит что-то подписать, то ему „будет западло смотреть, что он подписывает“. Под диктовку Гарсиева пишут новое заявление в ГП, опровергающее предыдущее… Гарсиев оказывается бойцом какого-то спецотряда „Восток“, базирующегося на Ханкале, — ГРУшники, наверное, они обычно тут собирают таких.

— Будешь писать опровержение, что я не бандит?! Будешь? — орет Кадыров, явно играя на камеру. Она работает постоянно и оказывается „пресс-службой Федерации бокса ЧР“. — Я тебе докажу. Ты — враг. Я тебя заставлю. Ты — хуже Басаева. Ты встала между чеченцами. И русские генералы встали… Если бы не вы, мы бы давно договорились.

Шабаш длился несколько часов. Рамзан то плясал, то орал, то лез трясти руку, то уходил разговаривать с приехавшим в „гостевой домик“ Абрамовым, то возвращался и снова орал: „Я — не бандит. Я тебя заставлю. Не отпущу“.

Наконец терпения не осталось, я встала и пошла вперед, была не была. Конечно, слезы не просто душили — они уже придушили. Конечно, ждала очереди в спину. Хохочущая вооруженная толпа грохотала вслед — они тоже пошли. Рамзан висел на шее несчастного Гарсиева и орал: „Сфотографируй нас, слышь!“ Потом бросил Гарсиева, догнал, схватил за руку, опять стал трясти…

Рыдала до Грозного. Охранник, которого дал председатель Госсовета для поездки в Центорой, спросил только: „Словом? Или действием?“ И взвел автомат. Машина вылетела из Центороя на такой скорости, о которой лучше не задумываться. И неслась над землей — так бывает тут, когда ожидают засаду, чтобы было больше шансов. Машина с Гарсиевым и правда пролетала рядом. „Не плачь, ты же сильная “, — повторял охранник.

У одних оружие защиты — автоматическое, стрелковое и пр., и оно висит на боку. У других — слезы. Этим люди и отличаются. Когда исчерпаны аргументы — да, собственно, центороевская среда и само слово „аргумент“ не понимает, — тогда остаются слезы. Это — слезы отчаяния от того, как подобное вообще могло случиться. Что виток истории поднял на гребень именно Рамзана Кадырова. И он силен и безраздельно правит — естественно, как умеет. Что никто — ни один мужчина, находившийся в эти два дня в Центорое рядом, не посмел остановить распоясавшегося. Что именно Рамзану, а не кому-то другому вечером звонил из Кремля „Владислав Юрьевич“ — слышала, — Владислав Сурков, замглавы путинской администрации, и это был единственный момент, когда Рамзан перестал хамить, сам того не замечая, потому что чует, откуда его сила…

Итак, старая-старая сказка, каких в истории было немало: Кремль вырастил дракончика, и теперь требуется постоянно его подкармливать, чтобы он не изрыгал огонь. Тотальный провал российских спецслужб в Чечне, который эти спецслужбы пытаются выдать обществу за победу и „строительство мирной жизни “».

Я не знала, как рассказать Жерару о том, что я прочла в этих статьях Политковской. Поймет ли он, как поняла я, что должна была пережить Анна во время своей поездки в Центорой?

Я взяла с собой статьи, постучала к Жерару в номер и постаралась как можно точнее перевести ему то, что писала Анна. Он слушал, слушал, а потом сказал: «Какой ужас!»

По дороге в аэропорт Магас я заметила несколько женщин с плакатами. Они стояли около правительственного здания и держали фотографии молодых людей. Фотографии были приклеены на большой лист ватмана, где черной тушью было написано: «Рамзан, помоги вернуть наших детей!»

— Останови, — попросила я Руслана.

Когда мы с Жераром вышли из машины, одна из женщин в длинной цветастой юбке и в белом платке сразу же бросилась к нам.

— Вы журналисты, да? Послушайте! Мы никак не можем попасть на прием к уполномоченному по правам человека. У него то и дело какие-то совещания. А нам нужна помощь. Наших сыновей увезли из дома, и они исчезли. Ее двух мальчиков, — женщина показала на немолодую чеченку, которая стояла чуть поодаль и держала плакат с фотографиями двух молодых ребят, — забрали на бэтээре год назад. Где они теперь, неизвестно.

— Мой сын занимался в спортклубе «Рамзан», — перебивая первую, рассказывала вторая женщина. — Он ушел из дома и не вернулся. Он проходил мимо блокпоста, который стоял рядом с нашим селом. Я потом спрашивала у военных, не видели ли они его. Молоденький солдатик сказал мне, что видел, как сына посадили в машину и увезли в сторону военной базы Ханкала. Я подала заявление в прокуратуру о том, что сын пропал. Но они его искать не стали. Даже не допросили солдатика с блокпоста.

— Мою дочку похитили 7 ноября 2001 года, — рассказала нам третья женщина. — Похитили вместе с тетей. Нас с мужем дома не было. Мы уехали в Иваново к брату. А когда в декабре вернулись, узнали, что дочери нет. Мы везде ее искали. Глава администрации сказал, что если мы заплатим две тысячи долларов, то дочку нам отдадут. У брата были деньги, мы заплатили. А потом глава администрации деньги вернул. Сказал: «Не могу ничего сделать. Начальство приехало». У нас через каждые пятьсот метров стояли блокпосты. Дочка была красивая, она по селу ходила. Наверное, кому-то приглянулась. А после Нового года эти военные от нас ушли. Дочку я до сих пор найти не могу.

— Помогите нам. В Москве была такая журналистка Политковская. Она про похищенных писала. Говорят, ее убили.

Я перевела слова чеченки Жерару. Тот присвистнул:

— А ты можешь ее попросить сказать то же самое еще раз? — закричал он и вытащил изумленного оператора Сергея из машины.

— Вы опоздаете на самолет, — это уже Руслан попытался отговорить Жерара от непредвиденной съемки.

Времени до рейса и правда оставалось не так много. Но не страх опоздать на самолет заставил Руслана убеждать француза отказаться от интервью. Он заметил трех мрачных чеченцев в камуфляже, которые внимательно наблюдали за женщинами и журналистами. Они подъехали к офису уполномоченного почти одновременно с Русланом. Он даже подумал, что, наверное, они все время ехали за журналистами, просто он их не видел. Руслану стало как-то не по себе. Очень уж хотелось отвезти Жерара с его командой на самолет. Не понравились ему разговоры у чеченского премьера. Особенно то, что тот говорил про Политковскую. Всегда, когда удавалось, Руслан читал ее статьи. Он даже несколько раз видел Анну в Грозном, случайно с ней сталкивался. Сама мысль о том, что ее могли убить или «заказать» чеченцы, была ему отвратительна. Ему хотелось остаться одному и обдумать все, что говорил Кадыров. Поэтому он так торопился освободиться от журналистов.

Остановить Жерара, если он хотел что-то снимать, было практически невозможно. Он заставил меня подробно расспросить каждую женщину о том, что случилось с их детьми. Я перевела рассказ каждой, записала их телефоны, и только потом Сергей выключил камеру. Когда мы сели в машину, Руслан мрачно заметил:

— Кажется, мы чем-то не понравились тем трем парням.

Те сели в машину сразу, как только мы отъехали от офиса уполномоченного.

— Они едут за нами, — отметил Сергей.

Интересно зачем. Чем мы им не угодили?

— Почему эти женщины стоят с плакатами? Чего они ждут? — допытывался у меня Жерар. — Ведь журналистов здесь почти не бывает… На что они надеются?

Я не знала, что ему ответить. Я сидела на заднем сиденье и напряженно смотрела в окно: за нами, не таясь, почти прижавшись, двигался синий «жигуленок».

— Что ты думаешь о будущем чеченском президенте? — спросил Жерар.

— Я стараюсь о нем ничего не думать. Я бы хотела, чтобы он помог Фатиме Мухадиевой. Все остальное на сегодняшний день не имеет значения, — ответила я.

— Почему он так много говорил о погибшей журналистке? Я ведь не собирался спрашивать о ней, — продолжал Жерар. — Может, он что-то знает? Или заметает следы? Говорят, Политковскую убили спецслужбы, чтобы заставить Путина остаться на третий срок. Значит, Кадыров здесь ни при чем. Он ведь со спецслужбами не дружит? — Жерар любил повторять чужое экспертное мнение, вычитанное в «Монд». — Ты можешь, конечно, меня презирать, но будущий президент Чечни мне понравился, — вдруг сказал Жерар. — Не такой уж он молодой и необразованный, как его обычно представляют. Он кажется вполне вменяемым.

— Я не даю никаких оценок, — буркнула я в ответ.

Жерар раздражал меня все больше и больше, и это раздражение становилось невозможно скрыть. «Неужели он не понимает, что нелюбовь Кадырова к российским спецслужбам никак не исключает его заинтересованность в устранении Политковской? — думала я. — Тем более что ее последние обличительные статьи могли помешать его назначению в президенты республики. Выходит, он ничего не понял из тех статей Политковской, которые я ему перевела!»

Синий «жигуленок» проводил нас до самого аэропорта и уехал только тогда, когда мы, распрощавшись с Русланом, вошли в здание аэровокзала. Мне показалось, что за рулем сидел один из тех в Dolce & Gabbana, которых я видела в приемной у Рамзана Кадырова.

Прошло месяца два. Однажды, когда я принимала душ, один из моих сыновей забарабанил в дверь ванной: «Выходи скорей, там Кадыров что-то говорит про Фатиму Мухадиеву и осужденных чеченцев».

Я выбежала из ванной и услышала интервью Кадырова, недавно назначенного президентом Чечни. Кадыров обещал, что переведет всех своих соотечественников, отбывающих наказание в российских колониях, к себе в республику. Я обрадовалась и решила, что это уж наверняка коснется Фатимы.

С тех пор прошло больше двух лет, но Фатиму в Чечню никто не перевел: выяснилось, что там нет ни одной колонии для женщин. Кадыров обещал построить в Грозном женскую колонию по высшему разряду, но до сих пор так и не построил. Были выделены большие деньги, но строительство остановилось, и про колонию для женщин Кадыров больше не вспоминал. Мужчин-чеченцев переводят в местные колонии, но за это приходится дорого платить.

Тогда, в 2006 году, мне и в голову не приходило, что можно поехать на свидание к Фатиме Мухадиевой. Я выполнила ее просьбу — передала дневник Кадырову. Мне казалось, что большего для Фатимы я сделать не могу. Именно об этом она меня просила. Я не думала, что эта девушка станет мне другом, а дорога в мордовскую колонию — на долгие годы привычным маршрутом.

История Алексея Летучего продолжала меня волновать. Я уже многое знала о присяжных, которые его осудили. А из письма Фатимы Мухадиевой узнала и о новом деле судьи Галины Мухиной, которая в очередной раз показала, что судит не по совести, а по заказу. Как-то мне позвонила Аня Сваровская. Она предложила поехать вместе с ней к Алексею.

— Мне обязательно нужно с ним поговорить по поводу жалобы в Страсбургский суд. А ты попробуешь взять у него интервью, — предложила она.

— Давай поедем. Насчет интервью я сильно сомневаюсь. Но постоять рядом с воротами зоны, наверное, получится.

Колония, где сидел Летучий, находилась на окраине крупного северного города. Аня показала свое адвокатское удостоверение, ордер на защиту Летучего, а я — письмо с просьбой об интервью, подписанное редактором одного из крупных российских изданий. Нас довольно быстро пропустили на территорию зоны. Вскоре стало понятно, что колония, в которой мы оказались, — образцово-показательная. «Красная зона». Это означает, что власть там держит администрация, с ней сотрудничает большинство заключенных и порядки очень строгие. Аня еще раньше рассказывала мне, что в колонии сидят в основном убийцы-рецидивисты, воры, насильники, за плечами которых уже несколько судимостей.

— Об интервью с осужденным Летучим не может быть речи, — с порога заявил мне и. о. начальника колонии Казбек Михайлович. — По новому порядку, недавно утвержденному руководителем ФСИН Калининым, все контакты с журналистами, особенно федеральных СМИ, происходят только по его разрешению. Со мной вы можете поговорить, но, что называется, не для протокола. Без записи. Я же не знаю, что вы потом в своей статейке напишете. У нас и так начальник колонии — расстрельная должность.

Казбек Михайлович пригласил нас в кабинет. Его помощник принес тарелку с печеньем, достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки, шоколад. Мы сначала отказывались, а потом решили, что лучше уважить гражданина начальника. Впрочем, мы об этом не пожалели. Выпивший Казбек Михайлович оказался достаточно словоохотливым и неожиданно разоткровенничался так, что потом наверняка об этом пожалел.

— Мне совсем не нужен такой осужденный, как ваш подзащитный, уважаемая Анна Феликсовна. Подумайте сами: зачем мне лишние проверки? А из-за него сюда все время приезжают. То помощники уполномоченного Лукина, то прокуроры по надзору. А зачем нам это? Вот положено, чтобы в душевой был один сосок на семь человек, а у нас, допустим, сосков не хватает. Все шишки на меня и сыпятся. Или, например, заходит прокурор в ШИЗО. Спрашивает у осужденных: гуляют ли они? Те возьми и скажи, что не гуляют. Кто виноват? Конечно, я. А что мне делать, если к нам в зону никто работать не идет. Непрестижно, что ли. Народу не хватает. Вот и некому осужденных на прогулку выводить. Вы, наверное, слышали, что прежнего начальника Рашида Тураева недавно уволили?

— Как уволили? — удивилась я. — А как же страусы? Как медведь?

Аня рассказывала мне, что в колонии, где сидит Алексей, живут страусы. Прежний начальник был ужасно тщеславным и как-то, будучи на совещании тюремщиков в Екатеринбурге, сильно впечатлился рассказом одного из коллег о том, что у него в колонии живет крокодил. Вернувшись к себе, Тураев решил, что в его вотчине тоже должно быть что-то экзотическое. Узнав, что у одного из осужденных брат разводит страусов, начальник колонии намекнул, что ему бы хорошо в виде спонсорской помощи презентовать парочку таких диковинных птиц. Захотелось ему, видите ли, на завтрак есть яичницу из страусиных яиц. Да и хорошо, чтобы на скотном дворе вместе с курами, свиньями, коровами и лошадьми жили и страусы. Сказано — сделано. Страусов привезли, осужденному разрешили внеочередное свидание. Потом в колонии появился медвежонок. Тураев рассказывал, что убил медведицу и решил приютить оставшегося сиротой медвежонка.

Уволили его, конечно, не из-за страстной любви к животным. Просто в местном тюремном ведомстве решили, что Тураев слишком зазнался, возомнил о себе бог весть что и перестал делиться. В колонии сидят почти полторы тысячи человек. Все они работают. Начальник колонии сумел заключить кучу контрактов: заключенные делали мебель, складывали бытовки для нефтяников, сколачивали деревянные гробы. Нетрудно представить, что эта производственная деятельность приносила колонии совсем неплохой доход. Но в один прекрасный день вдруг выяснилось, что Рашид Тураев «злоупотреблял должностными полномочиями». По версии следствия, он заставлял осужденных строить дачу начальнику местного тюремного департамента. Заключенным обещали за «ударный труд» условно-досрочное освобождение. Знающие люди говорят, что эта история вряд ли привела бы к осуждению Тураева и его увольнению с работы, если бы не более серьезные «провинности».

В прессу просочилась информация о том, что колония-де заключала договора о производстве мебели с «левыми» заказчиками и деньги за их исполнение шли не только мимо госказны, но и мимо местного тюремного ведомства. А это уже непозволительно.

— Так вот, Тураева уволили. И ко мне подбираются, — жаловался нам Казбек Михайлович. — Вы думаете, легко быть начальником такой большой зоны? Кроме контингента и правозащитников всегда найдется много недовольных. Вот, далеко ходить не надо. Хотел я тут уволить одну сотрудницу — не нравится мне, как она работает. Выяснилось: нельзя. Она вдруг оказалась беременной. Никакой власти, получается, у меня нет. Вот и вашего Летучего я в ШИЗО сажать не хотел. Но позвонили мне тут из Москвы: говорят, решается вопрос о его помиловании. Интересовались, как у него обстоят дела с нарушениями режима. Я говорю: «Нет у него нарушений. Работает хорошо. К побегу не склонен. Добросовестный. Читает много да пишет что-то в тетрадку мелким почерком. Приходится долго-долго разбирать его письма. Даже дополнительного цензора пришлось взять». А существенных нарушений нет, — повторил Казбек Михайлович и разлил последние капли конька. — Я был вынужден «организовать» ему историю с мобильным телефоном. Даже не знаю, зачем он на это искушение поддался?

— То есть как «организовать историю с мобильным телефоном»? — встрепенулась Аня.

— Ну, он вам сам все расскажет, уважаемая Анна Феликсовна, — спохватился вдруг Казбек Михайлович, решив, что слишком разоткровенничался. — Вы, наверное, знаете, что мобильные телефоны — это сегодня бич всех исправительных учреждений. Их все равно в зону проносят, хоть мы и видеокамеры везде ставим, сетки мощные вдоль заборов натягиваем — все бесполезно. В прошлом году молодой человек подъехал к зоне на скутере и бросил через забор мобильник.

— Что вы нам зубы заговариваете? — не унималась Аня. — Не хотите же вы сказать, что этот молодой человек на скутере специально для Алексея Летучего перебросил мобильник через забор? А как иначе у такого законопослушного человека, как мой подзащитный, оказался мобильник?

Казбек Михайлович как-то сразу отрезвел и погрустнел:

— Я же вам сказал, что мне из Москвы звонили. Я же вам объяснил, что он подал прошение о помиловании. И с этим нам надо было что-то делать. Подать-то его он подал, да забыл там написать самое главное — что он свою вину признает. А без этого у нас никого не милуют. Также и по УДО не выпускают.

— Получается, что теперь Летучий сидит в ШИЗО потому, что говорил по мобильнику с женой и его засекли? — спросила я.

— Во-первых, уважаемая, сидит он не в ШИЗО а в СУСе, то есть на особых условиях содержания. Там у него просто небольшой барак, не так много народу. Есть, конечно, ограничения, например в свидании с родственниками. А условия ничем не хуже, чем на обычном строгом режиме. Не работает он. И нарушение у него записано. Были у него и раньше нарушения. Вышел за пределы локальной зоны. Он там с кем-то из сотрудников общался. Как потом выяснилось, кому-то помогал какие-то задачи по физике решать. Зачем за пределы локалки вышел? Знал ведь, что это нарушение. Зачем согласился с женой по мобильному телефону говорить? Один из осужденных принес ему телефон и говорит: «Жена звонит!» Почему он не отказался? Ведь знал, что это нарушение режима.

— А кто же того осужденного надоумил номер жены Летучего набрать и ему мобильник поднести? — спросила я Казбека Михайловича.

— Это вы уж сами догадайтесь, вы ведь журналист, вам и карты в руки — кто надоумил, кто виноват и что делать.

В дверь постучали, и в кабинет зашел дежурный оперчасти.

— Осужденный Летучий для свидания с адвокатом доставлен, — сказал он.

Аня вместе с ним вышла из кабинета.

Я попрощалась с Казбеком Михайловичем и решила подождать подругу на скамье перед административным корпусом. И тут заметила самолет, на который не обратила внимания, когда мы заходили в зону.

Самолет Ан-2 стоял на приколе во дворе колонии строгого режима. Он смотрелся как инородное тело среди витых, почти арбатских уличных фонарей, фонтанов с цементными лебедями. Я слышала, что во Франции и в Англии было несколько случаев, когда осужденные совершали побеги на вертолетах. Поэтому во многих западных тюрьмах по периметру развешивают специальные провода, чтобы засекать самолеты и вертолеты, если, не дай бог, те соберутся пролететь над тюрьмой.

А здесь настоящий самолет стоял, как насмешка. Аня Сваровская потом рассказала мне, что у него нет двигателя и даже при большом желании улететь на нем невозможно. Доставили этот летательный аппарат во двор колонии на специальной площадке-эвакуаторе. Казбек Михайлович говорил Ане, что зэки, выходившие на свободу, обязательно фотографировались на память рядом с этой странной железной птицей.

Аня вышла со свидания в слезах. Она бросилась ко мне:

— Пойдем отсюда скорей. Мы опоздаем в аэропорт. И вообще, я больше не могу терпеть этот беспредел. Они, как садисты, издеваются над Алексеем. Устраивают ему провокации. Подстроили эту историю с мобильным телефоном. Как на грех, в тот день у жены Алексея был день рождения. Пришел к нему парень, про которого Алексей точно знал, что он работает на администрацию, но по своей интеллигентности поддерживал с ним приятельские отношения. Этот парень ему сказал: «Жена твоя звонила. Волнуется, что от тебя нет звонка, ведь у нее сегодня день рождения». Протянул ему трубку. Алексей набрал домашний номер, начал разговаривать, и в этот момент в барак как будто бы случайно зашел контролер. Летучий не успел даже спрятать мобильник в карман. Алексей сказал мне, что не понимает, почему он так легко попался на эту удочку. Как будто бы тот парень его зомбировал. Ведь он прекрасно знал, что, во-первых, жена не могла позвонить на этот телефон, во-вторых, у него была телефонная карточка, он мог и сам попробовать позвонить жене из автомата. И теперь Алексея перевели на строгие условия содержания на неопределенный срок. Это значит, что не может быть речи ни о свиданиях с родственниками, ни о помиловании. Администрация колонии, само собой, не станет рекомендовать его на помилование, потому как он — злостный нарушитель режима, который нуждается в дальнейшем исправлении. Впрочем, сам Алексей за эти годы абсолютно не изменился. Он все такой же наивный. Надеется на президента. Написал Путину письмо, где подробно рассказал про свое дело. Он надеется на помилование и не понимает, что его никто не отпустит, пока он не встанет перед ними на колени и не признает свою вину.

— Знаешь, — продолжала Аня, когда мы уже вышли из ворот колонии и, оказавшись на шоссе, ловили машину, — мы сейчас сядем в самолет, прилетим в Москву и всё забудем. А я, как представлю, что он-то вернется в свой барак и это продолжается уже почти десять лет, а осталось еще пять… мне хочется бежать из профессии, бежать из страны… Только не знаю, куда.

Перед ними остановилась грязно-белая «Волга». Водитель оказался разговорчивым.

— Навещали родственника? — поинтересовался он, когда мы с Аней уселись в машину.

— Да, — сказала я. — Ей повезло, а мне свидания не дали. Сказали: журналистам не положено.

— А зачем вы признались, что журналист? — удивился водитель «Волги». — Я здесь у друга уже четыре раза был. Пришел, написал заявление, что хочу его видеть. Он не возражал. Вот мне и дали три часа. Такое свидание всем дают.

«Хорошая идея, — подумала я. — Надо будет иметь это в виду. Нечего трясти своим журналистским удостоверением. Для них это как красная тряпка для быка».

Я попросила проводницу, чтобы она разбудила меня в пять утра на станции Потьма. Поезд шел дальше — в Саранск. Холодное декабрьское утро. Платформа чуть припорошена снегом. Скользко.

— Машина нужна?

И вот я уже еду вместе с местным водителем Николаем, который живет в Потьме с рождения.

— Никакой другой работы здесь нет. Вот и таксую, — признается он. — Конечно, можно было бы пойти вохрой работать. Но как-то не хочется. Мой дед и отец в лагерях служили. Спились и умерли, не дожив до шестидесяти лет. Невеселая работенка.

Николай везет меня по длинной дороге знаменитого Дубравлага.

— Сколько их здесь, этих лагерей? — спрашивает он и сам отвечает: — Кажется, восемнадцать, а может, и больше. Всех не упомнишь. Вот зона для ментов, следующая будет для иностранцев. Там еще две-три мужские. А уж потом, подъедем к Парце, вот там начнутся женские. В Явасе — знаменитая, показательная. Образцовая. Там мамочки сидят вместе с младенцами.

Я мерзну и с тоской смотрю на дорогу. Справа — вышки, вышки, вышки. Слева — лес. Скучный и унылый пейзаж. Отец часто рассказывал, как мальчиком ездил со старшей сестрой к своей матери — моей бабке — в Мордовию. Это было в 1939 году. Бабушка сидела в лагере для жен врагов народа, и было это в той же самой Потьме. Этот лагерь до сих пор сохранился. В нем сейчас больница для осужденных. Как раз перед отъездом перечитывала книгу отца и запомнила его пронзительный рассказ о той самой поездке: «Однажды мы с сестрой забрались на Казанском вокзале в поезд. Помню только летящий под фонарями снег, грохот сапог на крыльце — стрелки грелись, разминались, стряхивали снег, громыхали прикладами, — дом свиданий, куда ночью нас привезли и оставили в комнате…»

Зазвонил мобильник. Это Аня Сваровская. Ее голос звенел:

— Слушай, если ты сейчас стоишь, то скорее сядь, а то упадешь. Только что прочла в интернете, что против Казбека Михайловича возбудили уголовное дело по факту принуждения подчиненных к половому сношению!

— Что? Что? — Я никак не могла понять, о чем она говорит. — Какой Казбек Михайлович? Какое уголовное дело?

— Приставал он к своим вертухайкам, заставлял их с ним спать, грозил увольнением. Помнишь, про беременную нам рассказывал, которую никак не мог выгнать с работы. Отсюда ноги и растут. Что ж тут непонятного? Посадят его теперь, если не откупится. И это значит, что опять у Алексея поменяется начальник колонии. Помнишь, этот Казбек жаловался нам, что начальник — расстрельная должность, — кричала Аня. — Ты где?

Наконец до меня дошло, почему она так разволновалась.

— Я подъезжаю к поселку Парца. Приехала на свидание к Фатиме Мухадиевой, — прокричала я ей в ответ и услышала, как она охнула от удивления за сотни километров от заснеженной дороги Дубравлага.

— Что делают все эти люди, которые охраняют зэков на зонах, в свободное время? Кажется, что в здешних краях, кроме лагерей ничего и нет. Нет ни школ, ни кинотеатров, ни библиотек, ни магазинов.

— С кинотеатрами и библиотеками, здесь, конечно, не очень, — соглашается со мной водитель Николай. — Но магазины в райцентрах есть. В Зубовой Поляне недавно открылся супермаркет. Водка везде продается. А что делают? То и делают: водку пьянствуют.

Мы ехали долго, почти целый час. Меня укачало, и я заснула. А во сне с ужасом вспомнила, что забыла оставить мужу записку, чтобы он сходил на родительское собрание в школу к младшей дочери. Я схватила мобильник, но потом решила не звонить: все равно муж на собрание не пойдет. Разберусь со школой, когда вернусь. Скоро Новый год, будем надеяться, что перед каникулами все добрые. Как-нибудь образуется.

Дремучие леса, глубокий снег, вокруг — ни души. Я снова вспомнила рассказ отца о поездке к бабушке в Потьму: «Мама вышла из ворот лагеря как раз в тот момент, когда мы возвращались из столовой. Ворота со скрипом раскрылись, и появилась мама — маленькая в отцовской оленьей дохе. Она была бледная, несмотря на мороз. А за ней шел солдат с большой винтовкой. И так это было неправдоподобно: моя маленькая мама в детских черных валенках, неловкая от дохи с чужого плеча, и огромный солдат в ладном полушубке с боевой винтовкой, предназначенной на всякий случай против моей мамы».

— Все, красавица, приехали.

Меня разбудил голос с особенным каким-то выговором. Я проснулась и поняла, что со мной говорит Николай, который наконец-то привез меня к Фатиме.

— Тебе в какую зону, в 13-ю или 14-ю? Они по разные стороны дороги. Четырнадцатая — это та, где есть церковь. Там женщина из ЮКОСа сидела. Я как-то ее адвокатов возил. Помню: они переживали, что ее с УДО обманули. Обещали, что если будет тихо сидеть, то раньше срока отпустят. На суде администрация колонии заявила, что она исправилась, вину свою признала. Но судья ее все равно не отпустил. Адвокаты сказали, что она на свиданке забеременела. А судье что? Пускай на больничке рожает. У нас здесь судьи прикормленные. Они на УДО никого просто так не отпускают. Все расценки известны. За год свободы около ста тысяч рублей берут. Потом они между собой делятся. И для них, и для тюремщиков — это одна из статей дохода. Зарплаты, сама знаешь, у них копеечные. А тебе к кому?

— Мне в 13-ю колонию, спасибо. — Меня удивила осведомленность случайного водителя. Хотя, если подумать, ничего странного. Весь этот район кормится от зоны, вот и водитель в курсе лагерных расценок.

Я попросила его заехать за мной в шесть часов вечера. Поезд на Москву отходил в девять. Вышла из машины и потащилась с сумкой к маленькому деревянному домику для приезжих. Похожий домик я заприметила, когда ездила вместе с Аней в колонию к Алексею Летучему. Впрочем, женская зона в Потьме не была похожа на ту, строгую, мужскую. Домик для приезжих и административное здание здесь какие-то бедненькие, неказистые. Куда там до арбатских фонарей с фонтанами и лебедями! «И самолета тут наверняка нет», — усмехнулась я.

Вот из-за ворот выехала лошадиная подвода. На ней — огромные пустые бидоны из-под молока. Лошадью управляла женщина в замызганном черном халате. Я подняла голову и увидела вышку, а на ней — вертухайку в камуфляже. Из левых ворот вышли еще две женщины в такой же серо-зеленой форме, в кирзовых сапогах, в пилотках, с яркими накрашенными губами и с пистолетной кобурой на боку. Одна из них вела на поводке огромную мрачного вида немецкую овчарку. Другая, оценивающе взглянув на меня, спросила:

— Вы на свидание?

— Да.

— Тогда пишете заявление.

Я зашла в домик, который на самом деле и не домик вовсе. Это всего лишь комнатка, правда, с батареей отопления. Со столом и парой табуреток. Там уже сидели чьи-то родственники. Они доставали из больших полосатых сумок продукты и вещи. Каждую пачку чая, батон колбасы, тюбик зубной пасты, пару носков и колготок заносили в список. А список потом отдавали контролерше. Я написала заявление на имя начальника колонии и ждала, когда меня пригласят на свидание. Вышла на улицу и пошла вдоль большого серо-голубого забора, огораживающего зону от внешнего мира. Рядом с административным корпусом стояла наряженная елка. И это вполне объяснимо: через неделю Новый год.

«Значит, Фатима третий Новый год встретит в тюрьме. И останется ей еще пять лет».

Самым трогательным в рассказе моего отца о его поездке к матери в лагерь был момент их расставания: «Я не помню ни одного слова из того, о чем мы говорили эти два дня, хотя мы только и делали, что разговаривали. Зато запомнил на всю жизнь, как мы расставались. Уже смеркалось, снег был синий, и на вахте зажгли фонари. Мы провожали маму до зоны. И вот здесь перед воротами, которые раскрылись и сейчас должны были за мамой закрыться, я вдруг пронзительно, впервые в жизни понял, что ничего нельзя сделать, чтобы это предотвратить, что никто не может ничего сделать. Я не плакал и не цеплялся за маму. Я просто совершенно отчетливо, как-то не по-детски понял бессмысленность какой бы то ни было мольбы или протеста, здесь, перед затиснутой в колючую проволоку зоной, перед стрелками с винтовками и воротами, в которые мама войдет и там останется».

Я увидела, что ко мне бежит женщина в камуфляже. Та самая, которая взяла у меня заявление с просьбой о свидании и обещала отнести его начальнику колонии. Женщина размахивала руками и что-то кричала. Я пошла к ней навстречу.

— Давай, бери сумку и подгребай, — сказала мне вертухайка. — Мухадиеву сейчас приведут.

Мне вдруг стало страшно. Ведь с Фатимой я совсем не знакома и не очень знаю, о чем с ней говорить. Но отступать уже было поздно. Да и невозможно. Слишком далеко я зашла.

Я отдала паспорт, мобильный телефон и фотоаппарат, которым так и не успела воспользоваться: боялась, что сделают замечание, если попробую фотографировать административный корпус или даже голубенький домик с кокетливой надписью «Баня для сотрудников».

Вертухайка завела меня в комнату свиданий, где стоял большой стол, занимавший почти половину этой самой комнаты. Сбоку сидела другая вертухайка, в пилотке, с накрашенными губами и насмешливым взглядом. Как я потом узнала, это была начальница отряда, которая обязательно должна присутствовать на свидании. Я села за стол и стала ждать. Через несколько минут открылась железная дверь и в комнату ввели красавицу. Первое, что бросилось мне в глаза, — черные волосы, бледное лицо, и пронзительный взгляд. «Она мне в дочери годится, — сообразила я. — Ей столько же лет, сколько моему старшему сыну».

— Здравствуйте, Лиза, — сказала Фатима и села напротив меня.

— Здравствуйте, Фатима, — ответила я.

И вдруг, неожиданно для меня, мы начали говорить. Мы говорили так, как будто знали друг друга сто лет и расстались только вчера. Мы не обращали внимания на двух женщин, которые, буквально выпучив глаза, пытались уловить нить нашего безумного разговора. Они нас не перебивали. А мы говорили обо всем. Я рассказала, как сегодня выглядит Грозный, какие там парикмахерские и кафе. Оказалось, что Фатима любит читать и уже перечитала все книги в библиотеке колонии. Она пожаловалась, что боится заводить друзей: еще не зажила рана от предательства Маши и Веры, под давлением следствия обвинивших ее в том, что она хотела превратить их в шахидок.

— Знаете, Лиза, я на них зла не держу. И до сих пор не понимаю, случайно ли они со мной познакомились, или их кто-то попросил. Я их прощаю. Я прощаю и оперативников, которые били меня и заставляли признаться во взрыве «Манежа». Я не держу зла и на эфэсбэшников, которые регулярно приезжают ко мне сюда и требуют, чтобы я с ними сотрудничала. Они хотят, чтобы я рассказывала им о чеченцах, которые знакомы с боевиками. Я каждый раз отказываюсь. Мне нечего им сказать. В последний раз привезли мне фотографию оторванной, обезображенной головы девушки, которая взорвала себя в Назрани. Я объяснила им, что при всем желании не могу ее узнать. Я готова даже простить и судью. Я только одного не могу понять: как она могла вынести такой приговор. Ведь она знала, я видела это по ее глазам, она знала, что я невиновна.

— Фатима, я бы очень хотела вам помочь, — говорю я ей, когда подходят к концу отведенные нам для свидания три часа. — Но у меня нет никакой власти. Я больше не работаю в газете. А даже если бы и работала, то не смогла бы изменить вашу судьбу. Я передала ваш дневник Кадырову, как вы просили. Остается надеяться, что он сдержит слово и поможет.

— Через несколько дней после моего ареста мама пошла к гадалке. И та сказала ей: твою дочь освободят. Но это будет не скоро. И поможет в этом чужая женщина и небольшого роста рыжеватый мужчина. В отличие от матери, я не верю гадалкам. Я больше никому не верю. Кроме вас. Я вас так ждала. И очень рада, что увидела. Не знаю, что будет со мной дальше. Знайте, здесь, в колонии, много невиновных. Им еще хуже, чем мне. Есть такие, к которым вообще никто не приезжает.

— Женщина, уже пять часов. Нам пора домой. Рабочий день закончился, — наконец говорит начальница отряда каким-то вполне человеческим голосом.

— Я могу ее поцеловать? — спрашиваю я.

— Это не положено, — отвечает та и отворачивается.

Я обхожу стол, подхожу к Фатиме. Глажу ее по волосам. Я вижу, что она плачет.

— Ваше время вышло, — не выдерживает вторая тюремщица и уводит чеченку.

— С Новым годом, Фатима! — кричу я. Но она меня не слышит. Зато я слышу, как начальница отряда закрывает ключом дверь, отделяющую зону от комнаты свиданий.