Все мы странствуем поневоле. Как беглецы, как беженцы.

Покуда легок шаг — мы живы. Спешим спасаясь, спим вполглаза, едим не досыта, не знаем устоев, притворяемся, нарушаем и не верим.

Мы слушаем ветер. Читаем знаки. И отводим взгляд — чужой, особо пристальный, недобрый. Ведь что угодно может быть.

Мы являемся на свет с врождённой любовью к безделицам и барахолкам, умеем выторговать даже у судьбы — хоть ненадолго. Лишнего не просим, говорим, что знаем или половину правды — ведь все шутки из рая, и даже насмешки, если не со зла.

Люди повсюду желают знать — и спрашивают… Верят ответам, боятся их, считают нас опасными, смешными или убивают, когда всерьёз.

Нам снятся пожары и отступления, мы быстро собираем скарб и уходим, не оглядываясь. Прочь от знания и Дара. Травы и сосны вдоль дорог приветливы к нам, и путь не страшен, но рано или поздно всё возвращается на старый круг — от снов не спрячешься, от себя не сбежишь.

Мы не кочевники, не иноверцы, не инородцы — мы беглецы. Это у нас в крови.

Милосердная Матерь Божия Остробрамская, Радетельница странных, помилуй нас.

Она дожидалась меня в подъезде. На площадке, у окна, уткнувшись лбом в пыльное стекло. В очередной раз я пожалел, что чёрного хода в доме больше нет, давным-давно, ещё с войны.

Она была похожа на всех остальных — серое лицо, тусклый взгляд, растрёпанные волосы, нервно подрагивающие руки.

— Ты, — сказала она мне, оторвавшись от созерцания облетающего садика за окнами, — ты Саша? Из тридцатой школы, за базаром? Колдун, да? — И она ухватила меня за куртку.

— Допустим, Саша, — ответил я ей, — и школа тридцатая. Всё остальное немного не так. Дайте пройти.

— Я от Фаины Борисовны. Ты должен мне помочь, — продолжила она. — Он за мной ходит.

Я помолчал. Она поправила волосы, судорожно вздохнула и прошептала:

— Ходит за мной. Зовёт. Плачет. Я не сплю, мучаюсь, седуксен пью — только хуже стало. Фая Борисовна говорит — ты в силах что-то с таким сделать. Помоги. Я хорошо заплачу.

— Ну, ладно, — сказал я, — пойдёмте…

Мы поднялись на один пролёт вверх, домой, я открыл первую дверь, вторую — по ногам здорово сквозило. Сам по себе коротко тренькнул дверной звонок. У меня начало ломить запястье. Где-то рядом обретался призрак, неупокоенная душа, игош[1], суть.

— Проходите, — сказал я женщине. — Прямо по коридору, там увидите, кухня. Садитесь на стул с круглой спинкой. Ничего не трогайте…

Я зашёл на кухню вторым. Уж очень меня беспокоили двери, входные.

Женщина сидела прямо, словно палку проглотила, серая пелена отчаяния укутывала её так плотно, что черты лица выглядели смазанными. Я обошёл стол и уселся напротив гостьи.

— Спрашивайте, — сказал я.

— Что мне делать? — встрепенулась женщина и сразу как-то обмякла. — Что с этим делать?

— Неправильный вопрос, — хмуро сказал я. — Подумайте ещё.

— Чего он хочет? Чего? — отчаянно зашептала женщина. — Боюся, что… — И она заплакала, крупными такими слезами, совершенно пыльного цвета.

Я подождал, посмотрел за спину тётки, глянул в окно — через час в «Лире» киношка.

— … Снится каждую ночь, — продолжала женщина, — и зовёт, и плачет: «Мама, — говорит. — Тут так темно! Забери меня, мама!» Не могу больше. Раз в два дня к нему бегаю, шоколадки любимые его ношу, цветочки посадила, барвинок, попа звала — не помогает ничего… Всё снится. Зовёт и плачет. Сердце разрывается…

Рядом с нею, кляксой невнятного дыма заклубился огрызок её отчаяния, из серого, клубнеподобного сгустка начали вытягиваться тоненькие ростки — ручки, ножки. Женщина глухо и тоскливо взвыла:

— Сыночка, — всхлипнула она и заплакала.

Игош, марение, призрак, неживая суть её ребёнка, проросшая из тоски и страха, колебалась у стола. Фантому было тяжело. Не каждый день такие, как он, лицезреют таких, как я.

Тень мальчика протянула к матери полупрозрачные руки.

— Господи, — пробормотала та, — холодно-то как у вас. Так чего он является? Не успокоится никак…

— Хороший вопрос, — отозвался я. — Помогу вам, — и дар жаркой волной ударил мне в голову. — Только стоить будет дорого. Просто так не отстанет. Раскормили вы покойника.

Женщина быстро отёрла лицо.

— Да ну… — сказала она. — Где ж раскормили? Худущий был, как ты вот.

— Всё плачете и плачете… — сказал я, заслышав глухой, словно из-под воды, звук колокола, — а он от этого мокнет, там. И меняется. Восемь лет ему было, худой, да, высокий для своих лет. Долго болел. Что-то с кровью не так. Умер месяц назад, теперь ходит к вам день в день, о рисунках каких-то разговоры и про солдатиков… Не тех вы ему в гроб положили. И плачете, не отпускаете. Не только вы, кто-то ещё… Тома, Тима??

— Тёма, — всхлипнула женщина, — брат его младший…

Тощее личико фантома исказилось. Синие губы зашевелились, тщетно пытаясь выпустить в земной мир иные слова ~ мертвые.

— Меняется, да, — заторможенно повторила тётка, — а ведь я его увидала… разочек. Вечером. И лицо было, как будто и не его. Чужое.

Мне стало очень холодно. И колокол звонил, глухо и тоскливо…

Нынче я почти не вижу мост. Так мельком, краешком глаза, иногда. Но знание по-прежнему обрушивается на меня, поглощая и обминая под себя нынешнее время — мои слова, поступки…

Такое…

Я стоял у нас на кухне перед преждевременно состарившейся зарёванной тёткой, в руках у меня была наша корзина с луком. Старая и грязная.

— Возьмите, — сказал я женщине, и губы мои словно онемели, такой холод воцарился вокруг, — идите на улицу, раздавайте людям. Как луковицу кому-то отдаёте, говорите: «Антон».

— Так и звали его, — как-то обречённо прошептала женщина, — Антосик, Тошенька, детка…

Фантом дрогнул и будто бы вырос. Я, словно случайно, столкнул со стола нож…

— Идите, — почти не разжимая губ, сказал я женщине, — идите. Деньги под клеёнку. Бегом на улицу. До заката два часа осталось… Лук раздайте. Весь.

И я дотронулся до её лба.

Все мы странствуем, идём сквозь испытания. Царапины, оставленные чужой болью, зарастают медленно. Тень, где совсем не слышно ни реки, ни гусей, всё крепнет и удлиняется, подобно сумракам осенним. Дар не подарок.

Мне удалось разорвать морок вокруг посетительницы.

— Бегите, — прошептал я, когда знание снизошло. И она отправилась к дверям. Сначала неуверенно, мелкими шажками, потом быстрей, а наш очень прямой коридор казался всё длиннее и длиннее — мне и ей, ей и мне. Входные двери распахнулись перед женщиной сами собой, одна и вторая — я попросил их, как всегда — как всегда, они согласились. Даже и на вторую просьбу: не впускать и не выпускать никого… какое-то время.

Я повернулся вокруг себя, слева-направо, как положено. Фантом, заметно подросший, глядел на меня, не моргая, нож на полу не давал ему двинуться с места.

— Deus Meus, — быстро сказал я и холод рассеялся. — Deus benedicte. Ты моя сила и крепость, Слово Твоё верно, дело моё крепко. Ведь сказано — просите, и воздастся. Именем Твоим заклинаю и требую — Vade! Ab insidiis diaboli, libera nos! Тебе лишь: царство, и сила, и слава, Domine.

Игош содрогнулся в последний раз и, теряя всякое сходство с маленьким белобрысым мальчиком, заметно изменился.

— Я гибну, — сказала суть, — но не в последний раз. Ты сам позовёшь меня. Теперь иду, — взвизгнула она, — с собой унесу частицу тебя, — и, выставив перед собою почти прозрачные руки, рванулась вперёд.

— Все вы так говорите, — сказал я. — И без разрешения. Вон отсюда! Absit omen.

Я отодвинул стол. Немного, всего на несколько сантиметров. Под ножкой его, на половице, обнаружился пасынок доски — «живой сучок», изъян, выход, несущий на себе немалое количество царапин ножом, будто шрамов.

Я сел на пол и процарапал на «пасынке» ещё несколько чёрточек — очередной треугольник. Суть, утратив всякое людское подобие, рявкнула, испустила облачко пыли и рухнула в слабо серебрящийся трёхсторонний «выход».

— Проходящий между нами ушёл, — добавил я. — Слово сказано. Амен.

Осенние сумерки надолго — воздух прохладный, влажный и с дымком.

С пяти пополудни в свет определённо добавляют чернила, постепенно помешивают, и вот: закат краток, вечер в ночь — мгновение, и уже затеплились светляками окна. Ни птиц, ни слов — лишь эхо, ведь в полумраке людские речи тише, а неумолчные серпокрыльцы-стрижи ещё засветло унесли звонкое лето за море и даже дальше. Трамваи — и те звенят вполголоса, осторожно пробираясь сквозь сияющую увяданием листву. Жёлтыми звёздами стремится она вниз, поодиночке и стайками, не оставляя времени загадать желание — даже и простое.

Летний воздух ленив, в нём, как в янтаре — всё замирает, зреет, ждёт. Осень же даёт течь — почти незаметную, по капельке: тёмная вода, дурная кровь сквозь пальцы — невозможно не пойти ко дну, всего верней — двойному…

Такое место в любое время. Будет случай — будет разговор, а сразу не скажу — не знаю. Огонь и зола, избави од зла — произнеси, и увидишь всё как есть: под ногами жар и пекло, вверху рай и серебро, а град золотой посередине мира — чтобы войти, надо подняться. Это классики. Мелом на асфальте, у Зáмка — почти с него наша улица и начинается, чтобы закончиться Брамой, то есть воротами, и, словно ей этого мало, называется она Пробитый Вал.

Почти всё это выдумки, шёпоты, сплошное враньё с неясными следами трамвайных путей на мостовой. Неизвестно в точности, как на самом деле и по-настоящему, но из всего перечисленного ничто своего имени не носит. «Взаправду», как говорит кое-кто, ничего подобного — ни замка, ни ворот, ни вала. Лишь рай и пекло на асфальте. Такое место в любое время.

Зáмок — бывший доходный дом с тесными коммуналками, узкими окнами, тяжёлой деревянной дверью в арке и шпилястой башенкой-эркером в верхнем этаже, от неё-то и случилось имя. В наличии и ворота. Правда, в самом начале, перед замком. Две параллельные стены-руины, скреплённые крест-накрест железными штырями. Поверх старины воссоздали недавно образ, не пожалев бетону — теперь врата во вратах, скрыто не забыто, одно в другом, инклюзия. Хотя относятся они к нашей улице частично, та брама в конце её — кафе, пропахшее черносливом ещё при Хрущёве. Само имя улицы — полуправда — единственно верная. Имя прилипчиво.

Некогда, давно, в старое время, задолго до царя, трамвая и Никиты Сергеевича, на месте улицы действительно был вал — защита, крепость, оборона. Сплошь глина, камни, песок, клети из сосновых брёвен — все эти заборола, башни, галереи, со стороны поля белёные. Сама улица в те поры тропилась где-то у корней стены, у самого основания Вала, что и позволяет некоторым несознательным до сих пор называть её Подвальной. Тогда, давно, она вела от одних ворот к другим и дальше — за город, на рынок — где торговали лошадьми, упряжью и сеном. По ней сновали люди, проходили годы, столетия, и время шло им вслед.

Давным-давно, студёной зимою тот самый подобветшавший Вал пробили. Город пал. Вражье войско, ворвавшись внутрь, сожгло всё, что не унесло, жителей перебили.

Однако улица не пропала — получила ничем не ограниченный доступ к пробоине, вырвалась наружу, стала расти и обживаться людьми и домами. Не пропал и рынок в конце её, новые люди на нём всё так же торговали дровами, лошадьми и сеном. Долгие годы, утаптывая и подминая под себя колоды, клети и валы княжих укреплений, улица росла, ширилась, крепла заезжими и здешними — пока, наконец, вместо Подвальной не сделалась Пробитым Валом, окончательно выпрямилась, окрепла и расширилась, чтобы крепко-накрепко связать Сенку — рынок конный и сенной — с остальным городом. Скорее всего, именно тогда она начала привирать — понемногу, чуть-чуть, слегка скашивая глаза, как и положено всем, кто любит перемену имени. Многие тут у нас, из этих — столетней давности и старше, косят глазами и скрещивают пальцы, (если, конечно, они у них есть), когда клянутся: «Рыба-карась, игра началась».

Светофор на перекрёстке горит десять секунд. Перекрёстки следует обходить стороной. Особенно в тумане, особенно осенью, особенно в последние дни октября. Столько всего следует не делать. Дар не подарок. Этот перекрёсток неполный, буквой «Т». Будь он правильным, стоило бы задержаться — послушать, что принесёт ветер.

На углу, в цоколе гигантского серого дома, образующего Пассаж — сквозной проход между двумя улицами, приткнулось замечательное заведение, приторговывавшее пирожками с мясом, пирожками с не такими вкусными начинками и чудесными булочками с курагой.

— … а ему говорю: «Всё!»

Пытаясь обратить на себя внимание, я хлопнул дверью.

— Не то пальто, я ему сказала, иди себе до Таньки! Всё…

Небольшая бойкая тётка с бородавкой на подбородке и многослойной косметикой вокруг глаз чирикала прокуренным меццо сурово глядящей на неё уборщице:

— Так и есть, Вальпална, да, теперь он в ауте у меня.

Я издал невыразительный звук и ещё раз хлопнул дверью.

— Говорила тебе, Зина, отот Толик, он чокнутый, а ты мене шо? — постановила Вальпална, значительно поправляя узелок платочка под щетинистым подбородком. — Вы… ты мене сказала: «Вальпална, видите плохо, а у меня поезд уходит!» Ну и де тот поезд? Га?

За моей спиной громыхнула дверь. Сама собой. «Ветер, — решил я. — Иногда такое бывает».

— Ото, ребьята, дома у себя вы дверями тоже ляскаете? — яростно оглаживая сатин на пузе, спросила Вальпална. — Га?

— Как придёте, покажу, — пообещал я. — Очки возьмите только, «бабочки». От катаракты.

— Так, я слушаю вас, — проскрипела из-за прилавка Зина, делая наперснице знаки лицом. — Что будем брать?

— Пирожки, — ответил я. — Будем. С мясом два, нет, три. И ещё булочек, с курагой, тоже три, пожалуйста.

— Вежливый хлопчик, — златозубо ухмыльнулась Зина. — На тебе, кушай, — и она подтолкнула кулёк выпечки. — Пиисятдве копеечки… А ты с какой школы?

— Из тридцатой, — ответил я, выкладывая копейки. — А вы?

— Шо? — удивилась Зина.

— Что, вообще без школы? — уточнил я. — Экстерном, как Ленин?

— Она с музыкальной, — высказалась Вальпална, со значением отжимая тряпку.

— А по какому классу? — поддержал разговор я.

— Барабан, — фыркнула Зина. — Так. Вы… Ты, хлопчик, иди себе, в общем…

— Вы бородавку того, — сказал я у двери. — Потрите…

— Та я чем только не тёрла, — устало ответила Зина и поправила рыжую кудельку надо лбом. — Ты чего-то такое знаешь, а? Скажи…

— Салом, — сказал я, — шкуркой от сала. И выкинете.

— Выкину?

— Бородавку, — ответил я. — А шкурку на улицу.

И я вышел из «Пирожков».

— И де взя́лись те следы, столько? — высказалась в спину мне Вальпална. — Грязищща какая. Страх! Ну, прямо как негры ходили. Ты глянь, Зин, везде натоптали. И главное, бо́сый след. А был сам только хлопчик. Или не сам?

Всю осень в том году синоптики говорили о небывало тёплом октябре. Буквально хором. Обычная ложь, считаю я, но, возможно, имел место и злонамеренный недосмотр. Где жили они все, эти отщепенцы, псевдоавгуры, лжепророки метеорологии? На Кубе? В Конго? Среди степей? Честное слово, колено моё до сих пор гораздо оперативнее метеосводок, а главное, не ошибается. Солнца не видно уже шестнадцать дней. На улице бесконечный дождь, день за днём, туман и слякоть — в общем, прекрасные условия для скрытых дел, границы размыты.

Я должен был бы догадаться сразу… Ещё за неделю до дня рождения. Я должен был понять. Но в те дни не было мне знания.

Я живу окнами на запад, вернее, одним окном. Так получилось. В смысле, окнами на запад — моя комната. Аваллон почти заметен.

Бабушка, навещая нас, хмурится и цыкает, стоит ей зайти ко мне.

— Так нельзя, — замечает она, и крестит стены. — Абсолютно! Что творится тут ночью?

— Сплю я, — кротко говорю я ей. — Крепко. Иногда.

— Ненормалность, — говорит бабушка, подозрительно принюхиваясь к чему-то.

— Наследственность, — не возражаю я.

— Сон, говорю я, тут ненормалный, — замечает бабушка и крестит окно. — Та комната на закат, хотела сказать — на захóд. Правдыва синистра![3] Где тут спать?! — завершает она, раскладывая по углам «стражей». — Это выход, абсолютно…

— Другой у меня нет, — тонко замечаю я. — Пока…

Всего комнат у нас две. И моя. Но три не получается, так как третья, моя, не совсем комната. То есть, конечно, в ней есть стены, дверь, узенькое окно, помещаюсь я, стеллаж с книгами, письменный стол, диван, тумба, проигрыватель, наша кошка Бастилия (сокращённо Бася) и загадочное сооружение, которое мама называет «консоль».

— У бабушки твоей… у Гали, то есть Аглаи, — как-то сказала мама. — В большой комнате, в той… раньше на нём стоял розан, — она помолчала, — китайский, — продолжила она. — Цвёл зимой, красным. Было красиво. Как в сказке. Аленький цветочек…

Мы сидели в подступающих сумерках в пустой и прохладной маминой комнате. То есть я сидел в кресле, а мама лежала на тахте.

Мама купила по дороге домой невозможно поздние розы — красные и жёлтые, на фоне окна букет в вазе казался совершенно чёрным и пах летом.

На стене в комнате левее странного выступа, обозначаюшего наличие некогда существовавшей стены — рисунки, сделанные уже чуть порыжелой тушью, четыре тонких профиля. Женщина, две девочки и карапузистый детский абрис. Они видны нечётко, расплывчато. Те, что вырезают из бумаги в южных парках тонкопалые старики в беретах, гораздо отчётливее. Профили на стене словно полустёрты.

— Нас нарисовал папа, я уже рассказывала тебе, конечно же — но сейчас, вот ты глянул, и я вспомнила. Да ещё так ярко, — сказала мне мама, заметив мой взгляд. На улице зажглись фонари, и свет из окна острым жёлтым краем коснулся стены и рисунка на ней.

— Да, так вот, мы болели ветрянкой и были совсем кислые, всё чесалось, ну ты понимаешь. И тогда папа взял готовальню, тушь и всю комнату нам разрисовал, все стены — помню, были слон, лебедь, кошка, очень чёрная кошка. Мышки, такие маленькие-маленькие — наверное, мышата. Возле Адиной кровати он нарисовал сороку… даже двух.

Кстати, поначалу в коридоре что-то рисовал, да я так и не нашла — где. А потом нарисовал нас и маму. Вот так, в профиль… Мама… бабушка Галя, ну ты понял, я говорила, — была недовольна и говорила: «К чему же было рисовать мне такой сифилитический носик?!»

— А что дед? — поинтересовался я.

— Ну, папа рассмеялся и сказал ей, что она с курносинкой. Как есть. И взял её на руки. Тогда мама дотянулась и подписала рисунки, если посмотреть — можно увидеть — там есть четыре буквы «А».

— Никогда не замечал, — недоверчиво сказал я.

— Если хорошенько посмотреть, — серьёзным голосом сказала мама. Очень серьёзным.

— Где же кошка? — спросил я. — И мышки? И сорока?

— Ну, кошка здесь, — отозвалась лежащая на тахте мама. — Слышишь, как мурлычет?

— Так мурчать может только нарисованная кошка, — убедительно сказал я.

— Вот и я так думала, — ответила мама. — Раньше, когда смотрела на ту кошку.

Мама кашлянула, внеся, как она считала, этим некую драматическую ноту и продолжила.

— Я уже говорила тебе. Дом во время войны почти сгорел — до этого, правда, в него попала бомба, все перекрытия пробила, но не взорвалась, и мы так и не уехали, вернулись. А потом, когда тут всё жгли, вот тогда ом чуть не сгорел — только наш подъезд и остался. Ну, ты знаешь — это было, когда в Аду немцы стреляли. Так вот, они подожгли, вся площадь заполыхала; как раз до нашего подъезда дошло — тут стена рухнула и огонь погас. А нас чуть не застрелили.

Так потом и жили — как на сцене, ставили временную стенку. Потом, конечно, всё совсем исковеркали и часть квартиры у нас забрали, пленные немцы постарались, устроили нам тут коридор, а там, где твоя каморка, был раньше чёрный ход и подъезд. Туда та бомба, кстати, и попала — была пыль страшная, треск, крик — но так и не взорвалась, я говорила уже. А потом… Да. Были изменения, старые стены сломали — все и погибли: и сороки, и кошка, и мыши…. Была самая маленькая комната — стала самая большая. То было одно окно, а тут стало два и такие нетипичные. А ведь раньше была детская. Только вот наши портреты и остались. Между прочим, тот младенец, внизу — это Алиса, ты узнал?

— Одно лицо, — пробормотал я. — Тот же взгляд, совсем не изменилась…

— Ладно, — сказала мама. — Идём на кухню, я что-то проголодалась. А как у тебя с уроками?

В конце сороковых наш недогоревший дом действительно перепланировали, и часть той квартиры уехала к соседям. От довойны относительно неизменной осталась только бывшая родительская спальня, нынешняя Ингина комната — квадратная, с неглубоким эркером. В большой комнате-гостиной, где ныне царит мама, те самые два узких окна — следствие перепланировки. Если хорошенько присмотреться, то под слоями наката можно увидеть следы бывших стен. И профили. Тени детской. Девонский период. Скрыто — не забыто.

Всё начинается с коридора, тёмного и неприятного, с гулкими досками-половицами — как и вся квартира, дело рук пленных немцев; в него выходят обе комнаты. Ингина и мамина. Коридор, прочертив идеальную «пленнонемецкую» прямую, упирается в «тамбур» и делается шире — раньше там были: стена, входная дверь и лестничная клетка. В «тамбуре» как в сказке — шесть дверей. Прямо — ванная и туалет, направо кухонная дверь, левее, слегка наискосок к пространству, дверь в мою кладовку; дальше лжедверь — стенной шкаф, и, левее некуда, шестая — она вовсе и не дверь, а что-то, аккуратно заложенное битым кирпичом.

Смая узкая из «тамбурных», «левых» — дверь в мою обитель — с каменным полом и узким окном. Тогда, раньше, до войны здесь был тот самый разбомбленный черный ход, с винтовой лестницей. При перепланировке от него отказались, а метры добавили к квартирам, посчитав их кладовками. Кладовка сделалась комнатой, потом в ней поселился я. Её окно-бойница выходит на запад, и на окне у меня две плотные шторы, одна поверх другой, — не считая тюля. Хотя солнце в мою комнату не заглядывает почти — мешает бывшая Артшкола.

Кухня у нас, как мама говорит, «чтобы отделаться» — изломанная буквой «г» и неудобная, но почему-то с балконом, на нём мы разводим цветы. Балкон, как и комнаты, выходит на север, и цветы, по маминым словам, растут «худосочные, зато длинные». Я не могу не признать, что маме удались маттиолы — возможно, оттого, что распускаются они ночью и всё равно им, где север. Балкон просторный, летом я выношу на него раскладушку, и «метеолы» распугивают мои дурные сны, как могут, а когда не спится, я смотрю на Луну — мы живём на шестом этаже. Крышу над балконом мама делать не желает ни за что: «Ну как я увижу небо?»

— Мама, — категорически говорит Инга, она вообще категорична. — Какое небо? Зачем? У всех уже крыши, и это совсем недорого.

— У некоторых на последнем гвозде, — замечает мама скептически. — Что за прелесть слепой дождик. Правда, Лесик?

— Царевна плачет, — отвечаю я. — Такое снится — это к случайной радости.

— Опять эти выдумки, — фыркает Инга. — Ладно. У меня Сканави, ещё две страницы. Стойте тут, а я пошла.

И мы остаёмся на балконе, под тёплым летним дождём, а она уходит в комнату; вся такая тоненькая, невысокая, чуть ссутуленная, серьёзная, с косой орехового цвета. Так будет длиться очень долго, понял я, она будет уходить всё дальше от случайной радости и заговорит на другом языке, очень скоро…

— Чего она фыркает чуть что, — поинтересовался я. — Можно подумать…

В отличие от Инги, у меня Жюль Верн и ещё очень много страниц. И каникулы. И пахнет дождиком…

— Подумать не помешает никогда, — ответила мама. — Можешь, например, вот над чем: сестра целое лето работает. И сколько! Десять страниц Сканави в день. А ты при виде алгебры падаешь в обморок. Ещё бы за швабру спрятался…

— Я так фыркать не умею, — изрекаю я, — в этом все дело.

— Пусть фыркает, что тебе с того? — бросает мама, разглядывая колышущиеся за флигелем клёны. — Погляди, просто зелёное море перед нами, правда, похоже? Дело не в фырканье, а в послушании. Сказано-сделано.

— А вот…

— Не перебивай мать, если кое-кто не слушается, то хвост, как говорится, под лавочку.

— И…

— И рот на замок!

С балкона я всё равно не ушёл. Дождик скоро закончился, и воцарилась ленивая безмятежность лета. Истома июля, месяца лип. Всё плохое, и школа ещё так далеко, что кажется — и не начнётся вовсе… Такое.

Не люблю классическую астрологию: все эти Венера в пятом доме — вожделение, Марс в первом — гнев. Если Меркурий, то в парадоксе.

Но Альманах веду. Не без напоминаний. У каждого из нас должен быть Альманах, так утверждает бабушка. Свой я маскирую под календарь — так он и называется: «1973». Незатейливо. Бабушка одобряет такой подход в целом.

— Та пышнота ни к чему не ведёт, — удовлетворённо сообщает она, завидев «1973», — то всё больные формы. Барок. Золото дутое. Вот, Лесик, бывает, кто-то назовёт Альманах «Гринуар» и носится с грязной бумагой. Или «Кондокрустис»… и всё у него тарахтит и звякает в той книге, нет покоя. А вот ешче — «Либорея»! Что то за такое слово?

Слова имеют силу, это я знаю хорошо, а особенно те, что идут от сердца, даже и из тёмной его части.

— Шарлатан, бабушка, это наш врач участковый, — вежливо сказал я. — Чего это вы, с порога в ссору? Плохо спали?

— Мне было знание, — заявила бабушка зловеще и погладила добродушно мурлычущую Басю. — Что ты занялся ремеслом. Здесь…

— В смысле: развожу нутрий, шью шапки? Брехня, — тут же отозвался я. — Клевета.

Бабушка покрутила в руках коробок спичек.

— Возможно, тебя следует перекинуть в хомяка, — произнесла она. — Или же в соню, албо[7] в ту нутрию. В что-то, что мыслит кратко, молча.

— Вы это сказали, не подумав, — опасливо заметил я, перебираясь к балконной двери. — В хомяка нельзя, меня кошка съест, она у нас недалёкая. Ей пока объяснишь…

— Я думаю всегда, — ответила бабушка, несколько высокомерно. — О последствиях. Дзерзость безперспектывна, — сказала она мрачно и помахала перстом у меня перед носом. — Одни пустые бздуры[8]. Бегом за книгой! Чародзейчик!

Я отправился за Альманахом, озадаченно потирая лоб.

— Скорейше поспешай, — подтолкнула меня силой слова бабушка. Неси альманак, — сказала она. — Проверю знаки в нём… Тебе будет лучше молчать.

Когда я вернулся в кухню, посуда стояла на сушке: вымытая и блестящая, на клеёнке не было крошек, следов от курения не осталось, ни единого, а Бася, уютным чёрным клубком, спала в кресле. Телевизор показывал какой-то старый фильм…

— Магия кухонная, — удовлетворённо сказал я.

— Она разрешена, — подтвердила бабушка.

— Получается, вам можно, а мне нет? — сварливо спросил я.

— Именно так, — сухо подтвердила бабушка. — Надо подрасти, обгрызаться после.

Я положил Альманах на стол. Бабушка потёрла ладонью о ладонь, раздался шорох.

— Откроешь сам? — спросила она у меня, смягчаясь. Я глянул на бабушку хмуро, копируя её взгляд с величайшей точностью.

— Хотел бы помолчать, но если вы так просите, — заявил я. И постучал по календарю с надписью «1973». — Фат-фит! — сказал я книге.

Альманах вздрогнул, испустив облачко едва заметной пыльцы, и не открылся.

— Так и знала. Знала, — произнесла бабушка довольным тоном и нацепила на переносицу очки. — Попроси хорошо, слышишь меня? Книга должна слышать прошение, не приказ.

— Не дури́, — сказал я Альманаху сердито. Календарь дрогнул, открылся неохотно и застрочил подслеповатой печатью: «Глаза серого цвета с оттенком голубого, не знают ни стыда, ни верности, ни справедливости, такие люди кормятся несчастьями других. Марс восходит в Неомении беда из стены спасение».

— Похоже, понимает и слова прóстые, ешче и римует[9], — удовлетворённо сказала бабушка. — Было знание — ты доиграешься.

В дверь робко позвонили, три раза. Кошка встрепенулась.

— Поспешай, эскулапа, — усмехнулась бабушка. — К тебе гость…

— Гость, я помню, приходил к вам, — ощерился я. — У меня кверенты[10].

— Алзо[11]. — высказалась бабушка. — Эвентуально[12], то непросто — называться так.

Я ринулся к двери. Стоящий за ней позвонил ещё раз — робко и неуверенно, звонок оборвался буквально на вздохе.

«Женщина, — подумал я. — Быстро выставлю… эвентуально».

За дверью стояла невнятная дама, замаскированная в фетровую шляпу и подозрительный дождевик, в лучшие свои дни бывший китайским плащом «Дружба». Выдающимися в даме были модные затенённые очки. «Из комиссионки, французские, — подумал я. — Дарёные, что ли…»

— Я к шаману, к мальчику-целителю, — тускло заявила женщина и извлекла из недр дождевика бумажку, — Саша Апб… Авк… — она подняла очки на лоб, — улица Пробитый Вал, сорок два, квартира шиисят девять. Я, того-этого, правильно попала?

— Смотря куда стреляли, — вырвалось у меня. Недолюбливаю я имя Саша.

— Что-что? — растерянно трепыхнулась женщина, и очки её сползли обратно на нос, она судорожно схватилась за них обеими руками. Бумажка порхнула на пол площадки.

— Проходите, — буркнул я. — Здесь сквозит.

Женщина вошла, я отсёк шедшее за ней и закрыл дверь…

— Идите прямо по коридору, затем направо, там кухня, — сказал я. Женщина оглянулась и наконец-то сняла очки.

— Ох, как тёмно у вас, — плаксиво сказала она. — Видно плоховато.

— Всё что надо я вижу, — отозвался я, — вы идите, идите — прямо и направо, там светлее.

Она послушно поплелась впереди меня.

В кухне бабушка задумчиво докуривала тоненькую чёрную сигаретку, пахло вишнями и табаком.

— Ой! — нервно заметила дама. — Я и не знала, что будет кто-то ещё!

— Не следует беспокоиться, — светски заметила бабушка. — Вы ведь никого не видели.

— Очень хорошо, что никого нет, — квёлым голосом сообщила она. — Я бы не смогла… Надо полагать, мальчик-шаман, того этого… колдун, я хотела сказать, знахарь, это ты? Вы…

— Присядьте, — сказал я, — и руки положите поверх стола. Что-то у вас такое всё путаное? Давайте по существу.

— Я от Казёнкиной, — заговорщически сообщила стёртая женщина и сняла с себя фетр. Под шляпой оказались тусклые серенькие волосы, стянутые сзади в жидкий хвост аптечной резинкой.

«Да-а-а, — подумал я, — что-то врачебное, не иначе. Запущено-то как всё».

— Казёнкина работала в нашей поликлинике педиатром и, наблюдая меня с детства, время от времени подсылала ко мне… «кверентов». Пациентов, с которыми не могла справиться сама. Или подружек с проблемами.

— По поводу моего мужа… — протянула женщина тоненько. Я молчал. Бася, мостящаяся в кресле, сладостно потянулась и зевнула. Женщина оглянулась, и мне удалось изловить суть.

Нечто вроде тени, где-то у края глаза, незримую спутницу моей гостьи, почти изведённую мной у нашего порога, причину худобы и тоски клиентки.

— Котик! — восторженно прошелестела дамочка. — Ты не кусаешь? А?

— Я так понимаю, вы ждёте ответа? — желчно поинтересовался я. — От кошки? Она с утра неразговорчивая. Объелась.

Воцарилась тишина. Невдалеке протарахтел трамвай. Женщина совершила нервное движение, сглотнула и вцепилась в очки на столе.

— Я не знаю, что делать, — сказала она и шмыгнула полным носом, — Людмила посоветовала мне обратиться к тебе… к вам. Я по поводу мужа.

— Слушаю вас, — сказал я. — Что с мужем? Не молчите только.

— Я… — начала женщина. — Я… я, того-этого. У нас. Мне… вот, мне сказали, он пошёл… ходил, того-этого, к гадалке, колдунье, к ведьме.

— Ты смотри, — заметил я. — И кто это вам сказал? Инквизиция?

— С нашего дома одна, — изрекла анемичная дамочка и порозовела. — Особа.

— Так что вы хотите узнать? — подытожил я. — Конкретизируйте.

— Я, — сказала женщина, и лицо её вытянулось. — Хочу узнать… Зачем? И что она ему? А?

— Одни местоимения, — сказал я, — и глаголы. Где суть, уважаемая?

Бабушка, напротив меня, хмыкнула и улыбнулась. В руках у нее была два клубка белых ниток и крючочек, она вязала кружево.

— И что теперь делать? — скривилась моя визави. — Она ж его сколдует, спортит, сживёт со свету. А у него ноги слабое место, мениск.

Чтобы успокоиться, я вытащил кисет с камушками.

— Вы вопрос зададите? — спросил я, окончательно рассердившись.

— Зачем мой муж ходит по гадалкам? Зачем, я спрашиваю? А? — провизжала тётка и дёрнула стол на себя.

Я перевернул кисет, камушки вылетели на клеёнку.

Вообще-то при этом гадании нужно приговаривать следующее: желание, надежда, исполнение, имея в виду загаданное или вопрос, ответ на который ждёте. Я не успел проговорить ничего. Ни желания, ни надежды.

— Вы что, живёте в коммуналке? — спросил я, разглядывая камушки. Вперед выкатился гагат, означавший, помимо прочего, месть — врата к половине бедствий. Серая тень знания заполоскалась вокруг меня. Бабушка, оторвавшись от «плетения», посмотрела на «кверентку».

— С семьёй деверя, — отозвалась женщина. — И крайне неприятные люди, никогда за собой чашки не моют, а я…

— Крадёте яйца у них, — продолжил я и потрогал камушки, — и кофе, и…

— Хватит… — пропищала женщина.

— Вы родились в августе, — продолжил я, — часто климат меняли.

— Папа военный…

— Был, — уточнил я. — Вы уязвимые все по медицине, точно, ещё тюрьма какая-то, не разберу. Вам тридцать лет.

Женщина совсем притихла и залилась неестественной бледностью, словно створожившееся молоко.

— Ваш муж ходил… — продолжил я, у женщины приоткрылся сам собою рот и на скулах выступили два розоватых пятна. — Только не к гадалке, к врачу. Такой, травник вроде, да? На разговор. У вас ведь одни выкидыши?

Бабушка выложила кружево и крючок на стол, сняла очки и покрутила колечко на пальце. На балкон прилетели уже две галки.

— Первый раз я скинула, когда мама умерла, — глухо сказала женщина и провела ладонью по клеёнке — точно в том месте, где под ней лежали деньги. — Тяжёлый был случай, сама чуть не кончилась. Потом брат утонул, а я была уже на пятом месяце, недоносила. Потом… того-этого, чего я уже не делала, как ни сохраняли — все без толку… Двадцатая неделя, и привет…

— Работа у вас сидячая, и руки вы поднимаете часто — некстати это, — заметил я, потихоньку отгораживаясь от знания.

— Я телефонистка, старшая смены, между прочим, — скромно сказала женщина и всхлипнула.

Что-то в знании мешало мне.

— Кем, говорите, отец ваш был? — спросил я.

— Врачом, — ответила «кверентка», шмыгая носом, — тюремным, на зоне, но…

— Боже, — вырвалось у меня.

— Будут у меня дети? Скажи… — Неожиданно тётка подалась вперёд, и плащ на ней разошёлся, словно влажная кожура, явив полосатенький самовяз. — Скажи мне… — Руки её точно прилипли к столу.

— Будут. Нескоро, два или три года пройдёт, — сказал я, отмахиваясь от зова её голодной сути. — Поменяйте ещё раз климат. Много южнее… Где по-другому едят…

Женщина звучно отсморкалась.

— И с работы этой уйти надо вам, — довершил я. Женщина вздрогнула и впилась ногтями в стол.

«Если б ты ещё не тырила, — подумалось мне. — Многое б тебе было дано».

— Уйти с работы, — прошептала обладательница краденых очков. — Уехать? Как же так?

— Да, это главное. Всех благ, — поднялся я. — Дверь я вам открою. Деньги, оплату — положите под клеёнку, не глядя. Возьмёте оттуда хоть купюру чужую — будет болячка. Прошу.

Половицы в коридоре не скрипят — пленные немцы клали их на совесть, иногда доски словно постанывают, отзываясь на шаги. Поникшая кверентка задержалась на пороге, словно не решаясь выйти, как ранее не могла никак войти.

— А муж? — ни на что не надеясь, но зная заранее ответ, спросила она и посмотрела через плечо. Её суть — вороватая костистая старуха с длинными патлами и бельмастыми глазами — драла чары переходов в клочья, пытаясь влезть в квартиру. Порог, как и полагается, препятствовал.

— Уйдите первой, — посоветовал я. Она глянула на меня печально — совсем не старая жеищина с тяжёлым грузом прошлой крови за плечами. Я вздохнул. — Будут перемены к лучшему… Идите теперь.

Внизу ветер хлопнул форточкой в парадном. Суть глядела на меня, не моргая, сливаясь в цвете с плащом «Дружба».

— Того-этого… Прощай, в общем, — сказала женщина и вышла из квартиры. Я не ответил и закрыл двери — первую и вторую. Печать серебрилась у порога, отрезая дорогу злу.

— Кустарь, — сказала мне бабушка. — Вспомнила, как тебя называть. Самоучка. Партач.

С балкона, натужно крикнув, снялись и улетели чёрные птицы. Четыре галки. Бася проводила их тявкающим звуком.

— Но ты мондрый[13]звер, — заботливо сообщила ей бабушка. «Звер» радостно хрюкнул.

— Следует быть внимательными, — сообщила бабушка всем присутствующим в кухне.

— Склоняюсь перед вашим знанием, — безучастно сказал я.

Бабушка встрепенулась и окинула меня замечательно длинным взглядом.

— В знании имела весть, — заковыристо сообщила она, — об опасности.

Я вздохнул и налил себе чаю. Серая клиентка навела на меня грусть.

— Гадаешь ты верно, — продолжила бабушка, прощупывая почву для спора. — Но не вижу поиска.

— Сегодня утром едва нашёл расчёску, — возразил я, немного окрепнув.

В чай я добавляю лимонную цедру и мяту, это замечательно возвращает силы.

— Звыклые бздуры[14], — радостно сообщила бабушка. — Узнала их. Дзерзость и дзикость.

— Приятная встреча, — отозвался я. — Какую опасность вы видели?

— Мусорный фургон, страх твой реалный, — сообщила бабушка, выйдя наконец на тропу войны. — Сколько дней до неомении[15]?

— Если бы и помнил, что это — сказал бы точно, — пробурчал я.

— Безтолковость! — самодовольно произнесла бабушка. — Ранейше видела в тебе ум…

— Раньше и вода была мокрой, — заметил я, — не то, что сейчас…

— Где теперь север? — продолжила бабушка, и я ощутил прибывающий Дар. Родственный, но неодобрительный.

— Там, где всегда мороз… — пискнул я. — Что это у вас, бабушка, за вопросы такие, тут ведь не география.

В ответ бабушка пошевелила пальцами, легонько. Запахло марганцовкой. Чашка в моих руках значительно потеплела.

— Не бывать, не бывать, не бывать… — успел сказать я с опозданием. Чай в чашке загустел, вытянулся вверх и принял очертания ладони — от общей массы отделились большой и указательный пальцы и больно ухватили меня за нос.

— Не напрасно колотилась в тым вагоне и каталась на трамвае. Успела, — размеренно заметила бабушка. — Тутай опасна сытуация. Непокора. Глум. Знай — ты засорил тут всё чарами и магией, загадил абсолютно. Как можно жить в том… таком… такой квартыре?

— Депдохо! — прогундел я. — Озобеддо, гогда дед гоздей!

— Кто тот Дед Гоздей, не в курсе, — доверительно сообщила бабушка, разворачивающая неизвестно где взятую трюфельную конфетку. — Но чары не любят жадность. Уясни уже. Чары любят уважение, послушание. Внимание к знакам. Но ты не уважаешь, не слушаешь, не видишь, — она со вкусом запила конфету кофейком. — Но стал куркуль, то недоладне[16]. Решилась поймать внимание твоё, — она отставила чашку. — За нос.

— И дапдасдо! — обиженно сказал я. Коричневая длань подёргала мой нос вправо-влево.

— Но лучше послушай, — сказала бабушка. — Одпочину, ты сходишь на рынек, мы приготовим обед и пойдём тебя одчистим.

— Покдошиб и свадиб? — уныло поинтересовался я. Бабушка поморгала.

— Нет, — уверенно сказала она, — ни вáрить, ни крóшить. Какой с тебя навар? Одни кости. Такое.

Чайная рука отпустила меня и с плеском уместилась обратно в чашку. Я оперативно вылил зловредное пойло в раковину, послушав для верности, как оно журчит в трубах. От греха подальше.

— Вы успеваете так быстро? — спросил я у бабушки, забыв про «мусорну фургону». — Вы ведь уже совсем ст…

— Хотел сказать «старая»? — удовлетворённо переспросила бабушка, смакуя ещё одну неизвестно где взятую конфетку.

— Э-э-э, — пробормотал я. — Ну…

— Старый не всегда глупый, — обронила бабушка, превращая «л» в «в». — Но не люблю это слово: «старость». Оно ни про что. Пустое. Абсолютно.

— Запомню и сделаю выводы, — сдался я. Бабушка скатала обёртку от конфеты в шарик и поколыхала его на ладони, Бася насторожилась, неотступно водя глазами за шуршащей забавкой.

— Обучу тебя в остатне[17], — сказала бабушка и кашлянула в кулак. — Задурно[18]. Пока есть час.

— Слово сказано, — обрадованно заметил я.

— Попрошу три услуги, навзамен, — продолжила она и бросила шариком в Басю; та, с грацией молодого бегемота, кинулась ловить игрушку и свалилась с уютного кресла.

— Три услуги за одно искусство? — подозрительно осведомился я.

— То значит, ты не хочешь реално, — резюмировала бабушка и дунула поверх стола.

— Так всегда, — оскорблённо заметил я, — до всего приходится доходить самому…

— Идёшь ли ты верным путём? — задумчиво спросила бабушка. — И куда?

— В гастроном, — рявкнул я. — Купить что-то к чаю. По списку.

— Но ладно, — смилостивилась бабушка, — дозволение тебе на просьбу. Одну прозбу. Алзо. Слово услышано.

Из-под кресла вылезла Бася, морда у неё была в пуху, в зубах она держала воробушка.

— Неживое в живое? — изумился я. — Так быстро? Обучите меня, бабушка, я очень прошу. Очень-очень.

— Вот и прозба, — довольно отметила бабушка. — Осталось напомнить за услуги.

— Только назовите их, — льстиво сказал я.

— Всему свой час, — отозвалась бабушка и включила телевизор.

— …Исполняет Анна Герман, — отозвался тёмный экран.

«И ведь никакой личной выгоды», — подумал я.

В середине осени время истончается, впуская даже днём темноту, будто капельку туши в воду. Сумерки являются всё раньше: длинные и голодные. Набравшись с ночи сил, куражатся они в городе. Дворы, сады, купола и крыши, окна и двери, сопротивляясь недолго, спасаются придуманным светом… Хочется спать. С утра, до третьего урока и потом.

— Сашя, — сказала Фаина Борисовна из отдела «Бакалея», где продают также и сладкое, а на ложномраморном углу прилавка уцелели конусы с соком. — Ты так постригся или просто хочешь кушить? У тебя лица стало меньше. Ты здоровый, Сашя?

— Это всё от школы, тётя Фая, всю кровь выпили, — сообщил я.

— Собачье мясо, — фыркнула она. — С этой учёбы одни нерьвы, всегда говорила. Давай продам тебе «Лещину»?

— И дамского, грамм триста, — пискнул я.

— Всегда да, — златозубо ответила Фаина Борисовна и отсыпала в бумажный фунтик маслянистые печеньица. — Мамочьке приветикь.

После посещения гастронома мне всегда хочется побыть в тишине — там у нас очень… людно. И постоянная сырость. Там, где теперь гастроном, в войну держали пленных. Из котла. Пока солдатики были на ходу и в силах, их водили разбирать развалины и баррикады, засыпать воронки, собирать трупы…. Потом спустилась осень, пленные стали умирать. Холод, голод, тиф — немцы заложили окна первого и второго этажей, двери подъездов, витрину, обнесли дом колючкой, расставили посты и стали ждать. Наверное, часовые слыхали, как скребутся с той стороны люди — поют, молятся, зовут маму.

Все они умерли до зимы, все заключённые в этом доме на углу — в нынешнем гастрономе. У него удобный перерыв — он работает, когда все остальные закрыты, но я его не люблю. Слишком шумно…

— Заметила, — начала бабушка подозрительно добрым тоном. — Же ты совсем не смотришь на воду. Как читаешь знаки?

Я задумчиво потер нос.

— Да никак, бабушка, не читаю. — ответил я, — знаю, как отвертеться, вот и всё. К чему тут знаки… Оно само.

— Неверно понятое знание, — начала бабушка. — Не без алкохоля, — жёстко завершила она. Я потрогал нос ещё раз.

— Ну, — сказал я, — коньяка чайная ложечка, и мне почти ничего не снится. Если принять больше — я их почти не слышу, они мне не мешают.

— С того начали многие, — зловеще заметила бабушка. — 3 бутелки в шафе[19]. Вылила её.

— Не вы покупали, — оскорбился я, — можно было поинтересоваться, спросить…

— Интересуюсь и спрашиваю, — подытожила бабушка. — Что будет с человеком, ежели в пьятнадцать лят он пьёт?

— Смотря что пьёт, — пробурчал я. — Некоторые вот кофе с пелёнок — и ничего.

— То, Лесик, не метода, — сказала бабушка. — Те… они найдут к тебе доступ. Не поможет коньяк. Ни ложка, ни фляжка. Маеш сенс знать. Тот дар не для гешефтув — то нам испыт, ноша, а не глупотá. Ты зашёл на край, тому явилась. Одчищу тебя скоро. Изгоню те бздуры. — И она погладила меня по щеке, я глянул на неё искоса.

— Разве просил об этом? — буркнул я.

— Знаю тебя давно, — заверила меня бабушка, — и слышу, как молчишь. Не все прозбы говорят вслух. Ты, — сказала она, — запутался и сбился. Оброс корыстью, як мхем. То неналежне[20], Лесик. Твои оборудки[21] — то атракция[22], завеса… Дым од алкохоля.

— Был раз за завесой, — сварливо вставил я. — Вы не помните, конечно же, но…

— Ни разу не забыла, — живо отозвалась бабушка. — Тот кошмар.

— За них неплохо платят, за кошмары, — подытожил я. — Станете спорить?

— Дыскусия, — любезно отозвалась бабушка. — Твой звыклый жанр. Пустой. Мне ближе дело.

И она побарабанила пальцами по столу — в ответ кухня дрогнула. Из-под клеёнки к бабушке поползли кверентские подношения — моё, моё, моё! Будто мало этого, деньги явились из комнаты — из всех моих тайничков, хованок и нычек ползком по коридору — прямо бабушке в руки. Она сидела неподвижно, без тени улыбки. Купюры шуршали по полу, взлетали, опускались. На столе образовалась небольшая, но приятная стопка. У меня чуть лицо не лопнуло со зла…

— Нет! Не смей! Не трожь! — крикнул я. И протянул руки — обратить чары против… Против своей крови — вернуть, остановить, отнять… Кухня вздрогнула ещё сильнее, в буфете звякнула посуда, кошка свалилась со спинки кресла и зашипела на все четыре стороны сразу.

— Знала, — мстительно сказала бабушка, восстанавливая порядки жестом. — Знала… же ты скапыгрош захланный[23]. Фактычно сфиксовал[24]на том. Гроши залепили очи. Как тераз распознаешь зло? Вот что видишь тут? — спросила бабушка и кивнула в сторону окна.

— Ворóн, — сказал я, сипло, вспоминая погубленный коньяк и крадущиеся купюры. — В тумане. Будет дождь.

— И сколько их? — бестрепетно поинтересовалась бабушка.

— Бессчётно… — откровенно заметил я. — Туман не перечесть…

— Как? — переспросила бабушка.

— Несметное его количество, — отозвался я. — Не смогу сосчитать. Значит, рассержусь. Уже рассердился. На вас.

Бабушка встала, подошла, похлопала меня по спине.

— Кто сердитый — той змея, — улыбнулась она.

— А кто серый, тот свинья, — ответил я.

— Твоё не возьму, панична мимоза, — сказала она. — Не мой цирк. Но одчищу тебя заналежне од тего скнарства…[25] Тылко однайду, как то будет.

— Посох.

— Да! Посех! Что выклик требует од нас?

— Надо вникнуть в предмет вызова… Можно принести жертву… А! Сначала указать путь! Лучше всего сказать…

— Вирга! — выдохнула бабушка и поддёрнула рукава. Несколько минут спустя она с некоторым усилием подняла руки вверх и, раздумчиво оглядев собственные запястья, с силой хлопнула в ладоши.

— Вода окружает меня, — продолжил я. — А небо надо мной…

— Вирга! — повторила бабушка и попыталась вынуть нечто из воздуха.

Дверь балконная распахнулась — туман и какой-то дальний, нехорошо знакомый шум донёсся до нас.

— Твердой рукой держусь за землю, — ответил я.

— Знала все три царства, — закончила формулу бабушка. И прислушалась. Раздался шорох, словно песок просыпался или земля… На стол явилась небольшая кучка пепла, очень чёрного. Запахло жжёным сахаром.

— Ферерия… — заметила бабушка. — Коллизыя… Ту концерту ты устроил? Аматорские чары? Вгоняешь даму в панику?

— Всю жизнь мечтал, — буркнул я. — Вы, бабушка, мнительная. Зря. У вас в роду были инквизиторы?

— Тылко чаровницы… важные особы, — отозвалась бабушка, вновь пытающаяся заполучить посех. — С инквизицией было простейше. Абсолютне. Раз и крест. Купка попёлу…[26]

Она покашляла в кулак. Воздух за окнами стал ощутимо уплотняться, а звуки приблизились. «Что бы то ни было, тебя одчищу», — сообщила бабушка, неодобрительно посматривая на густую мглу за окнами…

— Вот вы и доигрались, — злорадно заметил я. — «Посох-шмосох!». Вон, слышите? Трубы, собаки, топот этот… Натуральная Охота… Плюс туман, что кисель. Чары… Село без церкви!

Бабушка посмотрела на меня презрительно, даже раздула ноздри.

— Одшлёпаю, — выдохнув в пространство гнев, заявила она. — Наложу каяние.

— И так каюсь, — сказал я. — Постоянно.

— Особливе, как берёшь пенёндзы[27] за свою практыку герметычну, — поддакнула бабушка. — Цихо теперь. Вызываю посох вкотре! Вирга!

— Не забудьте набрать восьмёрку, — услужливо вякнул я.

На несколько минут воцарилась тишина. Затем вдруг явилась двойка.

— Прóста децызия[28], — досадливо сказала бабушка. — Но связи нет…

— Не знаю, о чём вы, — обиженно заметил я.

— Про одчищение, — строго скатала бабушка. — Забыла виргу в доме, ну, той… посех. Без него никак. Маю мус знять с тебя леництво, жадобство, а также бздуры.

— И что останется? — тревожно спросил я.

— Решта[29], — бескомпромиссно сказала бабушка. — Тераз час.

… Час настанет, год пройдёт — может, обернется. Холода безмолвные прийдут по тонкому ледку почти вплотную. За мной или ко мне? Петар-камень, Олена-вода — ходи мимо, беда.

— Про посохи есть в Альманахе. Можно глянуть, — предложил я.

— Но поглёндай, — разрешила бабушка несколько снисходительно. — Спроба друга.

Фат-фит… Альманах немедленно открылся, ещё и фыркнул.

— Так-то вот! — гордо сказал я бабушке. — Это всё вы, сбиваете мне голос… ехидством.

— Ехицтвом? — добродушно переспросила она. — Такое?

Я озадачился, тон бабушкин не предвещал ничего доброго.

— Но найди мне про шта… про посех… — попросила она. — Скорейше. Из малюнкем[30].

— Пищевая желатина, — начал читать я. — Вкусное и полезное вещество… дружок… Тю!

Мы подождали, прислушались. На балкон прилетела взъерошенная галка, Бася метнулась на подоконник и спросонья стукнулась мордой о стекло. Галка делано всполошилась и прошлась по балкону вразвалочку, кошка издала тявкающий звук и поскребла лапой по преграде.

— Дилетанта з желатиной, — вздохнула бабушка. — Чародзейчик! Скорейше на одчищение… — продолжила она. — После тылко пост. Возможна музыка класычна или штука[31], жебы вернуть гармонию. И без фанаберий, ясне?

Я потрогал родинку.

— Пожалуй, мне пора, — сказал я. — Думаю, вы не знаете, что такое сочинение. На три страницы, кстати. Кое-что прочесть надо. Да и картошка — пока почистишь. Потом не забыть сварить, не забыть выключить… А посох — он явится, или что-то другое прилетит — не скажу, не зна…

После этих слов кухня как растворилась в тумане, было не различить даже пальцев на руках, затем настал ветер. Высоко в небе заплакали гуси. На парапете моста лежало красное, кем-то надкусанное яблоко. Стемнело и тут, очень. К ногам моим явился клубочек — чёрный, затем второй, третий. Дальше скопилось их множество — все хищные и злые. Я сказал слово запрета. Ну, попытался… Изо рта моего вырвалась лишь тень дыхания, словно душа, — и клубки атаковали, всей стаей…

— Дикое мясо ночи! — грянул ангельский глас. — Прочь!

Чёрная мелюзга было трепыхнулась, заелозила в круге света, попыталась забиться в шел и между плитами моста и незамедлительно рассыпалась. В прах.

— Только ради Богоравной, — пророкотал невидимый мне Ангел. — Теперь ступай. И так забрёл, куда не стоило.

— И покатился! — обидчиво крикнул я.

В ответ что-то усмехнулось, будто плеснула вода… А колокол молчал.

… Я сидел на полу в кухне рядом с перевернутым стулом. «Дикое мясо» с моста попыталось разорвать меня на части. Но преуспело только с джемпером… Я сидел на полу, а рукав свитера моего отсутствовал здесь и сейчас.

— Как с вами вижусь, бабушка, так одежда и страдает, — мирно заметил я и встал.

— Вешчызм, — обронила бабушка. — Мама твоя так называет те бздуры. Одчищение не свершилось, оставлю то на ютро[32], выкличу уже тот посох, заналежне. Следовало первей одчистить место… Но ты был стойкий. Хвалила тебя.

— Что-то не расслышал, — заметил я.

— Слушаешь лишь себя, — пожала плечами бабушка. — Эгоиста.

— Это вальс, бабушка, — ответил я. — Или чайник.

Бабушка улыбнулась.

— Туман развеялся, абсолютно, — довольным тоном заметила она. — Ты одметил? Мгла сошла.

В тот раз она ошиблась.

— Ты отдохни, — милостиво сообщила бабушка. — Напартолю[33] ужин.

— Собственно, не устал, — заметил я. — Могу и картошку почистить.

Бабушка посмотрела пристально. Сняла с крюка фартук, помусолила пальцами завязки на нём, вновь окинула меня взглядом, равноценным залпу из орудия «Берта».

За окном кухни угасал краткий октябрьский вечер. Туман, неумолимый и обманный, залил всё густо, словно клейстер. На балкон нанесло побуревших виноградных листьев.

— Говори, — нехотя разрешила бабушка. — Всё одно, тянуть более неможливе. Ешче луснешь[34].

— Тогда я чаю заварю, — обрадовался я.

Бабушка надела фартук, решительно затянула завязки, поддёрнула рукава и ринулась к шкафчику под окном, где мы держали овощи. Сопровождая свои действия возмущённым сопением, она отыскала гигантских размеров луковицу, подумала, выхватила ещё одну — маленькую, уцелевшую от давешней кверентки, — и отправилась к столу. Кухонная мебель воспроизвела симфонию скрипов, сопровождая бабушкины шаги. Бабушка взяла доску, нож из сушки и принялась медленно очищать лук.

Я достал из холодильника лимон. Чайник на плите пыхнул паром.

— Вот хочу спросить… — торжественно начал я.

— Сначала спрошу я, — выставила вперёд нож бабушка. — Тут рэбусы.

Она встала, стряхнула шелуху в раковину, промыла луковицы, вернулась за стол и, разрезав каждую пополам, провела над препарированными овощами зажжённой спичкой — «забрать дух».

— Кто станет собирать… — возразил я, бабушка осеклась.

— Прóшу? — переспросила она.

— И почем Богоравная? — быстро выпалил я. В ответ бабушка дунула на спичку и задумчиво проследила за сизым дымком. Дым послушно изогнулся, наподобие сломанной кем-то буквы «Г».

— Лагуз[35], — сказали мы одновременно.

— Интуицыя, — досадливо произнесла бабушка, подпуская вздох.

— Откровенность, — обрадовался я. — Лагуз призывает вас рассказать всё, откровенно причём…

Бабушка прошлась по луковице ножом, тоненькие полукольца красиво осели на доску.

— Дай мне сльонзя и слоик чистый[36], — попросила бабушка. — «… прычом».

Я учуял её давнее и неукротимое желание отмолчаться — и обрадовался. Чистая банка нашлась в шкафу, в коридоре; селёдки уютно расположились в холодильнике.

Бабушка ссыпала лук на блюдце, обернула досточку целлофаном и принялась потрошить сельдей. Я заварил чай и укутал заварник полотенцем.

— Бабушка. — заметил я. — Молчали бы раньше… Теперь некстати. Поздновато.

— Недолюбливаю титулы, — заметила она и разрезала выпотрошенную селёдку на кусочки, — жебы обратиться, всегда есть имя.

— Имена меняются, — ответил я.

— Но мы нет, под каким бы ни скрылись, — парировала она, потроша вторую селёдку. — Про то хотела поговорить с тобой. Про укрывание.

— Вы сейчас про одеяла? — оскорбился я. Бабушка отложила нож подальше и глянула на меня остро. Я чистил картошку, очистки спиральками падали в кулёк, пахло крахмалом.

— Вот смотри, то лук, — сказала бабушка торжественно, отыскав повод увильнуть, — изнутри он не такой, как снаружи — бо укрытый. Она покрутила кусочком шелухи. — Лук может быть разным…

— Смотря сколько выпил вчера, — уверенно отбился я. — Эти Чипполины — страшное дело…

— Лесик, — глубокомысленно произнесла бабушка, — чего добиваешься, хочу я знать? Карания?

— Ответов, — буркнул я. — А то, как рвать на части — то меня, а как Богоравная — срезу вы…

— Прошу извинить, — иронично заметила бабушка, любовно оглаживая рукоятку ножа, — но ты не в силах родить близнят…

Я позакидывал картофелины в кастрюлю с водой, отправил очистки и шелуху в мусор, вымыл руки и налил себе чаю. В кухне запахло летом.

Запись именно такого странного, чтобы не сказать больше, содержания появилась в «1973» за время моего отсутствия. Я осторожно спрятал Альманах на место — за пластинки.

В коридоре скрипнула дверь, и из кухни выплыли сначала мама, а затем бабушка — обе глубоко вздыхающие, обе трущие глаза. Бабушка ушла в ванную, зашумела вода.

— Вы там что, кидались песком друг в дружку? — спросил я.

По коридору пронеслась Бася, преследуя нечто неразличимое человечьим оком.

— Вот ещё глупости, — решительно ответила мама. — Почему сразу надо сказать обидное?

— Что обидного в песке? — поинтересовался я. В этот момент мама заприметила пирог.

— Просто день сюрпризов, — довольно улыбаясь, проворковала она, — какая прелесть! Но зачем ты втащил его в комнату? Хочешь, чтоб явились мыши?

— С детства, — ответил я, — их легче прокормить.

— Это тебе только так кажется, — интригующе сказала мама. — Однажды Аде мыши чуть губу не откусили!

— Она учила их, как правильно делать запасы на зиму? — догадался я. — Или рассказывала про мышцы и осанку?

— Спала, — сообщила мама. — А они подкрались.

— Я всегда знал, что она разговаривает даже во сне. Какой ужас, — довольно сказал я.

— Не говори глупостей, — равнодушно заметила мама и взяла пирог.

— Какая всё-таки красота! — Она придирчиво осмотрела выпечку со всех сторон. — Что, приходила Анечка?

— Нет, — раздражённо ответил я, — Екатерина Медичи!

— И ты не предложил ей чаю? — укорила мама. Я улыбнулся, погсил лампу и пошел вслед за нею на кухню.

— Ты же знаешь, — давясь хихиканьем, заметил я. — мадам всюду ходит со своим термосом.

— И не говори, — ответила мама. — В такой обстановке жила… невыносимой, то муж умер, то дети.

Она вооружилась ножом и нацелилась на пирог.

— Не стала бы на ночь есть ту здобу, — бабушка явилась как всегда неслышно и уставилась на гамелинское изделие неодобрительно. — Пирог чудовный, — нехотя выговорила она, — заманчивый. Просто мечтание.

Мама глянула на неё искоса.

— Пожалуй, вы правы, — раздумчиво сказала она. — Отложим его до утра, а то животы разболятся. — И она накрыла Анин «кухен» пластмассовой крышкой от бывшей хлебницы.

Чтобы не заветрился.

Дама Октябрь — хозяйка холодных вечеров и пустых полей под стылым небом. Серьёзная, сероглазая, спокойная, несгибаемая, полна она настойчивости и воли. Она движение, не покой. Совершенный металл.

Покрывала её пахнут старым деревом, сонной землёй, мхом, далёким дымом, палым листом, мокрой кирпичной кладкой, сухостоем и вечно молодой крапивой.

Северный ветер, частый гость, трубит в свой рог с утра до ночи, празднуя победу, холод, стыль.

И где-то, будто на краю земли, погромыхивают составы — спешат успеть и приближают встречи. Ведь если поезд не придёт — пассажир с ума сойдёт, это всякий знает.

— Поезд исключённый, — любезным тоном произнесла бабушка, расправляя складочки на перчатках со всей возможной тщательностью. — Нам следует искать переход. Быстрый.

— Светофор и зебру? — спросил я, предвкушая бабушкин гнев.

— Не совсем, — по-прежнему любезно ответила она, — змей.

— Кого это вы так назвали сейчас? — спросил я. Бабушка улыбнулась уголком рта.

— И жезл, — добавила она. — И крыла, а также ртуть и срéду.

Я озадачился, всё названное было мне известно и давно, но по отдельности. А вот вместе…

— Господи! — вырвалось у меня.

— Лишь Он был, есть и будет, — ответила бабушка.

— Вы опять посмеялись надо мной, — надулся я. — Почему нельзя сказать прямо: «Гермес».

— Смешное, — сказала бабушка, — то твоё желание говорить прямо весь час. Вот я говорю тебе прямо — шарлатант. Но что в ответ? Ты сердитый, как змея!

— Мог бы быть серый, как свинья. — свирепо заметил я. — но из уважения к вашему возрасту…

— Портишь кровь мне, как дзевчыне? — доверительно спросила бабушка. — Чудовно! Чувствую себя молодой…

— Да, я многое могу, — надувшись, заявил я, — порчу кровь, играю на нервах, пою вторым голосом.

— Таланта, — поддакнула бабушка. — Как то говорят, тераз — самозродик?

— Самородок, — оскорбился я.

— Ну-да, ну-да, — милостиво согласилась бабушка. — Овшим, такое. Тераз умолкни.

Я решил подчиниться.

Бабушка извлекла из сумки пачку «БТ», нашарила в недрах «саквояжа» спички, закурила и принялась разглядывать меня сквозь дым — судя по всему, вытягивала мысли, а я этого не люблю… Я ощутил укол в висок, словно укусила надоедливая мошка — так всегда бывает, когда кто-то лезет в потаённое.

Молчание подзатянулось.

— Не вижу решения иннего, — наконец досадливо буркнула бабушка и поправила ремень «саквояжа», — кроме как кланяться тому… Тому сквернавцу! Ух. Сейчас одшукаешь его. Для меня. Налаштуйся на розшук…[55] Где то полуноц, ну, тот… север?

— Я вам что, бабушка, компас? — мрачно поинтересовался я.

В ответ бабушка многозначительно развоплотила окурок.

Мы спустились с горки и вернулись на улицу.

— И вообще я с вами долго работаю бесплатно, — развил тему я. — А это нечестно…

— Такое, — заметила бабушка, покашляв. — Есть сокровища реальные, их даёт Бог.

— И что это? — поинтересовался я.

— Дети, клад правдывый, — убедительно сказала она, — слыхал о них?

— Немного, — ушёл от ответа я, — там много нюансов. Наследственность, влияние улицы, детский сад — трусы на лямке… А вот оплатить мне поиск — это хорошо, тем более я свой рубль отдал. Юбилейный. Сейчас всё что-то стоит, даже знание. Я уже не говорю о деяниях.

— Так ты хочешь оплаты нынче? Тут? За драгоманство? — подозрительно добродушно поинтересовалась бабушка.

— Хочу, прошу и требую, — вырвалось у меня.

— Не слишком для компаса простого? — поинтересовалась бабушка. — Вижу, тот прыбор амбитный[56].

— Вот такими словами вы меня всегда только обижаете, — по возможности бесцветным тоном ответил я.

Бабушка коснулась моего лба указательным пальцем и что-то сказала, вернее, выдохнула.

И, конечно же, я сразу споткнулся, на правую ногу.

Старые слова, есть в них сила, что валит наземь — как ветер.

… На мосту, на самой середине — где плиты горбились едва заметно, словно хребет исполинского чудища, лежала половинка монеты — и я обрадовался. Не только находке. Так давно не видел я моста, его серых плит, так давно свежий дух реки не касался меня запахом чистых вод, так давно…

— А почему я не слышу их больше? Гусей? Улетели? — спросил, и голос мой звучал странно. — На ту сторону совсем?

— Хорошо, что ты ещё видишь, — мрачно изрёк Ангел, — и даже можешь забрать оставленное.

— Вижу, значит, живу, — ответил я. — А вдруг она заговорённая или принадлежит кому-то ещё по праву… Ты ведь про монетку?

— Всякий видит своё, — ответствовал Ангел, стоящий, как всегда, ко мне спиною. — С той стороны тоже есть море.

— Я бы поговорил с тобою про ту сторону, — неуверенно сказал я, и знание, переданное бабушкой, настигло меня и подмяло окончательно, вытесняя прочь очертания неба и моста, Ангела и чёрных теней, несмело ползущих по плитам с той самой стороны.

… Одиноко ударил колокол…

… Мы сидели на скамейке, на бульварчике, что в верхней части Кудрицкой улицы, позади нас громыхала колёсами на стыках очередная двойка, бабушка курила и выглядела довольной.

Рядом с нами околачивался он — неупокоенный дух, — некто в драной шинелке и с совершенно безумным взглядом. Много их шляется тут, по бульвару. Слишком долго здесь был базар, ответвление Сенки, беспокойное, в общем-то, место.

— Чего это вы такая невозмутимая? — сердито буркнул я. — Не видите, что ли, кто здесь? Рыщет. Сейчас вцепится в затылок, ведь совсем голодный. Будут тревоги и невезение. Ещё болячку какую сделает.

— А, — равнодушно ответила бабушка, — страшный магик воротился! Но давай, практикуй. Чародзействуй. Жебы оно в тебя не впилось. Посмотрю на ту комедию. Давно не звеселялась.

Я разжал кулак — половинка монеты лежала у меня в руке и слегка испачкала ладонь, линию жизни, поперечной чёрточкой. Чёрной.

Я вздохнул, сунул полмонеты во внутренний карман и потряс затёкшей рукой в воздухе.

Призрак глянул на меня заинтересованно и что-то залопотал, кажется, по-немецки: «Apfel, bitte, Apfel, Eneinen Barenhunger haben…»

Я посмотрел по сторонам, слева от нас росла старая раскидистая шелковица. Некогда подобные изображали на надгробьях, означало это: «Я не переживу тебя».

«Там и наешься, в тени ветвей, — подумал я. — Очень удобно: деяние, и даже не вставая со скамейки».

Призрак протянул руки ко мне и облизнулся, зубы у него были очень неприятные. И выражение в давно мёртвых глазах — вполне зверское.

Я протянул руку и начертил в воздухе знак, дух дрогнул и зашипел, шелковица встрепенулась.

Морва, Душа Шелковицы, вышедшая забрать нежить, была настроена скандально.

— Вот кто ты такой, чтобы тревожить мои сны? — проскрипела она мрачно и швырнула прямо в меня сухой веткой.

— Ну, ты тоже не представилась, — оскорбился я. — И нечего орать, люди кругом.

— Кому надо — знают, кто я, и кто надо — услышит про эти фокусы… — оскорблённо ответила дриада и глянула на бабушку. — Ой, — растерянно сказала она и перехватила призрак солдатика поудобнее. — А как так получилось, я не знала, что вы тут… здесь… у нас. Я б предупредила наших, мы отвели бы ветер, например, ну или оградили от шума.

— Никогда не поздно для благого намерения, — милостиво ответила бабушка и поправила беретку. — Для начала забери из мира, тего… невпокойцу.

— Не извольте беспокоиться, айн момент, — прошелестела дриада и тут же удалилась во древо вместе с брыкающимся привидением.

— Нечего спать так крепко. Царство Божие проспишь, — крикнул я вслед.

— Ценная мысль, — сказала бабушка и встала со скамейки. — Но пойдём, мой компас, чую, той плут нас зачекался.

— Я бы хотел уточнить, вы даровали мне какую способность — неживое претворять живым? — тревожно переспросил я. — Делать вид, да?

Новое знание оказалось нелёгким. Подобное часто вызывает у таких, как я, то головокружение, то приступы удушья со звоном в ушах, то обманы зрения — как правило, правдивые.

— Но я сказала тебе слово, ведь так? — спросила бабушка. — Потом дала знание. Ты можешь больше. Теперь веди, будь драгоманом.

Идти пришлось недалеко, мы вернулись туда, откуда начали.

Около входа в Артшколу, бывшую некогда Коммерческой, а ныне ставшую Театральным институтом, давешний дедок читал афишу.

— Радуйся, досточтимый, — пробурчала бабушка и кашлянула в пространство.

Словно по чьему-то сигналу, внезапно пропали все звуки. Стало слышно, как бьётся моё сердце, осыпается побелка с кариатид и засыпают клёны, предчувствуя недалёкую зиму. Я хотел что-то спросить, но слова не находились. Бабушка безмолствовала с окрестностями наровне.

— И тебе здоровья, Богоравная, — хихикнул дедок, вернув тем самым шумы и выпрямился, сбрасывая с себя личину.

Улица вокруг нас дрогнула и подёрнулась пеленой, будто между нами и остальной частью города упала штора — неплотная, тюлевая, пыльная.

— Я так понял, мне никто не рад? — поинтересовался я. — Если что — здравствуй, Гермий.

— Он у тебя всё время брюзжит, Богоравная, — улыбнулся сероглазый вестник, — и это в таком юном возрасте. Знак недобрый, найди способ умножить его радость. Есть у тебя рецепты?

Бабушка посмотрела на меня с некоторым сомнением.

— Разве трошку шафрана за уха, — проговорила она, — албо цукор ваныльный в нос. Албо сиропу на темя, ешче могу обвалять в меду…

— Давай я схожу к сёстрам, — предложил Гермий. — У них ещё осталась та настойка, на первом цвете яблони. Он станет самый весёлый колдун. Будет счастлив.

— Ненадолго, — вклинился я. — Хитрый план. А что потребуют сёстры? Твой мешок?

— Я лишь передаю вести, — выкрутился хитрец, — моя сила — в словах.

— Моя также, — сухо сказала бабушка. — Нынче я вкладываю их силу в прозбу. Единую. Мне нужно быстро перейти к известному мне месту твоим путём.

Стало тихо, пелена вокруг нас качнулась, уподобившись на краткое мгновение паутине.

— Так ты хочешь просто пройти? — неулыбчиво спросил Гермий, и серые глаза его, казалось, подёрнулись пеплом. — А что мне скажет твой ворчун?

— Я не прошу ничего для себя, — опасливо сказал я. — Но вот бабушка…

— Она могла бы… — протянул Гермий, — попросить за себя сама. Хорошенько.

Возникла небольшая, словно пропасть, пауза.

— Вы заставляете меня пребывать тут всё дольше… в почти что истинном обличии, — чуть менее насмешливо сказал Гермес. — Это невежливо. Наш разговор заканчивается здесь и сейчас.

— Я упрашивать не стану, — изрекла бабушка и яростно поправила беретку, — но запомню все твои слова и обращу их против тебя. Абсолютно независимо от того, закончил ты говорить или же ещё болтаешь.

Я восторженно приоткрыл рот — не каждый день так явно угрожают отшлёпать того, чьим ликом украшено множество поверхностей.

— Всякий ветер дует в мои паруса, — лениво отозвался Гермес, но в голосе его наметилась трещинка. — Ты вольна делать что захочешь, Богоравная.

— Люкс! — заявила бабушка и как-то помолодела, зелёные глаза её сверкнули хищно. — Слова сказаны!

— Слова услышаны, — отметился в разговоре я, — наверное, нам, бабушка, пора. Поезд-шмоезд, всё такое. Здесь недалеко, под горочку. Есть и подземные переходы, если что. Радуйся, Гермий.

На идеальном челе бога явилась крошечная морщинка, и не привыкшие долго не смеяться губы дрогнули.

— Вот ведь семейка, враги, кишкомоты, гарпии, — буркнул он. — Испроси еще раз помощь, Богоравная, требуемое будет дано. В известных пределах.

— Воспользуюсь данным тобой словом, — удовлетворённо сказала бабушка. — Когда настанет час.

— Хм, grata, rata et accepta,[57] — произнёс вестник, наконец-то улыбнувшись. И исчез.

— Слово услышано, — на всякий случай заметил я ещё раз. Чтобы свидетельствовать в договоре. В плафоне над входом в Артшколу звучно лопнула лампочка. Сразу стало слышно, как на площади звенит трамвай.

Я обнаружил у себя в кулаке затейливо сложенный листок бумаги.

— Ну, то было нескладне, — заметила бабушка, провожая глазами вихрь жёлтых листьев на том месте, где только что стоял Меркурий, — опасаюсь течений подводных. Лукавства. Звыклых бздур.

Я развернул бумажку: «г-н Кацефони, в верхнем этаже, первый номер, Пробитый Вал, лично в руки, пропуск» — значилось в ней.

— Вот то, чего вы так боялись, — радостно сообщил я, — шифровка, глупости, лукавство!

— Хм, — вполне определённо высказалась бабушка, — и близко нет. Тут, очевиште, адрес.

— И где это такое место: «лично в руки»?

Бабушка выудила из кармана футляр с очками, зловеще клацнула им, нацепила очки на нос и покрутила листик.

— О, — уважительно произнесла она.

Я завистливо выхватил листок у неё из рук — покрутил точно так же, понюхал и даже надкусил. Ну, бумага она и есть бумага…

— Господа в Париже, — мрачно резюмировал я.

— Но что ты як оса? — спросила довольная бабушка. — Жуёшь ту нотатку, затем плюёшь папиром жваным. Знаешь шлях?

— Раз я оса, сами найдёте, — известил улицу я и передал «пропуск» ей.

— Комашка мстыва, — заметила бабушка с ноткой жалости в голосе. — Но знаю и поведу… Alzo, мой кавалир. Не будь смутный.

И она поймала паутинку, прямо из воздуха. Тёплой осенью, такой, как нынче, они летают повсюду. Некоторые называют их нитями Богородицы.

— Посмотри сюда, — сказала бабушка и отправила паутинку в кружок сложенных указательного и большого пальцев руки. Левой. Я послушно посмотрел…

Искусство вглядываться — вот истинно бесконечное наслаждение, не вошедшее в счет семи грехов, не поставленное ни в вину, ни в заслугу. Долго глядя вслед малым мира сего — песчинкам на дюнах, пузырькам на воде, теням в углах мозаик, паутинкам в осеннем воздухе — можно увидеть…

— Это первый номер! — обрадовался я. Словно в быстрой съёмке, передо мною пронеслась улица, дома, пешеходы, перекрёстки, дважды мелькнул упреждающе красный огонёк светофора… — Первый номер, — повторил я, — так близко! Не придётся бить ноги.

— О, — ответила бабушка, — могут дать по рукам. Теперь спешим. Дары того плута недлугие.

Первый номер на нашей улице знаменит на весь город. У него есть шпиль, башенка, похожие на крылатых обезьян гипсовые демоны над входом, тяжёлая дверь в арке и мозаичная надпись на полу, в тёмно-синем, прохладном подъезде «SALVE». — «Здравствуй»… Этот дом называют Замок, я уже говорил.

Не без труда открыл я дверь, и перед нами предстало парадное — пыльный столб света, обведённый лестницей с массивными резными перилами. Эхо, битая лепнина, копоть.

Мы пошли вверх, на пятый этаж, казавшийся восьмым не меньше. На верхней площадочке расположилась всего одна дверь. Старая, темная, надтреснутая неоднократно. Номер у неё был соответствующий: «8».

— Хм, — сказала бабушка и потрогала что-то, скрытое в стене, рядом. — Хм.

Она повернула язычок допотопного звонка. Внутри будто кого-то задушили, судя по хрипу — астматика. Бабушка повернула язычок звонка ещё раз.

За дверью демонстративно загрохотали, имитируя спешку. Что-то упало.

Наконец нам открыли. На пороге, между двумя дверями, стоял небольшой старикашка в мешковатых штанах, затрапезной сорочке под длинным пиджаком и белых нарукавниках вдобавок. Похож он был на цирюльника.

— Моя фамилия Бранд, — проскрипел он, — и без всяких «тэ». Так чьто не надо думать…

— То небезопасно, — несколько бесцеремонно высказалась бабушка.

Бранд замер с открытым ртом, это выглядело нелепо и длилось недолго.

— Не думать — то небезопасне, проше пана, — пояснила бабушка. — Будь мне здоровый. Мы уже можем войти? Утомилась от тех сходов.

— Проше пана… — повторил цирюльник и всплеснул сухонькими ручками в нарукавниках. — Боже ж мой! Пилсудские штучки! Ну, проходи сейчас же! Я не видел тебя уже так давно… едва узнал. Хотя ты всю жизнь седая… И сколько же тебе теперь?

— Даму про такое не спрашивают, — проник в разговор я.

— Ой, и такое горе, такое горе, — вперил в меня маленькие хитрые глаза Бранд. — Горе слепцу, не разглядевшему вошедшего! Как жить?

Он хлопнул в ладошки. По подъезду прокатилось эхо.

— Ай! Люди, соседи, жильцы! — прокричал Бранд настоящим козлетоном. — Наденьте обув, несите табуретки, суп и клёцке! Тут кто-то пришёл. Знаток! И очень неизвестный. А кто ты? Где записать твоё имя?

— Цихо, ша! — ответила бабушка. — Для чего гармидер овшим? Зайди до покоя и кричи на хлопака тут. Нам уже надо стеречься сырости, возраст.

— Вот всё, что ты сказал, и даже больше, — процедил я. — Не надо делать шум. Голос сядет. Мы по делу.

— Я так и понял, — протарахтел дядечка. — Важные дела… Важные люди, а особенно один, сильно надутый… Как можно прийти просто так, спросить за здоровье, купить булку хлеба, бутель молока или взять в аптеке таблетку в подарок… Кто сейчас так ходит? Все ходят куда попало, по делам, ой… — И он пропустил нас.

— Ах! — вдруг беззаботно сказала бабушка. — Но я поняла. Теперь больше не страж? Ты не в силах… ноги, да. Голова… Но сказал бы одразу, не прыгала бы сходами. Что прынести тебе? Молока? Бульону? Грэлку?

— Грэлку обязателно! С молоком и бульоном, — вклинился я, — взболтать… может, стошнит.

— Кто-то интригует тутай, — сказала бабушка. — Кто-то сильный, старше. Захотел обойти. Такое…

Стало тихо и неприятно. Я оторвал листик с настенного календаря.

— Должна идти. И незаметно, — напористо сказала бабушка.

— Я рад, и что?

— Но поняла, ты против? — нехорошим голосом уточнила бабушка. — Встал против меня? Добре думал над тем? Долго?

— А должен был? — вяло огрызнулся Бранд.

— И был, и есть, сам знаешь, — значительно мягче проговорила бабушка.

— Все вы хотите моей смерти, — торжественно произнёс Бранд. — И давно сговорились. Я мешаю вам, да. Ходить сюдема-тудема и забесплатно. Эти трюки давно известные.

Бабушка поискала что-то по карманам, затем участливо преподнесла Бранду тюбик валидола. Старый скандалист прытко ухватил добычу, потарахтел ею, затем отвинтил крышку и, сердито выпучив глаз, глянул внутрь.

— Так и знал — початый, — буркнул он и вытряс сразу три. Запахло аптекой.

— Вот теперь, думаю, поможет, — удовлетворённо сказал Бранд, очевидно, прислушиваясь к сердечным ритмам и свисту крови в сосудах. Посопел шумно, потарахтел оставшимся валидолом, кашлянул. Я уже раскрыл рот, но бабушка с завидной оперативностью наступила мне на ногу. Больно.

Хозяин дома простонал нечто писклявое. Закашлялся. Бабушка достала зеркальце и поправила причёску, спрятала зеркало и щёлкнула замком сумки…

— Я пропущу тебя, а ты простишь мне долг, — еле слышно проскрипел Бранд, ужасаясь, видимо, собственной щедрости. — Такое моё слово, и всё, ой.

Бабушка милостиво кивнула. Я бессовестно хихикнул. Бранд потёр лапки одну об другую. По комнате разнёсся шорох, похожий на шёпот, и некий сургучный запах. Такой бывает, когда вскрываешь посылку.

— А теперь молчите и не думайте — мине надо работать, — важно процедил Бранд и поцыкал зубом для эффекта. Бабушка пожала плечами. Я оторвал от календаря ещё один листик.

— Эээффааатааа, — пропел Бранд неожиданно чистым и красивым голосом. С потолка упал кусочек штукатурки. Я удивился. Бабушка не дрогнула — ни лицом, ни духом. В комнате началось определённое движение — где-то о подстаканник надрывно стучал стакан, мимо нас прополз коврик, за ним в коридор ушел стул — довольно старый, венский.

— Ээффаатаа, — вновь повторил Бранд. — Эффата! — крикнул он.

Окно распахнулось само собою. Портал раскрылся. На давно немытый пол упали ещё несколько кусочков штукатурки.

— Что надо сказать старому человеку? — обратился к нам хозяин.

— Оц-поц-первертоц, бабушка здорова. Кушает компот, — вырвался вперед я. Оттоптанные пальцы на ноге покалывали. Из портала пахло озоном и тюльпанами.

— То звыклые бздуры, — мягко сказала бабушка и махнула в мою сторону рукой. — Гормоны, от них злостивость. Но я простила тебе все долги, — заметила она Бранду. — Можешь начинать обратно.

— И чтобы ты не сомневалась, — ответил он ей и ненадолго усмехнулся. — Прощайся с дамой, шкет, — прокашлял Бранд в мою сторону.

— Меня зовут по-другому, — ответил я и обратился к бабушке.

— Берегитесь ветра и смутная не будьте, — мимо воли своей произнёс я и, кажется, покраснел — хотел попрощаться иначе.

Бранд поцыкал зубом, подал бабушке руку, та, приняв его помощь, шагнула сначала на маленькую скамеечку, потом на табуретку, затем на подоконник. Оглянулась, нашла меня, оглядела — сверху вниз. Вздохнула.

— Безжурному Сиону горе, — сказала бабушка и пропала в сиянии.

За окном воцарилось серое и печальное октябрьское небо.

Я выглянул — очень внизу, на водопроводном люке, посреди двора, грелись кошки. И всё…

Господин Бранд подкрался к окошку своей возмутительно хромой и шаркающей походкой.

— Ой-ёй-ёй, — простонал он тоненьким противным голоском. — Я уже много раз говорил, но никто не слушал… У меня совсем не ходят ноги. Такая боль, такая боль… не помогает даже лист капусты. Ты не знаешь, какое сегодня число?

— Вам бы хорошо яду попробовать, — ответил я, примеряясь к окошечку. — Из змеи. Втереть. А вы можете взять за вход с меня? А куда попаду я, если…

— Куда надо, туда и попадёшь, — неожиданно спокойно сказал Бранд. — Все попадают куда надо — некоторые быстро, некоторые — потом. Давай расскажу тебе сказку, — настойчиво предложил он. — Между важным делом. Такая простая сказка, там нет абсолютно ничего интересного на первый взгляд. Можешь сделать вывод.

— Это надолго? — поинтересовался я.

— Если ты умеешь слушать — надолго пройдёт мимо и не заметит, — заверил меня он.

— Тогда согласен, — сказал я и сел на подоконник.

— Фа! — восхитился господин Бранд. — Он согласен! Все слышали? Небо целовало землю — он согласен. Ты даже не поймёшь, чем заплатил.

— Это будет самое дорогое. Не иначе, как время, — сварливее, чем хотелось бы, сказал я.

— О! — вновь воскликнул упомянутый Бранд. — Ну, тогда слушай и, главное, услышь.

«Было или не было это на самом деле, я не знаю, но случилось всё давно-давно, а рассказанное — правда, — начал он и торжественно потёр переносицу. — Жил один действительно праведный и набожный человек. В наследство досталось ему большое поле, а на краю этого поля росло дерево. Наверное, абрикос — как в раю, или, может быть, груша — она вкусна, очень красиво цветёт и у неё всё время любят летать пчёлы, а особенно „звонок“[58] — он даже если и упал, то есть можно. Так вот. Повадились нечистые, а скорее всего это были кетев мерир — полуденные бесы, устраивать под этим деревом тарарам и мерзость. Праведному человеку это, разумеется, не нравилось. Даже очень. И решил он избавиться от демонов. Купил у знакомого каббалиста амулет. Ну конечно, на амулете, написаны были все эти подходящие слова. И вот, как-то ночью подобрался хозяин поля к дереву и повесил амулет на самую нижнюю ветку. Да. Конечно, бестии забеспокоились немного, обнаружив святые знаки. Долго прыгали, вопили, делали пыль, а затем как пропали.

Ну, на следующий день, в самый жаркий час, к хозяйскому дому подошли двое странников и попросили воды. Хозяин вынес им в таком очень маленьком ковшике. Тут они ему и говорят гадскими голосами:

— На самом деле мы совсем и не странники, а демоны полдня. И пришли мы к тебе, хозяин, поговорить за дерево, что растет у тебя на краю поля. Оно нам нравится. Продай!

Праведник сперва был строгий.

— Чертям не продаю!

— Ну, дело твоё, — говорят они, — только ты ведь даже не спросил, и сколько мы заплатим. Кто так делает дела?

— И сколько? — спросил набожный человек, просто так спросил, из интереса.

Тут демоны метнулись — и вот, уже ставят перед ним мешок денег. Каждая монета — червонец. Настоящее богатство.

— Это вот, — разухмылялись нечистые, — аренда за год. Бери, давай.

Тут проснулась в человеке жадность, и деньги он взял.

Тогда демоны расположились на абрикосе, но, может быть, это была груша, и около совсем как у себя дома. Всё вокруг осквернили, потом принялись на прохожих нападать, гадить на дорогу, пошли жалобы, соседи стали делать шум. Очень это хозяину не нравилось.

Прошел год, приходят к нему снова черти, и опять с мешком золота.

— Нет! — говорит им человек. — И ещё раз нет! И сто раз нет! Ни за что я вам своё поле не отдам, ни кусочка. Кыш!

— Теперь смотри! — разозлились демоны. — В прошлом году ты у нас плату взял? Взял! Значит, по нашим законам ты с нами заключил договор на десять лет. Так что — берегись!

— Не знаю никаких ваших законов! — зашумел праведный человек. — Идите вон и заберите ваши деньги с собой.

— Ой, ну ты такой интересный, зачем кричать сейчас? — спросили демоны. — Много ты знал о наших законах, когда взял золото? То-то же. Фа!

Вышли и пропали.

Испугался тот, полетел к одному очень знающему человеку, и так случилось, что этим человеком был раввин.

— Так и так, ребе, — сказал он ему. — Меня совсем одолела шейда[59], и если быть точным, то, наверное, кетев мерир. Они сели мне на шею!

И пересказал раввину всё, что ты уже знаешь.

— Что ж, — ответил ему раввин. — А ведь придётся отдать демонам их деньги, те, взятые раньше. По-другому никак.

— Ой, а деньги-то уже потрачены! — воскликнул праведный человек.

— Ой, ну поднатужься, — ответил ему раввин. — И отдай, иначе дело не сделается.

С большим трудом собрал тот человек требуемую сумму и еле откупился от этих чертей».

— А мораль? — спросил я. — Ведь она где-то есть? Если что, то мне совсем не понравилось про деньги. Это что, какой-то намёк или уже оскорбление?

Господин Бранд покряхтел особенно значительно:

— Мораль самая обычная, мальчик. Не имей дела с демонами, как бы ни просили. И за просто так… А за деньги особенно.

И он столкнул меня с подоконника вон — не на улицу, но наружу.

Портал работал отлично, и меня потащило вниз и вперёд, а возможно, вверх и вправо или налево назад… Было не очень приятно.

В основном из-за головокружения. И ещё — очень замёрзло лицо. Щёк я просто не чувствовал. При всяких переходах холодно, дыхание всегда стеснено и сердце бьётся быстрее — будто чувствует недостаток воздуха земного или же недостаток времени.

Я сделал кувырок и выпрямился, затем повернулся, чтобы видеть — куда стремлюсь. Честно говоря, это было напрасное решение… На меня быстро неслась, заполняя собою всё видимое пространство, огромная и неприступная чёрная стена. Потянуло влагой, отчётливо запахло мокрой землёй, деревом, принесло лёгкий цветочный дух.

«Сейчас стукнусь! — мрачно подумал я. — И останется мокрое место… На стене. И ведь неизвестно, где эта стена. Какой ужас… неизвестность, просто страх».

Я вытянул левую руку вперёд и попытался обратить Дар к поиску двери или же выхода, губы онемели от холода так, что слова вырвались из меня с шипением и паром.

Возможно, старым словам нравится звучать именно так — в них много согласных и шипящих, пар тоже присутствует, ведь именно вода была в начале. Сказанное явилось истиной — слова возымели действие, стена передо мною разомкнулась словно пасть, я пролетел менее метра и рухнул на какие-то колючие ветки — треск получился немалый, заодно какая-то гадость оцарапала мне руку.

— Ненавижу падать, — несколько плаксиво заметил я в пространство и вылез из кучи веток. Вокруг было словно лето — никаких загадок, никакого холода с дождями, никакого октября — лето, вечер, сад… помятые кусты малины и крыжовника. Я подумал о плохом. В последнее время я только о нём и думаю.

Мимо меня шла дорожка — обычная для нашего города дорожка в палисаднике: жёлтый кирпич в три ряда, ёлочкой — потемневший и истоптанный, местами сколовшийся и открывающий беззащитное светлое нутро. Дорожка шла от низенького, на три окна, домика к уличному крану-колонке. Когда-то такие стояли в каждом дворе, украшенные полусбитым орлом и надписью «Гретеръ».

Около колонки стояла невысокая женщина в косынке, синей кофте и тёмном длинном платье.

Женщина набирала воду. Качала рычажком. Колонка гудела и с фырканьем плевалась артезианской водой в ведро, качающееся на крюке-краешке крана.

Я повыдёргивал последние колючки. И подошёл ближе. Очень приятно пахли какие-то цветы, наверное, хризантемы — ведь роз в октябре не бывает.

— Молодой человек, — спросила женщина. — Сможете ли вы помочь мне с ношей?

— Почему нет, — ответил и взялся за дужку ведра…

Как всё-таки это неприятно — падать. Ещё и рядом с каким-то ничтожным ведром — безобразно, унизительно и полный рот песка…

Я поднялся и отряхнулся.

— Извините, — буркнул я. — Говорите мне «ты», а то как-то старомодно…

— Ничего страшного, как скажешь, — ответила женщина. — Ты не ушибся?

— Вроде нет, — раздумчиво сказал я. — Наверное, поскользнулся, бывает. Давайте ваше ведро. Как странно, вода не пролилась…

— Давай вдвоём? — предложила женщина. — Понесёшь ты, а я буду рядом, просто поддерживать за дужечку. Ты верно сказал — дорожка скользкая, очень легко упасть…

Мы донесли тяжёлое ведро до порога, она толкнула дверь, и мы бочком — сначала она, потом я, ведро посередине, — вошли на веранду. Там пахло лавандой.

— Добрый вечер вашей хате, — неизвестно зачем сказал я и поставил ведро у стены.

— Хорошо, что ты такой вежливый, — весело сказала женщина. — Может, она тебе и ответит.

— Хата? — удивился я.

— Она самая, — подтвердила женщина, — если ты будешь слушать. Внимательно. Ты всё услышишь, всё, что тебе надо. Здравствуй, это я тебе говорю и от имени хаты, — и она улыбнулась. — Пойдём, — сказала женщина. — в кухню. Садись вон там, у печи, — продолжила она. — Я заметила, у тебя на куртке рукав разорван, даже будто бы пропалено, я могла бы починить, ты не против?

— Спасибо за помощь, — смутился я, — мне нечем будет отдать, а вы силы и время потратите на меня…

— Не проблема совершенно, — заметила женщина и забрала у меня куртку. — Помоги мне с печкой. Газа у меня тут нет, приходится готовить на такой вот плите. Сумеешь растопить?

С щепками и поленьями в печи я справился быстро. Тяга была хорошей, плита скоро согрелась — и чайник вскипел, почти не заставив себя ждать.

— Как это к вам ещё не провели газ? И дрова эти, такая ведь возня… — спросил я, разглядывая еле видимые сквозь дверцу огоньки в жарком нутре плиты.

— Да я тут незаметно так обретаюсь, — безмятежно отозвалась хозяйка. — А с дровами, ну мне и надо немного. Приспособилась. Ты хочешь заварить чай? Открой настенный шкафчик — там всё есть.

Неизвестно откуда она достала простую деревянную коробку с шитьём и разглядывала нитки, видимо, подбирала под цвет куртки.

— Если тебе не трудно, — попросила меня она. — Продень нитку в иглу, а то свет осенний, слабый.

Я выполнил просьбу, игла была старой, закалённой неизвестно где, я бы сказал, и разговаривать со мной не захотела. Здесь вообще всё помалкивало со значением, со мной не говорило — может, оттого, что было очень простым, скромным… Такие вещи всегда молчаливы, уж очень давно служат одному хозяину или хозяйке.

— Спасибо, — сказала женщина и принялась за шитьё.

Я занялся чайником, от печки тянуло сладким дымком, видимо, дрова были из плодового дерева — вишни или же яблони.

— Ну вот, — отозвалась женщина, — готова твоя куртка, видишь, как я быстро, а ты мялся.

— И буду ещё, буркнул я, — мне стыдно, что ничем вам не отплатил, не сделал…

— Это как посмотреть ещё, отозвалась она. — Например, ты чай заварил, наверняка чудесный. Давай согреемся. Зводно и поешь, у меня тут печенье есть, оно вроде вафелек. Ты же вафли любишь?

— Верно, — согласился я и попытался узнать что-нибудь про хозяйку дома. Даже слово сказал, и не одно… всё как-то без толку, слова казались несерьёзными — наверное, оттого, что говорить пришлось шёпотом. Буквально уголком рта.

— Чудесный чай! — заметила тем временем моя визави. — Вот видишь, а ты опять не верил.

— Да ну, — отозвался я, — у вас много банок разных, то есть я сказать хотел, много разных сортов. Вот я и смешал удачно. Ничего чудесного.

— Я считаю, нельзя так даже думать, — сказала женщина. — Чудесное, оно повсюду. Разве ты не видишь?

— Иногда, — уклончиво ответил я.

— Вот и я о том же, — продолжила она. — Представь, в какой тьме те, кто не видит ничего подобного. Кто не радуется.

— Может, им и не надо? — предположил я. — Привычная среда, серость, вся жизнь — сплошная кислая капуста. Ну, вот рыбы, в глубине которые — они же и не подозревают о солнце. Увидели бы его… наверное, глазкам не поверили. Осудили. За яркость…

— Вера важна, — согласилась женщина. — Это я к тому, что чудеса везде и всюду, а про рыб всё правильно. Таких много, тех, что только в темноте, где-то на дне.

Я допил чай и съел несколько вафелек — мог и больше, но сдержался.

— Спасибо, — сказал я. — Мне пора. Хотел попасть в неведомое — угодил в колючки, со мной это часто. Может быть, вы мне подскажете, как вернуться?

— Да проще простого, — сказала женщина и улыбнулась, — выйдешь из дому, потом выйдешь из садика — так и вернёшься. Я тебя проведу до калитки.

— Снова спасибо, — сказал я, — сейчас за советы платят…

— Давать приятно, и брать приятно, но всего приятней благодарить, не считаешь? — полуутвердительно спросила она.

— Никогда не думал… — начал я и осёкся. — Вернее, я думал, конечно же. Но не задумывался над всеми этими спасибами. Ну, слова и слова. Мне часто спасибо говорят, вообще-то. Это приятно, да.

— А чем отвечаешь на добрые дела ты? — спросила она и отдала мне куртку.

Я надел куртку и посмотрел на рукав. Следов от пропалины и разрыва не осталось. Видимых следов, во всяком случае.

— Стараюсь не делать ничего злого, — ответил я. — Ну это так… наверное, я непонятно сказал.

— Отчего же, — ответила женщина и встала.

Мы вышли из домика, пересекли крошечный сад — мне показалось, что где-то поёт соловей, но это невозможно. Они поют весной, когда на склонах яров сирень, а в сапфировом небе салюты — сейчас же осень, серый свет и низкие тучи, и скоро мой день рожденья, и первый снег, и…

У калитки в стене, увитой рдеющим осенним виноградом, хозяйка сада сказала участливо:

— Мне всё очень даже понятно, но что скажешь ты гостям? И в том числе непрошеным, — она помолчала и добавила: — Случайным.

Осенью всё отбывает. Настроение падает. В воздухе неспешный холодок и паутинки. Жёлтое и чёрное. Время разламывается с хрустом и крошками. Отчётливо понимаешь: ждать нечего и ничего не будет. Красиво. Больно. Ненадолго. Осень.

Я вышел из калитки прямо на Стретенскую, через улицу от Академкниги, с противоположной стороны собственного дома. Стоило так далеко лететь… И пошёл через арку во двор — домой. За спиной моей остались: троллейбусы, чахлый сквер, скамейки, тополя, лесенка, магазин — и никакого лета, сада, домика с верандой. И колонку с улицы прибрали давным-давно.

Мама, как и обещала, была дома. Уже. Усталая и улыбающаяся.

— Такая золотая пора, — сказала она, подставив щёку для поцелуя. — Просто радостно. Не верю, что такой тёплый октябрь — сапоги осенние ещё не достала, представь.

— Давай, мама, поедим, — предложил я. — А то явится Тинка, начнёт куски считать.

— Нет-нет, — рассеянно отозвалась мама. — Я встретила её во дворе, она зацепилась за Костю и они обсуждают его машину. Очень даже многозначительно беседуют…

— Может, он её и увезёт в «Москвиче» своём салатовом? — предположил я. — Куда-то, где бы её ничего не раздражало? А она ему по дороге пофыркает, будет типа стерео в машине.

— Александр, — сказала мама, пытаясь вызвать в голосе строгость.

— Мне это имя не нравилось никогда, — быстро ответил я, — считай, что ты ничего не говорила.

— Ну, наверное, — быстро ответила мама. — Я свои слова помню хорошо… и тебе неплохо бы послушать.

— А как ты успела раньше меня? — поинтересовался я.

Она не ответила.

Бася, умостившаяся на стопке свежеснятого с верёвок белья, сладко посапывала, время от времени урча от ощущения «чистенького».

Я выпил чаю — холодного. Лимон и мята.

Листьев на балкон нанесло ещё больше, и теперь они шуршали, провожая ветер или встречая грядущие сны.

Предсказанные или нет, но гости отсутствовали совершенно.

Хлопнули двери в коридоре, в кухню примчалась Инга.

— Я с утра думала о пироге, не нашла его, — сказала она, многозначительно стреляя глазами. — Просто не могла дождаться, когда домой вернусь. Пошла в кино, и там так сладкого захотелось, прямо аромат чувствовала. Где он?

Бася, подошла поближе к холодильнику и мяукнула, как ей, видимо, казалось, жалобно.

— Аромат? — невинно поинтересовался я.

Сестра демонстративно повернулась ко мне спиной и произнесла речь.

— Когда это кончится? — спросила она улыбающуюся куда-то в сторону кастрюли с голубцами маму. — Эта глупость подростковая и наглость. Ты только ему потакаешь. Он когда-нибудь научится молчать, мама?

— Ты захочешь, чтобы я заговорил, будешь просить и плакать, — сказал я сипло, заслышав внутри себя знакомый звон. — Но я промолчу.

Раздался противный звук, и снаружи, на оконном стекле из ниоткуда явилась царапина. Белёсая. Неглубокая. Словно кто-то столкнулся со стеклом и пробовал на прочность тщательно протёртую солёной водой хрупкую преграду.

Все, в том числе и жутко сосредоточенная Бася, уставились на меня. На краткое время воцарилась тишина. Я слушал, как тяжело бухает моё сердце и где-то, на самом краю мира, неумолимые и бездонные, плещут волны тёмной реки.

— Греки сказали бы, тут был Гермес, — нарушил молчание я и вытер лоб.

— Или мент родился, — добавила Инга, — но это уже не греческое.

Она посмотрела на царапину, и на лбу её явились морщинки — облачка перед бурей.

— Все вымыли руки? — спросила мама. — Тогда можно садиться кушать.

— Как там Костик? — невинно поинтересовался я, дождавшись пока Инга набьет рот. — Я слыхал, ты прикипела сердцем к его зелёненькой машинке?

Инга прожевала кусок голубца и запила его чаем. Тёмные глаза её сузились.

— Кто сказал такую глупость? — выпалила она.

— Сорока принесла, — торжественно сказал я. — Так что там с машиной? Когда свадьба?

— Да какая там свадьба, — заметила поевшая, и оттого ставшая несколько добрее Инга. Просто поговорили. Он — про своё. Говорит мне: «Это моя ласточка!» Тоже мне ласточка! Луноход… и не знаю, чего он с ней носится. Ещё и название такое дамское — «комби». А уж на вид… Только по лесу в ней и ездить.

Мама, покашляв, видимо, для большей сценичности, извлекла из буфета гамелинский «кухен». Сняла крышку, восхищённо поцокав языком на медово сияющие яблочные дольки, вооружилась давешним ножом-«тесаком» и нацелила его прямо в сердце пирога.

— Все налюбовались? — спросила она. — Тогда я делю.

И она разрезала пирог, ровно на две части.

— Хоть перекрестила бы его, до того как, — вырвалось у меня, — ножом. Всё же холодное железо…

— Пфф!! — издала коронный фырк Инга. — Суеверие, тьма, село. Мак-мак, дурак.

— Вы только посмотрите, какая прелесть! — восхитилась мама. — И до сих пор свежий! Душистый!

— Всё, что справа, — моё, — деловито заметила сестрица, — а вы разбирайте остальное.

— Имеешь в виду, буфет и утюг? — поинтересовался я, глядя по правую Ингину руку. — Хорошо. Варенье заберу я, а буфет грызи ты. Утюг — на потом.

— Я же говорю — дурень, — хладнокровно прокомментировала Тина. — И чего все с тобой носятся…

В коридоре раздался звонок, перед тем как изобразить длинное «Динннь», он удушенно всхлипнул, видно, кто-то с той стороны сильно прижимал кнопку. Обещанные гости явились.

— Вот ведь, — заметила мама, — как вовремя, к чаю.

— Не иначе родственники, — пробурчала Инга, завладевшая как минимум третью «кухена». — Всегда лезут, чуть что-то вкусное выставишь. Сашик, если это вдруг Боба или дядя Жеша, покашляй — я спрячу пирог, а то останется нам одна тарелка…

Я пошёл к двери, у порога уже сидела Бася и задумчиво разглядывала собственную лапу.

Бобой мы звали нашу с Тиной двоюродную сестру Богдану, любившую попробовать, покушать и, в конце концов, съесть буквально всё, до чего она могла дотянуться за праздничным столом. В последнее время в Бобино имечко каким-то образом затесалась буква «м».

В дверь ещё раз позвонили, настойчиво. Я выдохнул и протянул руки к порогу… В это время в первую дверь кто-то саданул кулаком — раз, другой, третий.

— Чёрть его дери! — долетело до меня. — Вам там что, заложило? Открывайте уже!

Я скинул цепочку и открыл сначала одну дверь, затем вторую — и из мрака на меня надвинулась, шурша и шелестя, грозная фигура в прозрачном дождевике.

— Сашка! Паразит! — рявкнула она. — Тётка прыгает под дверями и стучит, как дятла, а ты тут крадёсся тенью. Нельзя, что ли, быстрее? Забери у меня сетку, только осторожно. Я мясо принесла, всем. Только какое-то оно странное, наверное, нутрия.

— И вам не кашлять, тётя Ада, — мрачно сказал я. — Какими судьбами?

— Живыми ногами, — отозвалась мрачно тётушка, разоблачаясь из целлофана. — Шла мимо — решила чаю напиться. Лялька! — прогорланила она. — Ставь чайник! Сестра старшая пришла!

— Не просто сестра, а добытчица. Волчица, — возвестил я, явившись в кухню. — Охотница! Не с пустыми руками пришла. Задавила крысу-нутрию по пути, сама есть не стала — нам принесла.

Вслед за мной в кухню вошла тётя Ада. На ней был спортивный костюм со зловещего вида олимпийским медвежонком на спине.

— Нутрия не крыса! — протрубила тётка. — Она зверь полезный и на шапки, и на мясо.

— У некоторых ещё и на админвзыскания, — угодливо заметил я.

— Не пойму, что мелешь, — озадачилась тётка. — Какие, к чертям собачьим, миноискания?

Инга свирепо уставилась в окно и тоскливо вздохнула, переведя взор на распотрошенного «эльзасца».

— О! Ого! Ух? — изрекла тётка. — Да тут пирог! И какой красивый. Вот кстати-то. Где тесто, там и нам место.

— Угощайся, — радушно сказала мама. — Ты руки мыла?

— Будете пить чай без сахара! — вырвался я.

— Я уже не в третьем классе, — буркнула тётя Ада, мостясь у стола и придвигая к себе блюдо. — Чтоб гонять меня руки мыть…

Возникла пауза, Инга ревниво наблюдала за тётушкой, рубящей пирог на части, мама невозмутимо разливала чай. Бася, взгромоздясь на спинку кресла, хмуро разглядывала скалящегося с тёти Адиной спины олимпийского медвежонка.

— Как там Жук? — изучая содержимое чашки, спросила мама.

— Чтоб он сдох, с кикиморой своей вместе, — незамедлительно выпалила тётя Ада и ухватила кусок. — Сидят, ничего не делают, пластинки слушают! Курют в форточку. Паразиты!

Жуком мы называли старшего тёти Адиного сына Серёжу. Кикиморой тётя Ада называла жену Жука — Киру.

— А Боба? — продолжила мама. — Как в институте у неё?

— Бросила, дура, — ответила тётя Ада, надрывно и звучно отхлебнув чаю, — в голове одна любовь, такая, что расчёсываться забывает. Я ей так и сказала: «Ты — идиотка!»

— Вот просто в точку, — не удержался я. Мама стрельнула в меня взглядом.

— И кто же испёк такой пирожок вкуснющий, — умильным, не предвещающим ничего хорошего тоном поинтересовалась тётушка и подцепила одной ложечкой невообразимое количество яблочных долек. — Неужели Инка? И когда только научилась…

— Во-первых, — размеренно сказала Тина. — Я не Инка, меня по-другому зовут.

— Не переживай, знаю, — сообщила в пространство тётка. — Назвали как собаку дингой и радуются.

— Ада! — сердито заметила мама. — Совсем не в себе, да? Чего на людей кидаешься?! Лучше съешь ещё, для доброты. Смотри, какие яблочки, золотые просто.

— Для доброты не яблоки, — заметил я, — хорошо полынь идёт… или вот — горчичные зёрна.

— Они ж горькие! — удивилась тётка. — И масенькне, чего там есть?

— То-то и оно, — отозвался я. — Всё полезное — противное. Давайте пирог доедим, а то я и крошки не попробовал.

— Лесик, — размеренно сказала мама, — принеси мне из комнаты очки, будь добр.

— А то ты не почувствуешь вкус? — поинтересовался я.

— Не слышу тебя, марш-марш, — скомандовала мама.

— Тут действительно понадобятся очки, — пробурчал я.

По возвращении я обнаружил, что худшие мои подозрения оправдались — пирог размели по тарелкам, слышалось рычание и утробные звуки — тётя Ада и Инга делили оставшиеся на блюде кусочки яблок, попутно удивляясь изыскам кухни квартиры пятьдесят пять.

— Что-то я чувствую какой-то запах странный, — проронила мама, — Лесик, тебе не пахнет марганцовкой?

— Пахнет, — буркнул я, — жадностью вашей. Обжоры несчастные… Как гарпии.

— Что это всё время звенит? — спустя некоторое время поинтересовалась Тина. — Гудение такое, как по трубе двинули или колокол где-то рядом, прямо зубы дрожат…

Тётушка отодвинула от себя блюдце.

— Ох, и наелась, — благодушно сказала она. — Спасибо повару.

— Ну вы накрошили, — мстительно заметила Инга, оглядывая пол, — вы это что, тётя Ада, кормили под столом кого-то? И вообще, сапоги можно было бы и снять, у нас тепло. Буквально вчера пол мыли.

— Тебе б с чистоплюйством таким хорошо жить уехать в Неметчину, — подняла перчатку тётя Ада. — Там все любют драить. Чуть пылинку найдут — битте-дритте на расстрел.

— Да я с удовольствием, — отозвалась Тина. — Хоть в Голландию. Сейчас уже можно. Только для начала куда-то поближе, — она покрутила блюдечко пальцем. — В Прибалтику, например — с детства там не была.

— Я бы тоже куда-нибудь съездила, к морю, может, даже и к Балтийскому, хоть оно и холодное, — примиряюще сказала мама и задумчиво пожевала пирог.

— Иностранцы проклятые, ты посмотри, — буркнула тётка. — Прибалтика! Совсем девке голову задурили.

Тут что-то громыхнуло около входной двери, ещё раз и ещё. Скрипнули половицы. В коридоре звякнуло — будто упал стакан. Бася с рычанием выбежала из кухни.

— Лесик, — сказала мама, — мне показалось, или кто-то в дверь звонил?

— Да-да, и мне кажется. Сходи, посмотри, — отозвалась Инга. — Кто это там… опять.

— Понапрасну дверь не открывай, — неожиданно спокойно заметила тётка. — Всегда спрашивай: «Кто?» — иначе впустишь злого духа…

Я отправился к двери. Уже выходя из кухни, я услыхал, как, повозив ложечкой по блюдцу, мама заметила:

— Что за прелесть испекла Аня, ела бы и ела…

За дверью никого не оказалось. Ни духов, ни зла из плоти и крови. На полу у входа виднелись маленькие лужицы воды, мутные: «С тёти Ады натекло, — решил я. — Высохнет само». И выключил наконец-то свет.

Из тёмного коридора кухня казалась оплотом света, тепла и уютной радости.

Звякнул телефон. Мама успела первой и уединилась с аппаратом у окна. Слышно было, как с той стороны в трубку кто-то надсадно кашляет.

— Алло? Да-да, — приветливо спросила кашляющую трубку мама, — Слава Михайловна? Я слышу, вы совсем расклеились… Причина?

Трубка ответила кашлем, длинно и заливисто. Мама поморщилась и отодвинула её от уха.

— Хороший бронхит, — одобрительно сказала тётя Ада, — запущенный. Я бы сказала, недельки на две. И спать сидя придётся, точно.

Из трубки донёсся голос, затем опять кашель и вновь просящие интонации и хрипы.

— Выздоравливайте, — ледяным тоном попрощалась мама. И шмякнула трубку на рычажки.

— Всё-таки придётся ехать, и представьте — в Ленинград, — бросила мама. — Три дня, конференция. Уже не отвертеться. Шовкопляс, видите ли, слегла. Осень, астматическая компонента — всякое такое, — закончила она особо строгим тоном, подразумевающим полное неверие в диагноз Шовкопляс, вместо которой придётся ехать.

Из распахнутой двери, ощутимо наэлектризовываясь по пути, вынеслось тётушкино негодование.

— Так что? — подозрительно спросила тётка. — И с кем Сашка будет на свой день рожденья? С Инкой? Беспризорный?

— Тиночка проследит, всё будет в порядке, — примиряюще заметила мама. — Правда, дочечка?

В ответ раздался продолжительный фырк.

— Нет, Лялька! Ты что? — решительно вскинулась тётка. — Нельзя оставлять их самих. Наделают делов тут! А ты, Тинка, не шипи. И так змея змеёй, уже на людей лаешь.

— Он умный, — заметила мама.

— При чём тут ум? — взъерепенилась не видимая мне Инга. — Тут не ум во главе, а совсем другое место. Ну, я посмотрю, что можно сде…

На минуточку всё стихло.

— И откуда ж ты всё знаешь про это место? — ехидно поинтересовалась тётя Ада.

— Догадалась, — свирепо заметила Инга.

— Оставишь их одних, начнутся свадьбы собачин, — постановила тётя Ада. — Вот тебе и вся компонента, говорю как медик.

Бася, обнаружив меня в коридоре, радостно изогнула спину и гордо пропрыгала передо мной какую-то сложную кошачью угрозу.

— Это вам нутрия нашептала? — влез в разговор я. — Или дух злой из-за двери?

— В голове у тебя, Сашка, дух. Дурости, — отбилась тётка. — Напугал как. Чисто привидение.

— Вы, тётя Ада, неправильно оцениваете происходящее, — серьёзно сказала Инга, допив чай.

— Да неужто? — делано всполошилась та. — Ну-ка, поучи дуру тётку. Соплячество!

Тина молча, встала, собрала тарелки и составила их в раковину.

— Ваша профессия — гость! Как в комедии, — чуть ссутулясь и сверкая на тётю Аду очами, заметила «Инеза». — Ходите тут… маркитантка с чайником. Мама! — не давая тётке двинуть ответную реплику, обронила Инга царственно. — Я сама на кухне уберу весь свинарник этот. Потом, позже! Позовёшь! — И она вышла, пару раз фыркнув.

— Безобразие! — первое слово тётя Ада выплюнула словно кляп. — Паразитка!! Барыня!

— Хотите гороскоп? — быстро спросил я, завидев, как мама, гневливо раздув ноздри, медленно встаёт и разглаживает скатерть. — Мне такой экземпляр принесли — второй или третий, чудо просто. Не слепой, абсолютно чёткий такой. Астрологичка одна написала про совместимость, про детей, про всё-всё. Будете читать?

— Глаза портить? — трубно возопила тётушка и кинула короткий термоядерный взгляд в коридор. — Ладно уже. Неси. Лялька, я так перенервничалась, аж сердце колотится. Теперь у тебя останусь, корвалол у меня свой…

— Я и кресло уже разложила, — поддакнула ей мама, — ляжешь, отдохнёшь, успокоишься.

Я поспешил за напечатанной трудолюбивой одноклассницей моей, Кариной, копией творчества Линды Гудман. Мне она уступила её за пять рублей, то есть с пятидесятипроцентной скидкой. Мы с Карининой мамой учились обходить стороной грядущую гипертонию… Дар в помощь, как говорится.

По возвращении я вновь услыхал обрывок разговора и решил обождать.

Перед кухней стена делает некий выступ. В его тени я слушал, как сёстры ссорятся.

— Ариадна! — разделяя каждый слог, будто препарируя, выговаривала мама. — Прекрати это раз и навсегда. Слышишь меня? Снова к девочке прицепишься — дам по лбу, при всех.

— Ты кто? — задиристо спрашивала тётка, издавая горлом звуки подобные клёкоту. — Ты директор? Чего командуешь? Я не в третьем классе уже…

— В пятый перешла? — беззлобно поинтересовалась мама, — Ада, предупреждаю ещё раз — не будешь за языком следить, я…

— Значит, я уже не могу прийти и сказать, что думаю? — несколько плаксиво заметила тётушка, как всегда, теряющаяся перед маминым напором. Память о тумаках, некогда полученных, не давала ей заходить в ссорах слишком далеко.

— Давай без этого, без истерик, — резюмировала мама, — а то я скажу, что думаю… — она зловеще помолчала, — по многим вопросам. И скажу при всех, посмотрим, как кое-кому понравится, закончила мама.

— В тебя немцы не стреляли, — огрызнулась финальным залпом тётка…

— Я им из окна рожи не корчила, — отговорилась мама.

— Валялись тут на полу как трусы, — заметила тётя Ада, восстанавливая историческую справедливость. — Только я… я, за всех одна, кирпич в них кинула, в сволочей, за папу…

Они опять помолчали. Кошка вернулась в кухню и сладостно поточила когти об половик.

— Волнует меня Александр, — сказала мама, меняя опасную тему. — Не знаю, когда это кончится, — продолжила она, — может, и никогда. Мне говорили. Я побеседовала со специалистом…

Слышно было, как скрипнул стул, видимо, тётка подалась вперёд, не желая пропустить ни слова.

— К нему ходят и ходят, иногда по два человека в день, и деньги несут, вот что главное, — подытожила мама. — Лёгкие деньги. И он берёт. Так недолго и покатиться.

Я едва сдержал крик возмущения.

— Много? — хрипло поинтересовалась тётка, точно так же возмущённая.

— Я не считаю, — откликнулась мама, — я наблюдаю. Это гораздо интереснее. Поверь.

— Это всё от сахара в крови, — убеждённо произнесла тётя Ада. — Все эти выдумки и чуды его. Кислороду в крови мало, а сахара много! Я сейчас говорю как медик.

— Какой там сахар, — отмела предположение как ничтожное мама, — гемоглобин у него низкий — это да. Лимфоциты повышенные. А сахар в порядке. Была у них проверка, брали кровь на анализы, мне Флорочка моя позвонила и зачитала с бланка, я позже зашла в поликлинику показала…

— Сестре, значит, ты показать не могла, — проскрежетала тётка. — Чужим людям, видишь, предъявляла. А что, на хозяйство он тебе даёт?

— А я не выпрашиваю, — ответила мама. — Это его. Что надо, он и так в дом тащит.

Я представил себя с соломинкой в «клюве».

— Я видала у вас шторы новые, — тонким и сиплым голосом высказалась тётушка, — и плед.

— Вот-вот, — сказала мама, — и магнитофон он себе купил, польский какой-то. Таскает по всей квартире — даже на кухню…

— Иностранцы! — прорычала тётя Ада. — Собачье мясо! Ещё и польский! Это всё она. Ведьма эта старая, она парня сбила с пути, а я тебе говорила ещё когда, вот теперь уже магнитофон…

— Ада, — недобрым тоном спросила мама, — чего ты вопишь? Какая ведьма? Что за глупости?

— Я это так не пропущу, — злобно отозвалась тётя Ада, — я по своим знаю, на что дети способны. Выросши. Одни дома и с деньгами главное. Я с ним поговорю. Как медик. Попозже. Приду и мокрым рядном…

— Жука своего накройте, — сообщил я из дверей. — Только на пользу пойдёт. Вот вам, тётя Ада, про Весы вся правда. Очень низкая сопротивляемость алкоголю и никаких цитрусовых…

— Сроду много не пила, — многозначительно сказала тётка. — А что там про здоровье ещё?

— Самая большая опасность — от злоупотреблений, — быстро отозвался я.

— Вот и я о том же, — вступила мама. — Ну-ка, ну-ка, вспомни, как ты лечила грипп?

— Несколько кубиков… — рассеянно заметила тётя Ада, выхватив у меня распечатку.

— Сколько-сколько? Несколько? Насколько больше десяти? — язвительно поинтересовалась мама.

— Двадцать пять, — ответил я за тётушку, — аспирин на десерт…

— Он от суставов, — отбрехалась тётя Ада вполне замирённо. — Вы закрыли мне весь свет… Читать не видно.

Как всегда неожиданно отозвался телефон.

Мы посмотрели на притаившийся в углу на буфете аппарат. Словно застеснявшись, он тренькнул ещё раз и смолк — трубку у себя взяла Инга.

— Ладно, — сказала мама, — идём, Лесик, прогуляемся перед сном. Что-то колет сердце. Так недолго и грудная жаба — не успеешь испугаться…

— Там дождик, — миролюбиво заметила тётя Ада, изучающая раздел «Весы-ребёнок».

— Мы возьмём с собой зонт, — ответила мама.

— Правильно, — поддержал её я, — и калоши.

— Для счастья? — несколько надменно поинтересовалась мама.

— Нет, поиграем в кораблик, — сказал я, — там у тринадцатого номера такой поток. Ниагара просто.

— Всю жизнь она там, один раз Алису чуть не унесло, — отметав мама. — Ну, пошли. Ада, я тебе постелила у себя, на кресле.

— Укутайтесь, — невнятно ответила тётя Ада и углубилась в Линду Гудман.

Дождь на улице иссяк и собирался с силами где-то наверху — над шпилями и колокольнями, в пустом, холодном октябрьском небе.

— Пойдём по бульвару пройдёмся, — предложила мама. — Я давно хотела с тобой поговорить.

— Мы говорим всё время, — попытался увильнуть я.

— Важно и слушать, согласен? — и мама цепко ухватила меня под руку. — Ты не думаешь, что заигрался в безделье?

— Думаю, нет, — легкомысленно ответил я. — Можно я брошу школу?

— С балкона? — спросила мама, явно заинтригованная.

— Нет, — ответил я свирепо, — в бездонную пропасть. И аспарагус сверху.

— А растение зачем? — встревожилась мама. — Такое жизнелюбивое, нарядное.

— Бестолковое оно какое-то, — сказал я, веселясь, — поэтому в пропасть.

— Смотри как бы самому не пропасть, — философски заметила мама, — были случаи.

— Это где? — тревожно заметил я. — На углу, у тринадцатого номера? Или в хлебном?

— На углу, — согласилась мама, — только у первого номера. У Зáмка Сальве. В войну мы там чуть не пропали…

Она помолчала. Ветер стряхивал с деревьев крупные капли. Я поёжился.

— Саша, — сказала мама, — ты захотел в ПТУ? Мне опять звонила Флора. Ты прогуливаешь.

— Я иду в медучилище, — гордо сказал я. — Через площадь, на троллейбус, десять минут, и я там! Плевать на школу и Флору Дмитриевну. Семь месяцев осталось потерпеть.

— Ты рассчитываешь попасть туда через окно? — поинтересовалась мама. — Или в виде дворника?

— С чего бы? — заподозрил подвох я.

— С твоими оценками по физике в дверях застрянешь — дальше не пустят, поймут, что вообще ни бум-бум, — с напускным равнодушием заметила она. — Вручат веник.

— Ну, наверное, — злобно сказал я, — далась вам всем эта физика! За лето подтянусь.

— Сколько раз? — поинтересовалась мама.

— Двести двадцать, — пробубнил я и решил сменить тему. — Так ты поедешь в Ленинград?

— Я бы посоветовала тебе поменьше плевать, — ровным я недобрым голосом сказала мама, — а то ведь проплюёшься, умник, тоже мне.

Она кашлянула, похмыкала и продолжила:

— Да, придётся ехать. Октябрь в Ленинграде — приятного, конечно, мало. Ветер этот, дождь с Балтики несёт. Темно. Но сделать ничего нельзя.

— На самом деле, — важно сказал я, — очень редко, когда вообще ничего нельзя сделать.

— Думаешь? — нехорошим голосом спросила мама.

— Иногда да, — честно ответил я. — А что?

— Видимо, короткие мысли у тебя, — ответила она. — Я, Лесик, вот что скажу тебе. Решил работать — работай. И даже без мозгов. Я не против. И медучилище — прекрасно! Будешь как тётя Ада, уважаемая профессия — медсестра-гость. А спекуляцию свою и фокусы оставь для выходных. Только внимание привлечёшь… лучше меня знаешь, чьё.

— А… — сказал я и осёкся.

— Давай возвращаться, — сказала мама, — скоро дождь пойдёт. В такую погоду хорошо сидеть в тепле, ещё князь Мышкин говорил.

— Ну, он идиот, — нашёлся я.

Дома нас встретила хмурая Инга.

— Мама! — решительно сказала сестра моя. — Нам надо поговорить.

Я поспешил вдоль коридора и чуть не наступил на чёрную тварь, валяющуюся на коврике.

— Куда ты?! — провопили мама с Ингой. — Ботинки сними! Грязь!

— Тороплюсь, — просипел я, — надо многое собрать. Постельное бельё, хрусталь, коврик…

Спиной я почувствовал недоуменные взгляды. Бася решила мяукнуть, видимо, чтобы привлечь к себе внимание хоть как-то. Тётя Ада с шумом явилась из кухни — лицо её выражало ужас.

— Это что же? — подозрительно спросила тётушка. — Это как? Хрусталь? При… при… приданое?

— Оно, — с шумом выдвигая ящики комода, ответил я.

— С чего вдруг? — поинтересовалась из глубин коридора Инезилья наша.

— С Костиком говорила? — отбился я. — Теперь маму на беседу зазываешь. Всё таинственно. Наверное, будут сватать. А приданое не сложено. Сорочки, рушнички, рюмочка, ложечка… Не готова скрыня.

— Сам ты скрыня, — бесцветно сказала Инга. — Ну что ты трещишь всё время? Можешь помолчать?

— Так что? — едва переведя дух, спросила тётка. — Ещё не того? Не замуж?

Мысль о незасватанной до сих пор Бобе и скороминущих её кавалерах грызла тётю Аду постоянно.

— Ты больше его слушай, — весело сказала мама, — он выдумает ещё и не такое.

— Ничего я не выдумываю, — рассердился я, — не говори мне больше это слово! Сказал же ведь — готовим ей приданое, значит, не зря. Мне было знание.

— Ну-ну, — радостно ответила мама, — в угол меня поставь ещё. Какой строгий, вы гляньте, слово ему не скажи. Я могу хоть предложение целое — у тебя будет ответ?

— Ну, ты же всё время отмахиваешься, — пробурчал я, развязывая ботинки. — Смысл что-то говорить.

— Дядя Саша звонил, — продолжила тираду заметно осерчавшая Инга, — у него там с девочкой из класса что-то. Освободилось место. Предложил мне съездить с ними в Ригу на недельку.

— За бесплатно? — быстро спросила тётя Ада. Мама вздохнула и зачем-то расправила зонт. Я задвинул ящики назад и закрыл шкаф. Бася потянулась и сладостно поточила когти об стену.

— Брысь! — рявкнули мы в четыре голоса.

Чёрная тварь умчалась.

— Рига! — сварливо сказала тётя Ада, — я так и знала. Едут к буржуям в гости.

— Да-да, — быстро сказал я, — будут спать в их буржуйской школе, в буржуйском классе, на буржуйских раскладушках. Смотри не сильно вертись там, — сообщил я сестре, — а то все буржуйство им обтрепешь. Взыщут потом.

— Иногда это просто невозможно, — церемонно сказала Инга и закрыла за собой дверь. — Болтун! — донеслось до нас.

— Это она спокойной ночи пожелала, — сообщил я тёте Аде, — вы не думайте.

— Коридор моешь ты, — припечатала меня мама и сложила зонт.

— Нет чтобы сказать что-нибудь по-настоящему приятное, — злобно буркнул я.

— Например? — мрачно спросила тётушка.

— Ляг, солнышко, отдохни, котик, — ответил я и стал развязывать шнурки. — Расслабь спинку…

— Вот же клоун! — фыркнула тётя Ада и удалилась в кухню, обронив листок из размышлений мисс Гудман.

— Как смоешь все следы, — нежно сказала мама из своей комнаты, — сразу ложись. Всё расслабь и спи, хоть до весны.

— Пожалуй, надо вызвать дождь, — сказал я ей в ответ. — Вы тут так натоптали, у вешалки. Из кого это, интересно, понасыпалось столько песка?

— Послушай, Лялька, что пишут про Водолея! — вскрикнула тётя Ада издали. — «Фантазёр и мечтатель, напрочь оторванный от реальной жизни!» — Она гулко протопала к маме и прикрыла за собой дверь. Через минуту дверь приоткрылась, из щели выбросили возмущённую Басю, до меня донёсся приглушённый вопль. — А ведь правда, Лялька! Такой и был — выдумщик проклятый! Фантазёр-мечтатель! А как пел! Чистый Ирод!

Я зашёл на кухню и выпил холодного чаю. С некоторых пор я всегда кладу в чашку почти сточенную серебряную ложку, пить, правда, не очень-то и удобно, зато безопасно. Никаких отвратительных отваров. Серебро не терпит зла вблизи от себя.

Тут в кухне похолодало. Прямо перед носом моим швабра сама по себе вылетела из угла, где мирно стояла до сих пор, пару раз покачнулась и звучно приложилась об пол.

Я закрыл форточку. Бася оскорблённо чихнула.

— Ходи здоровая, — сказал я.

Кошка повернулась ко мне спиной и начала вылизываться, время от времени презрительно поплёвывая себе же на лапу.

— Ах, да! — сказал я, глядя на эту манифестацию. — Коридор!

Я подмёл пол и даже вымыл некоторую его часть. Наиболее грязную, у двери. Целых полчаса потратил.

Гораздо больше времени я провёл у дверей маминой комнаты.

— Это шизофрения у него, — авторитетно вещала тётя Ада с той стороны. — я сейчас говорю как медик! Все эти голоса, карты его в мешочке, камушки, магнитофон. Почти пять «А».

— Кто конспекты за тебя писал? Напомнить? Медик, — насмешливо спрашивала мама. — Как начнёшь ляпать. Выдумала тоже мне — шизофрению какую-то.

— А что, — кипятилась тётка. — У нас из дурдома тоже лежат, насмотрелась, и не такое видела — один даже укусил, псих. Сказал потом, что инопланетяне заставили.

— Спокойной ночи, — сердито сказала мама, — что-то ты сегодня не уймёшься никак. Спи.

Я закрыл форточки, укрепил порог и выделил уморившемуся от вылизывания зверю две куриные головы. Дом был заперт во всех смыслах.

Впрочем, те гости: духи, пришлецы, сущности — явятся без спросу, ночь их время. Им в помощь — сны, наваждения, сумрак, другие бездны. Но что проку спорить со сновидениями, ведь они закончатся.

Мне снилась лестница, широкая и серая, что возле Сенки — вся усеянная красными зёрнышками.

«Не иначе гранат», — подумал я во сне.

Шаг за шагом я спускался всё ниже и ниже, подбирая «калевки». В руках у меня было сито. Шаг за шагом. На нижней ступеньке уселся я прямо на серые в трещинах плиты, гранатовых зёрен было много, они были твёрдыми, но легко лопались — руки перепачкались соком, я набрал полное с горкой сито и увидел, сначала последнее из зёрен — красный шарик, и что на плиты протянулась чья-то тень. Или две…

Я проснулся. Стылое утро несмело пробивалось сквозь шторы.

— Вот скажи мне, Сашка, — спросила тётя Ада, разглядывающая комнату и, видимо, опять попавшая в полосу поисков «с кем бы поругаться». — Чего ты пооблеплял стены дрянью всякой, к чему всё это?

— Это коврик, турецкий, и значки, чтоб незаметно было, где моль обедала, — миролюбиво заметил я и зевнул, — не зовите меня Сашкой. Хотите зефиру? Доброе утро…

Тётушка обрадовалась и даже похорошела в предвкушении стычки.

— Я хочу, чтоб ты мне сказал по-человечески, — проворчала она, словно пума перед прыжком. — Зачем ты наклеил на стену листы и написал на них всякое!?

— Возьмите ползефира, — простодушно заметил я и зевнул снова.

— Это ты мне предложил, сейчас? — спросила тётушка, вскипая словно турка. — Мне? Ползефира? Как котёнку? Выскочка!

— Ну, заберите весь, и блюдечко тоже, — буркнул я, — и вообще, мы котят зефиром не травим…

Тётя Ада, с грохотом откинув стул, вышла из комнаты, по пути задев «консоль». Маска из папье-маше, что лежала там, свалилась на пол.

Раздался хруст. Усилив эффект, тётя Ада хлопнула дверью.

Над маской я трудился три дня подряд, а раскололась на три части она за минуту.

Баута лежала на полу, разойдясь точно по цветам — половина чёрная, половинка белая, низ маски — оттопыренная челюсть — также стал самостоятельным обломком.

— Он нахамил мне! — прокричала тётя Ада в коридоре. — Всё, я ухожу! Без завтрака!

Бася кратко мяукнула ей вслед. Поочередно хлопнули наши двери.

Я собрал осколки маски.

Мама включила радио на кухне.

Я полистал сонник. И загадал третью строчку на странице.

«Разговаривать со слепым к печали», — отрапортовал сонник.

«Ну, началось, — определил я, — сейчас он мне про Тёмные дни споёт».

Я поискал лестницу.

«Сидеть на лестнице — к обману», — ответила книга.

«Ещё неизвестно, что было бы видно с той ступени, с нижней», — решил я.

— Что-то как осень, так совсем она сатанеет, — задумчиво сказала мама, она сидела на кухне и допивала чай. — Ада жутко раздражённая с утра была. Заметил?

— Не знаю, у меня к ней вообще много вопросов, — хмуро сказал я. — Как к медику…

— У меня к тебе тоже, — сказала мама. — Вот, например, такой, куда ты дел нашу корзину с луком?

— Превратил в гнездо мышей, — ответил я и положил себе тефтельку.

— Каких? — храбро спросила мама.

— Летучих, — буркнул я, — очень неприятные получились. Вместо хвостов — усы.

— Теперь у тебя одна дорога, — заявила мама и отставила чашку.

— Извилистая? — с надеждой спросил я.

— Ну не то чтобы очень, — сказала мама из коридора, — не без поворотов, конечно. На базар, за луком. Там и поколдуешь.

«Бульдозер» — это киношка неподалёку. Четыре остановки, на пятой выходить. Внешне она действительно похожа на мегатехническую глыбищу, и формы её брутальны. Естественно, называется она по-другому. Торжественно и официально. Но это как-то не прижилось, все говорят Бульдозер, в особо отрывистом разговоре — Сарай… Бульдозером принято гордиться — всё-таки самый большой зрительный зал в республике. Ещё его принято ругать — он стоит боком к трассе, и серая стена его выглядит уныло.

Фестивальное кино обычно крутят в Синем — малом зале, и билетов туда вечно нет. Мне, однако, посчастливилось — достали четыре сразу, должен же чего-то стоить дар, в конце концов.

Гамелина позвонила мне в полтретьего — видно, сразу, как примчалась из школы.

— Даник, — выдохнула в трубку Гамелина, — привет.

Слышно было, как она часто дышит, видимо, быстро поднялась к себе, торопилась.

— Алё, Даник? — переспросила Аня. — Я по поводу билетов.

— Слушаю тебя, — надменно сказал я. — Привет, Гамелина.

— Мне подняться к тебе, — безыскусно спросила Аня, — или ты сам спустишься ко мне?

— Я заскочу по дороге, часа через два, — легко ответил я. — Всё равно идти вниз.

Дверь пятьдесят пятой квартиры мне открыла Эмма. На голове у неё были голубенькие бигуди, туго обмотанные светлыми прядями — и всё это великолепие было повязано газовой косынкой очень красивого синего цвета.

— Проходи, Сашик, — сказала Эмма, — не разувайся. Может, ты есть хочешь? Я утром печенье испекла. И пирог. Цвибак называется, попробуешь?

— Да я как-то сыт, тётя Эмма, — ответил я, — и пирожные ел сегодня.

— Ну, тогда бутербродик, — сказала Эмма, — ты же знаешь, они у меня специально маленькие. Канапки. Укусишь и не заметишь. Мой руки.

Эммой звали бабушку сестер Гамелиных — Ани и Майки. Эмма Антоновна — если полностью. Она была приятной в обхождении натуральной блондинкой, с красивыми — как и у Ани, серыми близорукими глазами и работала в нашей районной поликлинике, в регистратуре — «за хороший почерк». Меньше всего Эмма была похожа на чью-либо бабушку.

Таких женщин вечно показывали во всех фильмах-сказках киностудии «Дефа». Дошкольником, разглядывая каждое воскресенье какую-нибудь храбрую фройляйн, стоптавшую на ночных танцульках башмаки до дыр или напросившуюся в услужение к Госпоже Метелице, я спрашивал: «Это ведь Эмма, да?»

Когда я был маленьким, представлял, что Эмме платят в больничке «почерком». В основном заглавными буквами с завитками и вензелем. То выдадут прописную заглавную эф — весёлую, руки-в-боки букву, то сытую и довольную заглавную вэ — похожую на сытно отобедавшего дракончика.

Впрочем, где-то так оно и было. Эмминой зарплаты «дракончиками» хватило бы на жизнь со строго регламентированными покупками и удовольствиями по классу: «Луна-парк» в одно воскресенье, кино в другое. Но Эмма, как говорила мама, «выкручивалась».

Сколько я себя помнил — Гамелины что-то вязали, возились с нитками и клубками, обменивались адресами источников «чистой шерсти» и странными фразами типа: «На девять ниток». Тогда многие вязали для себя, да и на продажу тоже. Эмма, тётя Юля и Аня поставили дело на поток. Эмма привозила из Прибалтики мотки шерсти, подрастающее поколение в лице Ани прилежно корпело над схемами, тётя Юля отыскивала покупательниц и вела запись. Вязали втроём. Как говорила Эмма, «плели».

Кроме тарелочек на стенах и шерсти, растянутой на всевозможных спицах, имелись у них в квартире страшно восхищавшие меня тогда вязальные машинки — их в гамелинском хозяйстве было две: безыскусная «Нева» и всемогущая немецкая «Веритас». Плели Гамелины всё: свитера, кофты, шарфы, береты, круглые шапочки и шапочки фасона «труба» — жутко модные в те поры. Иногда Эмма и Аня пекли на заказ, и бывало что по четыре штуки тортов сразу. Также на заказ делалось иногда печенье — необычного вида и вкуса, после «пекарни» малая Анька вечно ходила с пластырями на обожжённых пальцах.

Эта бесконечная, как смена дней, деятельность, приносила небольшую, но верную копейку. Скорее всего, равную или даже превышающую заработки за «почерк».

Каждое лето Эмма на два месяца вывозила девочек к морю, всегда Балтийскому — то в Пярну, то в Палангу, а то и вовсе на западный край света — на самую Куршскую косу. Благодаря этой же «копейке» Анька, самой первой среди всех нас, обзавелась настоящими «Адидасами» «за сто рублей, а может, и дороже» и носила оптику в импортной оправе, дорогой и недоступной.

В ту осень, когда всё переменилось, Эмма с Аней присматривались к импортной кухонной технике — то есть мусолили каталог «Отто».

Сестры никогда не называли Эмму бабушкой, только по имени, чем немало шокировали «двор».

— Ну, Э-э-эмма-аа, — бывало, ныли Гамелины под балконами. — Ну, можно я погуляю… Ну, чу-у-уточку.

— От, как ты можешь говорить на бабушку: «Эмма», — допрашивал какую-нибудь из сестёр «кворум» в палисаднике. — То ж не по-человечески?!

— А надо по-другому? — удивлялись сёстры. — Её же все так зовут, такое у неё имя.

— Це не по людськи, — слетала резьба у какого-то платка «в крапочку». — Це ж вашой мамы ма… — Тут соседка по президиуму обычно пхала «крапочку» в бок, а Аня или Майка, надувшись, улепётывали к себе, на третий этаж или в какой-нибудь закуток двора, где в тени переживших войну клёнов и лип злые слова и детские обиды не имеют никакой силы.

Мама сестёр Гамелиных, тётя Юля, покончила с собой, когда Ане было восемь. Повесилась в роще. На Вольговой горе.

— Очень вкусно, — прожевал я пятый или шестой бутербродик. — Спасибо.

Из комнаты вышла хмурая Аня в длинном чёрном платье-свитере с широкими рукавами и фантазийным воротником. Очень стильная вещь, «на шаг впереди моды», как говорила мама.

— Сама вязала в свободное время, — одобрительно сказала Эмма. Выцыганила у меня столько пряжи, мотков шесть. Получился мешок с рукавами, сейчас так носят. Внизу резинка. Молодец.

Аня посмотрела на неё кратко.

— Буду поздно, — сообщила она.

— Не позже ночи, — ответила Эмма. — Тебе решать, взрослая уже.

Я допил компот и отодвинул тарелку с бутербродами подальше.

— Спасибо, тётя Эмма, — просипел я, — так вкусно, просто объел вас и сам обожрался.

— Вот выдумал тоже, — усмехнулась в ответ Эмма. — Ну, ладненько, детки, бегите с подскоком. Ко мне тут через часик прийти должны, прикинем фасон, и шерсть принесут. Иди, Анна, пока я добрая.

— Пошли, — хмуро сказала мне Аня, — или ты тут будешь сидеть до ночи, бутеры трескать? Смотри, не лопни.

— Что-то ты дерзкая сегодня, — заметил я. — Это мешок с резинкой на тебя так повлиял или погода?

Аня пробурчала невнятное.

В коридоре у них была ниша в стене, где помещался встроенный шкаф для одежды, а рядом с ним, в странной маленькой выемке — будто вынули несколько кирпичей, виднелся допотопный барометр — из тех старых деревянных, с домиком и фигурками мужчины и женщины. Если в квартире тепло — из домика выходит женщина, если холодно — мужчина. По фронтону домика, забираясь под самый козырёк, вилась меленькими буквицами полустёртая надпись швайбахом, готическим шрифтом.

— Что это там написано? — спросил я Гамелину и тронул женскую фигурку пальцем, Аня, надевавшая сапожок, покачнулась и, чтобы не упасть, уцепилась за меня.

— Да так, — ответила она. — Это по-немецки, фраза из сказки, старой.

— Какая фраза? — переспросил я, и тень знания пронеслась где-то рядом, утопая в сладком запахе выпечки.

— Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю, — сказала Аня и глянула на меня в упор. Близорукие всегда так странно смотрят…

Мы вышли на площадку.

— Чем у вас это так странно пахло? Духи в тесто добавляете? — спросил я. Гамелина пристально рассматривала изнанку собственного пальто.

— Давай поднимемся к тебе, — предложила она, — тут подкладка разошлась, я быстренько прихвачу и пойдём. Чёрная нитка найдётся?

— И белая, и красная, и просто катушки пустые, — ответил я после некоторого молчания, — ты не думаешь, что к тебе ближе?

Аня глянула на меня быстро и как-то вскользь.

— Ну, Даник, — пробормотала она, — во-первых, я не хочу возвращаться, во-вторых, Эмма тут же мне сто дел найдёт, и в кино мы точно опоздаем. И ниток чёрных у меня почти не осталось, и так вчера весь вечер над машиной просидела — считала и пересчитывала.

Мы поднимались вверх, световой фонарь пропускал рассеянный осенний свет и тени от туч, приносимых ветром с севера.

— И что ты считала, — спросил я перед нашей дверью, — деньги?

— Если бы, — вздохнула Аня, — хвосты, узлы и нитки эти.

С тем мы в квартиру и вошли.

Дома всё было традиционно — сквозняк, пылинки, танцующие в робком луче света, заспанная Бася и приёмник, гнусавящий в маминой комнате.

— Кто-то подумает, что здесь все дома, и не зайдёт, — отбивалась от меня мама по поводу радиоточки.

— Кто-то подумает, что у нас не все дома или все умерли — живые таким голосом не разговаривают.

— А вот о смертях не надо, — подытоживала мама. — Начитаешься вечно дурни всякой и бубнишь тут по углам…

— Давай, Гамелина, — сказал я, — быстренько на кухню, сейчас тебе иголки и нитки обеспечу.

Аня заколола косу наверх и пошла вперёд, как-то покорно пошла, даже не огрызнулась.

Я вернулся минут через пять, с жестянкой, в ней мама хранила швейные принадлежности и пару перегоревших лампочек под штопку. Аня, стоя у кухонного окна, рассматривала швейную машинку.

— У вас настоящий ножной Зингер, — очень довольным голосом сказала она, — рабочий.

— Настоящий, правда. Только не Зингер. Но из тех. Старый, но работает, даже джинсовку строчит, — сказал я, — и ещё в нём есть тайная шкатулочка, там у мамы какие-то специальные нитки.

— Наверное, сороковка, — словно сомневаясь, пробормотала Аня, пробежалась пальцами по внешней панели машины, нашла шкатулку, открыла, пошарила в ней. — Ну, точно. Она, — довольно заметила Гамелина и достала катушку чёрных ниток. — Где вы её только взяли, такая редкость…

Она сняла пальто, села и вывернула его наизнанку, стала видна подкладка, действительно разошедшаяся внизу по шву.

— Ну, расскажи мне чего-нибудь, Даник, — попросила Гамелина, вдевая нитку в иголку, — тут, конечно, на пять минут работы, но не молчать же…

— Может, я радио погромче сделаю? — предложил я. — Там передача интересная как раз.

— Расскажи мне что-то ты, это интереснее, — попросила Аня и ловко перекусила нитку. Я ощутил волнение и закашлялся.

— Ты вывязываешь какие-нибудь узоры, Гамелина? — спросил я.

— Ну да, — буркнула Аня, не поднимая головы, — как без них. Чаще всего, конечно, косичка или вот — виноградная гроздь. Её все хотят, это и несложно. Хотя требуется ловкость с иголкой, там это продевание.

— Нет, — отмахнулся я, — я про традиционные. Такие, как всегда были.

— Ну, это Эмма, — ответила Аня как-то бесцветно. — Она именно такие и вяжет, бывает, с закрытыми глазами вяжет и вроде молчит, а прислушаешься — шепчет… Очень страшно бывает… бывало. Так вот, она всегда лепит такое… традиционное. Иногда, по мне, даже скучновато.

— И что это бывает? Традиционное…

— Ну, вот она тулит звёздочки такие, знаешь, все почему-то с восемью лучами.

— Такие развеивают зло, — довольно сказал я. — Называются: «на восемь ветров».

— Или вот — недавно одной связала, не кофта, а сплошные ромбы. Девять ниток взяла.

— Это от сглаза, между прочим, любой взгляд недобрый обломается.

Аня закончила шить и перекусила нитку.

— А я, — сказала она, — знаю такой узор, «рыбы» называется, и очень мне он нравится. Если ты решил всё-таки позвать меня на день рождения — я смогу связать тебе свитер с этими рыбами. Хочешь?

— Я давно тебя пригласил, — сказал я, удивляясь лёгкости своего же тона, — тебе нужны подтверждения?

— Ежедневные, — ухмыльнулась Аня, — ты же знаешь, наверное, это повышает самооценку. Для нас, близоруких, она важна.

Гамелина вонзила нашу иглу с намотанной на неё нашей же ниткой в широкий ворот своего «мешка», встала, надела пальто и проверила карманы.

— Всё в порядке, — прощебетала она, — пять минут, и всё. Пошли.

Я поставил жестянку с нитками на стол и вышел вслед за Гамелиной. В дверях Аня запнулась и помахала руками.

— Ой! — удивилась она. — Тут у вас что? Паутина? Как что-то разорвалось, тоненькое. К лицу липнет. Тьфу… — Она отёрла лоб платком.

Я оскорбился за собственный порог.

— Там у нас, Гамелина, колючая проволока и мины, но ты проходишь спокойно, у тебя по немецкому пять.

— И что? — набычилась Аня, глядя, как я закрываю двери. — А что должно быть? Два?

— Ну, ты знаешь все эти «ахтунг, форвертс, цурюк»?

— Вроде да, — всё так же подозрительно согласилась Аня.

— И колючая проволока их знает хорошо, вы всегда договоритесь.

— Не смешно, — надменно высказалась Гамелина. — И где здесь ставить мины?

— Да везде, — мрачно сказал я, — и вырыть ров ещё, с крокодилами, чтоб они там пели.

Аня помолчала. Мы шли вниз, эхо от наших шагов металось по лестнице.

— Я буду вязать чуть длиннее, чем на свой рост, — наконец сказала Гамелина, — к дню твоему успею точно, но ты всё-таки странный. Интересно.

«Рыбы приносят удачу, — подумал я. — Может и пригодится».

Мы вышли из подъезда.

— Эмма привезла из Прибалтики такую чудесную пряжу, — продолжала Аня, — необычный цвет — синий с красной искрой, тебе должно пойти, хотя я удивляюсь, и почему тебе синий идёт? Ты же брюнет…

— Она как-то называется? — спросил я её, блуждая, словно вслепую, в Аниных, «с искрой», мыслях.

— Ламы! Шерсть ламы, — торжественно сказала Гамелина, — там так и было написано, на этикетке — «блакламбс воол».

Подъехал наш троллейбус. Мы вошли.

— Это, Гамелина, на самом деле означает «чёрная овечка», — самодовольно сказал я. — И никакой ламы, совершенно…

— Не умничай мне, — буркнула Аня и посмотрела на меня строго.

— А чем таким, собственно, лама отличается от овцы?

— Рогами…

— Ты давишь интеллектом, — сказала Аня, после недолго молчания. — Не пыжься так.

— Не буду, — пообещал я. — В конце концов, и то, и то — шерсть.

— Очень качественная, — глубокомысленно заметила Аня.

В фойе Синего зала было людно. И накурено.

— Интересно, тут можно водички попить или соку? — прожеманничала Гамелина, войдя. — Такой дым. Даже щипет глаза.

— Я бы тоже хотел узнать, — не менее церемонно произнёс я. Аня глянула на меня внимательно.

— Стой здесь, не уходи, — доверительно сообщила она. — Я всё найду сама, — и ушла к бару.

Возле меня остановились двое, парень с девушкой, чуть постарше нас с Гамелиной.

— Ну, я так и знала, — возмущённо говорила рыженькая девушка, — что билетов не будет. Надо обо всём думать мне! Всегда так…

— Мне обещали, — растерянно повторял парень в модном галстуке-«селёдке». — Мне пообещали, но что-то случилось.

Девушка огладила твидовую юбку и поправила ремень сумки на плече.

— С головой у некоторых что-то случилось, — ворчливо сказала она. — Слава, ну поспрашивай, в конце концов, может, есть лишний билетик у кого-нибудь.

— Это что? — возмутился молодой человек. — Ты хочешь, чтобы я попрошайничал? Цыганил?!

Девушка сунула руки в карманы жакета, было видно, как она сжала там кулаки.

— У меня есть лишний билетик, — сказал я.

Рыженькая быстро обернулась и взяла меня за рукав.

— Ой, как хорошо, — обрадовалась она. — Продадите? Я бы так хотела фильм просмотреть.

Молодой человек состроил грозное лицо и навис.

— Девушка со мной, — сурово выговорил он, я различил у него на галстуке булавку с жемчужинкой, явно переделанную из швейной.

— Ненадолго, — мрачно ответил я и повернулся к рыжей. — Вообще-то у меня их два, билета в смысле, — сказал я. — уступлю за десятку.

— Слава, — потребовала девушка. — Расплатись быстренько, а то вон уже кто-то потрухает, сейчас уведут из-под носа, пока ты возишься.

Юноша с булавкой ткнул мне червонец. «Кем-то» оказалась Гамелина, с двумя стаканами сока.

— Остался только берёзовый, — хмуро брякнула она. Я уже просила-просила: «Дайте лучше воду из-под крана», — говорила. Так она, собака, ответила, что вода бесплатная внизу, в туалете… А ты, что тут делаешь?

— Людям помогает, — весело ответила рыженькая девушка.

— И спекулирует, — прибавил её расфрантившийся спутник.

— Слышишь ты, селёдка с булавкой, — сказала суровая Гамелина. — Не нравится, не бери. Подумаешь, тоже мне.

— Нет-нет, — заторопилась девушка, — ему всё нравится. Это он так пошутил. Неудачно.

Я допил липкий сок и отставил стакан на подоконник. Мы пошли в зал.

— Дай я устроюсь поудобнее, — прошептала Аня, как только погас свет, — руку подложи. Столько слышала об этом фильме. Говорили, они там чуть не замёрзли все, пока снимались. Там, на натуре. Настоящий горный монастырь нашли…

— Я даже книжку прочла, — донеслось слева. Рядом с Аней сидела пара из фойе.

— Ага, — радостно ответил я. — Я тоже читал, правда, в третьей копии. Офигенная вещь, — и хотел добавить, что не зря получила столько премий, но уснул, почти мгновенно.

… Она была всё там же — в саду Артиллерийской школы — и сидела под цветущей бузиной, на какой-то коряге. Ей докучали любопытные стрекозы. За прошедшие десять лет она ничуть не изменилась. Не дойдя до куста пару шагов, я остановился. Стрекозы затрещали жёсткими крыльями у моего лица. Во сне было лето, я был в сандалиях на босу ногу и льняных брюках. Она была невысока, худощава, рыжеволоса, одета в тон траве и листьям, лицо её было бледным, а губы очень светлыми, почти незаметными — казалось, на лице существуют лишь большие зеленые глаза, в обрамлении ресниц и теней от стрекоз.

Было душно, как бывает вечером в июне, перед дождем, бузина осыпалась тонкой пыльцой на её лицо, волосы, платье, не оставляя следов. Она внимательно смотрела на меня — я на нее, и время замерло… Она вздохнула, в ответ ей прошелестела бузина. Взмахнули раз-другой черные ресницы, новая стайка стрекоз вырвалась из-под рукава ее одеяния.

— Здравствуй, Тритан, — сказала она, голос у нес был хриплый. — Долго ждала этого твоего сна.

— Меня зовут по-другому, — ответил я.

Она опять вздохнула, отбросила со лба вьющуюся прядь темно-рыжих волос.

— Имена значат немного, — сказала она. — Важны истинные названия.

Я подошел поближе — пыльца от бузины, а может, от чего другого, окружала ее и куст — сердитые стрекозы сновали сюда-туда через границу из пылинок…

— Почему бы тебе не присесть рядом со мной? — спросила она.

— Там как-то неуютно, — заметил я, не рискнув приближаться к ней или к бузине.

— Вот как? — кашлянув, отозвалась она. — Неуютно? Почему?

— Там тень, — сказал я, утверждаясь в собственных подозрениях и пряча руки за спину.

— И такая дребедень… целый день, целый день, — выдохнула она. Пыльца взвилась смерчем и, перемежаемая стрекозами, окутала бузину. Она, однако, даже не шевельнулась.

— Так ты говоришь, тень? — спросила она, с ноткой утверждения в голосе.

— И не одна, — заметил я, отступая шажок назад и стараясь сделать это как можно незаметнее. Она поправила зеленый рукав — ни браслетов на запястье, ни перстней на пальцах — в общем, сверкать было нечему, но что-то блеснуло… Тут мне показалось, что губы её чуть изменили цвет, зарозовели…

— Ты так любишь книжки… — протянула она сладким голосом и сощурилась, словно сытая кошка у разгромленной норы.

— Разве это плохо? — с достоинством, хорошенько подпорченным опасениями, ответил я.

— Любить неплохо вообще, — произнесла она, наслаждаясь неподвижностью. — А хочешь, я пойду с тобой гулять? Позовёшь?

— Вам со мной будет неинтересно, — сказал я нервно, обнаружив за спиной не менее трёх десятков стрекоз, как бы просто так висящих в воздухе.

— Это бездоказательно, — заметила она, и бузина просыпала пыльцу, покачиваясь в знак согласия. — Мне интересно всегда со см… — последнее слово она так и не произнесла.

— Хотели сказать, со смертными, — уточнил я, ощущая, что тянет сыростью и заметив рядом с нею на коряге целую россыпь маленьких жаб.

Она поднялась, я отступил. Она поправила волосы. Кашлянула в кулак. Стрекозы ринулись к бузине, толкаясь в воздухе.

«Только не поворачиваться спиной!» — подумал я.

— Некоторые книжки я бы детям не давала. Все-таки рано. — сказала она без тени злобы или раздражения. — Ты разве меня не узнаёшь?

— Нет, будете богатой, — протянул я, откровенно паникуя и отступая лилипутиками к виднеющемуся неподалеку терновнику — выходу из Сада.

— Я не могу причинить тебе зла, — сказала она, и уголок её рта нехорошо дёрнулся. — Даже бы если хотела, не смогла бы.

Я прекратил отступление, и стрекозы сняли осаду.

— Да? — сказал я. — А так и не скажешь.

Она улыбнулась, блеснули меленькие зубы.

— Тебе разве не говорили о золотом правиле? — проговорила она и рыжие кудри её засияли победно в мареве бузинной пыльцы.

— А я ничего и не спрашивал, — утвердительно сообщил я и расстегнул сандалии.

— Вот ещё… — протянула она и поскользила вправо-влево, как рыбка в аквариуме, бузинная тень и стрекозы сопровождали её подобно шлейфу. — Я, что, похожа на вампира?

— Надо глянуть на зубы, — ответил я, подкатывая левую штанину брюк.

— Все свои, — ответила она и властно протянула руку. — Ну вот, мы наигрались, подойди ко мне, мальчик мой.

Я начал активно пятиться. Воздух под бузиной заклубился туманом, она встала и, охваченная мглой, двинулась за мною вслед. Стрекозы ровной эскадрильей гудели впереди, замыкали шествие изумрудно-блестящие лягушки.

— Ну куда ты торопишься? — сказала она, оказавшись слева от меня, почти вплотную. — Не я призвала тебя, меня просили… но я слежу за тобою. Иногда мы встречаемся. Ты должен помнить. Однажды, весной…

— Если б я всё помнил, наверное, голова лопнула бы, — мрачно ответил я, раздосадованный всеми этими «мальчиками» и «детками». — Чего тебе, дух?

— Это ещё кто тут дух? — оскорбилась собеседница. — Дурак ты. Ослеплённый совершенно… — Она дотянулась до меня и почти погладила по щеке. — Меня просили передать тебе…

— Кто этот проситель? — отозвался я.

— Вот это меня просили передать, — договорила она своими бескровными устами и протянула руку. — До тебя теперь не докричишься.

Я взял у неё корзинку. В вереечке из ивовой лозы лежал веночек — я увидел те же цветы (в основном, конечно, жёлтые), что и тогда, давным-давно — в детстве, на рубежах февраля. Те же цветы, обещающие впереди страсть, боль и предательство. Она улыбнулась мне ещё раз, недобро, и истаяла сверкающими пылинками в саду, где вечер золотой сияет… Стрекозы канули бесследно. Я потрогал веночек — красивый до ненастоящести. Что-то среди цветов больно кольнуло меня в палец.

— Ай, — сказал я и проснулся.

— Безобразие, — сказала Гамелина и шмыгнула носом, — мало того, что ты всё время дрых как сурок, так ещё и орёшь мне в ухо. А фильм очень хороший. Только он её полюбил, как девушку сожгли… почти что. Всё равно он уехал. Да, я никогда не думала, что этот Бонд бывший так играть может, он тут совсем лысый. Дай мне платок носовой, я свой где-то выронила, наверное, у вас.

Мы вышли из кинотеатра, в лицо пахнуло свежестью, улица опустела, сеялся почти неразличимый дождик.

— Давай доедем до Обсерваторской? Пройтись хочется. Столько впечатлений, — раздумчиво сказала Аня, завидя приближающийся троллейбус.

— На тебе, Гамелина, платочек, — ответил я, — делай с ним что хочешь. Ты не испугаешься, если мы встретим кого-то не того по дороге?

— Я боюсь споткнуться, потому что плохо вижу, — рассеянно ответила Аня, впихивая платочек куда-то в вырез «мешка». — А так… ну ты же всё предвидишь, правда?

— Это стоит недёшево, — буркнул я.

— Спекулянт, — хихикнула Аня.

Дни Яблок. Дни меж псом и волком, меж октябрём и ноябрём, между мирами — всюду туман.

— Помнишь, нас, малых, пугали, что на Вольговой горе ночью пляшут призраки? — делано равнодушным голосом сказала Гамелина. Мы шли по улице, было тепло и пахло прелыми листьями.

— Да-да, — рассеянно ответил я, вспоминая гамелинские манипуляции с носовым платком. — Там, на неведомых дорожках, танцуют черти в босоножках…

Гамелина хихикнула, я спохватился.

— Если хочешь, давай туда слазим, к обсерватории, — быстро сказал я, — только там ни призраков нет, ни танцев. Только сторож астматический. С собачкой.

— А собачка какая? — живо поинтересовалась Аня.

— Глухослепонемая. — убедительно сообщил я, — порода муму.

Идём, — заторопилась Аня, — я должна это видеть. Настоящее страшко.

— Могу проводить короткой дорогой, — галантно просипел я.

— О, да, — сказала Гамелина с придыханием и даже похлопала ресницами.

— Что мне за это будет? — не удержался я.

— Я знаю одну сказку, правда, страшную, — ответила Аня после некоторого молчания.

— Ну, расскажи ее мне, — попросил я, — будем бояться вместе.

Мы пролезли сквозь дыру в ограде обсерватории и шли по парку темной аллейкой, гравий поскрипывал у нас под ногами.

— Ты точно этого хочешь? — с явным сомнением в голосе поинтересовалась Аня.

— Я очень многого хочу, — подхватил я. — теперь.

Мы взобрались на горку, холм-останец. Некогда великие ледники, отступая, обрушиваясь на податливую твердь водою и камнями, гнали перед собою волнами-холмами самоё землю — и оставили немало подобных в нашем краю.

С вершины холма была слышна Сенка, погромыхивал трамвай, коротко взвывая, уезжали троллейбусы, уютно светились окошки в домах сразу за горкой, и отовсюду, со всех четырёх сторон, длинными седыми космами наползал туман. Аня огляделась и увидела повалившуюся прошлой осенью сосну.

— Я устала, — сказала Аня, — давай отдохнём? Тут можно сесть.

— А сказка? — спросил я, подстилая свою куртку.

— Ты так не замёрзнешь? — поинтересовалась Аня.

— Надеюсь, что нет, — ответил я, пытаясь придать голосу таинственность.

— Я расскажу её так, как рассказывали мне, — проговорила Аня, — постараюсь не менять слова. А страшная она или нет — решишь сам.

— Я весь одно сплошное, внимательное ухо, — сказал я, раздумывая, можно ли обнять Гамелину или она станет брыкаться.

— Давным-давно… — начала Аня.

— Когда свиньи пили вино, — фыркнул я и всё-таки её обнял.

— Ты вечно всё опошлишь, причём тут свиньи… — возмутилась Гамелина и даже не подумала двигаться. — … Один парень, подмастерье… ученик. В аптеке он смешивал зелья и вообще был сыном лекаря, — продолжила Аня и ухватилась за хвост собственной косы. — Как-то раз, в мае, когда все плясали у шеста на лугу, пошёл в лес и встретил там, в лесу, возле родника со сладкой водой…

— Клеща, — не удержался я.

Аня вздохнула и отодвинулась, а я ощутил странный гул, словно звон из подземелья.

— Даник, — сурово сказала Гамелина. — Для глупых разговоров надо было приглашать в кино Ромчика или Юру. Я пытаюсь рассказать страшную историю, а ты ржёшь всю дорогу, как пингвин какой-то…

— Извини, — залебезил я, борясь с видениями ржущих пингвинов. — Больше не буду.

— Ещё раз перебьёшь, я сделаю выводы, — строго резюмировала Гамелина. — Девушку он встретил, когда думал, что заблудился, понятно? Девушку!

— Так они встретились в лесу? — уточнил я, — в мае? Где-то рядом росла бузина? Или боярышник?

— Да, — глухо сказала Аня.

— Ты сказала — у родника? Да? — продолжил я со знанием дела. Так бы и говорила — парень встретил ведьму. У них в мае гон и всё зелёное…

— Тебе неинтересно рассказывать, — вздохнула Аня. — Ты предвидишь всё… почти, — закончила она с немалой язвительностью в голосе.

— Молчу-молчу, — отозвался я, — продолжай. Ведьма, парень, мир, труд, май.

Гамелина вытащила из кармана очки, дохнула на стёклышки, протёрла одно за другим и зачем-то посмотрела на меня сквозь них. Соскребла краешком ногтя с одного стёклышка нечто и вовсе неразличимое, нацепила очки и продолжила.

— Они говорили долго, солнце взошло высоко и стало клониться к закату, в городе заиграла труба, и юноша сказал девушке, что вернётся завтра, что нашёл свою невесту, что приедет за своей возлюбленной в повозке, разукрашенной цветами и птицами. В знак обручения он подарил ей ленту с майского шеста.

— Наверняка красную? — предположил я.

— Как кровь, — восторженно сказала Аня. — Эмма говорила, такой цвет называли «шарлатный». А она, та девушка, подарила аптекарскому сыну клубок…

— Зелёный? — уточнил я.

— Зелёный, — согласилась Аня.

— И потом они пили воду из родника, и она меняла цвет у них в пригоршнях, и вкус — становилась всё слаще и слаще? — закончил я.

— Я так и думала, ты эту сказку знаешь, — недовольно буркнула Аня и нацепила очки.

— Нет, — сказал я, и голос мой показался мне слишком хриплым, — конечно же, у неё грустный конец?

— Скорее, трагический, — пробормотала Аня, — обними меня опять, так теплее.

— И что тут трагического? — рассудительно заметил я. — Встретить в мае ведьму, в лесу…

— А тебе надо где? — склочно спросила Гамелина. — На демонстрации?

— Там только они одни и есть, — подтвердил я. — Толпами. За отгулы. Что же было дальше?

— Всё хорошее на этом и закончилось. Ты угадал. Когда он вернулся домой и сказал родителям, кого он выбрал на празднике, отец-лекарь созвал соседей, и парня в подвал упрятали.

— Скоропалительное решение, — буркнул я, — надо было бы в церковь его…

— Да, — живо отозвалась Аня, — люди церкви там были. С самого утра.

Гул сделался ощутимее. Я почти различил в нём…

— Колокол, — сказала Аня торжественно. — На следующее утро звонили в самый большой колокол. А затем запели трубы — и одна, и вторая, и третья — на башне ратуши. Каждая из них радовалась заре утренней, а после горожане приветствовали «Domini canes» — псов господних, что привели на площадь пленённую волчицу — Деву родника. Потом рассказывали, что в её правой ладони вода кипела, а в левой — обращалась в лёд. Говорили, что когда она поёт, деревья склоняются, чтобы послушать, а травы растут быстрее, чтобы услышать. Говорили, что когда псы-монахи обрядили её в жёлтую рубаху грешницы и увенчали соломенной тиарой — льняной саван сделался голубым, а жёлтая тиара стала венком трав, что так сладко пахнут на летнем лугу. Говорили, когда Дева родника взошла на костёр, поленья пустили побеги.

Гамелина подёргала свой свитер и сняла очки. Голос её стал прерывистым.

— Где же суженый мой? Где мой жених? — спросила лесная девица у человека в красной маске. — Чего не едет он ко мне в повозке, разукрашенной цветами и птицами? Я хочу поцеловать его в глаза и в губы — поблагодарить за то, как он держит слово.

— Я здесь. Я твой суженый, — сказал скрывший лицо маской. — Я держу своё слово. — И поднес огонь к вязанке.

Аня помолчала. Звон, в отличие от неё, и не думал умолкать, я различил колокол. Тот — из страшной сказки, самый большой, знание, дар…

— Надо выпить, — судорожно сказал я. — У меня голова заболела, надо выпить…

— Вернёмся домой — напьёшься, — безжалостно заявила сказительница, — ты ведь знаешь, что было дальше?

— Всех прокляли… — проныл я. — Гамелина, вставай…

— Я хорошо снимаю такую боль, — сказала Аня снисходительно, — с детства. Меня научили. Положи свою голову мне на колени.

Колокол с той стороны грянул нестерпимо. Донёсся свежий дух вечно спешащих вод. Плеск.

«Ещё минута, и узнаю, что думает он, Ангел, про симонию и дар», — подумал я.

Аня ухватила меня за волосы на затылке.

— Ну? — улыбнулась она. — Боишься? Или ты это не предвидел?

— Тебе лучше не знать, что именно я предвижу, — разобиделся я и улёгся лицом вверх, затылком упёршись в гамелинские ноги. Открывшееся заставило головную боль локализоваться в висках, а колоколу сделаться тише.

— Закрой глаза, — скомандовала Гамелина. — Я расскажу тебе самое страшное.

— Это почему у вас блины всегда пригорают? — спросил я. — И не рассказывай, я не готов к такому.

— Клевета, ничего у нас не пригорает. Никогда, — миролюбиво отметила Аня. — Но если тебе интереснее про блины…

— Я только знаю, что надо взять соль и… — прохихикал я.

— И насыпать на язык, — сообщила сверху вниз Гамелина. — Да, она прокляла их всех, словами, что заставили замолчать колокол.

— Я так и думал, — бесцветно сказал я, вспоминая одно средство у себя в шкафу, за книжками.

— Они сожгли её, — сообщила Аня скучным голосом, — хотя, когда ворошили угли потом, не смогли найти ничего даже отдалённо напоминающего Деву, ни косточки.

— А что суженый-ряженый-простуженный? — спросил я, вдвигаясь в Анины коленки затылком. Аня умолкла.

Неподалёку прогрохотал трамвай.

Я чувствовал, как она наматывает мои волосы себе на пальцы. Головная боль стремительно оставляла затылок, уползая куда-то в пожухлую траву вокруг.

— Вставай уже, ленивец, — сказала бесцеремонно Гамедана и пощекотала меня по животу. Я захихикал и дёрнулся, вставая. Затылок словно что-то ужалило.

Аня провела пальцами по моему лицу.

— Было больно, да? — спросила она очень чужим и далёким голосом. И знание, зелёной звездой уколовшее меня, сообщило, что именно так Аня проговорит большую часть своей жизни. На ином языке. Где-то далеко, там, где низкое небо над вечно серым морем целует клочьями туманов огромные корабли.

— И ему было больно, тоже. Он совсем сошёл с ума и сделался зверем, перекусал почти полгорода. Псов-доминиканцев и отца своего загрыз насмерть, ведь его отец палачом и был, — закончила Аня и поинтересовалась у меня, — ты как? До дома дойдёшь?

— Ну, — ответил я ей, — если ты мне полголовы не оторвала…

— Я не старалась, — ровно ответила Гамелина. — Могу и попробовать, только если ты попросишь.

Я встал и помог встать Ане. Мы спустились с холма вниз. Вышли на улицу. Всюду мне пахло марганцовкой, огни фонарей на бульварчике зыбко покачивались в киселе тумана.

— Печальная какая-то история, — пробурчал я в сгущающихся сумерках. Аня взяла меня под руку. — У тебя есть что нибудь со счастливым концом? — поинтересовался я.

— Неприличный анекдот, даже три, — ответила насмешливая Гамелина, — могу рассказать. Один раз Артемон и Мальвина…

— Я знаю, — быстро сказал я, — чем они там занимались и не один раз, а вот про ведьму…

— Она пропала с дымом и ветром, — сказала Аня, — и жених её, сын лекаря, чокнулся. Говорила уже.

— Неудивительно, — буркнул я. Мы вошли в тускло освещённую «Браму». В зале было пустовато, пахло раскалённым песком и кофе. Я усадил Аню за столик в углу и отправился добыть несколько капель для забвения.

— Два кофе и пятьдесят грамм, наверное, «Плиски», — просипел я и выложил на стойку потёртую зелёную трёшку.

За прилавком стояла измождённая борьбой со своими отпрысками и санстанцией мать моего одноклассника Чернеги. Тётя Света, короче.

— Саня, — сказала очень коротко стриженная тётя Света. — Ну, какая тебе, в жопу, «Плиска»? Паспорт есть?

— У вас ноги болят? — пошёл напрямую я. Несколько недель назад мне удалось узнать специалиста, загнавшего тёти Светин варикоз на исходные позиции, избавив тем самым «резусную» маму Чернеги от операции и кое-чего похуже. В благодарность Валик, очень худой, весь беленький и светлоглазый отличник, подвязался писать за меня контрольные по физике.

— Засранец, — просипела мадам Чернега. — Вот точно мне говорили — карий глаз бесстыжий.

— У меня есть ещё один, — утешил её я, — совершенно другого цвета.

— Оформлю тебе «Пепси», — буркнула тётя Света, — всё равно отрава, а так хоть спирт… Шо ты хочешь ещё? Говори быстренько… — И она открыла бутылочку пепси. Под «шинквасом» раздалось шипение. Затем, водрузив на нос модные бифокальные очки, тётя Света поцокала стекляшками под той же стойкой, раз и другой — запахло жжёным деревом и спиртом — дешёвым коньяком.

— Две двойные половинки, — послушно произнёс я наше общегородское заклинание.

Тётя Света передвинула турочки в песке.

— Будет на три рубля, — просипела она. И выставила на прилавок поднос: две чашечки с кофе, бутылочку «Пепси» и два высоких, тонких стакана.

Я ухватил поднос и поковылял в угол.

— Зачем тебе… — начала Гамелина и осеклась. Чтобы заполнить паузу, Аня сняла очки, протёрла носовым платком стёкла и положила очки на стол.

— Я легко простужаюсь, — прохрипел я ей в ответ, — а вокруг промозглая сырость…

— Да, конечно, — недобро прищурясь, сказала Гамелина, — ну попей, попей своё «Пепси». Смотри, чтоб козлёночком не стал.

— Не буду кувыркаться теперь, — заметил я ей, — твоё здоровье.

«Пепси», благодаря коньяку, отчётливо пахла клопами. Я проглотил шипучую смесь, и в ушах моих недобро прогрохотал колокольный звон. Смутные фигуры в каких-то рваных опорках на ногах, слоняющиеся в самом тёмном углу кафе, вздрогнули и рассеялись. Я перестал их видеть. Как всегда после спиртного. Стоило мне выпить, дар, тот самый, что не подарок, ощутимо сдавал позиции, правда, не сразу. На краткое мгновение краски становились ярче, голова сильна тужилась, мысли окружающих грохотали в ушах, сердце бухало молотом где-то в шее, а руки… руки казались ледяными.

— Даник? — донеслось до меня. Аня смотрела прямо мне в лицо, и между бровей её залегла нехорошая чёрточка, вертикальная. — Что это с тобой? Ты же весь зелёный.

— Надеюсь, — ответил я надтреснутым голосом.

— На что? — поинтересовалась Гамелина и размешала сахар, ещё и ложечкой о чашку постучала, три раза. Очень гулко получилось.

— В целом, — отозвался я, — нужно же надеяться. В принципе. Зелёный — цвет надежды.

— Ты говоришь туманно, — заметила Аня, — но мне это нравится. Такая образность.

— Какая? — забавляясь, переспросил я.

Дар не то чтобы отступил полностью, но как-то перегруппировался. Я ощущал, как быстро тепло возвращается в руки, пальцы покалывало — так бывает с мороза.

— Иногда ты просто дурень, — добродушно заметила Гамелина, — мне это даже нравится. Становишься похож на медведика.

Я похихикал, получилось неестественно.

— Белого или чёрного? — спросил я и опять хихикнул.

Гамелина подёргала ворот свитера и отпила глоточек пепси.

— На панду, бамбука натрескается и пнём-пень, — мрачно пробурчала она. — Что-то ты быстро косеешь, песок в кофе попал?

— Камень… — мрачно ответил я. — В тебе, Гамелина, в самой, юмора как в песочнице.

— В смысле, пасочки? — уточнила Аня и зачем-то помешала кофе в чашке ещё раз. — С юмором?

— Ну, не совсем, — пошёл на попятную я, — скорее грабельки.

— Хм, — сосредоточенно сказала Аня. — Как твоя голова?

— Пока на месте, — доверчиво ответил я. Гамелина произвела некоторое движение. Словно бы захотела уйти.

— Не торопись, — как можно мягче сказал я, — посиди ещё чуть-чуть. Прости, я… У меня бывает.

— Да я-то знаю, — буркнула Аня, — помню всё хорошо, ещё с детского садика. Иногда ты такой странный. Водой облить хочеться.

— Не сдерживай себя, — улыбнулся я.

Гамелина состроила странную гримасу, взяла в руки уродскую вазочку, выдернула из неё хризантемку и плеснула в меня водой, прямо в лицо.

Забавно получилось. Я протянул к воде руку, правда, пришлось действовать быстро, этого я не люблю, но…

Прогудел колокол, ни реки, ни моста я не увидел, один туман. «Зловещий знак», — подумалось мне в абсолютной тишине. Не было слышно быстрой реки, и не плакали горестно гуси.

Вода, застывшая у моего лица, подумала немного и согласилась стать снегом.

Гамелина восторженно понаблюдала за снегопадом, устремившимся в её кофе. Модная пластиковая люстра над нашим закутком несколько раз моргнула.

— Обалдеть, с тобой действительно не соскучишься, — прошептала Аня и каким-то тяжёлым жестом поправила волосы. — Я очень рада, Даник, что мы давно знакомы, а то ещё превратишь в жабу, чихнуть не успею.

— Не переживай, — легко успокоил её я. — Всего-то тебя поцеловать потом и станешь ты сама собой.

Аня задумчиво допила магический кофе и даже не поморщилась.

— А тебе для того, чтобы целоваться, обязательно нужна жаба? — скучным голосом спросила она.

— Не всегда, — сказал я, тревожно думая, что голос мой охрип.

— Очень хорошо, — резюмировала Аня и откинулась на спинку диванчика. — Хорошо провела с тобой время, спасибо, Даник.

Я помолчал. Мадонна за спиной тёти Светы боролась с динамиками магнитофона «Весна» и проигрывала им все семь нот и нотный ключ в придачу. Мне стало совсем легко. Аня высматривала что-то в пространстве и теребила косу.

Я дунул на стол смеха ради. Ложечки в наших чашках звякнули и закрутились сами собой — справа налево. Гамелина уставилась на них, глаза её расширились. Люстра над нами моргнула ещё раз и по-гасла окончательно.

— Идём, пока не поздно, — сказала Аня, — а то потолок рухнет.

Мы направились к выходу. Тётя Света погрозила мне пальцем из-за стойки.

— С тебя лампочка, паршивец, — беззлобно сказала она.

Я кивнул ей и оглянулся, это всегда неправильно, но я ничего не могу с собой поделать — ложечки в чашках продолжали вращаться, тихонько — почти не звякая, против часовой стрелки.

Аня ждала меня на улице.

— Сильный трюк, — одобрительно заметила она, — с этим снегом… и вообще, так интересно. А вот скажи? — спросила она. — Что бы стал делать ты, ну, на месте этого… ну, парня, аптекарского сына… жениха?

Мы стояли у перехода, светофор над перекрёстком окрашивал всё в тревожный жёлтый через каждые несколько секунд: «Внимание всем».

— Затаился, — неохотно ответил я, — всегда можно спрятаться достаточно хорошо.

— Что-то такое я и предполагала, — отметила Гамелина несколько безнадёжно. Мы одолели улицу и зашли во двор.

— У тех, кто хорошенько прячется, есть время выжить, — глухо сказал я. — Всё хорошо обдумать… и отомстить.

— Насмерть? — очень серьёзно спросила Аня.

— В большинстве случаев — да, — без колебаний ответил я.

— Разве возможны исключения? — как-то по-школьному удивилась Аня, словно, проведя сложную лабораторную, обнаружила полное отсутствие осадка в пробирке или «нерабочую цепь», как выражался наш Кроль.

— Исключения возможны всегда, — сказал я, — всякие мелочи… трудно учесть совершенно всё. И потом, согласись, Гамелина, бывает такая жизнь, беспросветная, похуже смерти…

— Это да, — задумчиво сказала Аня и повернулась ко мне.

— Абсолютная тьма, — произнесли мы хором.

Все фонари во дворе моментально погасли, как по чьей-то злой воле, вместе с окнами и надподъездными лампами.

— Моя удача, — сказала трудноразличимая в темноте Гамелина.

Высоко в небе подрагивал далёкий отсвет фонарей над трассой, ниже площади. Бывшая Артиллерийская школа проступала сквозь мглу мрачной глыбой — будто древний дворец. Гамелина виднелась во внезапно наступившем сумраке смутным серым силуэтом. Я нашёл её руки, Анины пальцы были холодными. Мы замедлили шаг, а затем остановились вовсе, Аня накрыла мою ладонь своей. Во двор начал просачиваться туман — со всех четырёх сторон, наступающая тьма пахла прелью, мхом и яблоками.

— Испугался, Даник? — спросила Аня, и в голосе её затаилась нехорошая ехидца.

— Темнота друг молодёжи, — бодренько ответил я, — а ты не боишься? Мрак такой.

— Я мало чего боюсь, — высказалась Аня, немного помолчав, — ты не ответил на мой вопрос.

— Страхи находят нас повсюду, — пробурчал я, — поэтому надеяться нужно лишь на хорошее, тогда, возможно, оно настанет.

— Я думаю, ты сам не знаешь, про что говоришь, — сказала Гамелина, в голосе её сквозила ленца и что-то ещё, проникающее из непостижимых глубин, словно трава из-под асфальта. — Мужчины ошибаются. Часто, — продолжила она, — и ведь только потому, что думают, что всё знают, всё обо всём…

— Ну да, конечно, — раздражённо оборвал её я, — всё про мужчин знаешь исключительно ты, интересно, откуда?

— Бывала в пионерских лагерях, — очень убедительно сообщила Аня.

Мы подошли к подъезду.

— Гамелина, — заинтересованно сказал я, — никак не могу понять, о чём ты думаешь… на самом деле.

— Если бы я сама знала, — вздохнула Аня. — Я иногда стесняюсь своих мыслей, правда. С тобой такого не бывает?

Вместо ответа я открыл дверь. Взвизгнула пружина. Повешенный мальчик — его бестелесная суть, уцепившаяся за наш подъезд, — поспешил нам навстречу. Тень несчастного силилась сказать что-то, тыкая в Аню пальцами и беззвучно разевая рот. Я щёлкнул в кармане пальцами и прошипел в сторону духа: «Absit…»

Гамелина навострила уши. Призрак оскорбился и канул в стену.

— Что ты там бормочешь, Даник? — спросила Гамелина. — Ты вообще всё время что-то бормочешь или бурчишь. Или молча дусишься.

— Именно это тебя во мне заинтересовало? — надувшись, спросил я.

— Не только, — отозвалась Аня, — У тебя глаза необычные и волосы вьются… И потом, ты интересный… С тобой весело и можно помолчать… ты молчишь не страшно.

Обычно я знаю, о чём думают люди. Что поделаешь, дар не подарок. Я слышу не все мысли, конечно. Некоторые, самые сильные, в основном — плохие… Люди всегда думают плохое так ярко. И вот до сих пор не услыхал ни одной гамелинской мысли, так отклики, полутона, длинные волны…

«Как она умудряется это делать? — подумал я. — Нет, просто интересно… Вообще не думает, что ли? Ни о какой защите не может быть и речи, не вижу за ней сути».

Мы дошли до третьего этажа, и Аня, похлопав себя по карманам, принялась вертеть коврик у двери. Я вспомнил, как что-то звякнуло на кухне, когда она разглядывала нитки, что-то металлическое. Тем временем Гамелина закончила поиски. Ключ не нашёлся.

— Его нет, — радостно, сказала из темноты Аня, — ума не приложу, куда он делся?

— Он у нас дома, — ответил я, наблюдая эти нехитрые шашни, — пойдём, поищем. Не торчать же тебе в подъезде.

Аня откинула выбившуюся из косы прядь назад и посмотрела на меня.

— Спустись ниже, я плохо тебя вижу, — сказала она. — Темно.

— Ой, да ладно тебе, Гамелина, — радостно отозвался я, — слышишь-то ты хорошо. Пошли, говорю, поднимемся ко мне. Попьём чаю, там остались крошки от твоего пирога, угостишься.

— Ну, выбор невелик, — рассудительно заметила Гамелина, — действительно, не в подъезде же торчать. Я поднимусь к тебе, — она помолчала секунду, — пообещай, что скучно не будет…

— Торжественно ничего не обещаю и не клянусь, — сказал я.

— Хитрый выбор, — одобряюще сказала мгла Аниным голосом.

И мы пошли вверх, три пролёта, медленно. Лампочки в подъезде попытались было загореться пару раз, но безуспешно. Свет погас всерьёз.

— Светомузыка просто, — рассеянно заметила Аня, — каждый раз, как к вам поднимаюсь, такое. Где-то провода не в порядке.

«В голове у тебя провода, — мрачно подумал я. — не в порядке. Гудят. Нифига не слышно. О чём-то ты размышляешь, Гамелина?»

Мы подошли к двери. Аня стащила с шеи косынку и взмахнула ею у меня перед носом.

— Эти твои духи, они с запахом вербены, да? Странный такой аромат, — сказал я. — Как называются?

— Это домашнее мыло, — ответила Гамелина. — Эмма делает. Правда, хорошо пахнет?

Я недолго повозился в поисках замочных скважин — одной, второй, — и мы вошли в квартиру.

— Вербена, — пробормотал я, — дух греха…

— Вот и мне так кажется, — церемонно сообщила Аня. — Возьми у меня плащ.

Квартира, несмотря на относительно непозднее время, была погружена в сладкий сон.

— Даже и хорошо, что света нет. Так интересно! Пройдем как по лабиринту, — прошептала Аня.

— И врежемся в стену лбом, — таинственно закончил я, будет «гори-гори ясно».

Гамелина хихикнула и сняла, судя по звуку, сапожки.

— Главное — добраться до кухни, — зашептал я, — там чай, еда и с улицы свет. Хоть какой-то.

Аня хмыкнула и провела по мне рукой, вслепую, сверху вниз, начав со лба.

— В темноте у вас всё по-другому, — сообщила она.

На кухне действительно было светлее. В окно просачивался, мутный от тумана, свет ярких жёлтых фонарей на площади.

— Давай чаю попьём, — прошелестела Гамелина, — у меня всё просто склеилось от этой «Пепси» твоей.

Я нашарил спички, зажёг конфорку и поставил чайник. Синий отсвет огня обнаружил Басю, прытко уклоняющуюся от гамелинских посягательств.

— Что это с ней? — удивлённо спросила Аня. — Одичала или как?

Бася юркнула под тахту и чихнула там злобно, раз и другой.

— Чтоб ты здорова была, — прошептал я, усевшись на пол.

— Яне слышу, что ты там бормочешь? — сказала Аня. — Ты разговариваешь с креслом?

— Да, — ответил я, оторвавшись от разглядывания кошачьих очей. — Ты не поверишь, какое он… оно интересный собеседник…

— Хм… — заметила Гамелина, подойдя поближе, так что я разглядел её ноги, — у нас есть одна старая табуретка, очень старая… так ни слова, за всё время.

— Мне кажется, — быстро сказал я, — она всё время видела одно и тоже э-э-э место. И что она может сказать после этого?

— Будто бы ваше кресло смотрит на вас свысока, — ухмыльнулась невидимая Аня.

— В детстве я не раз с него падал, — ответил я и пошарил руками вокруг себя.

— Гамелина, я нашёл только брелок, — сказал я и протянул ей маленького медного зайца, — а вот куда ты дела ключ?

— Ну, я знаю? — равнодушно протянула она. — Может, дыра в кармане, а может, перчатки скользкие… Ты ж помнишь этот ригель: тяжёлый, длинный…

Кухня наполнилась неверным, удушливым теплом. Я поднялся, выключил конфорку, и зыбкий свет её угас, уступив место полумраку, едва разбавленному далёкими фонарями.

— Можно я возьму ваше варенье? — попросила Гамелина. — У вас всегда такое необычное…

Я молча налил ей чаю и отодвинулся от буфета. Анька опустилась на коленки и принялась рыскать по полкам и извлекать банки из буфета, бормоча: «Так, это клубника, тут слива, а здесь что-то красненькое… Даник, а тут что написано? А, райские яблоки с веточками, это наша банка, Эмма вам принесла…»

Я решил прервать это жужжание.

— Аня, — сказал я, — ну что ты как оса? Чего снуёшься там во мраке?

— Ищу, — глухо сказала сунувшая голову внутрь Гамелина, — у вас тут было такое — зелёное, даже изумрудное, крыжовенное, наверное, и с вишнёвым листом. Незабываемый вкус!

— Это царское, — сказал я, — оно слева, в углу.

— Не вижу, — отозвалась Аня.

— Правильно, — заметил я, становясь рядом с нею. — Ты ж не сыч. В темноте не видишь.

И выпихнул её из тумбы.

— Подумаешь, какой филин, — весело заметила Гамелина, — так где всё-таки варенье?

— Пылын — это рыб или звэр? — ответил я и протянул ей банку.

Аня взяла её, наши пальцы соприкоснулись… «И никакого общего будущего», — снова подумал я. Потянуло копотью и разогретой смолой, и пылью, и кипячёной водой — так всегда пахнет на вокзалах — расставанием и словом «никогда».

— Даник! — донеслось до меня издалека. Я моргнул. Гамелина, стоя у стола, щедро мазала вареньем разрезанную пополам двенадцатикопеечную булочку-рогалик. Я сидел на полу спиной к буфету.

— Даник, — поинтересовалась Аня, — ты всё-таки тормоз или придуриваешься?

— Не скажу, — буркнул я, поднимаясь, — а то тебе страшно станет.

Гамелина завершила ритуальное умащивание рогалика и принялась поскорее обкусывать края продолговатого хлебобулочного изделия — видно, переборщила с вареньем.

— Откуда тебе знать, — сладким голосом спросила она, чего я испугаюсь? Попробуй…

Я протянул руку, кончики пальцев покалывало. Подогретый гормонами и неясностью, дар просился вон.

— Hoc volo, — шепнул я, и пошевелил пальцами. — Во имя звезды зелёной: обращаюсь, прошу и требую.

Банка медленно приподнялась над столом и, словно раздумывая, покрутилась над скатертью вокруг своей оси, справа-налево.

Гамелина застыла, впившись пальцами в бутерброд. Лицо её вытянулось, а глаза сделались будто льдинки — холодные и прозрачные, с одними лишь чёрными точечками зрачков посередине.

Банка поднялась выше и явно призадумалась — затем издала всхлип, булькнула и, повернувшись ещё раз вокруг своей оси с неимоверной скоростью, брызнула вокруг чем-то круглым. Гамелина охнула и выронила свой рогалик. Вареньем вниз. Прямо на «шерсть ламы».

По кухне раскатились ягоды: тугие, спелые, пахнущие летом и безмятежностью — крыжовник.

— Я офигела просто, — тоненько сказала Аня, несколько захлёбываясь словами. — Мне много про тебя рассказывали, но вот такое — летающие предметы — я и представить не могла. Ты видел? Бутерброд! Он просто вырвался из рук. Сам собой! Я теперь вся липкая, хорошо, если через свитер не просочилось. Ну, надо же. А казалось, так мало там варенья…

Я оскорбился.

— Гамелина, — сказал я, — тебе показывать что-то волшебное, только время зря терять. Ты же ничего не видела.

— Это ты так считаешь, — сказала Аня ровным тоном и отхлебнула чаю. — Всё, что нужно, я заметила. Теперь мне надо застирать свитер, а то его моль проест.

— Ну, где ванная, ты знаешь, — прошипел я, — только чтобы тихо!

— Я в ванной не пою, — улыбнулась в сумраке Аня.

Говорят, они плохо видят, но чуют очень хорошо. Скребутся под окнами, плачут у дверей. Хотят войти всегда. Извне. Снаружи, где холодно, в нежизни.

Нам лучше не слушать, лучше не верить, лучше не звать…

Им — свечи на могильных холмиках, тыквы на крыльце, мотки шерсти на подоконниках, красные яблоки в воде, орехи в очаге… Забавки.

Я прогулялся по коридору. Дверь в пустую Ингину комнату была приоткрыта, на сестриной тахте разлеглась Бася, подозрительно глядящая на колышущийся тюль.

Я прислушался — перестала шуметь вода в ванной. Аня застирала пятна от варенья. Я вернулся в кухню, плотно прикрыв по пути дверь к маме.

Аня старательно отжимала свитер, обернув его полотенцем. Я взялся задругой конец жгута и повернул его слева направо.

Свет отсутствовал по-прежнему, тусклое свечение за окном сменилось плотным, молокоподобным туманом, сквозь который на ощупь пробиралась луна — тёмная, недобрая, отливающая медью, Кровавая Луна октября.

— Теперь мне нужна ровная поверхность, — сказала Гамелина, — и ты мне нужен…

Она выглядела абсолютно беззащитной — босиком, в коротенькой комбинашке со съехавшей бретелькой. Коса заколота на скорую руку…

— А, — сказал я и ткнул пальцем вниз, — тебе не холодно?

— К сожалению, колготки пострадали, — деловито сказала Аня. — Если бы не застирала, пятна бы остались, даже, может, липкие. А за это полагается казнь. Ты всё равно не поймёшь.

— Я дам тебе халат, — проблеял я, ощущая странную волну, поднимающуюся из самого нутра.

— Не нужно, Даник, — ответила Аня и потрогала узел на затылке, рука её явила беззащитную внутреннюю часть, более светлую, будто брюшко мелкого зверька, — мама потом спросит, кто его брал. Будет неудобно.

— Я дам тебе Ингин, — заметил я значительно охрипшим голосом.

— Тем более, — мягко сказала Аня, — она такая собственница.

— Ну, тогда возьми рубашку мою, — сказал я, — у нас сквозняки, ты замёрзнешь.

— Не думаю, — пробормотала Аня, развернувшая свой отсыревший самовяз, — что до этого дойдёт. Сейчас мне понадобишься ты, Даник, идем в комнату, там удобный стол.

И мы отправились в «закаморок». Среди тишины и полумрака вдруг мигнул проблеск света, утвердился, окреп. На улице, внизу, робея перед неумолимым туманом, зажглись фонари, в кухне ожил холодильник.

— Дали свет, — сказал я, не в силах выдерживать тишину.

— Да ни к чему нам, не зажигай, — ответила белеющая плечами впереди Аня, — сейчас шторы отдёрну…

Она ткнула мне в руки влажную шерсть и раздвинула занавески.

— Теперь лучше, — довольно заметила Аня и обернулась. — Я возьму за горло, — хрипло сказала она, — а ты за подол. Будем смыкать. Надо несколько раз сильно потянуть в разные стороны перед просушкой, чтобы не сел.

Мы стояли друг против друга и дёргали чёрный свитер за разные края: нитки поскрипывали, Гамелина тяжко дышала, я хихикал.

— Ну и с чего ты тащишься, Даник? — разъярённо спросила Аня. — Что смешного?

Я дёрнул свитер посильнее, и судьба, то есть сила рывка, принесла ко мне Аню.

Гамелина с размаху впечаталась в меня, и я ощутил, что бюстгальтер она сняла тоже. Видимо, перемазала вареньем. Воцарилась тишина, тяжело задышали мы оба.

— Безобразник, — сказала Аня. — Мне нужно разложить его и прижать чем-то тяжёлым. У тебя есть камень точильный или утюг?

— Гантеля… — брякнул я, воскрешая Анькино детсадовское прозвище. На долю секунды она надула губы и зыркнула на меня прозрачными глазами искоса, как в детстве.

— Ну, давай я на него сам лягу… сверху, — миролюбиво предложили.

— Ты слишком ребристый, — мстительно заметила Аня, — боюсь, будут вмятины.

Я осторожно вылез в кухню и ухватил тяжёлый камень, о который совсем недавно точил нож.

В комнате Аня заботливо раскладывала на столе свитер, прижимая его по краям книжками. Камень с заботливо подстеленным листиком отправился на горловину.

«Замок поставила, — подумал я и мысленно устыдился. — Вот ведь чушь… откуда ей знать? Просто камень и листок бумаги».

Тем временем Гамелина закончила манипуляции со свитером и окончательно распяла его на столе. В комнате запахло мокрой шерстью, вербеной и ягодами.

Шторы чуть подрагивали — словно перезревшая красноватым сиянием луна пыталась, разодрав туманы в клочья, просочиться в комнату к нам — свидетельствовать в грехе. Аня подняла руку и выдернула шпильку из закрученных узлом волос, чёрные пряди упали на голые гамелинские плечи. Чтобы закрепить успех, Гамелина несколько раз тряхнула головой и опять зыркнула на меня из-под распущенных волос странно светлыми в темноте глазами.

— Я вот подумала насчёт согреться, — медленно сказала Аня. — А что, если я останусь у тебя?

Я несколько опешил:

— Это как, останешься? Насовсем? — переспросил я, ощущая бешеное сердцебиение и полное, абсолютное отсутствие дара и всяких следов его.

— Ну почему же, — ответила Аня шёпотом, — насовсем. Например, на ночь.

— Что скажет Эмма? — поинтересовался я.

Аня подошла близко, совсем близко — от неё пахло вербеной, вареньем и леденцом.

— Даник, — заявила Гамелина, — я распоряжаюсь собой с десяти лет. Что мне Эмма…

Я положил руки на её талию и подёргал вверх скользкую на ощупь комбинашку.

— Так ты распоряжаешься? — спросил я. — Только собой или кем-то ещё?

Аня обхватила меня за шею, ловкие пальцы её опять добрались до моих волос, она с силой дёрнула меня за пряди на затылке.

— Всегда мечтала распоряжаться рабами, такими, как гладиаторы, например, — прошептала она. — Двумя, тремя…

— И что бы ты стала делать с двумя грубыми и потными мужиками, или даже тремя? — спросил я, шаря руками по её спине всё ниже и ниже.

Наши губы находились в предательской близости: «На вкус она как сахарная пудра, — диким галопом пронеслась у меня мысль. — Сладкая, наверное»…

— Не раздумывай долго, можешь узнать сам, — сообщила мне в ухо Аня громким шёпотом.

Родинка надо ртом ожгла меня болью, как искра, и я поцеловал — сначала беззащитную и белую ямку между Аниными ключицами, потом шею, а затем губы — полные, подрагивающие и жадные.

— Надо просовывать язык, — сказала Гамелина по истечении нескольких очень длинных минут. — Я тебя сейчас научу…

— Сама откуда знаешь? — успел прошептать я.

— Много читаю, — шепнула в ответ Аня, и мы принялись за обучение…

… Если вам при гадании на цветах выпал одуванчик — вас ожидают печаль и горечь.

Как назло, мне снились именно они — горечь, страх и одуванчики — в одном котле. Печально, можно сказать, незаслуженно — видно, оттого и горько.

Я проснулся около пяти. В это время тени покидают наш мир, устремляясь вслед за светом лунным — лживым и отражённым, к иным областям, скорее всего, полям тьмы, из которых и явились. Во сне в эту пору более всего меняется суть вещей — запросто предстаёшь мышью или же небольшим драконом, можно медным, заодно и уясняешь: область интуиции — тоже поле тьмы. Чёрные маки. Возможны и асфодели, но серые.

Аня спала неспокойно, что-то бормотала, вертелась и без конца шарила пальцами во сне. Будто что-то искала. Смеха ради я взял её за мизинец. Это палец-ключ. Ухватив за него спящего, можно выпытать всякие тайны. Похоже на разговор с почти незнакомым человеком, который тебе нравится — будто ступаешь по тонкому льду. Надо очень осторожно подбирать вопросы.

Уткнувшаяся в подушку Гамелина в ответ на мои манипуляции сказала нечто сердитое, неразборчивое. Явно старые слова. Вроде по-немецки.

Больше всего люблю серенькие осенние утра, с туманом и дождиком — такие меланхоличные, неясные, северные. Сразу ощущаешь — что-то произойдёт. Непременно трагическое — ведь с севера к нам вечно идут неприятности. А зимою — циклоны.

Октябрь катился все ниже. Мы прошли улиток, «Недоросля»; на химии я разбил три пробирки — и был изгнан. До дня рожденья осталось несколько дней, коротких.

— Было бы интересно устроить домашнюю вечеринку, — мечтательно сказала Гамелина — мы сидели у неё на кухне и пили какао.

— В смысле, вынести табуретки на лестницу и объявить конкурс вопросов? — спросил я.

— Победит «Вы что, захлопнулись?». Я проверяла, — мгновенно ответила Аня. — На это вечер тратить не стоит.

— Сдаюсь, — помолчав минутку, ответил я. — Вечеринка так вечеринка, ты придёшь?

— Я — да, приглашал уже, — миролюбиво ответила Гамелина. — И ещё человек пять просто прибегут, а ещё я хорошо помню, что ты кого-то пригласил отдельно… Ромку, что ли…

— Да, — беззаботно отозвался я. — На субботу.

— Своих куда денешь? — вроде как совсем беззаботным тоном поинтересовалась Аня.

— Не поверишь, — сказал я, — поразъезжались все, как пошептал кто-то.

— Я поверю, — мрачно заметила Аня. — С тобой приходится верить всему. Даже плохому. Особенно… Так что? День рождения отмечаем… прости, отмечаешь? Суббота в силе?

— Это ведь готовить… — закинул пробный каменья, — потом посуду мыть, пол, протирать всякие ложечки.

— Получать подарки, — неделикатно напомнила Аня, — и кривляться, кривляться.

— Что это мы всё о тебе да о тебе, — окрысился я. — Давай уже и обо мне. Смотри: я всё приготовлю, налью-поставлю — потом явится толпа и сожрут всё, колбасу в палас втопчут, подушками швыряться начнут. В мою кошку причём. Помню хорошо, что в том году было. Разбили вазу.

— И кто это себе позволил? — недоверчиво спросила Гамелина.

— Кто-кто… Линничка с Волопаской прошлый раз, — наябедничал я.

— Теперь я понимаю, чего они до весны перья не могли вычесать из себя… жаловались… — понимающе пробормотала Аня. — Говоришь, подушки? Я могу на них посмотреть?

— Два брюшка, четыре ушка, они маленькие, молчаливые и неподвижные, больше сказать нечего. Абсолютно, — быстро произнёс я. — Можешь сравнить их со своими, домашними, я помогу.

Аня посмотрела на меня странно.

— У тебя усы, — глухо сказала она, — сотри их, они тебя старят.

— Это всего лишь какао, — весёлым голосом ответил я, — оно ничего не означает. — И я размазал остатки сладкого напитка. Родинка над губой чуть ощутимой искоркой тепла отозвалась на прикосновение.

— Даник, — совсем сипло сказала Аня, — перестань.

Она перебросила косу с одного плеча на другое, в задумчивости по-заплетала её хвостик. Перебросила косу обратно и вздохнула.

— А что, если я помогу тебе? — спросила Гамелина и посмотрела на меня всё так же странно, впрочем, все близорукие всегда смотрят несколько странно, вроде беззащитно.

— Помоги, конечно, — согласился я, — рука, протянутая вовремя, знаешь ли…

— Предпочту не знать, — отрезала Аня. — Давай обсудим меню. Я так поняла — винегрет отпадает?

— Ну, к чему такое пренебрежение, он, по крайней мере, выходит красиво, — неосмотрительно заметил я.

Гамелина вздёрнула брови и попыталась придать голосу высокомерие.

— Вот как? — сказала Аня неестественно высоким тоном и закашлялась…

— Это всё гордыня тебя душит, — сообщил я, поднеся ей водички, — ужасный грех.

— Кхм! — отозвалась Гамелина. — Ты часто говоришь о грехах…

— Почему бы не поговорить вплотную? — поинтересовался я и отобрал у неё пустой стакан. Аня глянула на меня вскользь и вздохнула.

— Это я легко, — прошептала Аня. — И поговорить, и вплотную, но надо решить, что испечь лучше всего, такого, интересного?

— Что-нибудь скоропекущееся, — пробормотал я и потянул её из кухни. — Чтобы подошло само.

— Такое быстро пригорает, — выкрутилась Аня. — Но я могу испечь рождественский кекс, английский…

— Кекс? — ухмыльнулся я. — Это интересно… Этим можно заняться.

— Нужен изюм, и причём много, — деловито заметила Аня и обняла меня за шею. — Сейчас он такой недоступный стал и грязный.

— Перейдём к чему-нибудь доступному, — утешил её я, — и грязное тоже можно.

— Значит, галисийский пирог, — ответила Гамелина, открыто сопротивляясь моим попыткам вытянуть её из кухни.

— Что в нём такого праздничного? — спросил я и передумал выпихивать Аню из кухни.

— Или имбирное печенье? — продолжила размышления вслух Гамелина и придвинулась ко мне впритык.

— Имбирь подороже изюма, — сказал я. — Но гораздо чище. Хотя он корень…

— Знаю! — торжественно сообщила она. — Сделаю перечных пряничных человечков, но с имбирём!

— Ну, ты просто Франкенштейн, — поразился я.

— Он мужчина, и любовь у него несчастная была, — отстранилась Аня. — И жизнь у него ужасная. А я не такая. Наверное. Пусти.

И я отпустил её.

Аня собрала чашки в мойку.

— Даник, — спросила она, не оборачиваясь. — Можно я буду печь у тебя? У вас ведь хорошая духовка? Эмма сегодня подрядилась кому-то торты обеспечить. Будет драма…

— Конечно, можно, — согласился я, — поднимайся через полчасика, может, и у нас драма будет.

— Не люблю их, — пробурчала Гамелина и зыркнула на меня через плечо, — трагедии. Мне бы что-то сказочное, со страшной легендой и чтобы зверик.

— Это сколько угодно. — развеселился я — Хоть три поросёнка, хоть два гуся, хоть семь гно…

— Иди уже, — буркнула Аня, — мне надо подумать, что взять и сколько. Прикинуть. Три, семь… блин, вот ведь голову задурил своими поросёнками — не могу вспомнить, где тетрадка моя…

Гамелина несколько раз порыскала по кухне и заглянула в холодильник.

— Там, — сказал я и указал на гамелинский буфет, с подклеенными пластырем стёклышками. — А почему ты держишь её вместе с ножами?

— Они железные… — рассеянно процедила Аня. — Так, у меня тут есть запись: цвибак, человечки, пряники… а надо не меньше, чем двенадцать… нашла. Иди, Даник, иди. Я поднимусь к тебе скоро, дверь только не закрывай…

Я не закрыл за собой дверь, не попросил порог охранять, не снял уличную обувь.

Я зашёл в кухню, напился заварки прямо из чайника, сел за стол, приподнял клеёнку и стал рассматривать следы на муке. Я насыпаю муку под клеёнку регулярно — раз в неделю. Ведь это всё кухонное, оно не запрещено.

Такое…

Следы не появлялись давно… А теперь полный набор. Все странные. Плохие. Сплошь птичьи лапы — большие и маленькие. Кто-то впустил гостей, без счёта и разрешения. Этих всех. Их… неблагословенных…

В первую дверь постучали.

Я побежал открывать, торжествующая Бася, дождавшись момента, кинулась мне под ноги…

На пороге стояла Аня, разодетая в старое платьице в ромашки и Эммин плащик «для двора», а в руках у неё была здоровенная кастрюля, из которой торчали разные пакеты. В дверь Гамелина явно стучала ногой.

— Вы, девушка, продаёте что-то или так меняете? — поинтересовался я.

— Так, по мелочи, шило на мыло, — игриво заметила Аня. — И старое также берём…

— Это всё? — спросил я. — Ну, так и быть, заходи.

— Ещё я немножко шью! — гордо ответила она и отпихнула меня своей кастрюлей. — Почему ты до сих пор в куртке? — спросила Аня. — Мёрзнешь?

— Не всегда, — ответил я. — Ты тоже в плаще, но дождь что-то не идёт.

Входные двери закрылись сами собою, обе. Наверное, от сквозняка.

— Помоги с кастрюлей, — сказала еле различимая Гамелина. — И я сниму плащ. Ты же так боишься промокнуть. Еще закашляешь.

— Я буду кашлять про себя, — ответил я, пока она шуршала у вешалки.

— Это как? — спросила Аня и отобрала свою кастрюлю. — Уточни. Совсем беззвучно?

— Шёпотом, — ответил я.

Внизу, в парадном, гулко хлопнула входная дверь.

— Даник, — строго приказала Гамелина в кухне. — Завяжи мне сзади передник. Только без этих обычных глупостей. Рук всяких непонятно где.

— Интересно, Гамелина, — спросил я. — Ты и дома завязываешь передники без рук? Зубами?

— Всегда люблю ругаться перед тем, как пеку, — ответила Аня. — Тесто получается пышнее. Эмма считает, что увлекаться не следует… таким, но я увлекаюсь. Наорёшь на кого-нибудь, и сразу легче, в смысле затворять. Ты понял?!

— Я давно всё про тебя понял, — миролюбиво ответил я. — Ты же просто псих. На палочке!

— Если бы всё было так просто, — ответила Аня. — Псих! Ха… Ты мне голову не дури. Сейчас я думаю.

Она сосредоточилась и протёрла клеёнку раза три. Собственной тряпкой. Я почувствовал некоторое оскорбление. Бася взгромоздилась на подоконник и изобразила что-то хищное. Получилось плохо.

— Есть у вас большая доска? — деловито спросила Гамелина. — Или мне сбегать за своей?

Я вытащил из-за буфета здоровенную доску, обмахнул от пыли и положил перед Аней.

Гамелина придирчиво провела подоске пальцем.

— Её мыли дочиста давно! Очень давно! — возмущённо сказала она.

— Так доски совсем не любят купаться. Ты не знала?

При слове «купаться» Бася нервно подёргала ушами и спрыгнула на стул. Там она приняла позу копилки и сделала маленькие и злые глаза.

Аня глянула на меня косо.

— Значит, так. — сказала она. — Я раскатываю тесто. Ты мне не мешаешь, чтобы я не промахнулась, там от толщины листа многое зависит. Но сидеть без дела не будешь, и даже не надейся.

— А я так надеялся, так надеялся, — проскрипел я с придыханием. — Ты и представить себе не можешь, на что… Давай поговорим о толщине… и о деле…

— В данный момент я буду занята, — прожеманничала Гамелина. — Возможно, позже. Сначала вымой для меня доску. Хорошенько. С содой. Есть у вас сода? А железный ёжик?

— А песка тебе не принести? — рассердился я. — Или золы полведра?

— Нечего орать, начинай мыть, — довольным голосом сказала Гамелина. — Откуда ты возьмёшь золу?

— Наколдую.

— Интересно было бы глянуть.

— На это лучше не смотреть, ещё прицепятся.

— Кто?

— Гамелина, это не химия. Тут всё непросто.

— Опять интересно, — радостно сказала Аня. — Значит, химия для тебя всё просто? Кто же тогда списывает у меня всю домашку? И контрольные тоже?

— Это плохие вопросы, неправильные, — пробурчал я. — Придумай другие, а то я уже досточку тебе подготовил, если что.

Я положил вымытую и вытертую доску на стол.

Аня поправила передник и ринулась к столу с мукой наперевес.

— Включай свою духовку, — приказала Гамелина. — Мне нужна очень хорошо разогретая печь. Хорошенько стекло протри, а то такое жирное — градусника не видно. Это кошмар!

И она начала отсчитывать на доску стаканы муки. После пяти с горочкой Гамелина долила в мучной холмик воды, всыпала туда же из двух каких-то мензурок специи, умело затворила тесто и принялась его мять, швырять об доску и тискать.

Я ощутил некое стеснение.

— Дай мне мою большую кастрюлю, быстренько, — сказала запыхавшаяся Аня.

— Её тоже разогреть или съешь холодной? — спросил я.

— На голову тебе надену, — разъярилась Гамелина. — Духовку включил?

— И дрова поворошил, — ответил я. — Держи свой котёл.

Аня аккуратно положила колобок теста в кастрюлю, ещё и марлей сверху её прикрыла.

Почему-то я подумал про скальпель…

— Теперь, — торжественно сказала Гамелина, — я буду делать душу пряников, а ты не будешь мне мешать… Вернее, поможешь, на!

И она ткнула мне в руки синюю миску, глубокую. В ней скользил по дну кусок масла. Немаленький.

— И что здесь надо сделать? — глубокомысленно спросил я. — Преобразовать его в камень?

— Нет, — сказала Аня хмуро. — Добавить пару яиц и сахар специальный, у меня есть, а потом тереть.

— Тереть? — ухмыльнулся я.

— Мешать, пока всё не станет однородным, — ответила она. — В смысле, почти кремом.

— Ну ладно, — вздохнул я, — давай, Гамелина, остальные компоненты, так и быть, сотру всё в прах…

— Мне надо, чтобы в крем, — непреклонно заявила Аня.

Специальным сахаром оказался всё тот же сладкий песок, но коричневого цвета. Гамелина высыпала сахар, остро пахнущий какой-то яванской мешковиной и чайными клиперами, в миску и вбила туда же яйца.

— Мешай, и смотри мне, — грозно сказала Аня.

— Куда тебе смотреть? — игриво спросил я, ухватив ложку.

— Можешь посмотреть, как я работаю, — смилостивилась Гамелина. — Нет, ну ты так лениво всё, еле возишься, просто трутень.

— Чужая работа вдохновляет, — согласился и заработал ложкой.

Раздался частый стук, Бася прижала уши.

Гамелина опять набросилась на тесто. Десять минут она мяла била и валяла его по доске, после этих пыток опять отправила в кастрюлю. Я продолжал равномерно вымешивать содержимое синей миски.

Аня вымыла руки, прошлась по кухне, пошуршала своими пакетами и взялась придирчиво изучать внутренний мир духовки. Даже дверцу приоткрыла. Я стучал ложкой, духовка раскалялась, Бася, свившая уютное гнездо из полотенец, притихла в кресле.

Наконец Гамелина завершила осмотр плиты и немного раскраснелась.

— Есть гладкость? — спросила она у меня.

— Ну ты же не разрешаешь трогать руками, — миролюбиво ответил я. — Как я могу знать…

— Одна и та же чушь, — подытожила растрепанная Гамелина. — Сразу руки… Сначала работа! Я про крем спрашиваю…

— Крем удался вполне, — заверил ее я. — Можно я съем его?

— Можно я тебя стукну? — с настоящим чувством спросила Аня. — Нет? Жаль. Дай мне горячую воду.

И она забрала у меня миску.

Она придирчиво осмотрела массу в миске, поставила миску на стол и достала из какого-то своего пакетика банку невероятно иностранной формы — широкогорлую и гранёную.

— Здесь было лечо, — сообщила Гамелина, — когда-то. Нам на косе подарили, давно. А теперь мы тут держим своё. Всякое.

В баночке была какая-то субстанция, отдалённо напоминающая сгущёнку, очень переваренную, буквально дочерна.

— Это патока. Самая настоящая, — гордо сказала Аня, — Эмма её делает сама, я помогаю пока только. Для таких пряников — первое дело. Где вода? Ты уже трёшь имбирь? Я там выложила два корешка, глянь на буфет.

И она щедро вылила патоку в миску. На свету патока оказалась очень чёрной и меньше всего похожей на чью-то душу. Слышно было, как она здоровенной каплей хлюпнулась в «крем». Тут что-то произошло — в воздухе, может быть за окном, а может быть и в духовке — но кухня дрогнула, все мои многочисленные, наспех нацарапанные ловушки на паркетинах заскрежетали подобно столетним капканам. Бася вскинулась в своём кубле и издала длинный утробный рык. Колокол прогудел неподалёку, и сделалось мне совсем тоскливо.

— Ты слышал? — удивилась Гамелина и забрала у меня чашку с горячей водой. — Что-то грохнуло, наверное, подошли два трамвая сразу — иногда так бывает. И искры. А почему ты так побледнел?

— Жарко, — проскрипел я. — Душно… Ты слышишь, чем-то так пахнет странно? Яблоками… кислыми… по-моему. Как из бочки… Фу…

— Ну, уксус у меня свой, яблочный, наверное он, — сообщила Аня и вылила поочерёдно мою горячую воду и «свой уксус» в синюю миску.

— Вот и душа пряников, — буднично сказала Гамелина. — Имбирь готов? Сейчас я всё вымешаю хорошенько, и будет нам тесто.

Она нахмурилась, смешала составные части души, взяла у меня имбирь, сняла марлю и следующие минут пять старательно мяла и душила потемневшее тесто.

— Теперь недолго, — сказала Гамелина. Она потрусила мукой на доску, аккуратно разровняла и выкатила на неё темную субстанцию.

— Плотное и пластичное, — удовлетворённо сказала Аня, — то, что надо. Очень хорошо.

Без всякой жалости она разорвала колобка на четыре части.

— Сейчас я это позаворачиваю, — довольным тоном сообщила Аня, — и в холодильник на час.

Стоило Гамелиной начать распихивать свои заготовки в наш холодильник, как она обнаружила в одном углу кухни пыль, в другом — паука, и сурово поставила мне на вид антисанитарию под креслом.

— Даник, — сказала Аня строго, — вот здесь, и тут вот особенно, что, совсем никто не убирает? Никогда?

— Как это никто? — рассердился я. — Именно я здесь и убираю. Часто.

— Я так и подумала, — ядовито заметила Гамелина. — Уточни, сколько раз ты делал это?

— Что именно тебя интересует?

— Конкретно влажная уборка.

— Всегда поливаю пол слезами, — сообщил я.

— Я так и поняла, — глубокомысленно сказала Аня. — Толку именно что кот наплакал.

Бася возмущённо чихнула.

— О! — отозвалась Гамелина. — Точно! Правда!

— Не обижай мою кошечку, а то я сделаю тебе больно, — мстительно ответил я.

— Да ну? — ответила Гамелина. — Нашлёшь дождь на мой пирог?

— Нет, пыль на твои кастрюли.

— Пыль? — дрогнула голосом Гамелина.

— И пепел… — подтвердил я.

За окном октябрьское небо сыпануло мелким дождичком. Очередная двойка вкатилась на площадь и просигналила длинной трелью — кто-то перебегал пути на красный.

— Ничего другого я и не ждала, — сказала Аня, — от тебя. Пауки, пепел, пыль. Что угодно, чтобы не убирать, ясно уже. Так, ну я буду раскатывать тесто, — важно заметила она. — Хотя и работы тут тьфу, всё равно не пыли, я хотела сказать — не мешай.

— Давай я помогу, — обрадовался я и ухватился за скалку с другой стороны.

— Здесь точность нужна, — ответила Гамелина. — А ты небрежный…

— Ну, да, — сказал я сердито, — это вы, кроты, такие точные. Сплошной нивелир… Сначала долго принюхиваетесь, дальше прислушиваетесь — потом шок.

— Шок сейчас будет у тебя, — пообещала Аня, — и производственная травма по лбу.

— Всё равно ведь промахнёшься.

— Ты прав, скалку марать не буду, — трогательно хриплым голоском проговорила Аня. — Я с тобой потом разберусь. Ответишь мне за всех своих кротов и за пепел тоже.

Она обратилась к тесту и раскатала его по доске в тонкий лист за какие-то минуты — жёсткими такими, точными движениями и одновременно очень выверенными. Я даже залюбовался…

— Надо тоньше, — строго сказала сама себе Аня, — ещё тоньше. Чуть-чуть.

И вновь засновала скалкой. Коса Анина вырвалась из заколки и елозила по спине, стол поскрипывал, и я просто смотрел и…

— Даник… Саша! — сказала Гамелина. — Оглох, что ли? Куда ты так уставился? Взгляд какой-то…

— Я смотрел на твои руки, — быстро нашёлся я.

— У меня музыкальные руки, видишь — мизинец и безымянный одной длины, как у Баха.

И Гамелина вытянула аккуратную, выпачканную в муке ладонь мне под нос.

— Немецкие, значит, руки, — ответил я, разглядывая измазанные мукой гамелинские пальцы. — Бах ведь немец. Он на органе играл, я даже не представляю, как он, ну… там вообще щупальца нужны… и ноги.

— Никогда не играла на органе — ни руками, ни ногами, — подвела итог Аня. — Всё, тесто уже тонкое. Принеси мне коробочку.

— Ты что-то неточная, резкости нет, — тонко заметил я. — У меня есть целый набор спичечных коробочек, называется «Рыбы». Тебе какую принести?

— Просто ужас, — замогильным голосом ответила Аня. — Ты меня заставляешь столько думать, вопросы неожиданные… В смысле, я тоже люблю такое. Себе своих рыб оставь — будет кого помучать… А мне принеси… просто мою коробочку. Красную, там формы для пряников. На ней написано «Какао» и нарисована Африка.

Я тщательно перебрал гамелинские пакеты, никакой коробочки, Африки или какао не было. Зато нашелся занятный штоф. Бутылка темного стекла в оплетке цыганского золота, с чем-то на вид спиртным внутри. Я попробовал вытянуть плотно притёртую красную пробку…

— Нашёл? — нехорошим тоном спросила Аня. — Чего так долго? Я не могу ждать, это же выпечка. Процесс…

— Не нашёл, — откликнулся я, — нет там коробки. Ни красной, никакой вообще.

— Значит, я забыла, хотя такого не бывает, конечно, ну, ничего… Вернее, очень плохо, — сосредоточенно сказала Гамелина. — Но не смертельно. Будут прямоугольнички, так даже лучше. Проще.

— Лучше колобок слепить из хлеба, чего уж проще, — заметил я. — Нажевать пол батона и…

— Лучше жевать, чем балабонить, — веско заметила Гамелина и похлопала скалкой по руке. — Начинай вырезать уже, жду, — и она хлопнула скалкой ещё раз.

Вырезать фигурки из сырого теста непросто. Тесто липнет ко всему: к доске, к пальцам, к ножу. Возиться долго не хотелось, но пришлось: я сопел, пыхтел, корябал доску. К пальцам моим липли волокна теста, будто паутина. Пришлось просить нож — скрести по пальцам, по доске — отмахиваться от липких нитей. Нож упрямился, я просил тесто, тесто отделалось непонятным кашлем. Оставалось плохое средство — порезать себе палец, несильно. Ведь где душа пряников, там будет и кровь, а чья — неважно. Дело пошло быстрее — кровь капнула, нож засновал, тесто покорилось, мука, вслед моим пальцам, взлетала с доски торжественным и навязчивым шлейфом.

Всю дорогу Гамелина смотрела мне под руку — близоруко и презрительно.

— Это что? — наконец не выдержала она и нацепила очки. — Снежинка? Звезда? А носик зачем?

— Это ёжик, — уточнил я.

— На инфузорию похоже, — подметила зоркая Гамелина. — А вот это, почему мышь с крыльями? Летучая, да? А с ушами у неё что? Завяли?

— Ты, Гамелина, не художник совсем, просто пекарь без фантазии, — предположил я. — Это же сова.

— Вылитая мышь, — не сдалась Аня, — сердитая к тому же. Разве совы сердятся?

— Нет, только мыши, — ответил я. — Когда выпьют.

— А вот эта змея горбатая, с лапками… или это ящерка? Чего её так скорчило, ей плохо?

— Это дракон вообще-то.

— Я их не так себе представляла, — отозвалась Аня. — Гораздо больше, крылышки чтобы… А тут понятно, — обрадовалась она, — это листик. Скучненький только. Похоже на папоротник.

— Я вижу это как ёлочку, — отозвался я печально.

— Я, конечно, не против насекомых, но жучок тебе удался, такой лапка. А вот моль сильно толстая, — прожурчала Гамелина.

— Всё съестся, — рассердился я. — И потом, это бабочка и божик, в смысле коровка божья!

— Я же говорила — жучок, — сказала педантка Гамелина. — Мне что моль, что бабочка… Могу сказать: месяц получился, почти как из формочек. А паук очень круглый.

— Где ты увидела паука? — злобно поинтересовался я. — Ткни пальцем.

— Фу, как некультурно, — пискнула Аня. — Ну, вот же он, рядом с месяцем. Ножки, конечно, кривые, но может, спекутся и похорошеют.

— Это солнышко, — решительно сказал я, — и никакие это не ножки, а лучики…

— Да? — отозвалась Аня. — Ну, значит, я перепутала, будет солнце-паук, что-то необычное, новые формы. — И она хихикнула.

— Критиковать, Гамелина, это легко… — мстительно заметил я.

— А я разве критикую? — радостно отозвалась Аня. — Я же должна знать, кого именно стану есть. Вот свинюка как живая. Это копилка?

— Это как бы вепрь, — сердито ответил я.

— Ну, хорошо, кабан, — подытожила Аня. — Иклан. Удачный. Одобряю. А остальное монстры. Что это за жираф крылатый?

— Гусик, — сказал я нежно.

— Хм… — откликнулась Аня. — Значит, птичка, да? Типа лебедь? А так и не скажешь — по виду птеродактиль скорее.

— Не нравится — не ешь, — ответил я сурово.

— Нет-нет! Мне нравится всё, что ты! Ведь ты работал, а я смотрела, — заметила Гамелина. — Я только против мутаций, вот скажи — зачем рыбе ножки, а волку рога?

— Думал, может, она из воды выходить будет, — отозвался я, — Луна там, весна, соловьи. Сирень нюхать.

— Так вылепил бы жабу, они действительно лезут куда угодно, — отозвалась рассудительная Аня. — А то рыба с ногами, это неестественно.

— Жаба с сиренью — это тоже вне логики, — уточнил я. — И, кстати, это не волк, а очень даже рысь…

— Тогда короткий хвост и кисточки, — поправила фигурку Аня. — Вот так!

— Лучше бы ты и дальше критиковала, — сказал я. — Посмотри теперь на его уши, это же заяц. Хищный притом.

— Ладно, — сказала Аня, словно решила что-то важное. — Будем работать с тем, что есть. Давай мне монстров. И насчёт рыси, так и ничего страшного: главное — не волк рогатый. Всё, не спорь. Я думаю.

Гамелина развернула на столе лист пергамента и сосредоточенно соскребла с него что-то, не видимое глазу. Несколько раз поправила лист, подогнула краешек. Я измаялся. Духовка раскалилась.

Аня примерилась и расстелила вощёный лист прямо на противень, затем макнула пальцы в муку и, оставляя в воздухе и на столе белую пыльцу, прытко переложила пряники на лист. Дракон оказался в центре.

— Ты подстелила бумагу, чтобы горело лучше, да? Может быть, просто сожжём их? Например, в тазике? — уточнил я.

— Тетрадь свою по физике сожги в тазике, — торжественно ответила Гамелина. — А эта бумага — специальная, она в духовке не горит, сырость впитывает от теста, помогает… Да что объяснять — тебе всё только ха-ха… Ты же не печёшь.

— Зато я самостоятельно делаю пряники, без формы, — возразил я. — И если бы не я, ты бы напекла квадратики унылые.

— Унылые? — окрысилась Гамелина. — Между прочим, я много чего изменила в рецепте: там молотый изюм есть, например. Имбирь ещё, и вообще — квадратики не унылые, много ты понимаешь! Овсяное, вон, просто кружочек, и ничего — едят. Вот про «без формы» — это правда: ёж слишком большой, а дракон мелкий. Кроме того, рыба с ножками — это нелепо, я считаю… похоже на бегемота. Отпусти…

Я не послушался.

— Хорошо, ладно, — уступила Гамелина, чуть покривлявшись. — Надо же закончить с одним, потом уже… в смысле — поставить пряники, потом будут свободные четверть часа где-то. А они за это время обычно вырастают, в смысле, больше становятся, и потом запахнут так… — она подумала и добавила серьёзно: — Празднично.

Она присела у плиты и открыла духовку: коса снова выскользнула из заколки и тихонько сползла ей на спину.

— Передай мне противень, — отвлечённо попросила Гамелина и передёрнула плечами. Волнующе.

— А у нас крестят… ну, выпечку в смысле, перед тем, как в духовку. Вы разве нет? — спросил я, наблюдая, как пряники следуют в печь.

Гамелина оглянулась и посмотрела на меня через плечо, снизу-вверх, злобно.

— Ты сейчас сам понял, что спросил? — недобро поинтересовалась она. — Лично я — нет.

— Да я поинтересовался просто… — отозвался я. — Чего зыркаешь пумой?

— Я не зыркаю, а пеку, — самодовольно ответила Аня и закрыла духовку. — Сейчас понемножку глазурью займусь, — я протянул ей руку, и она встала. — Ну так вот, я занимаюсь украшением, глазурью в смысле, — продолжила Аня. — А ты следи за плитой, за низом, ну, чтобы не потемнел, хотя стекло ваше, конечно, грязноватое…

Я опять её не послушался, и время снова пошло быстрее…

— Я всегда добавляю в глазурь лимон… Для вида… — сказала Аня. После ускорения времени она запыхалась и выглядела рассеянной. Последний раз я видел её такой, когда она утопила очки на озерце в Пуще — видите ли, высматривала кувшинку, чтобы сделать ожерелье. Я так скажу — пиявки в этом болоте были мстительные…

— Лимон… — повторила Аня и зачем-то понюхала воздух. — Выжать, большой, а ещё ваниль, ну, там пудра ещё, сахарная… от этого такой свежий цвет, вот белок, он… он… Кстати, попробуй — не кисло? Да не бойся, не укусит она…

Тут рука у неё дрогнула, и Гамелина заляпала глазурью стол.

— Блин, сосредоточиться не могу. Не смотри на меня, а то порежу руку ложкой. Смотри лучше на пряники, последи за ними, а то пересушим — потом не отлепишь. Займись чем-нибудь.

Что мне оставалось делать? Ведь она сама попросила и после возни с глазурью так приятно пахла: лимонами, праздником, неомрачённым прошлым…

Время опять пошло быстрее, спотыкаясь в лабиринте, свернувшись в самую тёмную из воронок, переплетая судьбы. Ветер стукнул в нашу форточку, вечно он вмешивается…

Где-нибудь, на самом дне подобных омутов, тот же ветер играет флюгером башенки, а под скатом крыши тарахтит прялка, кружится вечное веретено, и просто одетая женщина просит любопытную девицу: «Возьми его, дочка. Не бойся, если кровь капнет на нить — это жизнь. Она неотвратима».

— А если они не отлипнут? — спросил я, удерживая вырывающуюся Гамелину.

— Остынут и сами собой отклеятся. Пару минут подождём, — раздумчиво сказала Аня, всё-таки вывернулась из рук моих, присела у плиты и зачем-то постучала по стеклу ногтём. — Пока они тёплые, их можно украшать, — мечтательно добавила она.

— У меня есть старые бусики Тинкины, из ракушек, — отозвался я. — И бисер.

— Что ты морозишься вечно, — сказала Гамелина, — себя иди укрась ракушками. На пряники идёт съедобное что-нибудь: арахис там или орех молотый. Можно мак взять. А у нас глазурь ванильная пойдёт, если ты не всю сожрал… Я всё слышала: ты не столько мешал, сколько чавкал. Ага, ну, её должно было быть больше, конечно… Ну, возьми ту, что есть и размажь её, пусти, размажь хорошенько… по прянику, по каждому. Всё, я чувствую, что уже всё. Пусти. Доставай. Вот тебе прихватка. Так, осторожнее, а в чём это у вас духовка? Вы моете её? Ты знаешь, что хранить там посуду нельзя — печка может рассердиться, в смысле — огонь… Боже мой, что это?!

— Погорельцы, — ответил я. Выпечка промолчала…

Степень горелости пряников разнилась. Про большинство из них можно было сказать «чернобровые», Луна, как и положено светилу ночному, была бледнее остальных, дракон и ёжик за время пребывания в духовке стали лидерами в номинации «уголёк».

По Ане было видно, что она расстроилась, сильно. Даже рассердилась, будто она и есть печка, в смысле — огонь.

— Никогда такого не было! Ни разу. У меня ещё в жизни не пригорел ни один, а тут сразу четыре… даже пять! У вас неправильная духовка! — вынесла жестокий вердикт Гамелина.

— И газ неправильный, — развеселился я. — Сердитый как ты вот. А насчёт правильного… ведь заклинание ты сказала? — и я облизал ложку.

— Нет, — несколько растерянно ответила Аня. — А надо было? Скажи ты…

— Точно этого хочешь? — шепнул я.

— Разве только этого… — туманно ответила Гамелина. — Но и этого тоже, очень. Давай!

И она тщательно оттёрла кусочек теста со стола, платочком.

Я размазал остатки глазури по последней фигурке и возвестил:

— Дурак! — обиженно процедила Аня. — Я ведь серьёзно, а ты «баночка с клопами»… Ну разве это заклинание? И бирюза, это ведь несчастный камень.

— Не несчастный, а несчастливый…

— Кто?

— Не кто, а что — бирюза, знак несчастливой любви…

— Всё равно несерьёзно, какие-то клопы…

— Где начинается моя серьёзность — уже забыл, — сказал я и обнял надутую Гамелину. — Но раз ты так упрашиваешь… хорошо. Только потом не бойся.

И я сказал их — те слова, что старше остальных, слова, что хорошо запомнила красная глина — прах, ставший плотью…　Любой прах нынче узнаёт их, в любом из наречий.

— Не словом, не умением, не знанием — лишь вечносвятым. Плоть к плоти, кровь за кровь, из света — дух. Vita vitra vit… Порог и замок.

Ничего не произошло. Сначала. Потом всё будто бы выцвело на долю секунды. Краткое мгновение. Миг. Сделалось плоским, пустым, неживым… Потом медленно наполнилось светом: возродилось, проснулось и отозвалось. Как зерно. Навстречу зовущему.

— Жизнь моя полна в тебе, — сказал я, и в недрах нашей кухни что-то громыхнуло. Хотя, возможно, шумели наверху, на крыше…

Гамелина осталась бестрепетной и не вздрогнула даже.

— Теперь надо дать им дыханье, речь и сердце, — довольно сказал я. — Это почти невозможно, но я попытаюсь…

— Им будет больно? — поинтересовалась Аня.

— Нет, — удивился я, — наверное, будет больно мне, немножко.

— Значит, потерпишь, — сказала она. — Жду.

Омега последняя — и в ней, словно в зерне, есть всё. Всё, скрытое в четырёх землях: скудном песке, щедрой ниве, камнях и в красной глине — первой воспринявшей Дух. Всё, что осталось от альфы, вечно первой, знака небес, начала.

После заклинаний следует ставить омегу — ибо слово крепко, сказано и услышано, три свидетеля тому — колесо, коса и крест…

— Зачем ты оплевал мою выпечку? — спросила Гамелина. — Это обязательно надо было делать?

— Ты вроде собиралась ждать? — отозвался я. — Вот и жди.

— Просто жлоб какой-то, — бесцветно заметила Гамелина — Как теперь есть её — всю обслю…

Она осеклась и прижала пальцы ко рту.

— Что-то сдвинулось, — недоверчиво произнесла Аня. — Я отчётливо видела. Это ты стол трясёшь, да?

— Это мозги мои сейчас сдвинутся, — буркнул я. — От вопросов твоих. Сказал же, потерпи…

— Неправда, про потерпи говорила я, а ты…

Гамелинское изобличение неправдивого меня прервала сова. Пряничная сова, лежащая с краю стола — бывшая на противне сбоку припёку, честно говоря, оттого и мало пригоревшая.

— Глаза… — сказала сова. — Кто дал мне глаза? Это ведь изюм! — Голос у неё был неглубокий и, скорее, в нос — если так можно сказать про сову, тем более про пряник.

— Ииии… — тоненько вывела Аня и попятилась.

— Я на твоём месте не возникала бы, — сказали скрипуче с другого края стола — у меня вот только один глаз и две ноги, и я не возникаю.

— Две ноги, — откликнулась сова, — всегда лучше, чем одна, против чего тут возникать?

— Почти всё верно в твоих словах, — отозвался скрипучий голос, тут не о чем было бы спорить. Но я же рыба…

И с края, противоположного сове, привстала маленькая фигурка — точно такой же пряник, с глазурью, изюмным глазком и полосками, призванными символизировать чешую — рыба, просто рыба, только с двумя ножками там, где у обычных рыб нижний плавник…

— Я сейчас просто сойду с ума, — мрачно и хрипло сказала Гамелина. — Может, это просто глюки? Угар от вашей духовки? Такое бывает, я читала. Вы тут ртуть не разливали?

— Нет, недавно упустили молоко, — добродушно ответил я. — Но тут так всегда. Ты привыкнешь… Может быть.

— Я даже не знаю… — не удержалась Аня. И прокололась второй раз. — Это не больно?

— Страшно интересно, — ответил я. — Плюс постоянная практика и нервы.

— Мне нервы нельзя, у меня зрение, — пробормотала медицински малограмотная Гамелина.

— А ты зажмурься, — посоветовал я. — Так всегда лучше видно.

Аня послушно поморгала. Бася из своего гнёздышка повторила её мимику в точности.

— С чего ты взял, что тебе можно таким заниматься? — пробурчал некто со стола и пошевелился вновь. — У тебя есть опыт, знание или разрешение хоть?

Дерзкий пряник был действительно больше всего похож на звезду: сердитый глазик, острое ушко, три крошечные лапки, — а ведь задуман был как ёжик.

— Это ты мне? — спросил я сурово и хихикнул; трудно удержаться от смеха, выслушивая дерзости от пряничных ежей.

— Нет, конечно же, — профыркал ёжик. — Спросил у ясеня.

— Вот пусть он тебе и отвечает, — резонно заключил я. — Из перечисленного тобою у меня есть только «хоть» — привык обходиться малым.

— Я безобразна, я ничтожна, гныыыы… — взвыл пряник, располагающийся в центре и символизирующий, по моему мнению, дракона. — За что?! За что? — драматично пискнул пряник. — Мне это, вот так? Оо — ооо — гныыы…

— Ну, — миролюбиво заметил я, — все не так плохо. Ты же дракон, и похоже, что девочка…

— Я подгоревший карлик! — провсхлипывал дракон и попробовал затрепетать миниатюрными крылышками. — Драконов-червяков не бывает, гныыыы…

— Ну, надо же с кого-то начать, — буркнул я. И прокашлялся. — Внимание! — начал я довольно громко. — Хватит придуриваться! Все немедленно встали и обозначились!

— А можно я сяду? — задумчиво сказала Гамелина. — Или выйду?

— После звонка, — мстительно ответил я.

На столе раздался шорох. Потом шипение.

— Ты опять наступил мне на лапу… — сказал кто-то сердитым голосом.

— Надо было сделать их карамельными, — пробормотала Аня. — Рецепт простой, очень: восемь ложек сахара столовых, воды четыре ложки, ну, и уксуса туда же ложечку, чтобы кислинка… Потом на большой огонь, пусть покоричневеет и тягучее станет.

К краю стола подошли Луна, Солнышко и Божик. Вид у пряников был внимательный; можно сказать, они были в шаге от конспектирования.

Гамелина впилась мне в руку и продолжила, несколько монотонно.

— Хорошо добавлять сироп, вишнёвый, например — тогда красноватые… они. А Майка, она зелёное любит — зе… зелёнку капает, вот.

Тут к первой группе присоединились горизонтальные пряники, немного напоминающие бронтозавров: Рысь, Рыба и Вепрь. Вся троица приковыляла к краю, потопталась и уставилась на Аню хмуро.

— Форму сначала надо смазать… масличком. Ещё прищепки нужны, можно взять деревянные. Скрепить это всё… — не сдавалась Гамелина.

Почти неслышно подошли Гусь, Мотылёк и Ёлочка.

— Потом надо так точно в формочку, в отверстие, тоненькой струйкой, массу эту влить… карамельную массу и… и… и… воткнуть, — продолжила Аня и нервно оглянулась на меня…

— Что? — поинтересовался я. — Что воткнуть?

— Спичку, — ответила Аня и взялась переплетать кончик косы. — И… и, чтобы они стали леденцами, ну, застыли, чтобы — надо формочки положить в холодную воду. Несколько минут — и всё.

— Какой-то вудуизм и хилерство. Всё это.

— Когда всё готово — это леденцы, — заметила Гамелина и присмотрелась к пряникам. — Ужас просто что такое…

К шеренге пряников присоединились Ёж, Дракон и Сова, выглядящая надменно.

— Не только ужас, но и безобразие, — отчётливо произнесла Сова. — Что вы устроили тут?

— Это не я, — предательски заявила Гамелина. — Я собиралась печь пряники, ко дню рождения, им… им… имбирные, — закончила она. — Только пряники, без фокусов.

— Ясно, — ответила сова и высмотрелась строго на меня. — Ну а ты что скажешь?

— Могу прочесть заклятие наоборот — и вы рассыпетесь, — незлобиво сказал я. — Или просто съесть вас.

— Не надо! — пискнул мотылёк хрипловатым сопрано. — Наверное, в нас есть польза, хоть какая-то…

— Только имбирь, мука и патока, — ответил я. Что-то тревожное мелькнуло у края сознания, что-то неуловимое, словно подзабытый мотив. Или невыразительная внешность. — Сложу вас в коробку пока что, — продолжил я. — Возможно, съем позже. Головы пооткусываю хотя бы.

— Какой скучный, — сказала Гамелина. — Скажи ещё: «Ноги переломаю!»

— Ты тоже не комедия, — строго заметила ей Сова. Гамелина растерялась и посмотрела на меня немного беспомощно.

— Тебе откушу лапки, — сказал я Сове.

— И пожалеешь, — удостоила меня ответом та.

— Я так и думал, что ты — отрава, — радостно отозвался я.

— Мои пряники — никакая не отрава, — вскинулась Аня. — Просто у тебя тут что-то с чем-то… У меня нет слов… Всё!

Я достал корзину. Старую такую — при желании её можно было бы принять за плетёный чемоданчик без ручки. Когда-то мама держала в ней сушку.

— Забирайтесь, сидите тихо, — сказал я выпечке и наклонил борт их ковчега на стол. — Будет время, займусь вами… вафельки.

— Мы создания! — гневно ответил Ёж. — Будешь обижать нас, мы… мы…

— Вижу, что не отходы, — добрым голосом сказал я ему. — Начнёте возникать — отдам хищнику. Видите зверюгу в кресле? Просто ночь и рысь! Только маленькая.

Пряники издали что-то вроде коллективного вздоха и полезли в корзину.

— Надо сложить посуду, — сказала Аня после того, как я вынес свежеиспеченных гомункулов на шкаф. — Но сначала вымыть…

Она обвела кухню близоруким взглядом. Прищурилась. Надела очки.

— Вот, — обрадовалась Гамелина. — Вот. Его! И ложечку.

Бася укрылась под креслом.

Мы тщательно мыли поднос, раза три, с разных сторон. Аня не убирала руки, когда наши пальцы сталкивались, почти не проверила результат помывки. Потом поручила мне протереть ложечку…

— Я, — сказала Гамелина. — Мне… — Она прикусила ноготь на большом пальце, потом убрала руку ото рта и начала расплетать косу. — Мне тут раз пришлось разобрать шкафы на кухне. Вот. Ну, я всё перебрала, перетрясла, кое-что выкинула, вытерла пыль и нашла пакетик с луковицами.

— Тоже как-то раз нашёл луковицу, за шкафом, — встрял я. — Она была такая бледная вся. Но с корнями. Видно, сначала на что-то надеялась, потом засохла…

Аня отодвинула посудки, поднос, стул и подошла ко мне вплотную.

— Это не просто лук был, а луковицы…

— Как мышь и мышца? — осведомился я.

— По-другому, — ленивым голосом заметила Аня. — Это крокусы были, совсем, правда усохшие, и гиацинты ещё, луковки их, они такие милые. Я сначала хотела выбросить, потом передумала, положила на ночь в миску с водой. Узнать, живые ли, ну, чтобы не совсем бесполезно. И вспомнила: мама, вот… у неё были луковицы гладиолусов: красивые, красные и жёлтые, похоже на маленькие тыквы. Нарядные такие. Очень волшебно. Я так и не смогла вспомнить, замачивала она их в воде или нет. Кажется, да, но не уверена. Так остро вспомнила: в мае как-то, холодно же бывает, а уже не топят, на кухне мы… я сижу на полу, и сыро почему-то, пахнет сыростью, мама разбирает вещи какие-то, а я рассматриваю их… в коробочках. Там эти гладиолусы спят, луковички, а я их рассматриваю. А они такие необычные — как карета одна была, другая на замок похожа была, третья прямо, как монстр. Волшебно.

— Люблю, когда волшебно, — отозвался я хрипло. — И когда монстр. Это не скучно.

— Не скучно, — согласилась Аня, — ты вот это устроил мне, с пряниками… я даже чуть не рассердилась. Выпечку перепортил, саму напутал, но потом я поняла, ведь это волшебно…

— Старался, — скромно заметил я. — Как монстр.

— Я так и подумала, — перешла на шёпот Гамелина. — Развяжи мне тесёмки на фартуке… — попросила она, и пока я возился с завязками, закинула руки мне на шею.

— Даник, — сказала Аня, совсем шёпотом и в ухо. — Сколько у нас есть времени?

— Немного, — ответил я.

И оставшееся время вновь ускорилось вокруг нас воронкой, было прекрасным, щедрым, терпеливым и прохладным — как осень. — Немного, — повторил я, и мы сделали шажок в сторону моей комнаты, так и не расплетясь, потом второй, третий — я слышал, как бьётся Анино сердце.

— Как будто танец, — прошептала Гамелина. — Ты умеешь танцевать?

— Немного, — опять ответил я и взял её на руки.

Дверь в комнату пришлось закрывать ногой, по дороге я своротил на пол стул, а когда швырялся своей и гамелинской одеждой — стакан с ручками со стола.

— Будет беспорядок, — сказала Аня и уставилась на меня прозрачно. — Это даже хорошо. Будет хорошо — правда, Даник?

— Да, и довольно долго, — сказал я сухими губами. — Хочу, но не предвижу…

— Это простые желания, — почти простонала Аня. — Легко исполнить… Ахх…

И время, что так неторопливо вело нас, отдалилось совсем. Не звала меня река, и серые птицы голосили в небывалом небе не по мне. Простые желания — беспечальная свора коротких вздохов и скорых искр заполнила собою меня, пространство, память, всё…

— Я так поняла, что буду на дне рождения кем-то типа гостеприимной кухарки? — въедливо спросила Аня и упёрлась локтями мне в грудь. — Пусти…

— Ты будешь главный гость и принцесса цирка, — повалил её обратно я. — Можешь вообще никуда не ходить — ни на кухню, ни в туалет. Сидеть под ковром настенным и дуться. Между прочим, я всерьёз никого не приглашал. Тем более — мои уедут вот-вот, квартира совсем пустая… будет. Так удачно.

— Все только и шушукаются про «днюху у Даника», — отозвалась Гамелина. — Я не спорю, зрение у меня не стопроцентное, но ведь я не глухая…

— Да, — сказал я, напустив на себя всю возможную серьёзность. — Ты настоящий крот…

В ответ Гамелина стукнула меня подушкой.

— Если я крот, то целуйся со своей фыркающей кошкой. — заявила Аня и принялась заплетать косу. Пальцы её замелькали в черных прядях.

— Прости меня, — торжественно возвестил я. — Мне нравится целоваться с тобой. А кошка эгоистка, она всегда ищет свою выгоду, даже в поцелуях.

— Какую именно? — заинтересованно спросила Гамелина. пошарила под подушкой, что-то там обнаружила и ловко зашпилила найденным косу. — Если требует денег, то это проституция.

Я огладил её спину, от шеи до ямочек у основания хребта.

— О деньгах ни слова, — сказал я. — Бася в расчётах не сильна. В основном всё крутится вокруг куриных голов.

Гамелина дрогнула — передёрнула плечами и взволновалась спиной.

— Это ведь чёрная магия, — проронила Аня куда-то в стену.

— Да, — сказал я, обнаружив и тщательно пропальпировав изгибы гамелинского бедра. — Ей положено, она помощник, но на курах не ворожит. В основном обеспечивает ингредиенты: усы, пух, ну — когти… иногда.

Аня оглянулась и посмотрела на меня тревожно.

— Помощник… — выговорила она растерянно. И потрогала мою родинку. Я взял Гамелину за руки и притянул поближе.

— Что? — зловещим голосом спросил я. — Ты наконец-то испугалась?

Аня быстро придвинулась ко мне совсем близко.

— Я сама не своя сегодня, — сладостно зашептала Гамелина мне в ухо. — Не обращай внимания, это такое, бывает, ну, девичье…

— Не могу не обращать на тебя внимания, — ответил я, погружаясь на самое дно простых желаний. — Не могу не смотреть, не могу… это как не дышать…

— Я согласна, — прерывисто сказала Аня и странно пустым взглядом посмотрела куда-то в сторону. — Пусть всё будет по-твоему, как ты хочешь…

— Самый замечательный из всех ответов, — хрипло сказал я, выныривая из пучин долгих вздохов и коротких ударов сердца, — и я его не предвидел. Ты очень неожиданная…

Тут я нашарил тёплую и мягкую Анину грудь, Аня в ответ обняла меня, придвинулась ближе, вздохнула — и всё простое, тайное и тёмное поглотило нас совершенно. Вновь, вновь и вновь.

— Ну, всё-таки это нечестно, — проворковала разомлевшая Гамелина позже. — Все будут выплясывать и обжиматься, а я бегать с тарелками?

— Зачем нам кто-то нужен? — беззаботно поинтересовался я. — Говорил уже. Ввалится толпа, всё сожрут, натопчут… Пообжимаемся так. Даже в кино сходить можно или никуда не ходить. Целых два дня и никого не будет… Можем и повыплясывать сами, есть танцы неприличные — танго там или румба медленная, ламбада, в конце концов. Я тебя научу. Заодно всё сами и съедим. Я даже посуду помою. Может быть.

— Я знаю, как раньше назвали таких вот, как ты, — захихикала Гамелина. — Домотур!

— И причём тут Мойдодыр? — оскорбился я. — Ещё бы Тянитолкаем обозвала.

Аня ответила на это поцелуем. Продолжительным.

— Ты ничего не понял, — заявила она, восстановив дыхание, — никакой не Мойдодыр. Домотур, а не Мойдодыр. Домосед то есть.

— Да, — ответил я, — дома сидеть я люблю. Дом — это надёжно. Здесь стены…

— Так я ничего против и не имею, — снисходительно заметила Аня. — Сиди себе. Это я так, шучу. Но от вечеринки я бы не отказалась. Танцы, то-сё, гости. Музычка. Мне совершенно нетрудно настрогать им бутербродов на две шпроты с лимончиком, с горошком. Может, Лидку позову даже, в помощь, Линничку, она такое вытворяет, стол будет — картинка.

— Лидку не надо, — быстро сказал я. — В гости сколько угодно, а к подготовке нет!

— Чего это вдруг? — заинтересовалась Аня. — Ты настолько беспокоишься за балык?

— Линничка вечно как что-то готовит, так сначала цистерна майонеза, а потом чесночком-чесночком-чесночком. Она его в торт добавляет, мне кажется, и в компот. Шелуху на котлеты…

— Это для профилактики, — уважительно высказалась Аня.

— Типа как от гостей? Да? — отозвался я. — Чтобы больше ни ногой.

— От таких, как ты, — профыркала Гамелина, — языкастых… Ну ладно, что у нас сегодня?

— Запретные плоды в ассортименте, — отозвался я.

— Вроде среда, — рассеянно сказала Аня. — В четверг подойдёт тебе? Завтра. Я абсолютно свободна… и кухня вроде тоже. Испеку что-то нормальное.

— Я люблю шарлотку, — отозвался я. — Это нормально?

— Шарлотка? — озадачилась Гамелина. — Но это слишком просто! Там всего-то нужно четыре яйца, сахара стакан, муки столько же примерно, соль на кончике ножа, потом ванилин, яблоки порезать — залить тестом и спечь, быстро. Пфф…

Она оделась и вышла. Зашумела вода в ванной, потом я услыхал, как Аня прошлёпала босиком на кухню. Потарахтела там своими банками, вышла в коридор, обулась.

— У вас шарлотка нищенская какая-то, — заметил я в темноту. — Ни какао, ни корицы. Жадность.

Аня легко справилась с дверными замками.

— Такого в рецепте нет, — сказал силуэт в двери. И Гамелина ушла.

Ночью в окно светил фонарь: на потолке и шторах были видны тени от качающихся веток, целый узор — живой и сложный. Всё, как я люблю.

И чтобы ветер, ветер, ветер на всём белом свете.

И чтобы не совсем один.

И чтобы без снов.

И темно.

Днём всё совсем не так — светло и нет никакой тайны, всюду действительность: пенсионеры, гости города, служащие — выбежавшие в обед «по магазинам», учащиеся техникума и много ещё всяких людей. Удалившись от урочной суеты в окрестности и старательно обходя школу, ту, что за базаром, можно легко обнаружить в сквере Флору Дмитриевну, директора… Вот тогда осень становится невыносимой по-настоящему. Свирепо мимикрирует под зиму и яростно усиливает конец тепла. Отчётливо замечаешь, как вокруг зябко, а ведь до снега ещё далеко. Ветер пронзителен — асфальт на площади ёжится от холода и светлеет прямо на глазах. Воронья ругань в голых клёнах, неподалёку лязгает неутомимый трамвай, ноги мёрзнут, и Флора Дмитриевна вещает над ухом о прогулах.

«Надо думать не о теперешнем, — размышляю я. — Не о теперешнем. Мы были счастливы, мы будем счастливы. Мы — будем…» Думать «Я счастлив» не получается. Всегда какие-то условия, будто в геометрии: «Если, тогда, докажите…». Нечего доказывать: если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю — это аксиома.

— Совершенно никаких сдерживающих факторов, — врывается Флора Дмитриевна. — Ты понимаешь, что это верный путь к неуспеваемости, к двойкам? Саша, я тебя просто не узнаю. Всё, ты как хочешь, а я звоню маме… Я просто вынуждена.

— Она, Флора Дмитриевна, собралась в Ленинград, — удаётся вставить пару слов и мне. — Приедет и сразу вам позвонит сама. У неё накипело.

— Подумай о табеле, — веско сказала Флора.

Я промолчал. Не люблю ссориться с Флорой Дмитриевной, она ведёт у нас географию — вела в седьмом классе, может быть, даже и в шестом — ведь была же в нём какая-то география.

Я подумал о молчании и памяти. Опять о молчании… о тишине.

— Я говорила с Жанной Выдр… Викторовной, она продемонстрировала мне твоё сочинение… так называемое. Скажи мне, кто тебя просил… Ты думал, что ты накарлякал? — тихо, но возмущенно высказалась она. — Что это за мракобесие?

— А что, Флор Дмитна? — удивился я. — Хорошая книга!

— Она не могла тебе понравиться! Не могла!

— Но понравилась ведь, — сказал я. — Честно.

— Нет! — сказала она. — Такие книги в таком возрасте просто школьнику нравиться не могут!

Я почувствовал какую-то опасность, а заодно оскорбление в словах «просто школьник» и сказал:

— Это же разрешённая книга. Между прочим, прогрессивного писателя.

— Я сказала «в таком возрасте», — уточнила Флора Дмитриевна. — Ты в ней ничего не понял.

— Я всё понял! — упёрся я. — Там книга про город, про людей, про дом, про сумасшествие. И про колдовство там есть, кстати. Всё правильно написано — что если слишком много, то нехорошо, от этого люди, в конце концов, погибают, от жадности. Одного даже притопи-и из-за денег.

— К чему? Жадности к чему? — поинтересовалась Флора Дмитриевна.

— К деньгам, к власти, к любви… и вот к учению тоже, — отозвался я.

— В восьмом классе так рассуждать! — засмеялась Флора. — Перепишешь. Возьми Печорина.

— Я его не люблю, — сказал я.

— Ничего, — сказала Флора Дмитриевна и села рядом. Вплотную. Сквозь плащ был выпукло виден какой-то предмет в её кармане: портмоне или ключи… От нее сильно пахло духами.

— Ничего страшного, — повторила она. — Напишешь и без любви…

— Это обязательно? — понадеялся улизнуть я.

Флора Дмитриевна разгладила плащ на коленях и негромко сказала:

— Ты же умный парень… До каникул всего ничего, а табель твой не впечатляет. Будут неприятности, не только у тебя, а по цепочке. У нас у всех, понимаешь? И кто только дал тебе эту книгу…

— Никто, купил я её.

— Вот что, Александр, я скажу тебе, — оборвала меня Флора Дмитриевна. — Не умничай мне тут.

Я отвернулся. Флора Дмитриевна деликатно постучала пальцем по спине, по моей. Я зыркнул через плечо, яростно желая Флоре Дмитриевне пройти мимо и ничего не вспомнить.

— Есть один человек, — начала она. — Ему нужна твоя… — Она оглянулась по сторонам и выговорила безопасное слово. — Консультация.

Я развернулся и посмотрел на Флору Дмитриевну. Внимательно.

— Ничего плохого я никогда не предлагаю… детям, — заверила она торопливо. — Это просто… один человек, — Флора Дмитриевна перевела дух. — Сто лет их знаю, жили рядом, с сестрой его мы с мамой твоей учились в одной школе. Он младше меня. В мужскую школу ходил… Александр, ты вообще понял меня или нет? Саша? Нужна помощь… такая, от тебя. Именно.

— За это платят, Флора Дмитриевна, — бесцветно сказал я. — Не я придумал, надо что-то дать. Положено так.

— Он тоже в школе работает, — явно стесняясь, сказала Флора Дмитриевна. — В высшей, милицейской… Историю права читает. Ты можешь со мной зайти к нему? Прямо сейчас? Тут недалеко… — И она встала со скамейки.

Я поднялся следом. Не принято отказывать, не глядя на кверента.

— Он обязательно заплатит, — убеждённо сказала Флора Дмитриевна. — Ты не думай, там ничего криминального… или там подпольного — знаешь, такие цеха есть, сейчас пресса много пишет.

— Знаю, — бесцветно ответил я. — Шапки выращивали.

Флора Дмитриевна цепко ухватила меня под локоть.

— Никогда не слыхала… — несколько озадаченно ответила она. — Чтобы шапки, вот так… Пойдём.

И мы пошли.

Сначала прочь от Сенки, по бульварчику прямо — мимо детской площадки, лавочек, сонных дриад в застывших на зиму каштанах и клёнах. Потом направо — через дорогу вниз, Чешским переулком, минуя рынок, мимо беспечальной сецессии, мимо огромного здания Высших курсов и сонного сквера напротив — вверх, к здоровенному новому дому на углу, на горе. Такие дома называют «точечный».

Город медленно разворачивался перед нами и уходил за край зрения, следуя вокруг и позади, неотступно — домами, деревьями, мокрой мостовой: жёлтое на чёрном, серое с рыжим, вкрапления красного — словно хищная птица в листве или же змея у древа. Но ведь между птицей и змеёй, сказали бы некогда, целое небо земли? Как возможно сравнить их? Но этот город и есть небо земли, — ответил бы я.

Клянусь змеёй и птицей.

На перекрёстке, возле Анатомички, на вечно влажной брусчатке виднелась цепочка крупных, корявых следов наискосок — против перехода, поперёк перекрёстка. Глина выглядела вязкой и дышала, если так можно сказать о глине, не своей жизнью. «Кто мог так наследить? — удивился я. — Голем, что ли? Чушь, чушь, чушь».

Флора Дмитриевна говорила, но я не слушал.

Над писательским домом в низком сером небе крутились призраки.

«Это всё от вымыслов, — подумал я. — Сильная эта, как её… эманация…»

Призраки явно вели хоровод, складывали сложные фигуры и что-то выкрикивали дерзко. Некоторые смеялись, такой памятью о смехе — ну а что, в некоторых остаётся печаль, некоторые помнят про смех — это как янтарь: смола помнит о дереве над морем и дюнах, красных от закатного солнца, хотя от моря осталось только болото — и это в лучшем случае.

Призраки кружились и насмешничали — звали-хвалили вечер, ветер, смерч… или смерть. Дерзили…

Я прислушался…

— Саша?! — сердито сказала Флора Дмитриевна. — Александр! Что за бессмысленный вид? Сконцентрируйся, соберись… Ты же совсем не слушаешь, когда к тебе обращаются! Безобразие. Мы пришли, я сказала.

— Ага, Флора Дмитриевна, да, — ответил я, — слышу. Но не совсем… И вас тоже, в смысле.

Флора Дмитриевна вздохнула и остановилась. Даже очки сняла и платочком в незабудки протёрла. Строго нацепила обратно.

— Глянь, как листья кружат над четвёртым номером, — сказала она. — Просто вальс-бостон…

Призраки заметили нас — и ринулись.

«А это уже просто эмпатия, — удивился я. — Чего они вдруг?»

— Вот теперь мы пришли, — сказал я вслух и пропустил Флору в подъезд.

Снаружи что-то ударилось о дверь. Несильно.

— И зачем же так хлопать? — строго спросила Флора — Можно было дверь и придержать, ты у себя дома тоже так хлопаешь?

— Нет, только в школе, — огрызнулся я.

— Зачем? — кротко поинтересовалась она.

— Жду, может, развалится. Надеюсь, — нагло сказал я.

Ничего необычного поначалу не было.

Очень холодно, много бетона. Магазин «Книга-почтой» рядом с подъездом — сбоку, под гигантскими колоннами-опорами. Много света, но по-осеннему тусклого. Дребезжат стёкла в оконцах. Лифт. Второй лифт, побольше.

Хозяин дома, совсем седой, но совершенно не старый ещё мужчина.

«Юра! Флора!» «Входите, скорее в холл, с лестницы дует». «У нас ещё не затопили, Галя звонила, узнавала — сказали: прорыв».

Кислорожая блондинка-хозяйка: «Обувь, обувь, обувь! Коврик, коврик!»

Действительно холл. Просторный, ловко устроенный, с книжными стеллажами. Кресла, столик, макраме.

Комнаты — одна… вторая… Детская.

И она. Всюду она. Везде. Нежить. Смрт.

Я произвёл тактическое отступление к порогу.

— Что же ты? — спросила хозяйка. — Проходи… надо дальше пройти…

— Я так не думаю, — буркнул я, — и обувь не прячьте мою, буду собираться.

— Уже? — удивилась блондинка и улыбнулась криво. — Так быстро?

Флора Дмитриевна выглянула в холл и сделала зверское лицо.

Где-то в квартире закашлял ребёнок.

Нежить зазвенела вокруг — приятно, обморочно, хрустально и легко.

Смерть. Осень. Кровь. Положенное время жать. У меня заледенели руки.

— Нам надо поговорить, — сказал хозяин дома.

— Лично мне уже не надо, — ответил я. И отступил, почти за дверь.

— Надо, надо, — настоял он. — Проходи ко мне, в кабинет.

— Давайте тут, — возразил я. — Как вы говорите? Холл? Легче думать здесь. Много книжек.

Кислорожая хозяйка принесла поднос в китайские пагоды, чёрненькие чашки на нём, модно тогда было такое — всякая посудная мелочь: чтобы тёмная и с металлическим блеском… кофейник.

Так и сидели, кофе я пить не стал. Молчали минут пять.

— Ну что, давай знакомиться, — начал хозяин. — Меня зовут Юрий Иванович. Ткачук.

— Александр, — ответил я.

— У меня в кабинете книжек ещё больше, — сказал Юрий Иванович.

— У вас ведь сын есть, — быстрым шёпотом сказал ему я. — Целый сын, зачем…

— Какой сын?!! — спросил он удивлённо. — Нет, и не было!

— Простите, — вяло отмахнулся я. — Вы же и без меня знаете всё. Зачем комедия? Десять… нет, уже одиннадцать лет… Хороший мальчик, кстати, и на вас похож. Там с мамой не всё хорошо, да. Живут в…

— Да что на тебя нашло, — выпучил глаза мужчина и снял часы. — Ты меня с кем-то перепутал.

Я пожал плечами — и пожалел. Надо быть осторожнее в движениях, с больной спиной особенно. Особенно с такой квартирой за спиной…

— Хорошо. Ладно. Расскажу вам, что тут у вас с дочерью…

— А? — встрепенулся Юрий Иванович. — Ой, нет! Это же я…

— Астма, — мрачно изрёк я. — Думали, что астма. В первом приближении похоже. Совсем плохие анализы. Больничка. Раз в год, потом раз в полгода, теперь — плохие прогнозы, да? Кашель, спазмы, капельнички через день…

И я прислушался к негодующей спине… Как ни сядь, всё больно. Такой холод — что за дом, не дом, а склеп.

— Ты со всеми так? Сразу… — он помолчал. — Бьёшь бездоказательно? По больным местам…

— Нет, с теми, которые спорят, — мстительно ответил я. — И где тут бездоказательное, что не так?

— Всё это Флорка тебе набалабонила, — тускло сказал он. — Так и знал, что сплошное шарлатанство начнётся.

Я почувствовал некоторое смущение. Спина попробовала поболеть сразу в трёх местах, но сосредоточилась на пояснице. Холод никак не отпускал, и пальцы ныли кусачей суставной болью.

Не каждый раз в двух шагах от тебя столько смерти.

— И не напрашиваюсь… — сказал я. — Очень надо мне оно, фу. Да, про потери. Часы другие у вас, а эти вы не любите, не носили почти, кто-то подарил… А вы на кафедре же? Работаете на какой-то кафедре?

— И что?

— Часы у вас были, другие — любимые… Сейко… да, она… Вам их привезли… Капелла ездила какая-то? Струнная…

— Предположим, — заинтересовался он.

— И кофе, — вдруг брякнул я, — не могу понять… Растёт кофе? Нет, ну как такое может быть? Выкипел, что ли?

Ткачук в первый раз глянул на меня заинтересованно.

— Про кофе Флорка ничего не знает. Конкретизируй, мне интересно. Продолжай.

— Так вот, часы ваши, в том самом месте, где кофе… растёт.

— Ну, допустим, — пошёл на попятную Юрий Иванович. — Продолжай.

— Что-то не пойму, это команда? — уточнил я. — Вы мне ответьте, что это за кофе, за который часы упали? Наверное, вы там просто чашки не моете…

— Смешно, — отозвался Ткачук.

— Свинство не смешно, а противно, — возразил я. — А ещё вы собак боитесь… И стажировка… Нет, командировка. Нет, это что-то ещё… Конференция? В ГэДэЭр, да? Ждёте, никому ещё не говорили, да? Там зависит от…

— Так, ну всё, — посерьёзнел он, — достаточно. Я понял.

— На девочку смотреть не буду, — сказал я. — Ни к чему это.

— Хорошо, — вдруг согласился он. — Значит, так. Про кофе ты интересно сказал. У нас кофейное дерево есть. Привезли с Кубы, совсем был росточек. Выходили его женщины наши, вырастили — теперь огроменное растение, просто не куст, а дерево! У меня рабочее место, ну, стол мой — рядом с ним. И… — Он характерно так потёр сложенными, как для молитвы, ладонями нос. — И… мне его доверили поливать. Летом. Ну, женщины наши, кафедральные, в отпусках — я поливал, как написали. А теперь вот, думаю — я, когда там возился с лейкой этой, часы снял, а потом — или кадку задел, или сами часы столкнул… Главное, я теперь понял, где искать — и ведь ты про кофе просто знать не мог, про куст этот.

— Вам красные ягодки понравились, — встрял я.

— Итак, — продолжил преподавательским тоном Юрий Иванович. — Вернёмся к собакам…

— Нет, — быстро ответил я, — это выливали переляк, я знаю, и слушать не стану. Дело было в Сне… Сно… во сне? Нет, не про сон… Название какое-то… Седов, Саднёв…

— Седнев. — ответил он. — Да, так и есть. Был там?

— Интересная церковь, — увильнул я.

— А! — обрадовался Ткачук. — Ты про чертей? Знатное дело! Столько картинок… Даже снилась дурня всякая.

— Между прочим, там много чего по делу, — заметил я. И взял чашку — пересохло во рту. — Ребёнок у вас болен, — сдался я и отпил совсем холодный кофе. — Очень сильно… — и я положил в кофе сахар. Кусочек. — Сильно очень, — ещё кусочек. — Не должна жить… — закончил я.

Мы услыхали, как на кухне что-то разбилось.

— Подслушивают, — сказал Юрий Иванович. — Как дети. Пойдём в кабинет, всё-таки там двери.

И я пошёл, за ним, а не к дверям входным, как собирался. Ошибочных шагов совершено было достаточно: одиннадцать — ну или на пару больше, теперь неважно уже.

В кабинете действительно была масса книг: художка, специальная литература — много на немецком, кое-какие старые издания — клееные и подшитые переплёты. Крутящееся кресло, тахта, стол, стеллажи, даже и над дверью, венок из сухоцветов, холод…

Я оглянулся. Из шкафчика, встроенного в середину стеллажа, на меня смотрела кукла — сверху вниз. Высокая и любезная.

«Ты старая вещь, — подумал я. — Сама по себе. И я тебе враг, вот что плохо. Смотри, как устроилась, зараза. Высоко на полке — подальше от ребёнка, чтобы. Ну, да…»

Пальцы ломило. Кукольные ресницы дрогнули, и уголок бледного рта еле заметно приподнялся…

Дикие гуси заплакали где-то неподалёку, хоть и в неближнем краю — с таких-то высот услыхать выкликание нетрудно. Выше, чем призраки, и ниже, чем небо моё, стремилась стая и звала-звала-звала на ту беззаботную и невозвратную сторону, где если и есть холод, то уже нет боли. И даже памяти о ней… А реку я не расслышал тогда — слишком много слов вокруг… Старых и новых — пустых, по большей части.

— Это, — сказал Юрий Иванович, встал на кабинетную стремянку, открыл стеклянную дверцу и достал прекрасное пугало. — Знаешь, как называется? Нет? А говорил — всё знаешь… Автоматон, вот… Штука такая, немецкая. Шоколадница. Поворачиваешь ключик, вот так. Она держит в руках поднос с чашкой. Подходит к гостю, шоколад ему предлагает. Когда гость берёт чашку, она ждёт, когда на поднос пустую поставят. Разворачивается, на исходное место семенит, а ещё глазами водит сюда-туда, кокетничает значит так. Дед наш из Германии привез. Или не из Германии? Вроде из Вроцлава, это же Польша, да? — и он аккуратно поставил Шоколадницу на стол.

— Это слишком неживое. Смерть, — сказал я. — Насколько я понимаю… Уберите, руками трогать не хочу.

— Что значит «смерть»? — спросил Ткачук. — Можно пораниться? Не пойму…

— Так мне рассказывали, — начал я. — Есть разные вещи, разные люди, разные дороги… Ну, вещи, они бывают бездушные, но не пустые — некоторые. Одни бывают полезные, а другие — вредят… Их так сделали. Но некоторые — они вообще с характером. Я думаю, это от материала зависит, вот и дерево, и глина, и мука…

— Колобок, — мрачно улыбнулся Ткачук.

— А люди, разные… Ну, они вроде как налаживают приборы, только это не механика и не калькуляторы… а другие люди, обычные… Так вот: первые — они починяют тех… А некоторые создают…

— Опять колобок, — тонко заметил Ткачук.

— У всех свой уровень, — назидательно сказал я. — Вы хотели слушать или вам не с кем обсудить Колобка?

— Чего бы не побалакать, — улыбнулся он.

— Ну вот, люди, эти… да. Бывают, которые сразу во врачи идут — чтобы и тело тоже чинить, а бывают вот такие, как я, они чинят… ну, как вам сказать, внешний контур, отражение. Или видят такое, таких… такие вещи, тогда надо препятствовать.

— А ты чувствуешь душевнобольных? А как? — вдруг спросил он.

— А когда такому препятствуешь, таким… то сталкиваешься с… Ладно. Всё равно не поверите. Но это всё правда. Её доступная часть… И да — в такое лучше не верить. В такие вещи… они не только контур, иногда что-то большее… Меньше знаешь, крепче спишь.

— То есть ты сталкиваешься с неживым? — осведомился Ткачук. — Ходишь ночью на кладбище? Я правильно понял?

— Ночью я спать пытаюсь, — ответил я. — Вы поняли не совсем правильно, ну, хоть посмеялись — и то хлеб. Это всё материализм, он как каша, обволакивающий. Что и следовало доказать.

— Какая каша? — сломленно поинтересовался Ткачук.

— Овсяная, — ответил я. — Мне пора. Душевнобольных я чувствую, как нескольких людей сразу, это очень мучительно, им в первую очередь.

— Мучительно, — повторил Юрий Иванович. — Сварить тебе ещё кофе? Горячий? Ты подожди, присядь…

— Спасибо, у меня всё есть, — откликнулся я. — И мне пора, уже полчаса. Очень было неприятно познакомиться… С вот этим…

— Интересный ты парень, — сказал Юрий Иванович. — Как говорится: ни вам здрасьте, ни мне до свидания. Хоть скажи, возможно, гипотетически, допускаю, сейчас. Ну, вот теоретически, ты за работу возьмёшься? Ведь… Что, правда умрёт? И ты ничего не сделаешь, чтобы… препятствовать. Знаешь и не сделаешь? Умоешь руки? Тут казус…

«Сам ты казус», — мрачно подумал я и глянул в окно.

Небо с высоты одиннадцатого этажа казалось ближе. До головокружения. Я смотрел в окно: крыши видел я, там, внизу. И улицу, нисходящую с холма — облетевшие столетние каштаны над ней, провода, фонари, совсем крошечных людей. Осень и крыши. Три пополудни, последнее время.

— Всюду кусочки сахара, правда? — спросил я у Ткачука. — Особенно много, там, где… — я глянул искоса на безукоризненно фарфоровый кукольный профиль. — Там, где девочка… В кровати, например. В последнее время — по всей квартире. Такие малюсенькие кусочки, аккуратные.

— А… а… — начал Ткачук. — А отку… а, правда, как?

— Дамы уйти должны. А вы — выйти, на лестницу, например. Я считаю, тут опасно для вас будет. Оно же вас знает, — ответил я.

— Что оно? — напряжённо спросил Ткачук. — Скажи, наконец-то, полным предложением.

— Это их, таких существ, как только не называли, — сказал я. — Потерчата, навочки, криксы. Разные имена, разные вещи. Раньше.

— Наволочки? — удивился Ткачук. — Это же постельное!

— Без спины, — уточнил я. — Кстати, они не редкость, тут вокруг сплошные трупы, некоторые ещё с довойны… Ну, — я осёкся. — Это вам необязательно. Оно всё равно что-то плохое, гораздо больше, чем вы представить можете. Во всех отношениях.

— Так откуда сахар этот… — продолжал допытываться Юрий Иванович. — Ты мне скажи, не морочь голову, что действительно все эти… это… не вспомню, всё равно, ходит тут? А почему мы не видим?

— Значит, так, — и я вышел на середину комнаты. — Смотрите, слушайте, молчите. Тут у вас… неживое, но ходячее и голодное, оно у вас кубло свило, со всеми удобствами. Имя его не пойму, да это и не важно. Удивительно, что вы ещё действуете… дышите, а ведь живность…

— Был попугай, ага… — как-то надтреснуто сказал Юрий Иванович. — Настоящая корелла. Странно так сдохла… И… и… ну, неудобно как-то говорить про такое, я не какой-то там… суеверный этот вот, дикарь тёмный, я юрист, но…

— Постараемся без «но», — сказал я. — Хорошо, ладно: скажу. Так, с понта, подобное не встретишь. Я постараюсь его… это… называть пока не хочу — вышелушить, только оно такое… старое… сильное, хитрее меня. Будет хорошо вам стоить, — ответил я. — Надеюсь, вы понимаете меня правильно, в этот раз.

— Я, — ответил он, — всё понял. Я не деньгами, а вот, — и он достал из-под тахты коробку, с усилием, надо сказать, достал. — Поблагодарю. Вот. Из Венгрии привёз, «Орион». Но это в случае видимого успеха.

Коробка заинтересовала меня более чем.

Отнесите, пожалуйста, в другую комнату, — попросил я Юрия Ивановича, — и там припрячьте его. Спасибо.

— Корейская трубка? — спросил он по дороге.

— Ага… — откликнулся я. — Именно.

«Цена препятствия, — подумал я. — Вот слово и сказано. Осталось дело».

Я знаю, и знание моё печально.

— Назови имя, — спросил я у того, что наливалось давней яростью у меня за спиной.

— А… а… Лиза? — спросил вернувшийся Ткачук. — Я вот думаю, думаю, — начал он.

— Надо надеяться, — сказал я. — Будем верить, что у меня… хватит мозгов.

— А если нет? — поинтересовался он.

— Тогда ноль три сначала и ноль два потом, мне и девочке, — ответил я. — В худшем случае — психбригаду, ей.

— Нет, так не бывает, — вдруг сказал он. — Я сейчас понял всё. Это… — Он опять сложил ладонь к ладони и пальцами потёр нос. — Это гипноз… Внушение. Вымогательство. Бред!

— А у вас за спиной мультик, да, — бесцветно сказал я. — Мне вот страшно, а вам?

Он оглянулся, и выглядело это смешно — глава семейства волновался и тёр сложенными ладонями нос — так и замер немного наклонясь, отчего вся поза получилась угодливой.

Кукла слезла со стола, поболтала изящно обутыми ножками, спускаясь с кресла и, неизменно радушная, улыбчивая и доброжелательная, шла к нам, беззвучно. Впрочем, не совсем — немного поскрипывала. Мебельно так… Солидно.

— Ремацизма, — потрясённо сказал я. Бабушкино, кстати, слово. Так она меня обзывала, стоило мне охнуть про спину, например, или колено…

Злое изваяние надменно обратило ко мне улыбающееся лицо.

— Вовсе нет, — прохладно сказала кукла. — Мне не больно. Совсем. И хватит сил, вполне. Спасибо.

В руках у меня была только чашка с недопитым кофе, всего лишь. А полагается не появляться где-либо без соли, воды, ореховой палочки, воска — да кто же выполняет их, эти правила. Каждому своё невыполнимое испытание и котёл смолы в придачу.

— Выйдите, — прошептал я.

— А? — обалдело сказал Ткачук. — Как? Ку… куда? Чего она… ходит? Кто разрешил!? — почти крикнул он и сорвался на фальцет.

И тут она ответила, не словом, но делом — явила десятую часть своих сил, можно сказать…

Кукла словно встала на цыпочки — или подросла, хищно воздела руки, подносик свалился с них на пол, протарахтел кратко, и пока мы наблюдали за этой жестянкой, Шоколадница зарядила по мне чем-то определённо мерзким, в смысле закляла, вербально, ну, устно — попыталась, по крайней мере. У меня чуть уши не оторвало… И зубы лязгнули. Настольная лампа выдала яркую вспышку и взорвалась красивой стеклянной пылью. Я видел, как, согнувшись в три погибели, выползает Юрий Иванович из собственного кабинета, как за окнами тёмно-серой пеленой стягиваются тучи, как призраки вперемешку с бурыми листьями бьются в окно…

— Значит, так, да? — мстительно сказал я. — С позиции силы? Ну-ну…

Сначала мне удалось с книжкой, они редко меня подводят. Мне удалось обрушить на фарфоровую дрянь не одну книжку, а три. Альбомы, кстати, Бидструпа — большой формат, редкая редкость, для изваяний болезненно, очень — даже и для ходячих. Кукла ахнула, замахала ручонками, завертелась — потеряла инициативу. Дар явился ко мне — полностью.

— Не прошу, а требую: кровью, дыханием, желанием, — сказал я в чашку. — Четыре ветра, три земли — лежала незнама, стань за адама. Жизнь моя полна в тебе. Тут и аминь.

Опять пришлось кусать себя за губу, откусывать кусочек ногтя, плевать и цыкать зубом… Никакой культуры творения, что да, то да. К тому же грязь на полу — ведь я вывернул на порог всё, что было в чашке — сахар и гущу. И даже успел всю эту липкую черноту разделить на несколько крошечных кучек, пока Шоколадница превращала Бидструпа в пыль.

Потом, этого совсем краткого времени мне хватило, чтобы начертить на пороге комнаты несколько знаков из тех, что возникают на стенах или светятся, не сгорая, — их ещё читают справа-налево, многие из них… ну, цихошá… ша… тсс.

Кучки сахарнокофейной гущи потрепетали на полу, словно сонные мотыльки, а затем оформились в некоторое подобие пластмассовых воинов, по пятнадцать копеек каждый. Храбрая четвёрка склонилась перед демиургом, в смысле — липкие создания решили послушать свои задания на сегодня.

— Итак, — сказал я и указал на Шоколадницу. — Сделайте ей столько печалей, сколько успеете, и три неприятности сверх того. Воля моя такова. Вперёд, гушлики!

Кукла чуть не вывернула шею, водя подслеповатыми глазами, затем насторожилась и явно двинулась на звук моего голоса, за что и поплатилась, как всякое существо, слепое во зле.

Я храбро закрыл дверь — хлипкий переплёт планок и узорного с дымкой стекла — и прислушался.

Топот, цокот, скрип… Хор комариных голосов. Треск.

— Ты точно знаешь, что делать? — тревожно поинтересовался Ткачук и показал под дверь. Оттуда, подобно дымку, струилась кофейная пыль, пытаясь вновь стать неустрашимым воином, безрезультатно.

— Теперь трое, — ответил ему и себе я. — Времени минут десять, ладно — двадцать, если они ей уши залепят. Отойдём от порога, давайте.

Мы расположились в этом их холле на полу, и всё вокруг было прежним, почти. Отчётливо было слышно сразу несколько звуков: за дверью кукла отчаянно рубилась с кофейными гушликами, на кухне тревожно тарахтели тарелками и прислушивались. В дальней комнате закашлял ребёнок. Тяжело, со всхлипами.

Беседа на кухне оборвалась, через минуту в холле появилась мадам Ткачук и Флора Дмитриевна с нею.

— Юра! — удивилась хозяйка дома — Чего сидите под дверью? Что-то случилось? К Лизе заходил?

На дверь изнутри обрушился удар, видать, кукла расправилась с последним воителем и рвалась на волю, одна только надпись на пороге мешала ей. И закрытая дверь, конечно, тоже, но — формально.

— Что происходит вообще? — окрысилась хозяйка. — Что у вас там, Юра? Собака? Откуда? Мы же только что обои…

Дверь снова подверглась атаке, стёкла в её переплёте задребезжали и пошли трещинками — словно лёд, над тёмной безучастной во…

— «Морозко»! Потрескалось! Смотри! — простонала мадам Ткачук. — Еле достали! Юрий, чего ты сидишь? Лиза же!

Из-под двери вытекла струйка воды, мутной. Видимо, Шоколадница смывала знаки.

Пришлось повторять их на двери, стекле, притолоке.

— Там есть леечка, — сухим шепотком проинформировал Юрий Иванович. — Растения я… Как она, как?

У меня сломался карандаш, дверь подрагивала, в кабинете кто-то ходил. По паркету… по ковру… по паркету… цок-цок-цок, вздох… глухое топ-топ-топ по ковру. И кулачком в дверь.

— Ну, — буркнул я. — Вы все выйдите, пожалуйста, говорил уже. Я тут останусь… И мне нужны три зеркала только, вот. А ещё соль и специи. Какие у вас есть?

— Травяной сбор, — бескрыло ответила хозяйка дома. И обратилась к мужу опять. — Юра, — заговорила женщина возмущённо, — Юра, ты что, хочешь оставить его с Лизой? У неё же серёжки золотые в ушах!

— Сбор свой сами пейте, всё равно не поможет, — позлорадствовал я. — Значит, смотрите, тут у вас ЧП, я вопрос решаю сейчас. Положенное беру по исполнению. Всё, что надо… что полагается, в таких случаях… И вообще, Флора Дмитна сказала: «Консультация», я думал, у вас запонка пропала или документы, а тут Смр… — и я осёкся.

— Что?! — пискнула мама девочки.

— Цистит, — сердито ответил я. — Два камня в правой почке. И придаток. тоже справа, заинтересован. Всё, или будем чтокать дальше?

— Кккк… — начала она, становясь интересной, большеглазой и немного зелёной. — Ккк… отккк… Пффф… Юра!

Юрий Иванович смотрел на меня снизу вверх, с неподдельным интересом. Флора Дмитриевна, застывшая в кухонном коридоре, мелко дёргала лицом и всё время сглатывала.

— Иди, Галя, на кухню, принеси всё, чего просили, — приказал он и встал. — Соль эту.

И обратился ко мне: «Большие зеркала или малые?»

По дверным стёклам провели чем-то острым, будто когтем.

— Два больших, одно среднее. Какие не жалко, — ответил я. — Выбросить надо будет их потом.

— Специи, это не сбор, — крикнул я в кухню. — Перец какой-то принесите…

Юрий Иванович улыбнулся уголочком рта.

— Можно мускат, — добавил я.

— Нет у неё муската, — вздохнул он. — Только чаи почечные и перекись. Говори, чего делать.

Я вдруг понял, что они разведутся: беспричинно, внезапно, странно. И ничего не будет предвещать, и ничего не останется. Ничего — словно в заголовке эта странная новость прописана, буквами невидимыми, но несомненными. Ничего — даже ребёнка, почти что общего.

— Нужны три зеркала, и всю соль, какая есть, ещё мне гвозди понадобятся. Откройте всё в квартире, кроме этой комнаты, во входной двери достаточно замки заблокировать, с девочки снять всякое… ну, на резинках, заколки. И серёжки.

— Тебе отдать? — радостно поинтересовался Ткачук.

— Вы только о таком и думаете, да? Про отдать? Деньги, да? И про золото в ушах? — поинтересовался я.

— Допустим, — озадачился Ткачук. — А что?

— Так вы удивитесь немножко, — ответил я. — Мне сейчас не до того, и шарлатанства тоже здесь нет в данный момент настоящего времени. Нет.

Вернулись дамы.

Ткачук выхватил ужены из рук снаряжение и развернул ту к двери. — Иди, Галя, пройдись, — бесцеремонно заявил он. — В парк!

— А вам, Флора Дмитриевна, — противным голосом сказал я. — Вообще пришла телефонограмма. Там про какие-то трубы. А вас в школе-то и нет. Это прогул, да?

— Это я отсутствую, — отозвалась Флора. — Спасибо, что предупредил, я с этими трубами с ума сойду скоро.

— Значит, пока что «н» в журнал, — ответил я. — А в следующий раз — с родителями.

Та, которая Галя, обернулась прямо из дверей.

— Шутишь шутки, да? — спросила она полуутвердительно. — Со взрослыми?

— Это детский уровень, — нагло сказал я. — А вам в парк.

— Пойдём, Галочка, пойдём, — ласково выпихнула её Флора за дверь. — Это подростковое, обезьяний возраст. Сейчас они все неформалы…

— Ненормалы! — пыхнула яростью Галочка.

— Я всё слышу! — прокричал я в закрывающуюся дверь. — И делаю выводы!

— Болтун, — сказала кукла из комнаты голосом Ткачук Галины. — А, болтун… Открой мне, и мы будем говорить долго-долго…

— С матрёшками не общаюсь. У тебя же сразу кончатся все слова, — ответил я, — а потом и жесты. Колода кретинская.

Она ударилась об дверь, скорее всего, с разбегу — я слышал топот, цокот и скрип, но надписи отбросили тварь подальше от порога, на исходные позиции.

— Не хочется во всё это верить, — задумчиво сказал Ткачук. — Почему такое случается?

— Можно теорию на потом оставим? — злобно поинтересовался я. — Сейчас практика в ходу.

— Как нога? — донеслось из-за двери. — Не болит? Я доберусь до тебя, урод…

— От урода слышу, — немедленно отозвался я. — С такими ногами, как у тебя, только на помойку добираются. Как раз там листья жгут, полено.

Дверь вздрогнула, из уголка переплёта вывалился кусочек стекла.

— Дайте мне бумажечку, — прошептал я Ткачуку. На месте выбитого куска стекла явилась кукольная ручонка, потом нос. Я вытащил из кармана гвоздь и ткнул наугад. — И карандашик поточите, скорее.

— Ай! — крикнула Шоколадница. — Нечестно!

— Ты зато сильно честно ожила, — сказал я в эту дыру и кинул туда соль. Из скола донёсся вой. Я послушал причитания и заткнул скол чьим-то тапочком. Мелькали тогда такие, кожаные шлёпки. С озере Рица: сверху мех, прошиты шнурком, мягкие…

Юрий Иванович покрутился по холлу, нашёл тетрадку, ножик.

— Ты так и не сказал, сколько возьмёшь… Всё-таки. Вместо того. Может, договоримся? — спросил он и дал мне листик в косую линейку. — Флора о таком говорила… — Сотка? Две? Дорого же…

— Нельзя деньгами, — буркнул я и зачиркал карандашиком… — Понимаете? Закон такой. Нельзя. Но… Сейчас я ей напишу, расписание на вторник, блин…

— Но если очень хочется, тогда можно. Это понятно. Можно найти способ или путь, как юрист говорю сейчас.

— Тоже нежелательно, потому что лёгкий.

— А что у вас насчёт прямого пути? — перестал улыбаться Ткачук. — Или вы всё время в обход? Настоящие герои?

— Нету, на самом деле, прямых путей, — ответил я. — Вы вот были на море?

— Многие были на море, да почти все, — отбился он.

— Видели, как море наступает? На сушу — два шага вперёд, шаг назад, кусочек за кусочком… Это прямой путь. А река по-другому: подточила, размыла, подрубила, обрушила — и дальше. У неё времени меньше. Перегородить же могут. Мы — как реки, находим путь, чаще непрямой, но нельзя не течь, тогда сразу смерть — она нас находит, когда мы… не движемся…

— Хм… — заметил Ткачук. — Интересное сравнение… Расскажешь, для чего зеркала?

— Нет, и не просите.

— Хм-хм, — продолжил он. — Ну а что делать мне?

— Я скажу, что знаю, — начал я. — Вам надо сквозняк сделать в квартире, девочку принести сюда и… спрячьтесь где-нибудь. В шкаф, например…

— Нельзя. Закрытого боюсь, буду задыхаться, — бесцветно ответил Юрий Иванович.

— Тут такая тема: оно вас видеть не должно, увидит — и капец. Я б вам уйти предложил, но вы же ребёнка не бросите, я так понимаю…

— Правильно понимаешь, — ответил он.

— Но и вас, и дитё видно быть не должно, — гнул своё я. — Придумывайте скорее. А ещё мне нужен мел… — сказал я и прислушался. Кукла пыталась выдавить тапок из скола. — И градусник.

— Конечно, — ответил мне Юрий Иванович. — Вия смотрели, знаем. А термометр зачем?

«Если б ты знал… — злобно подумал я. — Вспотел бы уже давно, как тот больной перед смертью…»

— Чтобы измерять, — сказал я. — Жар.

Кукла с той стороны прокашлялась, похрипела и неожиданно тонким голосом завела обычную подменскую песню.

— Больно! — пищал детский голос. — Больно, ой… Папа! Открой…

В проёме от выбитого стекла показался глаз, моргнул. Я закончил писать и быстро прилепил бумажку прямо к вражьему зрачку.

— Ай! — взвыла тварь вскоре. — Подлый! Злой! Я тебе… я тебя… — и отвалилась назад, бухнувшись об пол, словно переспелый белый налив в августе.

— Что ты с ней сделал?

— Это палиндром, — бесцветно сказал я. — Кабан на бак. Им от такого дурно.

После провала операции «голос» бездушная сосредоточилась на дверных петлях и ручке.

От двери повалил едкий тоненький дымок и посыпалась белой трухой краска.

— Я вырву тебе сердце, — сказало существо с той стороны. — Нет… глаза.

— Сразу? — спросил я.

— Да! — радостно взвизгнула она. — О, да! Да!

— Торопыга, — отозвался я. — Это твоя первая ошибка. Жила-жила, ума так и не нажила…

— Это почему? — подозрительно поинтересовалась создание.

— Я сразу выкручу тебе руки, — пообещал я. — Обе. «Белой королевой». Подготовься и порадуйся.

— В чём тут радость? — подозрительным тоном спросила кукла.

— Ну, — ответил я, отмахиваясь от дыма. — Ты сможешь покусать себя за локти. Даже обгрызть их. Представься, кстати.

— Мразота, — рассвирепело существо.

— Неприятное имя, — поддержал разговор я — Можно я буду звать тебя Зо? Сокращённо. Ну, не псишь, не псишь — от тебя скоро как раз столько букв и останется, Жо… то есть, прости, Зо…

Дверь выгнулась наружу, словно парус, и захрустела.

— Несите пододеяльник, даже два, поменьше и побольше, — быстро сказал я Ткачуку. — Девочку сюда скорее тащите, только без обуви и без носков. Наденьте на неё маленький пододеяльник, на всю, запеленайте. Это важно.

Дверь раскалилась, даже и непонятно как, потому что гореть она не горела, однако все мои буквы темнели, осыпались, петли дребезжали…

Я начертил в воздухе перевёрнутый Эйваз[60], и дым унесло обратно, под дверь в кабинет. Кукла яростно заперхала.

— Дальше что? — спросил Юрий Иванович. Девочка покоилась у него на руках маленьким сиплым комком.

Я выдвинул кресло в центр холла, отодвинул стол от стены, расположил их на одной линии. Замкнул вокруг стола круг, прячущий от духов и сосудов нечисти. Мел, трава, соль… блукай мимо, боль. В спине что-то предательски хрустнуло.

— Быстро в кресло её посадите и натяните пододеяльник целиком, да. Да, вот так, чтобы лица не было. Теперь слушайте, скоренько лезьте на стол и второй пододеяльник на себя и что бы тут ни случилось — не смотрите, — сказал я. — Всё металлическое снимите: с девочки, и с себя тоже, с рук… И… если молитву какую помните — можно применить.

Дважды просить мне не пришлось. Ткачук резво запрыгнул на стол, тот только скрипнул. Перед тем, как укрыться в непроглядном пододеяльнике в синий цветочек, Юрий Иванович спросил.

— Всё будет нормально? С Лизой?

— Все усилия приложу, — ответил я. — Это же в моих интересах. Но помните — ни звука, вас нет тут… для… ну, вы поняли уже.

Я подошёл к девочке. Белый в розы свёрток в кресле поскуливал от страха.

— Приготовься, — сказал я тихо.

— К чему? — спросила она сквозь ткань.

— Сейчас глупость скажу, а ты повторишь. Точно за мной.

— Глупость? — уточнила девочка. — Повторить?

— Ага, — отозвался я и заметил зелёный фломастер на полу.

— Как на пении, — покорно сказал ребёнок.

— Именно, — подтвердил я. — Готова?

— Да, — пискнула она.

— Теперь закрой глазки, посмотри ими закрытыми вверх — сказал я. — И говори глупость.

— Я не могу смотреть закрытыми глазами, — печально пропищала девочка, — ни вверх, ни вниз. Никуда. Ничего же не видно.

— Ты просто никогда не пробовала, — ответил я. — Постарайся, и всё получится.

Она вздохнула.

— Сон ото нос, — сказал я и зевнул, нарочито громко.

— Сон ото нос, — повторила девочка и обмякла сонно.

— Очень, — пробормотал я, — очень хорошо, тебя тут нет, а говорить за тебя будет Лицо. Исключительно глупости.

Я нарисовал на пододеяльнике лицо — серьёзной, даже несколько надутой девицы, потом косички, чёлку. Слегка оттопыренное правое ухо. В целом вышло чуть саркастично и немного криво.

— Ты будешь ты, — удовлетворённо сказал я. — Ответишь, когда придёт время слов.

После этого пришлось дуть, плевать и бормотать. Позади нас, в самом верху стены, отклеился краешек обоев. Магия, хоть и идёт к вдыхающим и выдыхающим, многое рушит на своём пути. Таковы условия.

— Почему я зелёная? — возмущённо спросило Лицо.

— Это цвет надежды, — благостно ответил я. — К тому же ты, по всему судя, желчная. Это тоже зеленит… И больше думай над тем, что говоришь. Слова ответственны.

— Хм… — отозвалось Лицо.

Большое зеркало, одно из тех, что принёс Юрий Иванович, скрыло меня почти полностью, я выставил его перед собой чуть наискосок, упёрся ноющей спиной в кресло и стал смотреть в другое, среднее — то, что выдала Галя: совсем небольшое, толстое зеркало на деревянной подложке, с подставкой сзади. Стародевье несколько. Стекло его дрожало и прямо на глазах покрывалось инеем. Ещё одно зеркало, тоже довольно большое, стояло, прикрытое пледом, у стены.

Дверь в кабинет рассеклась надвое почти ровной трещиной, постояла мгновение, поразмыслила — и тут же разошлась в стороны, ровно и торжественно. «Как в метро», — с определённым восторгом подумал я.

Шоколадница явилась в проёме тёмной фигурой, вся в пыли и несколько растрёпанная.

— Где ты, недомерок? — с порога осведомилась она. — Ты мешаешь мне присутствием и кознями.

— С умом надо любое дело делать, с умом… — сказал я из-за своего зеркала. — Если ты кукла — сиди себе прямо, а если злой дух — изыди беспрекословно. Тут и аминь.

Ответное проклятие поразило не только зеркало, кресло с укрытым за Лицом ребёнком, обои, но и плафон… выпендрёжную люстрочку в этом их холле. Столько искр, хрустальная пыль и осколки веером. Потрясающе, одним словом. Во всех смыслах.

— Выыхоодии, — сказало создание. — Выходи, живая плоть. Выходи, и поговорим.

— О чём с тобой говорить? Ты же вся трещишь. Возможно, это шашель… Но, может, и возрастное, у тебя откладываются соли?

Кукла изрыгнула фонтан ругательств. Затем начала швыряться дохлыми мухами, сильно пригоревшими кусочками сахара, потом в ход пошла откровенно грязная магия. Запахло стоячей водой и плесенью. Моющиеся обои радостно отклеились и залопотали, подобно стягам на нездешнем ветру. Чёрный кофейный сервиз хищно взвился под потолок и принялся барражировать там, явно высматривая.

— Ну, выйди, — просила Шоколадница, — выйди, сделай дело.

— Мои дела не твоя забота, — ответил я, глядя в заиндевелое зеркало.

— Я найду их… — проскрипело изваяние, — тех, других, тоже людей. И тогда ты выйдешь…

Она торжественно, словно фрегат, развернулась, поскрипывая, и — прямая, смертоносная, неизбежная, отправилась искать. Для начала в детскую. Такие всегда ищут именно там.

— Какой ужас! — возмущённо сказало Лицо. — Ей мало ноги оторвать! Вдребезги такую люстру! Хамка!

Я занялся коробком спичек. Вернее, серой. «Гомельдрев[61] — верный спутник чародзейчиков, — подумал я. — Почему я не взял с собой иголки?»

В дальней комнате что-то заквакало радостно и ненасытно, прошлёпало омерзительно склизкими звуками, раздался хриплый визг, чавканье. Потом что-то шумно лопнуло, и по квартире полез тухловатый запах. Через несколько минут Шоколадница вернулась, ещё более разъярённая, если такое можно себе представить.

— Признайся мне! — гортанно вопила деревяшка. — Признайся, ничтожество… Кто ты?!

— Шахер-махер-штыц, — уютно сказал я из-за зеркала. — Ты наступила на жабку бумажную всего лишь, и вот уже сколько визгу… А впереди у нас много развлечений, можешь начинать грызть сахарок, дровыняка.

Она обернулась вокруг себя на одной ноге и выпустила из-под чепца косы. Грациозно и хищно. Выглядело красиво. Эти манипуляции с причёсками, конечно, не новость, но смотрятся эффектно. Ну и костяные шпильки в разные стороны.

Шоколадница начала кружиться: конечно, противусолонь, конечно, медленно и, конечно, подросла, оборачиваясь. Явились кукольные щиколотки и немного стёсанные каблуки туфелек.

Я сгрёб обломанную со спичек серу в кучку и вытолкнул эту химзащиту прочь, так, чтобы та оказалась перед большим зеркалом, с пляшущим отражением в нём.

Кукла запела:

И косы её, выпущенные из шёлкового плена, зазмеились медью, стали расти, стали искать.

Зеркало в руках у меня дрогнуло и заиндевело. Оно увидело, а я услыхал погибель — уж очень старую песню завела Шоколадница. Такими закликают: есть, быть, прясть, стать — и послушно приходят все — и даже герои. Отказать нельзя…

… Когда-нибудь осень спустится за мной. Серпокрыльцы Божии — стрижи — эмигрируют в Аравию Счастливую, и небо опустеет. Дерева за окнами будут рыжеть и жухнуть, а боярышник в саду — пламенеть. Город затихнет до прозрачности — леденчик горький, ясный вечер, спелый плод. Сны, его и мои вперемешку, вновь явятся на перекрёстки — где мёл, и орехи, и яблоки, где из чертополоха и вереска, ям и яров уже воспряли чаровники и заклятые. И, позабытые нынче, спрашивают бывшие имена — ибо паче памяти любопытство. Где я не отвечу, но спрошу и узнаю каждого — по цвету выбившегося вихра, отблеску пламени в зрачках, лукавой повадке; о каждом, каждом, каждом — ведь дар не подарок.

— Джура, джура, джин… — пела-выводила Шоколадница, кружилась ровно и кланялась легко всем краям тьмы. Пострадавший в столкновении с досадной жабкой, подол шёлкового платьица её лопотал и посвистывал в такт оборотам. Рыжие косы длились и тянулись, шуршали и шарили, радовались. Искали.

— Жура, джинджура…

Косы вились по полу радостными змейками, выискивая живое. Одна достигла зеркала и заметалась, ненавидя и злостясь, не чувствуя, но ощущая моё присутствие, живую кровь и дыхание.

В кабинете у Ткачука что-то упало.

Кукла запнулась на миг, и косы метнулись прочь от зеркала и кресла.

— Было такое, — завело дозволенные речи Лицо таинственным гундосым голосом. — К одной женщине пришёл дядя. На пятый этаж…

Косы прошуршали обратно, взвились и опали вокруг белого свёртка бессильно, словно сухие лианы.

Кукла подала хриплый голос из самого средоточия косм и темноты.

— Что ты мелешь? Какой ещё этаж?

— Пятый, — невозмутимо пискнуло Лицо.

— Что мне до них? — злобно спросила кукла.

— А ничего, — невозмутимо отозвалось Лицо. — Слушай и не гавкай, тоже мне. Дошёл он до неё и устал.

— Слабак, — заметила кукла. Косы слегка отползли назад, будто втянулись.

— Всё-таки пятый этаж… — вело дальше Лицо. — Ну, она ему предложила, что и всегда.

— Опять слушать про шлюх, — буркнула Шоколадница. — Нету среди смертных ни нового, ни интересного.

Косы потрепетали мгновение, и, казалось, оглянулись на хозяйку.

— А потом… — торжественно продолжало Лицо… — потом… потом он…

Косы напряглись чутко, а Шоколадница плюнула.

— Пошёл в туалет!

Кукла, невидимая мне в почти замёрзшем зеркале, взвыла злой собачкой. Косы явили некое нетерпение.

— Тетечка та ждала его, — проговорило Лицо почти нежно. — Ждала… ждала. Час нету и два тоже.

— Собачье мясо, — проскрипела Шоколадница.

— А потом тоже пошла туда же…

— Чтоб ты провалилась, в конце концов, — отозвалась кукла.

— Приходит, значит, такая, — продолжало Лицо, — дёргает дверь, дёргает. И…

— Что ты там бормочешь, подстилка? — прорычала кукла.

— От полена слышу, — отозвалось невозмутимое Лицо. — Дёрнула она, и дверь открылась… а там…

Вот тут я и поджёг серу. Ту самую, сложенную аккуратной кучкой. Были искры, потом здорово вспыхнуло, повалил дым. Раздался кашель, ругательства… проклятия вперемешку с магической грязью полетели в разные стороны, чёрный кофейный сервиз рухнул в пламя. Я вылез из укрытия и стащил покрывало со второго зеркала.

— … Никого нет, — зловеще сказало со своего кресла Лицо. — Только рука из унитаза торчит…

Шоколадница люто кашляла, при этом махала руками и топала, внутри неё что-то тарахтело и звякало, чепец совсем съехал на затылок, облик потемнел, глаза ввалились и сверкали красным — неистово, но слабо.

— Как такое возможно? — слабо шевеля растрескавшимися губами, поинтересовалась кукла. — Откуда подобная сила?

Она подобрала подол юбок, превратившийся в сплошную рванину и от этого схожий с сильно порушенными кружевами. Развернулась и было собралась бежать на скрипучих деревянных ногах. Затем остановилась, достаточно резко, чтобы яростно скрипнуть вновь. Оглянулась направо налево — косы, пытаясь выхватить из прокуренного серой пространства немного жизни для себя, слабо метнулись вслед хозяйкиной голове, подчиняясь скорее физике, нежели злой воле. Она оглянулась, поняла, но ничего не успела сделать — ведь оказалась прямо между двух зеркал. Раскрылась отражениям, встала меж двух стёкол…

— Откройся, нежить, — сказал я. — И дух вон. Absit…

Я навел на исчадие третье зеркало, то самое, что холодело от страха у меня в руках.

По ткачуковскому холлу прошёл ветерок, пепел кофейного сервиза вознёсся к потолку и повис пылью.

— Пахнет грозой, — заметило Лицо, — и несчастьями какими-то..

Она упала навзничь. Темноликая рыжеволосая кукла в сером, белом и розовом. Голова её стукнулась об пол деревянно, к лоб прочертила маленькая вертикальная трещинка — Каин<и след, нрав сердитый и на расправу скорый.

— И всякое зло, — прошептал я… — всякое зло, всякое зло… Расточится.

— И что дальше? — поинтересовалось Лицо. — Чего ты добился?

— Снимать тебя пора, вот чего. Потому что заканчиваешься, стынешь…

— Я что, горчичник? — обиделось Лицо. — Оторвали и… и на пол?

— Почему на пол? Спасибо и за забор, заре навстречу, — ответил я.

Влез в круг и снял с ребёнка пододеяльник — девочка спала.

— Короче, я обиделась, вот, — сказало Лицо. — Так и знай.

— Спать просто не смогу, — ответил я, — после того, как тебя отстирают… Это кошмар.

— Ты мерзкий, — буркнуло Лицо.

Я перекинул постельную принадлежность через плечо, вновь замкнул круг и принялся водить зеркалом по прихожей. Духи недолюбливают серебро амальгамы, им печёт.

Кукла лежала на полу, за окнами переливался через край серым и жемчужным октябрь, в холле ткачуковском серный дух и чёрная пыль от сервиза развеялись совершенно. Слышно было, как глубоко дышит во сне ребёнок.

Я провёл зеркалом почти над болванкой.

— Да что же такое… Сколько можно, — сердито сказал я. — Выйди, дух.

— Типа самый умный… — ядовито пискнуло Лицо из складок ткани. — А щёки надувал ведь. Ну, как теперь? Что?

Ответила кукла — видимо, навёрстывала молчание, да и вообще: такое любит поболтать перед едой.

— Я видела твой расклад, — сказала Шоколадница, — там Сила…

— Сильно он тебя приложил, да уж, — авторитетно отозвалось Лицо. — Ты в курсе, что лобешник треснул? Или так и было?

— Дурная встреча, — с усилием выговорила кукла губами, некогда бывшими розовым кораллом, а нынче серыми. — Сила… и… Луна.

— Это с тобой встреча дурная, — мрачно сказал я. — Уже и ключик твой погнул. И вид тебе покорёжил, а ты всё не уберёшься. Сказать тебе настоящую силу? Римскую? Чтобы в прах…

— Глупости, — высокомерно сказала кукла, — таких прав у тебя нет.

— Слушай и содрогайся, — мрачно ответил я и достал розарий…

Кукла вздохнула протяжно, попыталась встать и сникла. Я начал читать, по памяти, запинаясь, конечно… «In nomine et virtute Domini Nostri Jesu…» — говорил я. Темнота отступала из холла к порогам и углам, за дверь и дальше, по обоям шла рябь.

Кукла, как и положено, усердно молотила ногами и мотала головой, фарфоровое лицо исказилось.

— Imperat tibi Deus Pater, — вёл своё я. Слово за словом, бусина за бусиной. И сосуд духа поддался. Из трещинки на лбу потёк гнусного вида и запаха дымок, холл затрясся, Лицо кашлянуло.

— Что предназначено тебе, не возьмет никто, — изрекла Шоколадница и поперхнулась дымом и духом.

Воспрявший из куклы был чёрен в прозелень и на вид гладкий, словно масляный.

— Deus Angelorum, — сказал я. — Посмотри на себя, глянь. Ты древний, ты дымный, ты нечистый, удостоверься, изыди. Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine.

— Старые имена, — проскрипела нечисть. И не удержалась, глянула в зеркальце. Раздался яростный вопль, кукла заплакала чёрным, я продолжил…

— Per Christum Dominum nostrum.

Дух сопротивлялся, было вскинулся перед последним Amen, затем дрогнул, рассыпая пыль и мух, и оказался в зеркале. Было слышно, как он ярится и барабанит с той стороны.

— Christum Dominum nostrum, — повторил я.

По глади стекла пошли волны. Я встал. Спина и колено прохрустели неодобрение.

Я встал и направился к свету ближе, к окну то есть. Со своей стороны дух свалился в некую глубину, выругался скрипуче и полез к свету, известному ему, — зеркальному квадрату, за которым шла жизнь иная, ведомая, благо.

Кукла нашла силы привстать, поднять руки почти нежно…

— Я видела твой расклад, — прошелестела она. — Там два динария и Зве…

— Я куплю свободу, — сказало зеркало голосом заточённого в нём. — Куплю…

У меня затекла рука, и стекло сильно тёрло шею. Болели даже глаза — она, бреславская найда, шелестела умолкнувшими словами, баюкала свои горести, цедила из окружаещего жизнь по капле, чуть пригубливала. Смаковала. Знают ли куклы о чём-то подобном? Какова им на вкус память? Или пустота?

Окно гостиной ткачуковской квартиры выходило во двор. Я пошёл к проёму, шатаясь от страшной тяжести — куска зеркального стекла. Пол подо мною менялся, превращаясь то в мостовую — обязательно мокрую и скользкую, то в просёлок — полный вязкой жирной грязи, ноги скользили, и окно казалось недостижимым… Дух, со своей стороны, лез изнутри всё выше к поверхности, упрямо и терпеливо — словно болезнь или ржавчина.

Кукла пела — хрипло и непрерывно…

Видно было, что она измотана — направлять орудие и охотиться на охотника… ну, тут надо быть чем-то большим, во всех отношениях. Я ждал — в конце концов время и силы были на моей стороне. Я шёл.

— Хорошо держишься, даже неплохо, — вдруг сказал дух с той стороны. — Несчастный…

Я не удержался и глянул: краешком глаза, невсерьёз, почти понарошку.

И выбросил зеркало в окно. Далеко и вверх. Просто в небо. Минуты две это было красиво…

Стекло ринулось прочь из рук моих, отражая свет, землю, свет, тучи, всполохи призраков.

Заточённое в зеркале взвыло. Небо не ответило, оно любит казаться равнодушным к падениям. Потом… потом всё замедлилось — стекло воспарило, а птицы, крутившиеся неподалёку, беспомощно кувыркаясь и рассыпая перья, серыми комками полетели вниз.

Дух невесомый, зло неизбывное, горечь и нелюбовь — всё, что оказалось за амальгамой, сумело замереть, знакомое дело — не душа, не тело. Вместе с духом замерло и зеркало, и ветер, и призраки, шныряющие в хмури.

А потом терпение небесное лопнуло, и зеркальная темница обратилась в брызги — над стремящейся вниз Уклеевской, всеми ее каштанами, кариатидами и брандмауэрами замерцало злыми искрами облачко зеркальной пыли, похожее на снег из фольги или лёд из ртути. Налетел ветер, сквозь прореху в тучах мелькнул тяжелым предзакатным золотом луч солнца, и облачко растаяло.

Кукла зашаталась, пошла нежными рожистыми пятнами, затем идеальное, хотя и потемневшее от серы, обличье охватили крошечные трещинки, очень даже мимические.

Она села прямо на пол, наискосок от меня с Лицом и кресла со спящей девочкой, и задумчиво уставилась в окно.

«Подгоняет тьму, — подумал я. — Морок дóрог».

— Я могла бы договориться с тобой, — равнодушным тоном сказала кукла. — Но не хочу. Я хотела бы убить тебя, но не смогу.

Уголок её рта треснул.

— Ты просто не стараешься, — авторитетно заметил я. — Ленивые руки…

— Мне не всегда понятен вот этот ваш… — Она напрягла закопчённый лоб и подыскала слово. — Смех.

— Это у тебя от общего зла, — пояснил я. — Ты же долго живёшь, да?

— Очень… — откликнулась она, пошевеливая мизинцами.

— А ума не нажила, — продолжил я.

— Я устала от этой дерзости, — капризно сказала кукла. И ухватила, обвила моё запястье косой, рыжей косой, словно плетью-лозой, неразлучно. Кстати, волосы были живые, тёплые… ну, как раскалённая пустыней рептилия.

Затем она вцепилась в собственную косу, и невообразимым фуэте, наматывая собственные волосы себе же на талию, оказалась вплотную ко мне. От неё сильно пахло красным деревом, сандалом, лилиями и тленом — как от засохшего хлеба или фруктов.

— Расскажи мне всё про смех, Тритан, — заявила растрескавшаяся кокетка, шумно вращая глазами. — Или теперь тебе совсем не весело?

И деревянные ручонки ухватили меня за шею. Тут же дыхания почти не стало, пришли и обступили холод и хорошо различимая мгла — боковым зрением можно было высмотреть в ней массу загадок, вереницу неприятностей и пару пустяков в придачу. К тому же ветер.

«Ненавижу переходы». — мрачно подумал я и ткнул куклу ключом, холодным железом, прошлым и будущим здоровьем и болезнью — где крест, там ключ. Метил в спину, но она повернулась и попыталась свить проклятие, пришлось бить в лицо, тёмное и улыбающееся.

Шоколадница вскрикнула и разжала руки…

«Синяк неизбежен», — сказал мне внутренний голос, и я свалился на какую-то клумбу, очень мокрую. Куклу отшвырнуло в бузину — нехорошее, как говорится, к нечистому.

Шёл чёрный снег.

Мы — я и она — оказались с той стороны. Такие, как я, бывают там, такие, как она, бывают здесь — иногда. Случается зайти. Всё равно никто ведь не верит: «Опять ты выдумываешь», — говорят. Правильно, я бы тоже так сказал, с большим удовольствием. Особенно рыская здесь, по ту сторону… в Другом краю.

Я встал и потрогал бок, синяк, судя по ощущениям, обещал быть к вечеру. Нынче же я был в саду, сильно запущенном и ограниченном боскетами лабиринта — тис и вяз.

«Неподалёку должен быть грот и прах, — подумал я. — Или же ворота — грифон и лев. Предсказуемо, очень».

Она, изуродованная и переломанная, сидела в бузинной тени на обомшелом камне, тут тоже есть тень. И не одна. Каждый приходит сюда, следуя за тенями, снами, за видимыми знаками… за ненастоящим и недосказанным.

— Ты не помнишь меня, правда? — начала она из своего морока.

— Кто ты вообще такая? — нервно спросил я. — Чтобы говорить о правде? Тебя ведь нет, ты — брехня.

— Здесь нет только тебя, — невозмутимо отбилась она.

— А что? — обрадовался я. — Это «здесь» есть? Уверена?

Она помолчала.

— Я пришла издалека, — начала она, — как сирота. Меня, чтобы ты знал, так и сделали — сиротой. Прибыла из опустевшего дома. Хотела бы вернуться, без чужого участия и с новой оболочкой. Так сказано. Здесь меня не терпят, ругают. До последней крайности, надоело слушать. Считают, что я стесняю, не любят меня, проклинают. Это не нравится мне. Я тоже умею сердиться. Бываю зла. Нарочно пакости устраиваю. Здешних трогать не хотела, хотя и изводили они меня глупостью. Оболочку… ну, девочку, хочу взять с собой, однако, боюсь, она не выдержит трудностей пути. Плохая оболочка, ну уж какая есть. Скоро всё закончу с ней, выйду на вашу сторону, а если и будут разыскивать меня, все равно никаких вестей обо мне не услышат. И о ней.

Сквозь прореху на невозмутимом облике куклы вы катились осколок пружинки и шарик, стали видны какие-то клочки.

— Мне придётся лечить красоту, — с упрёком в голосе сказала она. — Посмотри, что ты со мной сделал…

— Это твой внутренний мир, — ответил я. — Теперь он просто вылез наружу, труха-вата — все дела. Лучше бы ты была копилкой.

— Нескоро встретимся, надеюсь. Я знаю, что ты сделал. Я бы могла, если захотела, противостоять тебе. Но не срок. Не срок… Ещё бы несколько дней. Зато я остаюсь среди живых, только благодаря тебе.

Она сказала это, встала, открыла путь и, считай, скрылась.

— Погоди, не так скоро, — буркнул я. — Не простились до конца…

Она замедлила шаг, выговоренная ею дорога мерцала чёрным и сыпала сама из себя, снизу вверх, снег. Абсолютно чёрный.

— Думала — избавилась, — просипела она.

— Теперь моя очередь, — ответил я и покашлял, от чёрного снега саднило горло. — Из одного к трем, из трех к девяти, воля моя, расти и расти. Не вынуть, не отнять, на свет тебе не попасть. Будь во тьме, тянись не ко мне. От меня в сторону, не вверх, но вниз. Слово сказано. Аминь. Аминь. Аминь.

Пришлось уколоть палец, намочить кусочек сахара… Кровь и подарок, два в одном, ценность сама по себе.

— Негодяй, — прорычала Шоколадница. — Сто демонов тебе на шею. Недоучка поганая. Как ты вообще посмел… да никто… здесь. Ха! — и она не договорила.

… Потому что я разбил градусник. Тропа и Вестник, опять два в одном, ибо ему, вызываемому, одному — близки вторые смыслы.

Градусник разлетелся в брызги.

Безусловно, так делать нельзя, это вредно, опасно и совсем негигиенично — ведь ртуть…

Но таковы порядки. Такие, как я, просят, и он снисходит, ибо он любит играть с такими, как мы, любит монеты, фиглярство и всякое умение[62]. Такие, как я, призывают его ртутью только в случае опасности. Когда надо поспешить, разрешая трудное, а кто быстр и легок, как не он? Светлая сторона, разумение и странствия, прибыль и ловкость. Трижды великий — все чтим его.

Он откликнулся и пришёл. Не на такое обличье надеялся я, однако — что сделано, то состоялось.

Ветер ли, белый ли бескрылый дракон, а может, и пара змей — по очереди и одновременно, являясь разными обличиями и сверкая, обрушились на куклу всерьёз. Та завизжала, вздувая уродливые вены на полированной шее. Встопорщила косы и подняла руки.

«Люблю смотреть, как колдуют, — подумал я, — можно подслушать слова».

Явленный, древний, лукавый и быстрый — обрушился сверху. Атаковал. Обволок. Насмеялся. Пленил. И забрал. Кукла взлетела, гневная, темнолицая, сияющая телом в лохмотьях и шлейфе чёрного снега.

С ненастоящего неба долетел вскрик, потом свалилась туфелька… что-то похожее на манжету и, в конце концов, кольцо.

«Буратина проклятая, — подумал я мрачно. — Теперь мне искать выход, скотина. А ведь скоро ночь».

Я подобрал вражьи обувку и обручку и пошёл по тропинке. Вниз, конечно же, в таких местах путей благих не осталось.

Тропинка из круглых тёмных камней шмыгала туда-сюда среди совершенно почерневшего шиповника с кровавыми ягодами на колючих ветвях, вжималась в заросли крапивы и чернобыльника, путалась в жёлтом и пыльном хмеле, и, совершенно потерявшись в лопухах, вывела меня к грубой глинистой насыпи в два человеческих роста. К двум здоровенным скалам, сомкнутым плотно-преплотно, посреди этой глины и дерезы. К вратам. У ворот, на тщательно убитом и утоптанном пятачке капища, стояла, опираясь на стену из земли и глины, баба, совсем древняя, тёмная и каменная.

— Бугила, — озадаченно сказал я. — Так пахнет… отцвела же вреде.

— По евшану скучаю, — ответила статуя гулко. — А так… резеда, лютик. Полынь есть. Но мало.

— Я бы хотел пройти назад, — перешёл к основному вопросу я. — К себе, тут мне не место.

— Могу взять, могу дать, могу голову сломать, — бесстрастно отозвалось изваяние.

— Мне совсем нечем тебя покормить, — сознался я — Ни сальца, ни медка, даже и сухарика нет. Да и не разберу, где рот твой, времени же сколько прошло, ветер-дождь… Ломать голову неинтересно.

— Кому как, — лаконично сказала статуя.

— Так что, ты давно не ела, да? — поинтересовался я.

— Тут есть последние камни, — пробасила она в ответ. — Из тех, что были цветами или чем-то неторопливым когда-то. Ловлю их.

— Да! — сообразил я. — Чёртовы пальцы, они же как макароны, вполне! Можно и не варить, чего там… Потом вот ракушки эти, как их… аммониты, это же, считай, устрицы! Шикарная закусь!

— Ещё дурное золотко и бурштынчик, — как-то безлико заметила баба. — Но редко, пока ухватишь.

— Смотри, — начал я. — Колечко вот. Наверное, это гранат. Хороший камень, правильный. А тут такой, ещё… прямо как с облачения содрали — ярчайший просто. Даже винный, кровь церкви какая-то, может, глянешь? Играет, внутри весь. Нет, не можешь? Жаль. И отблески тут тебе, и витражики, и факелы мелькают. Давай к уху приложи — ну как? Вот оно, вот — и чаши звенят, и волынки с дудками — прямо гудит всё.

— Хорошо хоть снаружи не слышно, — сдержанно ответил истукан.

— Ага, — почти растерялся я. — Ну тогда вот! — И перед бабою каменной явилось фломастерно-зелёное, немного размазанное Лицо.

— Кошмар, я в шоке, — сказало оно.

— О! — оживилась статуя. — О! О, да! Дай! Дай! Мне!

— Ты не волнуйся, а то треснешь, — буркнул я. — Стой ровненько… Вот так. — И я натянул пододеяльник на неё. — Знаешь молитву? Говори: «Славный чудотворче, хоть бы село хорошо и мало жало».

— Вот только не надо чепушить, — строго сказало Лицо голосом скифской бабы.

Я подкинул туфельку Шоколадницы вверх. «Свой по своё», — прокричал я.

Мы, я и статуя, подождали несколько минут. Затем, почти мне на голову, свалился не один башмачок, а два.

— Подобное к подобному, — удовлетворённо заметил я. — Работает всегда. Взувайся!

— Я даже не знаю, — проворковала статуя. — А какой тут подъём?

— Ну, знаю, что это носят, — глубокомысленно сказал я. — Так можно выйти теперь?

— Все у тебя в руках, — ответила статуя. Пододеяльник словно впитался в камень, и теперь сквозь песчаник кое-где проступали бледно-лиловые розы, выглядело романтично.

Я покрутил кольцо с красным камнем в руках.

— Что же тут скажешь, — мрачно заметил я. — Колечко, колечко — выйди на крылечко?

Перстенёк затрепетал и вырвался из моих рук. Статуя чуть отступила, камни дрогнули, разомкнулись, стала видна изнанка зеркала, затем, сквозь неё, уже прозрачную, ткачуковский холл.

— Поспешу, — развеселился я. — А вам счастливо оставаться.

— Бывай, не кашляй, — хором прогудели Лицо и баба.

Я влез в проём, и вслед мне из сада донеслось гнусавое:

— Если у тебя есть расчёска, научу делать пальмочку, хочешь? Там несложно — одна резинка, on, оп и оп…

Камни сошлись за моей спиной прохладно.

Всё было не по-прежнему. Юрий Иванович сидел на столе, весь растрёпанный, смешно ухватив себя сложенными пальцами за кончик носа.

— Даже не могу решить, с чего начать… обдумать это. Понять. Ты вылез из зеркала… А я утром галстук завязывал, смотрел туда… Разве такое может быть?

— Вы опять не поверите, — откликнулся я, — но колоссально помогает уборка.

— Само собой, — печально сказал он. — А недавно ремонт закончили. Галка чокнется.

— От вас ушёл злой дух, — сказал я и чихнул. — Правда, значит. Теперь точно ремонт снова. А лучше поменяйтесь. Переселитесь, и переезд в тайне держать надо. Чем дальше — тем лучше, на другой берег, например. Оно не любит, чтобы через воду текущую…

— Центровое место, ведомственное, — печально сказал Юрий Иванович. — Нельзя, нельзя меняться.

— В доме, где такое завелось, лучше не жить. Никому. Раньше и хату сжечь могли. Соседи, и те боялись говорить — ну, а вдруг накличут. Рассказывали об этом только в дальних местах. Или в шинке, там можно. Потому что вдруг услышит, а оно любит слушать, видит же плохо.

Так, если прицепится, то, например, поп ничем не поможет. Тут только таких, как… Ну вы поняли, кого надо звать. Да и то… Мало настоящих и было мало, а теперь почти нет.

— Стекла много, битого… — ответил мне на это Юрий Иванович, рассматривая кабинет. — Чего бесилась она так?

— Выход искала, — ответил я. — Если что-то будет бубнить у вас тут, не пугайтесь, это из книжек магия выходит, вот они и бормочут. За неделю развеется. И ещё хорошо бы ремонт начать поскорее. В самом северном углу в квартире будет дыра. Будут лежать перья разные, кусочки еды, шкурки от сала, например. И какая-нибудь мелочь. Короче, это похоже будет на мышиную нору. Всё надо выпалить. Огнём. Я не шучу, потом засыпать солью и напихать туда гвозди, мел и нитки — типа пломбы.

— Оно не вернётся? — вдруг спросил он. — Точно? Сто процентов? Побожись!

— К вам нет, — ответил я. — Я его… её сильно покорёжил и выгнал, теперь будет восстановления лет на тридцать, а то и больше. К тому же память ему… ей… расщепило немного. Потом, дальше, когда оно вспомнит — что голодное, старое, пустое. Ну, может, опять начнёт личину искать… Может, меня уже и не будет.

— А я? — спросил он. — Когда я умру?

— В следующем веке, — ответил я. — Устраивает?

— Целиком и полностью, — ответил Ткачук. — А в какой день?

— В будний, — ответил я. — Мне пора.

Он принёс сумку, большую такую, полотняную, с цифрами «тысяча пятьсот» на боку.

— Давай упакую, — сказал он. — Я…

— Папа, — вдруг сказала девочка, — папа! Я не знаю… — Он ткнул мне в руки сумку и бросился к ребёнку. — Приступа нет, папа. Должен быть, а нет, как… — И она откашлялась, гулко и болезненно, но без свиста и задыхания.

— Зачем же ты мазала губы ей? — спросил я.

— Так я ж хотела, чтоб красивее было, — ответила девочка.

— А кровью зачем? — расспрашивал я дальше.

— Так я же хотела, чтобы красивее было ещё больше, — призналась она. — Красная помада же, — и она вздохнула. — Как у мамы…

Она уснула вдруг и крепко, совершенно довольная собой. Ткачук отнёс сопящее дитя в детскую и вернулся в разорённый холл.

— Это не ваша девочка. — сказал я. — Это мамина дочка, в прямом смысле. Но, как бы получше выразиться… папа ей вы, и будете таким всю жизнь, всю её жизнь… Да, это будет «папа на самом деле», вот как она скажет… Такое случается, — подытожил я.

— А кто?.. — сразу спросил он.

— Так тоже бывает, — отмёл этот вопрос в сторону я. — Ну, были, в смысле, женщина… и мужчина… тоже, ну… Год, пять месяцев, три недели и шесть дней. Вместе были. Она его любила. Ушёл он нехорошо так, крики все эти, разлад… Судьба на это плохая у жены вашей… Ну, потом… так сложилось. Что… Но всё равно, это ваша дочь, а не его. Он — эпизод, а вы с ней… будете долго… На самом деле. И это хорошо.

— Понял, всё понял, — сказал Юрий Иванович и протянул мне руку.

Я встал, пожал ему руку, взял сумку и пошёл к двери.

— Заходи к нам, — сказал он. — Пожалуйста! Пока у неё пройдёт… это… искажение.

— Полгода, — сказал я. — Простите, нет. Забудьте. Да, и вот. Тот ваш человек, который важный… Просил, чтоб вы ему больше не звонили? Да? Так он сам вам позвонит. Буквально на днях.

— Точно? — спросил Ткачук.

— Откуда я знаю. Это же он решил, а не я.

И я вышел. Цветы на оконном окне площадки совсем пожелтели. По стенам вокруг квартиры Ткачуков выступил иней — какой-то противно-серый, словно цементная пыль. Проще было написать коряво: «дух был тут». Лифт не работал.

Я спускался с одиннадцатого на первый по неудобным пролётам, и колено мое стенало.

Город становился всё ближе, а я всё ниже…

Она ждала меня в подъезде. В холодном, бетонном, светлом — ходила туда-сюда по вестибюлю, между лифтами и почтовыми ящиками, как гиена по вольеру.

— Зачем ты согласился? — спросила она, едва меня завидев. — Зачем пришёл? Зачем всё это? Теперь он знает… Чтоб ты сдох…

— Эти слова бессильные, — буркнул я себе под нос. — На пса уроки. Ну, вы сами всё знали, и ведь с самого начала… — сказал ей я, достаточно громко.

Мы поменялись местами, обходя друг друга словно дуэлянты.

Она несколько раз нажала на кнопку вызова — откликнулся, и явился спустя пару-тройку минут, грузовой лифт. В подъезде всё ещё было очень холодно, я шмыгнул носом и сделал шаг к выходу.

Она придержала створки лифта, вошла внутрь, посмотрела на меня. На сумку.

— Сучонок, — прошипела она. — Тобой займутся… я людей знаю, кровью умоешься, падла.

— Не помогут погоны, — рассердился я. — Никто тебе не поможет, дура. Сказала бы за дитё спасибо, коза патлатая.

— Да нахрен надо, — бесцветно просипела баба и чем-то в меня бросила, лёгким. Лифт закрылся, взвыл мотор — и она вознеслась на свой одиннадцатый.

— Ну, конечно же, — буркнул я. — Шаманы-цыганы, алкоголики…

На полу подъезда, между мною и лифтом, лежали карты. Такие подкладывают под порог местные пифии, когда хотят подгадить: семёрка, шестёрка, туз. Чёрная масть, удар судьбы. Аматорство…

Светофор на перекрёстке не работал. Я подождал, как водится: попутного ветра, доброго слова — ну, на крайний случай, знака. Слева от меня улица круто уходила вниз, я мог бы зайти к Валику, он жил на ней, чуть ниже, в таком же сером кирпичном доме, что и я, только окнами в овраг. Мог уехать в центр… встретить кого-нибудь интересного или опасного, но в руках у меня была сумка, в ней заботливо упакованная коробка, и я выбрал известный путь — мимо черным-чёрного светофора вниз, через сквер и вверх по лестнице, мимо рынка — домой.

В Чаловском саду всё ещё работал фонтан, последние жёлтые листья крутились в зеленоватой пене. Кроме них в воде мелькало ещё что-то, я подошёл ближе… Хрустнул орех под моим ботинком.

Город поиграл со мной в вечность на втором же шаге. Мелькнули глинистые склоны яра, дереза, сосны. Потом тропки окрепли, проступили просеками и колеями, битым шляхом, затем явилась брусчатка, тротуары из жёлтого кирпича. Поднялись этажами дома, в два и три ряда. Далеко-далеко, играя звонкой медью, запела труба… И колокол откликнулся, так радостно и беспечально, а река молчала, и гуси не тревожили покой границы снов. Закаты и восходы пронеслись беззвучно, а с ними липы и каштаны, герань и сирень, пасти подъездов, неметенные аллеи, фасады и ограды, раскрасневшиеся от осеннего виноградия. Пахнуло сундучно, но не затхло: мелом, пыльным бархатом, свежей выпечкой и добрым холстом и ещё чем-то сладостным: глазурью с ромовой бабы — немного сказочно и провинциально одновременно. Духота и прохлада, сырость погребная и полуденный жар. И яблочный дух, и флоксы, и солнечные пятна по аллейке — ничего не враньё, все по-настоящему, никак иначе — вечно.

— A ти як знаеш?[63] — спросила немолодая женщина с серой птицей на плече.

— Не скажу, — вяло ответил я, наблюдая окрестный город.

— Либонь, хтiв глянутu у поточок?[64] — поинтересовалась она и плотнее укутала плечи и голову чёрной шалью.

— Й спалити лавровый листочок, — грустно сказал я. — От тiльки не цвiтe вже лавр, й поточок всох.

— Ця iстина не край, — ответила она. — Обiйстя, кров й притулок бувають ще на наиiм шлясi, хоча й нечасто. Може, все ж подивишся у воду?

— Нема що дати, й що запитати… — сознался я. — Iншим разом все можливо[65].

— Глупым словам — глупое ухо, — сказала птица презрительно.

— У вас недобрий авгур, — заметил я хозяйке этой серости. — Нельзя же так, с напрыга. Время и место ведь… Ты, смотрю, забыла их совсем, — обратился к пернатой я. — Вид твой мне знаком, приду — раскрошу, так и знай.

— Не кожен день бува iнший раз[66], — раздумчиво сказала женщина и посмотрела на меня очень синими глазами, пронзительно.

— Добре, хай буде, — согласился я. — Дам дещицю, трохи взнаю — так?

— Хм… — сказала женщина. — Toбi, синку, треба щастя, бо наук moбi замало[67].

— От, свята правда, — обрадовался я. — Вчиш його вчиш… а все не те. Самi ciнуси, префiкси та котангенс… — И я подошёл к источнику, на самом деле фонтану посередине сквера. — Як жеж його?[68] А… хакс пакс гракс, — сказал я и перевернул руку над водой. С ладони в источник упал ключ, тот самый, от Шоколадницы из Бреслау.

И метнулось ко мне из вод тёмных и весёлых нечто красное, круглое, мелкое.

— Гракс! — не выдержала серая птица. — Позорное шутовство! Фиглярство! Пст!

— Смотри, кто у меня тут, — ответил я. — Мышь! Хочешь? Ешь…

Хищница не выдержала, потопталась по плечу женщины, затем развернула крылья, перескочила на руку и оттуда атаковала шустро улепетывающего в листья красного зверька.

— Постой! — кричала птица, яростно щёлкая клювом. — Стой, дрянь! Остановись, волею высших! Должна съесть тебя!

— Отстань, чучело! — храбро отвечала мышь, пошуршала и скрылась.

Осовевшее пернатое яростно запрыгало по возвращающимся в нынешний, катящийся к вечеру день, плитам на аллее.

— Я запомнила тебя! — ухала сова. — Я запомнила твою… твоё… твой хвост! Ухух!

— Наелась мух, — прокомментировал я.

— Хвацько перекинув… Й не чекала на таке[69], — сказала женщина.

Сова, совершенно не стесняясь присутствующих, порхала по скверу и заглядывала в разные щели и норы то одним, то другим глазом. Дети верещали… Лаяла чья-то болонка.

— Приходь ще гратися з нею, — предложила та, которую именовали некогда Пронойей. — Бо ж весело! Й не плач, птахи — то духи, буває, що летять. Але вертають, коли у них потреба[70].

Сказала и пропала. Со своею совою, градом и древом.

Я, надо сказать, не плакал.

Чёрные клёны, тёплые окна, холодно. Двойка: сначала грохочет — потом шипит. Последние каштаны катятся под ноги и дальше, за границы осени. В вывеске «Гастроном», как всегда, не горит первая буква, и это вносит незыблемость вперемешку с интригой. Тротуар вскрыт, выпотрошен до дна и огорожен небрежно. Ищут горячую воду. По тротуару — нельзя, по мостовой — опасно. Все идут по бровочке; балансируя между «нельзя» и «опасно», вчера, сегодня, да или нет, опять выдумал или…

Такое место в любое время.

Это было настоящим, недавно… Неторопливые дни, вся эта осенняя ожидаемая непогода с нездоровьем и ближними холодами, зима — всегда бесконечная и прекрасная до смерти, все вёсны… вербы-сёстры, берёзы и проталины. Вечнозелёный барвинок на могилках, затем май, отдаривающийся ландышами, стрижами и пионами, чтобы уйти в июнь и кануть летней суетой и пылью. И почти карнавал: шиповник, липа, жасмин — каждый ждёт своего выхода и успевает в срок. Ночи, поначалу почти белые — позже звёздные, и уже земляника, а малина будет долго, и любые объясненья откладываются на потом, до осени — когда зима покажет, и руки дойдут посмотреть, но, быть может, и не к спеху.

— О чём ты думаешь? — спросила Аня.

Это плохой вопрос, он заставляет размышлять над тем, о чём думаешь на самом деле.

Я промолчал.

— У тебя такое лицо просто… — не унималась она. — Ты же явно о чём-то думаешь… Скажи мне свою мысль, последнюю.

— Самую последнюю сейчас не скажу, — ответил я. — Откуда я знаю, про что буду думать?

— Как-то не торжественно, — сказала Аня. — Праздника не хватает, если ты понимаешь, о чём я.

— Могу выпустить тех из корзины, — предложил я. — Скучно не будет…

— Только не это, — быстро отозвалась Гамелина. — Удивительно, что ты их ещё не… покрошил или выкинул. Такое оставлять — о чём ты только думал…

— Я думаю про надпись, — ответил я и помешал ложечкой в чашке. В этот раз мы пили какао на моей кухне, и Аня сказала, что в напитке сюрприз. Потом было немного гнева и сердитости — не все правильно понимают вопрос о битом стекле в чашке, как оказалось.

— Про надпись? — заинтересованно спросила Аня, отсердившись.

— Да так… — отозвался я. — Прочёл тут недавно: ад либ точечка, и всё — понимай как хочешь. Латиницей.

— Тут можно понять и так, с голоса, — отозвалась Аня. — Это же ad lib., возможна импровизация, как хочешь, значит. Ты же ходил в музыкалку…

— Точно! — обрадовался я. — А я думаю, ну видел же где-то! Ты ходила дольше…

— Я даже закончила, — отозвалась Гамелина.

— А я нет.

— Слабо тебе было. — резюмировала Аня. — Гаммы не для всех, я знала. Мне там писали… не помню в какой пьеске, это ад либ. Так радовалась — можно было сократить, самой выбрать.

— Выбрать ад. Самой. Как клёво, — польстил Гамелиной я.

Аня посмотрела на меня поверх чашки. Пронзительно.

— Хм… — сказала Гамелина. — Опять остришь… Лучше бы про атмосферу подумал. Тут нужен какой-то ужас. Интерьер… Я в кино видела, свечечки ставят в такое, вроде банок — и на стол…

— И едят? Свечки из банок? Куда ты всё время смотришь? В радио-точку, что ли?

— Нет, ну ты всё врёмя съезжаешь на ха-ха, а я ведь серьёзно. Прийти и поесть где-то — банально. Нужна тема вечеринки, — подытожила Аня. — Я тут переводила… читала. Чего только не придумают, некоторые вот в пижамах и…

— Потом крошки в кровати, и кофе тоже не отсти…

— Я и подумала — ну, какая у нас с тобой может быть тема? Наверное, только ужас какой-то, небольшой. Местный. Займись им. Я беру на себя стол. То есть взяла фактически, мне же не трудно.

— Ужас вот, — сказал я и даже потыкал пальцем для убедительности. — Кто вылил на скатерть вино? Три пятна… Не, я не спорю, оно, конечно, атмосферно. Но в целом — как в кабаке. Осторожнее, смотри, а то потом как с кофе — кипятить, полоскать, вешать… а ведь не май же месяц.

— Ты мелочный и не по делу, — надулась Аня. — Во-первых: не вино, а наливка. А во-вторых — это не я.

— Кошка не пьёт! — отбил поползновения я. — А что за наливка?

— Да тут рябинка, всякие травки, ежевичка только для ноты, такое всякое. Говорила ведь, когда принесла. Забыл? — отбрыкалась она. — И потом, если разрешить припереть на стол пузырь, то всё… а наливка, тут градусов только чтоб не скисло. Для настроения самое то, чтобы похихикать, и всё остальное тоже…

— Я с тыквами могу поработать, — подумал вслух я. — Пока ты хихикаешь тут.

— Листья, — сказала Аня. И церемонно расправила уголок скатерти.

— Ты про салат сейчас? — брякнул я.

Гамелинский облик явил суровость. Затем Аня нацепила очки, по-зап летала косу и передвинула блюдо.

— Смотри, мне ещё пару вещей надо успеть, ну, неважно. А ты можешь… ну, тоже поработать. Сделать так, чтобы комната была вся в листьях — типа тут осень везде. В жёлтых, в красных… коричневенькие тоже можно. Всякие жёлуди там, шишки-орешки.

— Так это ты про деревья? — уточнил я.

Аня сняла очки, встала и подошла ко мне. Близко подошла, я видел, что половину пуговок на блузке она застегнула неверно, не в ту петлю. Опять торопилась.

— Даник, — прошептала Аня. — Ты же можешь… правда? Просто листья с улицы…

— Принести? Там, вдоль Кудрицкой, гоняли пятые классы сгребать их. Такие кучи, до самой Сенки. Но как это сюда втащить? Букетами?

— Не смеши, — отозвалась Аня и запустила руки мне за шиворот. Пальцы у неё были тёплые, даже горячие и жёсткие. — Тебе не надо будет ничего нести, Даник. Ты просто так… сделаешь. Вот просто сделаешь — и листья тут будут: на полу, на стенах немножко, по верху мебели можно. Ведь сделаешь? Ты же можешь, я знаю.

— Можно попробовать, — согласился я. И постарался привести её пуговки в порядок…

— Действуй, — отвертелась Аня. — У меня там в духовке… и ещё вишню набросать, короче, давай так: листья, жёлуди-каштаны, тыкв не надо, разве что семечек наколдуй — я белые люблю.

— А… — начал я.

— Потом, потом, потом, — заторопилась Гамелина и унеслась на кухню.

Я походил по комнате, съел кусочек балыка, потом пирожок. Устыдился и открыл балкон нараспашку. Над Сенкой висел жиденький туман, небо пучилось сизыми тучами и время от времени раздражалось моросью.

«Надо привлечь неживое, — придумал я. — Лист, который жёлтый, он же отсох. Умер… А жёлудь ведь жив. Потенциально. Почти».

Гамелина нашла в кухне приёмник и включила его…

— Не бойся стука в окно. Это ко мне. Это северный ветер, — сказал ей эфир.

«Сейчас будет про прикосновение рук», — подумал я.

— И нет ни печали, ни злааа, — торжественно вывела Гамелина, подавляя «Аквариум» своим меццо. — Ни гордостиии, ни обииидыыы…

«Северный ветер — подумал я. — Надо начать с главного и перейти к неживому».

И тут я вспомнил про живое-неживое, сотворённое-нерождённое — про корзину пряников на шкафу. Вспомнил о подобных подобным, почти вспомнил, как призывают таких, и подумал, что всё складывается удачно, и я успею, наверное — хотя никогда неизвестно, чем именно всё закончится.

Ни о каком главном я тогда не думал. Зря.

У меня в комнате пахло имбирём и сладостями, чем-то вроде цукатов. За окном застыли верхушки каштанов, совсем безлистые и сонные. Из плетёнки слышны были сдавленные голоса, на столе сидела Бася и плотоядно смотрела на книжные полки с чуть подрагивающей корзиной-коробкой на самом верху.

Я прихватил Альманах, влез на стул и снял плетёнку со стеллажика. Из коробки донёсся общий писк, затем хор тонких голосов вывел:

— Не ешь нас, — почти плакали пряники. — Майстер, не ешь нас! О, нет! О, нет!

Пришлось встряхнуть чемоданчик чуть-чуть. Плаксивым изделиям хватило.

— Итс зис файнал каундаун! — сообщили из кухни Гамелина и приёмник. — Туруруру — туруруруу…

Я вернулся в мамину комнату. На балконе трепетали залётные бурые листики, по ногам сильно тянуло холодом, тучи над неугомонной площадью медленно темнели.

Я открыл ящик.

— Вале! — хором сказали пряники.

— Звучит как прощание, — заподозрил я. — А сейчас время знакомиться. Или вы против, может быть?

Пряники заметно задрожали. Я щёлкнул над ними тоненьким карандашиком с кнопкой, грифель у таких тонкий-претонкий, очень удобно чёркать знаки в Альманахе — если ошибся в причине или следствии деяния — можно попытаться стереть, хотя бы запись.

— Долго будешь издеваться? — сердито спросила сова. — Тоже мне заклинатель…

— Я так вижу: это будет размакивание в чае, — отозвался я. — Или размокание… Нет, я скрошу тебя голубям.

Сова дважды закрыла и открыла клюв.

— Мощный аутотренинг, — одобрил я — Продолжай. Что же, создания, давайте познакомимся. Моё имя вам ничего не скажет, поэтому а буду слушать и помнить ваши… Можно титул, полный — это ускорит крах, казнь и погибель.

И я выгреб печево на пол.

Пыхтя и попискивая, пряники выстроились полукругом.

— Я Cavalier du Bâton, — гордо заявил Еж. — Шевалье дю Батон, если не понятно.

Сова прикрыла глаза и нервно пошевелила кончиками лапок.

— У меня тоже судороги, вот прямо нос дёрнулся, — согласился с ней я.

— Да! Я воистину Рыцырь Посохов, — вскрикнул Еж. — Не моя вина! Заточение в этой оболочке не моя вина!

— Значит, Рыцырь? — удостоверился я. — Жезлы моя масть. Теперь внемли: я, как сюзерен, повелеваю и прошу — найди кусочек мела.

— Я Маражина, — сказала Рысь и выступила из общего ряда. — С пустошей. Про меня написан рассказ. Довольно правдивый.

— Угу, — заметил я. — Литературу люблю. Приятно есть персонажей.

В рядах пряников начались рыдания, и бурные, даже очень.

— Я, — пропищал маленький пригоревший дракон. — Стесняюсь своего имени. Стесняюсь всегда. Я карлик! Меня дразнили поней! Гныыыы…

— Голуби! — строго сказал я. — Голуби ждут ваших промахов. Голодные голуби…

— Ну, Кондра… — прохныкал дракон.

— А без ну?

— Кондра…

— Можешь плакать, — разрешил я. — Тут по-другому никак…

— Ииии, — тоненько вывел дракон и рухнул в объятия Кавалера Дюбатона.

— Мел! Марш! — рявкнул я. Ёж бесцеремонно отпихнул дракончика и потрусил куда-то в сторону шкафа, злобно пофыркивая. — Я всё слышу, — мстительно заметил я. — И если тебя зовут Эгле, то не поверю, прости, — сказал я Ёлочке.

— Нет, я Калафьора и боюсь восковых птиц, — сказала она. Остальные пряники посмотрели на неё с сочувствием.

— Какое-то слово тут неправильное, — заметил я. — Может, ты хотела сказать «лиц»?

— Они ужасны, — сказала Елочка с неким при дыханием в голосе.

«Сплошной пафос», — подумал я.

— Внесу тебя в список как цветную капусту, — сказал я Ёлочке.

— Брондза, — сказал жук, только отдалённо напоминающий божью коровку. — Бургон.

— Немногословно — ценное качество, — заметил я. В рядах пряников послышались драконьи завывания.

— Мы близнецы, — почти хором сказали оставшиеся два пряника. — Нас разлучили.

— Вы придумали такое прямо сейчас или сговорились в коробке? — сурово спросил я. — Не люблю подобных шуток.

— Нет-нет, — ответили пряники испуганно, и Солнце протянуло кривой лучик к месяцу. — Мы встретились здесь, сейчас и скоро расстанемся, так бывает всегда.

— И таких шуток я не люблю тоже. Назову вас Бим и Бом, — прикинул я. — Но, возможно, выброшу. Мрачные пряники — это нелепо.

— Нас звали иначе, — пригорюнились пряники. — Я Лумера, — представилось Солнце, — а он — Менес.

— Если переставить буквы — получается «Семен», — не сдался я.

Пряники молчали.

— Ладно, так и быть, — пошёл на попятную я и почёркал карандашом.

— Моё имя Руад, — пробасил Вепрь, — некогда я стерёг. Но что и где — не помню…

— Имя славного рода, — согласился я. — Что, если скажу тебе о тумане над родными горами?

— Отвечу, что он совсем скрыл их, — печально сказал вепрь.

«Кое-что помнит», — отметил я буквами «пмт» в Альманахе.

— Рыба. Просто Рыба, — сказало переходное звено между карасём и бегемотом.

— Тут нет ничего обычного, так что колись, рептилия. Имя, имя, имя, — ласково попросил я и нарисовал в Альманахе звёздочку.

— Юбче, — нехотя выдавила Рыба. — Это нельзя произносить кому попало.

— Значит, назову тебя иначе. Хочешь быть Вальбургой? Такое выговорит не каждый.

— Моё имя Штар, — представился Гусь. И явно сделал попытку шаркнуть лапой.

Почему скворец? Может быть, ты хотел бы быть Генсом? Или Гвиром? Скажи — и всё пойму.

— Я Штар и когда-то был им… скворцом, — непреклонно заметил Гусь. — Мою песню записали нотами на маленькой полосе бумаги. Там были даже ля диез и ключ.

— Вот как? — ответил я. — Начинали с ля диеза и ключ альтовый? В конце — ошибка?

— Всё так и было, — подтвердил Гусь.

— Так это ты проворонил погибель мастера? Одно слово — птичка.

— Меня уже не стало… — зачастил Гусь. — Я, мне, прошение, отказ… хлопотал…

— Смотри мне, чтобы никто, ни на полшага, — сурово прокашлял я. — Бди!

Гусь предпринял попытку расшаркаться. Даже две.

— Гоза Чокар, — пролепетал мотылёк.

— Это проклятие? — поинтересовался я и пририсовал к звездочке в Альманахе полоски — получилась снежинка.

— Нет… — растерялся мотылёк. — Сценическое имя, я ведь пела…

— Это дело, — откликнулся я и дорисовал снежинке пятачок. — И как, по-твоему, поёт пряник? — спросил я. — Надо слушать?

Гоза Чокар широко открыла рот…

— Нет, нет, нет, — энергично запротестовал я. — Совершим это отдельно, в присутствии птиц. Возможно, реальных… и не обязательно певчих.

Мотылёк заметно сник и укрылся в тени Вальбурги Юбче.

— Стикса, — брякнула сова угрюмо. — Так меня зовут, когда выкликают. Я здесь не просто так, но волей Пронойи, и…

— Ты, — обрадовался я. — Давно позоришь Всечтимую своими выходками. Где твоя сдержанность, я спрашиваю? А мудрость?

— В дупле! — рассердилась сова. — Наверное, ты считаешь себя очень умным?

— Вообрази, что сейчас ты раскрошила сама себя. Подумай об этом, долго, — равнодушно отбился я. И звучно захлопнул Альманах.

— Нынче настало время поклясться, — сказал я пряникам. От напряжения некоторые из них открыли рты, а Вальбурга Юбче развернулась правой стороной, изрядно подвинув Скворогуся Штара.

— Я принёс требуемое, — сказал маленький, недовольный голос. — Почему ты не бережёшь нас? В пути меня почти схватил хищник!

— Наверное, у тебя есть девиз? — поинтересовался я.

— Постоянство и ужас! — откликнулся ёж.

— Заменим на Непременную Жуть, — согласился я. Кто смажет обозначить это на латыни?

— Я, — скромно поднял лапку вверх жук и сразу завалился набок.

— Всё понятно, — ответил я. — Становитесь в круг, сейчас я принесу чай, и…

Пряники зашептались, некоторые заплакали, Дракон попытался обнять Гозу Чокар.

— Хорошо, ладно, зануды, — заторопился я. — Не будет чая. Упростим всё донельзя.

Пряники, явно затаив дыхание, собрались в скорбный кружочек.

— Будем произносить клятву, — сказал я и обвёл их скопление мелом. — Знаю я ваши делишки, мучные… — Повторяйте за мной, баранки. Быстро.

— Клянусь стоящими в круге, — начал я…

«Стоящими в круге» — прошелестели пряники…

— Колесом, серпом и тёмными тремя.

«Тёмными тремя» — донеслось с пола.

— Творившим, изгонявшим, страдавшим.

«Страдавшим» — завершил нестройный хор.

— Одному хозяину исполнять службу…

«Бу-бу-бу», — проворковали создания.

— Нынче и впредь — ибо чую, зло грядёт.

Пряники помолчали и подтвердили.

— Три креста, полынь и аминь.

Клятва свершилась, кольнуло в пальце, отдавшем пряникам кровь. Немного попрыгали половицы и поёрзал стол.

Кто-то из пряников, конечно же, сказал «амен» — но хорошо, что обошлось без всех этих акаций, змей и градусов… спасибо и за малые милости.

— За мной, мои крошки, — позвал я существ. — Ну, потенциальные крошки, чего кривляться, — уточнил я и стёр мел. — Подойдите ко мне, будем судить и рядить. Возможно, кому-нибудь отломим лапку.

— Угрозы утомляют, — нервно заметила сова.

— Угрюмое уточнение, — ответил я. — Ни к чему не ведущее. Вы — нежить как есть, неясного происхождения, и отношение у меня к вам соответствующее. Или покоритесь, или же будете съедены мной, это в лучшем случае…

— А что в худшем? — надерзила сова.

Я ухватил неистовый пряник и поднял нал всеми.

— Голуби, — сказал я зловеще. — Воробьи, сороки, еще синички — они такие дерзкие. Вообрази — все-все-все они и ты. При этом ты без клювика и лапок. Это плохо или не слишком?

Я отправил потрясенную сову обратно и объяснил остальной выпечке задачу.

— Надо призвать листья, — сказал я. — Сюда. Возможно, немного ветра, но не хотелось бы.

— Что написано в Альманахе? — не сдалась Стикса.

— Откуда ты такая умная? — ответил я и прочёл: «Жду сюда дождя». «Impente Priante Dominus».

— Нет, не дождь. Зачем дождь… Должен быть ветер, как там он? — отозвалась Вальбурга Юбче. — Ventos…

— Impente Dominus Vente… ventos. Хорошо, для начала, — одобрил я. — Мне надо, чтоб было: «Жду сюда ветра, что листья несёт». Кто там помнил латынь в нужном объёме?

— Это я, — отозвался жук-божик. — Folia arboribus deciduni, по-моему.

— Простота, — презрительно заявила Вальбурга Юбче и чуть не упала на левый бок. — Ну и что ты сказал? «Листики облетают с деревца…»

— Помоги коллеге, — подбодрил зверорыбу я.

— Introvilet folia huс verbera ventorum, — произнесла Вальбурга Юбче с нажимом и металлом в голосе. Пряники отреагировали вяло. Ёж чихнул.

— Надо сжечь старый веник, — сказал кто-то из самой гущи выпечки.

— Осень — время обострений, — радостно отозвался я. — Потом набрать в кулёк воды и сбросить вниз, очень помогает. Такой звук. Можно налить воду в шарик…

— Нет, не шарик — веник, — упрямился некто. Пряники расступились.

В центре круга оказалась Ёлочка, из-за общей кривизны несколько напоминающая папоротник.

— Значит, веник? Что ещё могло придумать растение. — рассудил вслух я. — Вижу вас всех насквозь, фантазии просто ноль — надеетесь, что меня прикончит стихией? Вы погибнете в тот же миг, кстати.

В среде пряников произошло волнение.

— Ветер звать страшновато, конечно же, но можно так, понарошку… Что там нам надо ещё? Путь, проводник и приманка. Путь я проложу, это нетрудно. Проводника сейчас тоже придумаю, но кто будет приманкой?

— Еда, — отозвался Кавалер.

— Вот так всё возьму и брошу в окно, — сказал я. — Готовили, резали, крошили… На тебе мел — иди обведи стол. Если хоть пылинка влетит или вылетит… Раскрошу, растопчу, не помилую.

Раздалось известное уже хрюкание, сопение и ропот. Ёж удалился. Гневно.

Солнце и Месяц возобновили меловой круг возле пряников и запечатали всё какой-то считалкой, звучащей приторно…

Я открыл балкон и подул в сторону севера. Все необходимые слова пришлось вложить в это дуновение — чуть не вывернулся наизнанку.

— Я же говорила, веник… — заметила Ёлочка, она же Калафьора.

— Тут одного веника мало, — ответил я злобно. — Нужен постоянный контакт стихий: вода, листья, свист, огонь…

— Это просто, — заявила Ёлочка и явно намерилась сделать книксен.

— Тебе, дереву, всё просто, — сказал я. Калафьора сникла.

— Надо налить в таз воды, бросить туда листья, помешать веником и покурить, — раздалось у меня за спиной. — Есть у тебя таз? Лучше медный…

— Ты опять здесь? — спросил я, не глядя. Раздался шорох, шёпот и топот — на балкон вышла сова, зябко подпрыгивая на пряничных лапках.

— Кто-то должен вразумить или посоветовать… — начала сова менторским тоном.

— Теперь я знаю, — заметил я, — сколько совы в совете.

Выпученные глаза-изюминки были мне ответом.

— Три буквы всего, — сказал я. — Тазик — слишком просто. Ну, ладно…

Я припёр на балкон таз, наполнил его (вот той самой — что солнца не видала, набрана ночью, восполнимые припасы из кладовки) и макнул в воду веник, он у нас старый от природы…

— Кручу-верчу — гонихмару хочу, — пришлось сказать. Покрутить, противусолонь — в сторону, угодную северу. И выкурить сигаретку тоже — для гонихмар нужен дым над водой и пепел, пусть и табачный. Не я придумал, но моё наверху, да.

Пряники сидели и стояли в кружочке, раскачивались и пели нечто греческое, как им казалось — горловое, со слезой.

Как всегда, поначалу ничего не произошло.

За окном тучи наваливались на Сенку, низкое небо уверенно темнело. Пряники шептались под столом, Гамелина и приемник сотрясали вселенную дуэтом, на площадь въехала очередная двойка — такой старый, жёлто-красный вагон, с приятной глазу, закруглённой крышей. Высоко-высоко, на сокрытом от нас небе, переругивалось вороньё — стаи слетались за реку спать.

Потом всё изменилось, сразу не к лучшему.

Свет из пасмурного дневного стал жёлто-серым, давящим. Трамвайная дуга испустила сноп ярких, до тошноты, искр — затем откуда-то из обложивших небо тёмным пухом туч явился ветер. Визгливый, неистовый, яростный. Первый удар его пришёлся на безответную двойку — трамвай дрогнул, брызнул искрами и устоял. Потом ветер принялся за окна, деревья и птиц.

Я увидел, как разбегаются люди с трамвайной остановки, как с фасада техникума сорвало транспарант. Зазвенели стёкла в соседнем доме, загремела старая жесть на крыше, что-то гудело и завывало в водосточных трубах за окном. Из сада Артшколы послышался треск. Листья — множество листьев, сухие ветки, пылища, какие-то ошмётки — взмыли вверх, потом начали стекаться, ползти в воздухе, в единый сгусток. Прямо посреди площади образовалось нечто: танцующее, вихлястое, угрожающее — по форме напоминающее веретено и гудящее словно рой. Немногие воробьи, голуби, вороны, не спрятавшиеся, не улетевшие — нерасторопные, короче говоря, оказались втянутыми в пляшущий морок, где и канули.

Любые слова казались бессильными против такой ярости, любые деяния — слабостью. Как остановишь веником нечто, уверенно скользящее между низким небом и холодной землёй? Как замиришь бурю?

Осенний смерч дрогнул, словно обрывая связь с землею, и легко, впляс, двинулся прямиком к дому, к моему балкону, к нам с пряниками — ураганом, пылью и колючими листьями.

— Вот вам и тазик, — пробормотал я. — Народная медицина, блинский блин, пять капель калины на стакан спирта. Надо что-то делать!

— Вода должна выкипеть, — сказал снизу ещё один, почти бестелесный, пряничный голос. — Майстер, позволь нам. Ты можешь дать нам сил?

Что оставалось мне, кроме как делить силы с другими? Такое деление умножает, пусть даже и силу ничтожных.

Рысь первой вскарабкалась к воде поближе и храбро дунула — в ответ вода фыркнула паром, вскоре дующая, шипящая и шепчущая выпечка облепила таз.

Надо отдать пряникам должное — вода выкипела быстро, веник высох моментально, вспыхнул и сгорел, пряники проследили его судьбу внимательно.

Прах орудия зла я сдул прочь, вихрь просел, разломился надвое, утратил всю прыть и начал кашлять чёрным в сторону трамвая.

— Хабер жабер люкс! — рявкнул я. — Стоп, халихало!

Одновременно со мной сотворил магию кто-то ещё: сильный, старый, очень старый — даже древний, таких слов я не слыхал и не хотел бы слышать вовсе.

Всё замедлилось, будто в тяжёлом сне. Ветки, листья, трупики птиц, взметённые краткой и злой бурей на уровень крыш, повисли было прямо перед моим домом, потом всё, кроме листьев, начало медленно осыпаться вниз — словно тонуть. Совершенно акварельными клубами осела пыль, затарахтела двойка, донеслись сердитые голоса прохожих, проталкивающихся по тротуару, усыпанному мусором, ветками.

И дар увидел меня — я слышу, когда он видит. Всё, как в детстве — или оно не кончилось.

Я закашлялся — почти ноябрь, холодно долго стоять на балконе, в пыли и скрипеть песком на зубах.

— Никогда не слыхала подобного: «Жабер…», — потрясённо произнесла Ёлочка. — Страшное проклятие какое… Такая сила!

Из дремотных останков вихря вытянулось нечто длинное, будто щупальце или змея. Преобразилось, приобрело антропоморфные черты — зависло прямо напротив меня, ухмыльнулось криво, а потом запросто так ступило на мой балкон, и сцапало пряник — Калафьору Ёлочку… Приманку.

И исчезло — в морось, туман и пыль.

Листья, мёртвые метки ноября, наконец-то поняли, чего от них хотели на шестом этаже…

Они колыхались стаей снаружи — дрожали, трепетали, но вплывали по нескольку штук, загораясь в комнате неясным светляковым огнём, таким жёлтеньким, даже скорее уютно-рыжим, тёплым. Десяток, два, три — не меньше сотни мерцающих листков. Клёны, дуб, каштаны, акациевая мелочь и слёзы вяза — пришли, повиновались и обозначились. Как я требовал и просил.

Пряники укрылись под столом, где сотворили нечто поминальное, с участием кусочка сахара и напёрстка кофе.

— Красиво! Как красиво! — восторженно прошептала Гамелина, застывшая в дверях с ножом в руке. — Не лежат, а летают! И даже светятся? Уютно. Вот как такое может быть, чтобы лист светился?

— Если бы я знал, — сказал я, правда, совсем тихо.

— У тебя обветрились губы.

— А что делать?

— Это поправимо, — заметила Аня лукаво и отложила холодное оружие на стол. — Странно, что ты до сих пор не знаешь.

И утянула меня на пол, распугав светящиеся листья.

Рядом с нами аккуратно свалился нож…

— Я запомнила тебя в августе, перед школой, — сказала Гамелина. — Поднялась к вам тогда взять противень. Наши все в работе были, меня Эмма отправила, наскрести ещё. Мама твоя дала мне… И я тебя увидела, тогда. К тебе дверь открыта была в комнату — ты видно, голову вымыл, лохматый, мокрый весь, — она облизнулась, хищно. — И что-то припаивал, сидел там… или я не знаю — дымилась у тебя в руках какая-то штука… Я в очках была, запомнила; лицо такое… недетское, и этот дым, и по щеке капелька текла. Воды… да. Ты в полотенце был синем, таком… или это простыня махровая… и я поняла — синий твой цвет.

Я покашлял. Аня села, заколола волосы, оправила блузку. Я встал, помог встать ей.

Листья источали невесомый янтарный свет и плавали над нами, по одному и группками, как сгустки дыма.

— У вас на балконе цвели тогда такие цветочки, мелкие, белые. Очень сильно пахли, как-то так вот… раем. Хорошо всё запомнила — дух от них, тебя… телевизор бубнит девятой этой студией… Даже показалось, тогда вот, будто лето и не прошло, — она помолчала. — И не закончится, долго-долго… Так бывает.

— Может, и бывает. В раю… Наверное, — отозвался я. — Я догадался! Это табачок! Он на всю квартиру пахнет. У нас на балконе, с мая по октябрь, расцветает без конца. Даже и не знаю, чего вдруг. Разве в раю есть табак?

— Смотря в каком, — невесомо ответила Аня. — У меня там осень, а у тебя?

— Не думал никогда… Наверное, у меня июнь, ранний: чтобы пионы доцветали и маттиолы, веранда, вечер, такой белый, и вид на озеро. Все живы… Ещё.

— Если бы, — сказала Аня. — Но нет такого волшебства, чтобы все, я думаю… У нас осталось минут сорок, пойду себя в порядок приведу, а ты пока мой подарок примерь.

И она ткнула мне в руки свёрток, с виду в обычной упаковочной бумаге, но вроде чем-то разрисованной.

— Это свитер, — проговорила Гамелина обволакивающим тоном. — Сама связала. Я же говорила. Надень.

Я развернул бумагу и обнаружил тёмно-синюю вещь плотной вязки, цвет свитера будто переливался — от совсем тёмного к индиго, с крошечными намёками на лазурь.

— Взяла шесть ниток, — сообщила Аня. — Разные оттенки. Есть немножко шёлка. Ну, надень же. Мне будет приятно.

Я погладил вещь и подёргал воротник.

— Не давит, не душит, не длинный, не кусючий, — вздохнула Аня. — Ты так и не сказал мне, о чём думаешь всё время…

Пришлось переодеться.

До того, перед поворотом, накануне событий, всегда случается тишина. На горизонте облачно, за спиной котомка с зельями, все они на букву «Р» — «Ревность», «Разлука», «Раздоры». Когда-то была «Радость», но флакон из-под неё пуст. Под ногами дорога, и вместе с тобой сквозь лес спешит лишь ветер — он всюду, словно «Рок» — зелье, от которого нет спасения. Дорога следует к мосту, мост ведёт за реку — и подводит к развилке, оставляя за спиною рыб и рыдания. Такое.

С детства не люблю я так называемые полезные подарки — шарфы, перчатки, свитера, обувь. Лицемерие сплошь — ведь вещи-то покупать всё равно, ну так прибавьте марки. «Шуудан». Ну, вот! Или значок. Я любил получать книги — ведь лучший подарок. И безделицы — вопреки всем этим «нечего захламлять дом».

Сейчас, думаю, наверное, лучше всего дарить вещи недолгие: чай-кофе, выпивку, шоколад, парфюм. Мелочи. Опять же — книги, их я тоже люблю дарить, и по-прежнему — получать. Захламлять всё в пыль…

— Я, — сказала разглядывающая стол Гамелина, — не вижу, к чему и придраться! — И она поправила веточку укропа на салате. — А! — вдруг воскликнула она. — Да! Ну, вот! Салфетки не порезаны ещё! Иди и… Нет, звонок. Иди встречай — я их сама порежу…

Первыми, внеся запах духов, мытых голов и свежеглаженой одежды, явились Линник, Бут и Шароян — то есть: Лида, Настя и Карина.

Каждая держала наперевес по охапке мелких жёлтых хризантем, и показалось мне — коридор осветился неверным светом. Ненадолго. Мимолётная улыбка осени.

— Дан… ой… Саша, — начала Карина. — Мы тебя поздравляем и желаем, чтобы ты не болел… — И успевал к первому уроку, — встряла Настя.

В классе она сидела прямо за мной; в те частые дни, когда я отсутствовал, была под прицелом, с пол девятого до двух.

Линник — худая, зеленоглазая и коротко стриженная с первого по восьмой класс, «под мальчика» — «буквально не на что прицепить банты», втянула носом воздух.

— Пахнет человечьей едой! — радостно сообщила она. — И пирогом сырным! Анька уже здесь, девки! Даник, — и она звучно поцеловала меня в щёку. — Поздравляю! Это тебе! На!

Она ткнула мне в руки хризантемы и объёмный, лёгкий свёрток.

— Гамели-и-на!!! — проорала Линник неизвестно откуда возникшим из её тщедушного тельца баском. — Я уже бегу к тебе, не прячь хавчик!!! — И Лида взяла направление с низкого старта.

Раздался топот, а затем радостный визг в кухне.

Карина проводила её долгим взглядом.

— Тут не дают договорить… — пробурчала она. — С днём рождения тебя, Даник!

И она протянула мне пакет, нечто, обёрнутое серой грубой бумагой. — Ты, скорее всего, угадаешь, что там внутри?

— Что-то ценное, — довольно сказал я. — Например, книга?

— Ага, — ответила Карина. — А…

— А я дальше угадывать не буду. Испорчу впечатление, — слукавил я.

— Никому не говори от кого… — значительно понизив голос, продолжила Карина, — ты же сам понимаешь… только тебе, да.

— С днём варенья, — сказала Настя. — Это тебе!

И она вручила мне пластмассовый шар-футляр — внутри была большая «змейка», чёрно-жёлтая, и немаленькую коробку, картонную, пёструю.

— Тут жевачки, — доверительно шепнула Настя. — Настоящий Бубльгум, без шуток.

— Целый клад, спасибо, Аська, — ответил я.

В комнате завизжали, упал стул, и слышно было, как грохнулось об пол что-то стеклянное. С топотом выскочила к нам Лида Линник.

— Летают! — прокричала Лидка сразу во все стороны. — Горят! Ой, мама!

Из-за угла коридора явилась Гамелина, прямо из кухни. В фартуке. Над ней парили листики, не менее пяти, кротко реяли они чуть позади Ани, светили по мере сил и время от времени перекувыркивались, словно ощущая нездешний, оттого незримый, ветер.

— Насекомые? — спросила внешне невозмутимая Шароян. — Почему не спят?

— Я, — сказала Аня, — попросила Са… Даника комнату украсить Листьями. И вот.

— Они не укусят? — опасливо поинтересовалась Бут. — А если животное в доме — тогда как?

Животное неспешно появилось из Ингиной комнаты, зевнуло во все четыре клыка и запрыгнуло на обувную скамеечку, где умостилось уютно.

«Украшения» торжественно уплыли в комнату.

— Так это просто листья? — разочарованно протянула Линник. — Ты их чем-то намазал?

— И почему они летают? — продолжила Карина. — Я не чувствую никакого сквозняка… Опять аномалия? То с погодой, то вот…

— Я, кстати, такое видела на улице, когда к тебе собиралась, — включилась Настя. — Ветер, пыль, темнота, что-то воет, свет погас. Минут двадцать был кошмар, даже телефон не работал. Я стояла в будке. В автомате…

— А я в метро ехала, — печально сказала Лида, — когда вышла наверх — только птицы дохлые валяются и ветки. На бульваре провод оборван и на мусорник наш полтополя упало — всё интересное пропустила. Как всегда…

— Девочки, давайте цветы расставим, — предложила Аня. — Лидусик, ты консервацию дооформляй, а то как-то всё в кучу. На два угла распредели хотя бы!

— Чеснок! — звонко сказала Линник и хлопнула себя полбу. — Сумочка где моя? Такая маленькая, рыжая — там две литровые баночки…

Ганжа, Чернега и Крошка пришли втроём через полчаса после девочек.

— У меня свинец, — с порога сказал Юра Крошка. — У тебя днюха. Поздравляю тебя. А вот он, подарок. Короче — держи корягу.

Он пожал мне руку и подарил свинец — солидный кусочек, аккуратно перевязаный бечёвкой крест-накрест. Крошка всегда дарил имениннику на дни рождения что-то химическое или батарейки. А мы все ему одному наборы «Юный химик», сколько удавалось достать.

— Даник, — начал стеснительный Чернега. — С днюхой и всё такое. Это тебе.

И он протянул мне маленький пакетик из чёрной бумаги.

Я поблагодарил, пощупал, ощутил что-то маленькое, твёрдое. И обрадовался.

— Валёк! — сказал я. — Ух… Это же огонь, да? В подарке — огонь, но как…

В этот момент Чернега заметил плавающий под потолком листик.

— Что? — спросил он. — Залетело?

— Не дай Бог, — нервно отозвалась явившаяся на голоса Лидка. — А ты вообще о чём?

— Там вон — после этой бури, что ли? — ответил Чернега. — Почему он светится и не падает? Это же против всех законов.

— Я уже столкнулась с ними, — Лида понизила голос, — в комнате. Захожу, значит, такая, в руках блюдо. А тут они, эти…

— И? Твои действия? — спросил Ганжа.

— Вдребезги… — полушёпотом сказала Линник. — До сих пор ноги дрожат.

— Ты вроде целая, — придирчиво высказался Рома.

— Ганжа, — томно вздохнула Лида. — Скажи мне, почему ты такой красивый?

— Так получилось, — застеснялся Рома.

— Совсем нет, — утверждающе заметила Лидка, — это потому, что ты ничего с первого раза не понимаешь. Прямо наша кошка: ангор-ка, вся беленькая, глаза разные, красавица — глухая, как пень. Блюдо вдребезги, а я в шоке.

— Это какое блюдо? — поинтересовался я.

— С ёлочками и шишечками, — жалобно сказала Лидка. — Не ругайся на меня, Даник, я тебе пригожусь.

— На тебе пирожки не разложишь, — возразил я.

— Это, Саня, тебе, — солидно сказал Ганжа и протянул коробочку. — Сразу пять, — продолжил он. — Ну, с днём, и всего — ты в курсе желаний.

Я внимательно осмотрел коробочку, предвкушая. Это были кассеты… чистые… упакованные так невиданно и ловко, и сразу пять! Даже ничего, что Максвелл. Сразу пять — какое богатство!

— Ох, — выдавил я, — Ромчик! Ух! Аж пять! Такая коробочка! Спасибо, чего.

Все внимательно посмотрели на коробочку, потом на Рому — он подфарцовывал.

— Вы видели смерч? — поинтересовался Крошка. — Я в трамвае ехал, а потом ых! жах!.. И пахнет карбидом. Трамвай завонялся, и всем выйти сказали, а выйти некуда — там жо…

— Юрик, — пискнула Бут. — Не ругайся.

— А что? — удивился Крошка. — Я же и не дорассказал даже. Короче, капец — закрыли нас в горящей двойке, ну, оно почти горело, искры, это всё. Снаружи — тайфун, трусит и колотит, контролёрша…

— Белая? — уточнила Линник.

— Она, корова дикая, — обрадовался Крошка, — на колени стала и таким голосом тонким: «Всеблагая Царица, заступница, спаси…» — и лбом в пол, парик этот белый жлобский съехал.

— Обморок? — тревожно спросила Настя.

— Молилась… — уважительно откликнулась заслуженный заяц Линник. — Надо же…

— Я сам чуть не вера… — радостно начал Юра.

— Вы всё время будете в коридоре? — поинтересовалась Аня. — Знала бы, тут и накрыли. Есть мойте, руки идите… ой, — и она махнула рукой. Зазывающе так. — Идите, накрыто, руки мыть. Быстро.

Гости, во главе с Ромой и Лидой, ринулись к воде и еде.

Листики сопровождали нас в воздухах. Низом пробежал зверь.

Комната была украшена плавающими листьями в сиянии, статичными ветками в колючках и неизвестно как оказавшимися тут тыквенными семечками и вороньими перьями — очень красиво поблёскивающими чернолаковой поверхностью.

— Вот это да! — восхищённо выдохнула Бут и сразу взяла перо. — Можно я буду индейка?

Чернега с Ганжой просеменили поближе к столу, и каждый выбрал свой салат, поначалу глазами.

— Зобилие! — радостно сказала снующая туда-сюда по комнате, Линничка. — Тут просто начать и кончить. Юрик, не рохчи, сейчас уже до еды дорвёшься, скоро. Вот куда ты растёшь — я просто не знаю… Это не вредно — быть таким высоким?

— Действительно, изобилие. Симпатично, да, — подтвердила Карина. — Когда вы всё это успели? Даник, вам, может, Инга помогала? Мама? Или нет? Вы сами столько нарубили? Целый пир.

— Да что же тут есть? — удивилась Гамелина. — Ничего особенного, просто стол. Оливье, салатики: «день и ночь», «мимозка», морковный, яйца фаршированные, балычок, икра из синих — Даник случайно не сожрал до сих пор, немножко грибов моих, лечо, буженинка — это тёти Аллы творчество, я к ней соус на основе аджики сделала, такой себе. Пирог сырный, ну, так — закусочный. Лида чеснок настарала вот, молодой, свой, и черемшу — закрытую в мае. Ещё бутриков со шпротами налепила, торопилась — руки тряслись, с каких-то аж горох укатился. Картошка ещё — решили сразу ставить, чтобы не носиться, с ней вместе мясо по-французски, рецепт несложный — я дополнила кое-чего. Намечались ещё пряники и пирог на десерт. Пирог есть — лимон-яблоко, кисленький, как раз к кофе. Вместо пряников нахимичила печенья, а что делать…

— Съесть это всё, — уважительно сказала тонкая и звонкая Линничка, — и растанцевать потом. Ромчик, ты умеешь растанцовывать?

— Я умею есть, — задумчиво сказал Рома.

— Давайте, рассаживаемся, — пригласил я. — Там записочки разложены, между прочим — кто, где и с кем.

Произошёл краткий забег, толкотня, шорох, уронили вилочку.

— Жаль, нет никого одинакового, — сообщила нам Настя, усевшись, — я всегда между Танями почему-то. Два раза между Ленами была… Там можно желания.

Рядом сидящий Чернега покраснел.

На моём месте уютно расположилось семейство кошачьих, в количестве одна.

— Так, а что, — удивилась Шароян, — день рождения же. А… а… вино? Символически, хотя бы…

— Никаких спиртных напитков, — веско сказала Гамелина. — Есть компот, сидр и тархун.

— Такое условие было, — подтвердил я. — Все же знают, где вы…

— Начнётся это обнюхивание. Подозрения. Зуд, — подтвердила Линничка. — Потом террор.

— И вопросы… — отозвался Рома.

— А меня моя предупредила: «Скажи ему и ей — никакой Пепси чтобы», — поддержал тему Чернега. — В смысле, мама просила, Даник, тебе передать это. Дословно. Сказала: «Он поймёт». Ты понял? Я нет…

— Будем сидр, — строго сказала Гамелина. — Кто против, тем компот. — Внутривенно, — поддакнул Рома.

— Берите салатики, — попросил я. — А там по сидру…

И выгнал зверя на пол. Добрый Валик Чернега подарил оскорблённому хищнику шпроту.

— Надо разобраться со всей этой едой, — вынес вердикт Рома и атаковал оливье.

— Очень люблю твои днюхи, Даник. Во-первых, у тебя всегда компот, а у нас только летом, во-вторых — большие тарелки. Можно положить сразу всё, — откликнулся Юра. — Анька, дай мне пирожка кусочек, нет — лучше два…

— И съесть… — поддержала Лида.

— Надо бы всё запить, — раздумчиво заметил Рома, — где там ваш сидр? И компот с тархуном?

— Тебе в мелкую посуду? — поинтересовалась Аня.

— Две двойные половинки! — бодро ответил Ганжа. — Я скажу тост!

Невозмутимая Гамелина налила ему три бокала — с розовым компотом, зелёным тархуном и янтарным сидром.

— Естественные цвета, — заметила Настя. — Симпатично…

— Тост! — сказал Ганжа и выпил тархун.

— Это было не смешно ещё три дня рождения тому, — хмыкнула Карина. — Скажи по делу.

— Я пью этот сидр, — начал Рома, — за новое тыщелетие. Сколько тебе, Саня, будет в тыщелетии?

— Около тридцати, — ответил я. И вдруг добавил. — Хромать я буду…

Ганжа допил сидр и потянулся к компоту.

— В такой соус, — рассказывала Карине Гамелина, — обязательно идёт орех, немножко, подсушенный.

— Орех везде хорошо, — соглашалась Карина. — Ты делала уже салат этот, стандартный, с ним и бурачком?

— Без чернослива он ноль, — ответила Аня.

Линник уничтожала пирог. Методично и с аппетитом.

— Я тоже буду старая, — обратилась она ко мне, — двадцать восемь будет, только что подсчитала, ужас! А откуда ты про хромоту зна… — она осеклась, гости на минуту отвлеклись от тарелок. — В смысле, а со мной что будет?

— Можно я скажу тост? — решительно пресекла сеанс Гамелина. — Спасибо. Дан… Сашечка, — начала Аня. — Я желаю тебе всего, — он сделала паузу и поглядела в сидр. — Всего, по-настоящему, вот. Давайте выпьем.

— В полный рост, — брякнул Валик и очень покраснел.

За окном начался дождь.

— Даник, — спросила Настя, — а что-то интересное намечается? Или только листики?

— Никаких киданий подушками, — ворчливо ответил я. — Для этого есть танцы…

— Если смешать воду, гидроперит и марганцовку, то можно получить кислород, чуть-чуть, — сказал Крошка и съел последний кусочек пирога.

— Пойдём, соберём ингредиенты, — доверительно попросила Линничка. — Я знаю, где и что у него тут лежит. Как-то раз накладывала повязку… Была травма. Прикинь, тут летела ваза, и я…

— Не знаю, я думал, мы яблоки зубами ловить будем, — невинно заметил я. — Развлечение такое, специальное… Может, позже.

— Давайте потанцуем, — неожиданно предложила Карина. — Даник, у тебя есть «Вояж»? Или что-то такое поставь, среднебыстрое.

— Нет, — живо отозвалась Гамелина. — Только туруру! Я её на кухне слушала, на разных волнах, так классно салатики было рубить.

— Ну, — пошла на компромисс Карина, — ставь свою туруру. Потом что-то ещё найдём, тоже с ритмом.

— Но чтобы медлененькое было тоже, — откликнулась Линник, — на потом.

И сначала была турура эта, то есть Европа, раза три, потом что-то ещё, потом, конечно же «Вояж».

— Подождите, орать так не надо! — пищала Настя. — Я вам слова скажу: «шинетык, шинеблак, шинежур! Вояж, вояж…» — пойте правильно!

— Нет во французском такого слова: «шинетык», — ответила ей всезнающая и немного запыхавшаяся Шароян. — Ты не пой, а танцуй… Давай дорожку сделаем…

Потом был Элвис, ну, он вечен — три рок-н-ролла и ещё полтора. Валик в ауте и кошка в шоке.

А дальше настал черёд Калифорнии, два раза. «Той песни про отель», по словам Насти.

Гамелина танцевала с Ганжой. Настя с Чернегой, мы с Кариной топтались у окна, где и наблюдали, как хищник осторожно вынюхивает труднодоступный балык.

Слышен был визг и кашель из кухни — там Линник и Крошка бывали кислород.

Калифорния закончилась в четвёртый раз. Чернега пошёл перематывать кассету в поисках «одной композиции». Хищник подобрался совсем близко к балыку и прядал кончиками острых ушей над уровнем стола.

— Даник, — сказала Гамелина, традиционно зайдя со спины. — Днюха, вижу, удалась. Смотри, сколько съели. От пирога только корочки кусочек. И оливье задавили весь. «День и ночь» тоже…

— Веселье в разгаре, чего ты, — ответил я.

— Да, вот помнишь, у тебя была такая кассета, дикая какая-то… сама чёрная, там музыка… воет так, ты говорил — что-то про колдовку.

— А! — обрадовался я. — Это же Криденсы, они про Юг поют. Такие кошмары…

— Найди и поставь, потанцевать с тобой хочу, — скомандовала Гамелина.

— Зажевал, — трагически сообщил Валик и помахал у меня перед носом кассетой, — а там были Скорпы в Будапеште и рожок… Помнишь? Мы тут, у тебя писали?

— Давай я отнесу Роме, он перемотает, — сказала находчивая Гамелина. — Найди мне, Даник, карандаш.

Рома Ганжа играл на гитаре со второго класса. Пальцы у него были тренированные, музыкальные, и кассеты он перематывал быстрее всех нас.

Мы с Валиком, например, всегда были на стороне прогресса и как-то раз сбросили ленту кассеты вниз, с шестого этажа — я держал катушку, «хвост» этой ленты и мог перематывать ровненько и спокойно — что и делал. Валик видел ситуацию со стороны и давал советы — и полезные тоже. Короче говоря, процесс двигался почти идеально — но пошёл дождь…

Ганжу с карандашом и кассетой Аня загнала под бра. Дополнительное освещение обеспечила группа листиков, ведущая себя словно любопытные рыбки.

Настя угостила хищника балыком, Бася заглотила дефицит и утопила Бут в умильности и чёрном пуху.

Я нашёл кассету, поставил — «Хрюндик» покривлялся, но я справился, и Криденсы запели нам о…

— Значит, будет белый танец, — сообщила присутствующим Гамелина и перекинула косу за спину. — Даник, чего стоишь, как подпорка? Стена не рухнет.

— Это ты меня пригласила? — уточнил я.

— Нет пока что, — ответила Гамелина.

Она провела ладонью прямо мне по лицу, сверху-вниз, легко. Кончики пальцев у неё были жёсткие.

— Вот теперь пригласила, — едва улыбнулась Аня. — Пойдёшь?

— Куда угодно, — ответил я.

Карина пригласила Валика, Бут и хищник присоединились к Ганже — где кошка оказалась перед сложным выбором: ей хотелось многого: спать, балыка, поймать плёнку или листик, можно все листики и балык, и поймать… В результате зверь убежал[71] искушений и Настиной юбки — чинно влез на подоконник, где чихнул.

— Сложный подтекст, я про смысл, — сказала Карина, очевидно, Валику. — Там заколдовывают кого-то… вроде парень девушку.

— Необычно, — ответил совершенно красный Валик. — Думал, что чаще наоборот… бывает. — И он снял ниточку с Карининого плеча.

— А сам текст даже примитивный: «Я вижу тебя насквозь, так и знай», типа того, — вела дальше Карина. — Валик, ты умеешь делать поддержку?

— Я могу подержать, в принципе, — задумчиво ответил Чернега. — А что?

— Не что, а кого, — сказала Шароян. — Смотри, тут так: медленно-медленно, потом быстро-быстро, поворот и поддержка, но надо быть в близкой позиции. Ты готов?

— Быстро… близко и поворот, — повторил Валик мечтательно. — В позиции… Готов.

Мы с Гамелиной давно танцевали в близкой позиции. Она засунула руки мне под свитер и где-то в районе лопаток сцепила их в замок.

— Сердце у тебя странно стучит, — сказала Аня. — Наверное, аритмия.

— Да и аномалия, — ответил я. — Ты разве не знала?

— Как тебе сказать… чтоб ты понял сразу, — озадачилась Гамелина и поцеловала меня, очень даже прямолинейно, не размыкая своего «замка» и не замедляя танца, и без того, впрочем, неторопливого. Я даже глаза закрыл…

Криденсы стонали и завывали, перед глазами моими, закрытыми, неслись мимолётные искры, всякие красные протуберанцы, и самые простые из желаний властно шевелились в совсем близкой тьме…

— Да ты, Валик, медвежонок. Надо уверенней делать поддержку, ой, — сказала совсем рядом недовольная Шароян. — А вы всё топчетесь? Песня же кончилась.

Аня неспешно убрала руки, я почувствовал спиной жёсткие её пальцы.

— Карина, — зловеще начала Гамелина, — правда, ты поможешь мне с кофе?

— «Доча, ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову или борщ?» — понимающе сказала Шароян. — Конечно, помогу, у тебя есть тут кардамон?

— И не только, — продолжила Гамелина тем же противным тоном. — Иди на кухню…

— Я соберу тарелки, — вызвалась Настя. — Ну, правда, не сидеть же, как удав…

— А мы ещё не доели, — сказал упрямый Рома и придвинул к себе мимозу. — У меня ещё осталось… где-то полвазы.

— А у меня тоже тарелка занята, — тут же примкнул Чернега. — Я создаю сложное блюдо, английское. Ты, Бут, знаешь, например, как сделать сэндвич?

— Нужна шпажка, — отозвалась Настя безмятежно. — Такая пластмассовая, масенькая…

— Всё-таки надо стол подготовить и остальное, — непреклонно заметила аккуратистка Гамелина. — Ася, за мной, — скомандовала она.

Вёрткая Бут ловким движением ухватила стопку тарелок с края стола, затем, и вовсе неуловимо, цапнула у Ганжи из рук миску с остатками «дня и ночи».

— Доешь на кухне, — прощебетала находчивая Настя. — Прихвати стаканчики, Рома. Ещё салатницу, вон ту… Будь бобр…

И унесла тарелки.

— Невозможно наесться просто, — прожурчал Ганжа. — Как пошептали…

И удалился салатам вслед.

— Кстати, она права, Бутылка, про шпажку. Я одну такую чуть не проглотил. Так поцарапался, даже плевал кровью, — задумчиво сказал Валик.

— И выл… — не удержался я. — Это вервольфом ты стал. Легко и просто. Там ножика не было? Если прыгнуть через…

— Ничего я не выл тогда! — оскорбился Валик. — Что ещё за ножик? Скажи, лучше, а вон то, тряпочкой накрытое, что? На телевизоре? — ушёл он от темы вервольфа.

— Часть сюрприза, — отозвался я. — Её можно увидеть и посмотреть можно. Это, кстати, совсем не тряпочка…

— Ага, — понимающе просипел Чернега. — И про киборга? — с придыханием продолжил Валик. — Про киборга там у тебя есть?

— Увидишь, — пообещал я. — Есть, но пока немного, всё, что достал.

Первыми в комнату впорхнули листики. Потом вбежал игривый хищник.

Затем вошла основательная Шароян с подносом.

— Тут разнообразная выпечка, — авторитетно сообщила Карина. — Я уже Крошку предупредила и Ганжу, теперь говорю вам — не ешьте, одна сплошная отрава. Всё съем я, и, может быть, Лидуся, она антидот.

— Ну, мы пошли и смешали. Юрик конечно же всё усложнял, но я его поправила — и пошло путём. Так увлекательно! Пузырилось, булькало — чуть вода из миски не выскочила в конце. Это был кислород, конечно, я уверена. Жаль, его не понюхаешь и не потрогаешь, — отозвался с порога антидот, вооружённый ещё одним подносом — с чашками.

— Похоже на квас, — заметил сытый и задумчивый Рома. — Но квас можно выпить, кислород — нет.

— Неинтересно всё время про напитки, — надулась Линник и начала расставлять чашки. — Я не пойму, у тебя это намёки или пристрастие? Спрашиваю как медик будущий…

— А знаешь, Линник, что тебе хватит выпить один грамм спирта на килограмм веса, и ты потеряешь над собой контроль? Полностью! — спросил у Лиды коварный Ганжа и умостился на диване уютно.

— Вспомнилась поговорка, — делано бодрым голосом отозвалась Лидка. — Встретили по одёжке, проводили тоже плохо… Почему если спирт — то я? Я не пью! То есть, конечно, я могу что-то выпить, но контроль не теряла. Ни разу… ещё. И почему грамм? Как можно выпить грамм?

— Интересно, — мечтательно спросила сразу у всех Бут. — Если выпить грамм ртути, что будет?

— Отравление, — сообщила медицинская внучка Карина, — и промывание.

— Начнут ставить разные системы, капельницы, внимание проявлять — все дела. Там вот, в капельнице, потом, если покрутить краник — капает быстрее, но рука вспухает, — поделилась сокровенным с Настей Лида.

— А капают только в руку? — не удержался Рома.

Все устроились вокруг сладостей. Валик хрустел печеньем. Серьезная Гамелина, в очках, осмотрела несколько яблок в фруктовнице и взялась разливать кофе. Листики вились над столом и гоняли ароматную дымку от торшера к окну.

Я разрезал пирог. Листики спустились уровнем ниже и пронеслись над столом, явно приветствуя гамелинскую «яблокилимон»-начинку.

— Очень, очень и очень! — сообщил Рома через стол Карине. — Очень отрава, да. Ты, Шароян, не бери ничего, ты не выживешь. Особенно пирог. Я попытаюсь спасти всех!

— Да ты просто лопнешь, — ответила ему Карина гордо. — Передвиньте пирог ко мне…

— Давайте подожжём магний, гидроксид, — предложил Крошка. — Надо совсем чуть-чуть поджечь, на кончике ножа. А потом быстро в воду его кинуть.

— Будет быстрая реакция, — включилась в игру Лидка. — Дальше горение. Потом он возгонится к потолку… и… и… — Она провела рукой по короткостриженому затылку.

— И падать оттуда будет, такими белыми хлопьями. Красиво… — отозвался Юра. — Как снег.

— Но там подготовить надо — атрибуты, то есть ингредиенты. То, сё… — сказал я.

— И кухню проветрить — после кислорода, — включилась Гамелина.

Все помолчали. Хищник громко зевнул на подоконнике и замурлыкал.

— Уютно, — ответил кошке Рома, — хороший тембр.

— Рома, подбери и нам чего-нибудь, — попросил я. — Чтобы хороший тембр. И невозможное… Ну чем мы хуже…

— Чтобы знали слова, — вставила Линник.

— Все очень просим… Гитару сейчас дам…

Рома сложил брови домиком…

— Я буду второй голос, — решительно сказала Шароян.

— A я — на бубне, — обрадовалась Лида. — Вы же знаете, ещё в старшей группе…

— Иди, химичь. Бубен на сладкое, — разрушила спевку Карина.

Задумчивый Валик съел очередное печеньице и укусил себя за палец.

— Вот кто из голодного края, — прокомментировала его шипение Лида. — Ложечку смотри не заглоти.

Подозрительно смиренная Гамелина принесла из моей комнаты гитару.

«Интересно, а как она узнала, где инструмент лежит?» — подумал я мельком.

Рома покрутил колки.

— Я даже не знаю… — начал он и взял аккорд. — Надо же, — удивился, — настроена… «Мне звездаааа…», — вывел Ганжа проникновенно.

— Упала на гармошку, инструмент порвала в крошку! — живо откликнулась Линник из двери. — Уже ухожу! Химия — судьба моя!

— Было у неёоу немного силллл… — закончил Рома, пощипал струны, произвёл пару переборов и начал гнусаво: «Я сдеелааан из такого-ооовеещееествааа».

— Нет! — отозвалась Карина. — Только не эту пошлость. Рома, не порти праздник.

Ганжа вздохнул. И посмотрел на меня свинцовым взглядом.

— Не кривляйся, — откликнулась Гамелина.

«Ты меняли на рассвееете…», — начал Рома хрипленько…

Девочки подхватили и вытянули. Почти до конца.

— А можно теперь про меня песню? — спросила Настя. — Найди, пожалуйста. Помнишь, Дан… Саша, под неё Волопаска пела в лак для волос…

— А… — отозвался я, отгоняя воспоминания о Свете Волопас, подпевающей магнитофону в «микрофон», он же мамин лак для волос «Прелесть».

— Это какая про тебя песня? Название скажи хоть, — вдруг оживился тихо сопящий Ганжа. — Может, я и подберу…

— Бут он зе ривер, — скромно ответила Настя и сняла пылинку с юбки.

Рома задумчиво потрогал колки.

— Вступление там серьёзное, — сказал он. — И текст… я же не того, не по английскому…

Ладно, — согласилась Карина, — я вам сейчас припев напишу русскими буквами… Даник, у тебя есть копирка? Дай мне две. Все копии сразу заложу. Между прочим, — отдельно и строго сказала она Насте. — ты там совсем и ни при чём. Это песня про лодку. Бот, а не Бут. Сто раз тебе поясняла.

— Я пою её про себя, — сказала порозовевшая Бут.

— Молча, что ли? — не выдержал Валик. — Мне тоже так приказывали. А то я иногда вою…

Все помолчали, представили…

— Воешь? — спросила Гамелина. — Такое бывает. Я тут читала, в одном журнале, научном…

Я насторожился, но Аня безмятежно продолжала:

— Там одного укусило что-то, так он потом бегал, как собака — рычал и выл, прикиньте. — Она сняла очки, отложила их на стал и завершила мрачно. — Абсолютно голый.

Чернега стал цвета томатного сока.

— Ничего подобного! — тоненько сказал он. — Я просто сижу в наушниках и подпеваю мотиву… когда физику, вот…

— Голый? — спросила Линник из дверей.

Раздалось хихиканье и фырканье.

— Вам бы только всё опошлить, — отозвалась Карина. — Вот, быстренько взяли… Иди, Настя, сюда. Если опять будет писк мне в ухо — получишь.

— А что это за группа такая, «Стух»? В первый раз вижу… — спросил Крошка.

— Юрчик, сам ты стух, — отозвалась оживлённая Лида. — Это же читают английскими буквами.

— И что? — свирепо спросил Крошка.

— То, что тут Стикс, — безмятежно чирикнула Лида.

— Так бы и сказали, — отозвался Крошка, — теперь всё ясно: Стикс, Ренегада.

Шароян посмотрела вверх, и в глазах её мелькнула ярость…

— Между прочим, там, в композиции, есть бубен, я его явно слышала, — сказала она.

— Можно? Я хоть спрошу… — прошелестела Линник.

— Да, можно, — подтвердил Рома. — А ещё там гармонист, что-то басовое, и не гитара у солиста, а явно мандолина…

— Я принесу, — отозвалась Аня, — я знаю, где лежит.

— Мандолины нет там! — очнулся я. — А откуда ты знаешь, где бубен?

Аня глянула на меня через плечо и усмехнулась.

— Ты готов? — спросила у Ганжи Карина. — Я слова знаю, ну, спою… с Тусиком, а ты в припеве, в нужном месте я тебя стукну…

— Не говори на меня Тусик, — закапризничала Бут, — а то я буду называть тебя Шарик.

Линник получила бубен и стукнула им Крошку.

— Я, — сказала Лида хищно, — чтоб настроить. Пойми…

— Это очень хорошая песенка, — начала Карина и раздала припев. — Там один парень надеется, что лодка его доберётся до такого места, до безмятежности, что сумеет… И все печали исчезнут, потому что это такое, безмятежное место. Покой. Хотя река очень глубокая… Роман, вступление…

Альманах пишет, что день нынешний неудачен для путешествий, а также для безделья. Что б он понимал в безделии… За окном вечер смешался с ночью до выцветшего чёрного — и Сенка, вся в колких хрусталиках первого льда, переливается лимонными бликами, переменчивая, словно узорник. Но как осколкам ни сложиться — все не к добру.

Странное место привиделось мне. Заснеженный пустырь. Остатки ограды, стылая акация, обметанная инеем словно лихорадкой, среди корявых рябинок. Гаражи и голубятни неподалёку. Заполошные чёрные птицы, добывающие из-под серого льда кроваво-красные ягодки. Детский садик с бумажными снежинками на окнах, снеговик с глазками-угольками и прочее из несегодня. Третий двор недалеко от Лемской — на брандмауэре флигеля нарисованы айсберги и пальмы, золотые цапли и белые медведи, рядом скрипит железный круг — карусель. И зима. Пусто. Всё это Сенка. Только неправильная, неживая — зацепка-стратка, царапина от веретена, лакуна воспоминаний, потерянное время, сон пустой.

Ни моста, ни птиц, ни Ангела. Просто жизнь, наверное, моя, прошедшая мимо.

— Всё время что-то гудит, — заметил Ганжа, — как будто… колокол… до-диез-минорно.

— Звон есть, — подтвердила Линник, — никакой ни до и не минор. Это старые трубы. Оно такое — булькает, гремит и пер…

— Вы все дико странные, — заметила раскрасневшаяся Настя и допила своё. — Я тебя, Шарик, только что не узнала. Ты какая-то была…

— Какая? — спросила Карина подозрительно.

— Блонда, — выдохнула Настя.

— Лучше уши себе покрашу… — отрезала Карина. — Тю на тебя, Бут!

— Даник? — спросила Лида и потёрла глаза. — Даник… Что ты там дусишься? Аня, посмотри на него, он опять надулся.

Гамелина извлекла из какого-то потайного кармана очки, нацепила их и всмотрелась в меня безжалостно.

— Не придуривайся, — строго сказала она. — Чего ты сделал такие глаза?

— Какие это? — просипел я.

— Ну вот, теперь алкоголический голос, — припечатала Аня. — Не смешно…

— Странно… — неуверенно сказал Ганжа, — я только что такую штуку держал в руках… Вроде калькулятора японского, а в ней мультик был, что-то пищало, мелодичненько… Знакомая мелодия — не знаю только, где слышал. И… ну, неоднозначная, короче говоря, такой ряд…

— Внутри яблок — предсказания, — прохрипел я и откашлялся. — Надо вскрыть… раскрыть, ну, напополам, это легко — они просто склеены, а там бумажка, в фольге. Вытаскивать из воды нужно без рук. Зубами…

— Принесите мне чьи-то зубы, — изрёк Рома, — и я всё достану! И яблочко, и бумажку, и фольгу эту — потом всё жевать, наверное, а я наелся…

— Ты опошляешь момент, — заметила Гамелина. — Действительно, кто первый?

— Я вас посчитаю, — заботливо сказала Бут. — И раз, и два, и три — врири, рири, ри…

Листики взвились к потолку и выписали с десяток неистовых фигур, вода в тазу пошла рябью, тоненько, будто кто-то тронул зеркало — с той стороны.

Первое яблоко доставал Валик, он наглотался воды, выронил добычу, чуть не перевернул таз, закашлялся и попросился полежать, чтобы высушить джемпер.

Состоялся консилиум и переполох, Линник отправили в ванную за полотенцем. Бут принесла бальзам «Звёздочка» и раскрыла эти врата духа рядом с мирным хищником, кошка тут же сделала маленькие злые глаза и ускакала прочь.

— Всё это случилось с тобой потому, — заявила серьёзная Аня, — что ты хихикал.

— Ну, конечно, — буркнул строптивый Валик, — надо было плакать.

В четыре руки Гамелина и Бут разоблачили брыкающегося Черне-гу по пояс и отправили шмотки сохнуть.

— Есть у тебя водка, Даник? — спросила Настя, разглядывая Валика всесторонне. — Его надо растереть…

— В пыль! — заявила Линник и набросила полотенце Чернеге на голову. По неприкрытым частям Валика было видно, как тот застеснялся — до пунцового покраснения.

Из безопасного махрового кокона слышно было, как Валик разгрыз яблоко, пошуршал фольгой, затем бумажкой… И прочел

— Не понял, — оторопело произнёс Чернега и сдёрнул полотенце, — а где предсказание? Я ни про каких Катуков не спрашивал. Чиё это яблоко?

В ответ Бут сунула ему «Звёздочку» под нос.

Вторым охотился Ганжа.

Скользкий фрукт он выловил быстро, несильно окунаясь в воду и почти не забрызгавшись.

— Ни одного пузыря, — отметила зоркая Шароян. — Ты что, не дышал?

— Забыл, как… — ответил Рома.

Он помял яблоко, надавил, стиснул сильнее — брызнул сок, плод распался и явил куколку из фольги. Публика затаила дыхание.

— растерянно прочёл Рома. — И… и где тут за моё будущее?

Жестокий ветер ноября над домом ответил свистом и шорохом, шторы на окне всколыхнулись.

— Атмосфера, — удивился Ганжа. — Стереоэффект… Ты устроил?

Бут ныряла бестрепетно. Расстегнула две пуговички и растянула ворот блузы — оголила шею, как на плаху. Не побоялась испортить начёс. И от души набрызгала, гоняясь за красным яблоком…

Аудитория воспряла. Ганжа выскочил из кресла, Чернега отлип от стола, Лида колотила в бубен и помогала себе голосом.

— Аська! — орала Линник. — Левее! Левее бери! Теперь прямо! Да не толкай его носом! От жеж рыба-дельфин!

Наконец Насте удалось ухватить зубами вёрткий, мокрый плод, она «вынырнула», встала с колен, утёрлась крошечным платочком, делано пофыркала. Откашлялась. Разделила яблоко, развернула куколку, вчиталась, удивлённо вскинула потемневшую от воды бровь и прочла вслух.

— Не поняла, — удивлённо сказала Бут, — при чём тут Зоц? Дикое предсказание какое-то, Даник, у тебя. А в воде интересно было…

— Давай я тебя отожму, Аська, — нежно проворковала Линничка и отложила бубен. — Тут, вот. Сзади…

— Что там, что? Что? — забеспокоилась Бут.

— Спина, — хором сказали Чернега и Линник. Валик покраснел окончательно и скрылся в тёмном углу, вытолкав хищника за диван.

— Я, — заявила Лида надменно, — считаю, что нам нужно чем-то повязывать волосы. И халат!

— Это кому это «вам»? — поинтересовался я. — У меня есть шлем, пластмассовый, и резиновая шапочка.

— Тащи, — обречённо сказала Линник, — хоть не зальёт уши.

Я нашёл, обтёр от пыли и торжественно принёс шлем — такой весь красный, остроконечный… невероятно древнерусский, из пластмассового набора «Витязь».

— Себе такое надень, — оскорбилась Линник, — на тыковку…

— Не налазит, я пробовал уже, — мрачно ответил я. — Так ты как? Плывёшь?

— У меня, — капризно заметила Лида, — потекут ресницы ведь. Думаешь, сколько надо рисовать глаз?

— Смотря чей, если хомяка, то чепуха — просто точка, — моментально ответил я.

— А говорил, всё знаешь… — обронила Линник загадочно и встала перед тазом на колени, картинно завела руки за спину, фыркнула и принялась ловить яблоко. Поначалу осторожно, с закрытыми глазами, а затем вошла в раж — рыскала в тазу по уши, булькала и смеялась откусила фрукту, прожевала, закашлялась, наглоталась воды. Неясно, каким образом, всё же ухватила плод и моментально вскочила на ноги.

— Очень холодная вода, просто ледяная, — пропищала Лила, капая в таз чёрным. — Скорее полотенце!

— Сию минутку, — отозвалась с придыханием Бут и передала Линник полотенечко. — Бежу на цырлах!

Лида торжественно промокнула лицо, явив отпечатки туши, тёмные и нерукотворные. Развернула выловленное послание, прокашлялась и прочла торжественно и несколько пискляво.

За окном что-то громыхнуло — низко, угрожающе и сердито, будто что-то просыпалось и злостилось: давнее, древнее, ярое: прислано — позабыто, тут и крест.

— А нет какого-то ещё предсказания? — поинтересовалась Линник, прислушиваясь, как и все мы к далёкому гулу. — Моё того — несбыточное. Зря купалась, получается.

— Да ну, чего вдруг, — отозвалась Карина, — я так за тебя переживала, когда ты яблоко в воде ела. Прямо червячок…

— Шарик, — злобно сказала румяная и влажная Лида. — Теперь, кстати, твоя очередь — плыви давай, нос над водой и всё такое… Рыбонька моя.

Карина не стала ломаться и потребовала простыню.

— И подушечку… — пискнул было Чернега.

— Сам ты подушечка, — обронила Шароян надменно. — Я задрапируюсь, волосы же. И серёжки…

— Выдам тебе скатерть, — торжественно сказал я. — Она старая, не жаль ни разу.

— Никого тебе не жаль, — буркнула в ответ Карина. — Ни вещей, ни людей. Заставляешь лезть в воду! Фактически в ноябре! А что в результате?

— Клюк. — отозвалась Лида.

— Клакс, — поддакнул Ганжа.

— Зоц, — радостно пискнула Настя.

— И машук, — мстительно сообщил Чернега. — Дайте мне манатки, наконец-то, я не могу сидеть всю дорогу в полотенце!

— Идём, — вызвалась решительная Гамелина. — Я тебе подберу.

Карина поправила волосы, аккуратно укрыла себя скатертью — несколько раз заломив старый, золотистый плюш надо лбом, у подбородка и за скулами — и сразу стала похожа на икону. Дунула на воду, зачем-то перекрестилась — в три перста, но слева направо, и атаковала шустрые, блестящие яблоки. Фрукты порскнули от неё по воде, переворачиваясь влажно. Своё Карина догнала и выхватила с первого раза.

Разоблачилась от истёртого псевдобархата, встала, машинально потрогала причёску, разломила яблоко, достала записку и прочла.

Сразу после цуефы всё вздрогнуло, безмятежная вода в тазу задрожала упруго, попыталась выгнуться наружу — будто она, вдруг вязкая и плотная, не выпускала или не пропускала к нам нечто или кого-то… Дрожь сопровождалась низким, вибрирующим звуком — словно в дверь небесную ночную досадливо громыхнули кулаком.

— Ух! — отметил Ганжа и поморщился. — Низко как, мозги выпучивает прямо. У тебя тут точно какие-то колонки, сознавайся. Стереобас мощный, но непонятный.

— Попытайся понять. Это как физика, только хуже, — отозвался я. — Гестапо… — ответил Рома.

Линник взяла бубен и обошла вокруг таза с тарахтением и звоном. — Вот мне показалось, — заявила зоркая Лида. — Там только-только мелькнуло… такое… неприятное. Дайте мне что-то тяжёлое — я вдарю по этому тазику.

— Так и знала, — скептически заметила Шароян. — Та же история. Слыхала я про эту цуефу… Наверное, оно китайское. Тю, короче…

— Неприятные звуки, — сказала от двери Гамелина От вернулась вместе с Чернегой, который нацепил на себя мою тенниску почему-то навыворот. — Неприятные… Может, это трубы? Смет, стук, кто-то вздыхает, хихикает. Ещё кошка шипит на меня без причины…

— Как ей и положено, — мрачно сказал я. — Хуже было бы, если б гавкала.

Гамелина вздёрнула брови…

— Пора плыть… — грозно сказала подкравшаяся Линник. И звякнула в бубен — раз, второй и третий.

Аня вздохнула, покрутила пальцем у виска, расстегнула блузку, заколола косу, потрогала воду указательным пальцем, словно попыталась нарисовать что-то на зыбком круге, опустилась на колени, наклонилась и глянула на ровную тёмную поверхность — в упор.

— Давай-давай, — подзадорила Лида. — Стала бегом на дорожку, шапочку поправила, ласты взула и ноги в руки… Старт!

Из коридора донеслось яростное шипение.

Пока Гамелина возмущала гладь, гоняла яблоки и разбрызгивала воду, Ганжа согревал Карину глинтвейном, Линник вспомнила старшую группу и выбивала на бубне польку, беззаботный Крошка отобрал «Звёздочку» у Насти, открыл, попытался нагреть красную коробочку над свечкой, но обжёг пальцы и отшвырнул мазь вон — прямо в напиток…

— Нечаянно, — сказал Юра, заметив мой взгляд.

— Готовься, — прозвенела ему бубенцами Лида. — Вторая дорожка, третья тумбочка. Шапочка своя. Ныряешь лёжа.

Аня, восставшая от воды, выглядела какой-то нездешней, чуть старше или спокойней, так просто и не поймёшь. Гамелина пару раз отжала мокрый хвост косы, неспешно разделила яблоко и развернула куколку с запиской.

— Хм… — сказала Аня и глянула на меня странно. — Хм… Даже так? Ладно… — и прочла.

— Я бы написала по-другому, — обстоятельно заметила Аня. — Но теперь уже всё. И коса намокла. Дайте вытереться мне.

— Старт! — сказала Линник и стукнула Крошку бубном.

Юра, неизвестно зачем, задумчиво снял носки.

— Всегда он так, — тревожно сообщил Чернега, по-прежнему в навывороте. — Ищет свой способ, и вот, что носки сейчас — сильно задумался, значит. На него однажды книжная полка упала — шёл опыт, тёрли магний, а она упала, так он…

Крошка сел возле табуретки, дунул на воду, в последний момент схватился за бортики, словно хотел выплеснуть содержимое посудины или вылить себе на голову, и с размаху плюхнулся лицом в таз. Вода взволновалась и моментально затекла ему за шиворот… Мы увидели как стиснул он пальцы — костяшки побелели, и шрамики от химии стали заметнее. Крошка сделал некоторое усилие — и явился обратно — радостный, мокрый, с яблоком в зубах.

— Уавив доф! — сказал он. Вынул изо рта фрукт, обтёр лицо. — Нос, говорю, ударил, — сообщил Юра. — Странная плотность, меня как не выпускало что-то. Ты добавил в таз крахмал?

— Желатин, — протарахтела вслед бубну Линничка. — Бумажку читай давай, химия.

Юра обтёр рукавом лицо.

Листики атаковали Юру что осы, будто пытались помешать или сами вчитаться в шуму-рум-варум…

— Опять цвайка, — радостно заявил Ганжа. — Саня, ты чего понаписывал такого? Какие ещё зизи?

— Тоже хочу знать, — скромно заметил Крошка.

Лида кышнула на светляков, заботливо промокнула «ныряльщику» лоб и вытерла свою ладонь о Юрину же спину.

— Не спрашивайте его, — нежным и тонким голосом заметила она. И потрясла бубном в мою сторону. — Пусть сам за своими яблоками пирнет уже. Тогда и поговорим, как вылезет с таза.

От бубна оторвался колокольчик и закатился под кресло. Вели ему устремились листики, но не догнали.

Мне, конечно же, нырять не хотелось… Но одинокое яблоко, стрем но вращающееся в тёмной воде, но раззадоренные искрами от разрезвившихся листиков гости, но Гамелина… и глинтвейн этот. И гул, звон, низкий звук, что неторопливо наполнял квартиру. Надо было бы предвидеть… Я снял свитер…

Из глади водной непроглядной, смотрело на меня моё же лица двоилось, троилось и словно отступало — всё дальше и глубже — аж на самое дно.

Яблоко само по себе отплыло к борту и крутилось, непостоянное, фортуновым шаром. Насмешливо. Я нырнул. Вода холодной не была, нисколечки, и сразу залилась в уши. Я фыркнул, услышал чей-то смех, глотнул воды… и упал прямо на песок — мокрый и холодный. Сильно пахло рекой, вокруг косматило туманом, или просто дым стлался. Осенние гуси тянули тоскливые клинья в сером небе, перекликаясь скорбно. Моросило тоскливенько и нехотя. Осенний свет силился быть, получалось как сквозь пальцы — только глазам наказание. Я огляделся. Позади в туман кутались сосны — чёрные-кручёные, в слёзках янтарной смолы; голые вербы — серые и патлатые, всякие заросли непролазные: бузина, репей, осока. Звякнул колокол. С невидной суши или последнего берега — кому как…

На камне — белом с зеленью, посреди песчаной отмели, сидели два мальчика — худых, очень заросших и невесёлых, глазау них были тёмные, как гагат — вестник вероятных бед, и скорые, что птичка королёк. Одеты они были во что-то вроде ночнушек, размера на три больше, чем надо, очень изодранных.

— Ты обронил, — сказал мне один и показал яблоко.

— Без молитвы встал, — хихикнул второй.

— Здрасьте, страсти-чудеса-облака в колодце, — пробурчал я. — Так что, это у вас дно?

— Тут мы дожидаем, — загадочно обронил первый.

— Видимо, давно, — сказал я, — вон как позарастали. Стричься не пробовали?

— Нет, — честно ответил второй мальчик, и река шумно плеснула о камень. — Мы стесняемся.

— Кого тут стесняться? — удивился я. — Крика гусиного?

— Холодного железа, — заявило первое нечёсанное создание.

— И чем занимаетесь, когда не дожидаете? — спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Смеёмся тесно, — искренне сказал второй мальчик. — Ногами в воде болтаем, тут иногда такое… звёзды даже видно. Внизу. А что делаешь ты, тритан?

— Сейчас ловлю яблоко типа как, — раздумчиво ответил я.

— Целуется… на сквозняке, — сказал первый мальчик.

— Всякие пустяки творит, — поддакнул второй.

— Да что бы вы понимали, — ответил я. — Бестолковщина. Яблочко верните скоренько, и пока-пока.

— Держи тогда, — сказали они в два голоса, громче, чем мне бы хотелось. — Крепко пока…

И кинули в меня яблоком, как-то единовременно, синхронной слитно. Плод полетел от них ко мне медленно, разматываясь в местном воздухе, словно…

Грязные руки, четыре, вцепились в тоненькую красную нить, длинные, худые фигуры поплелись по отмели, потом по воде, задирая время от времени голенастые ноги — будто цапли. Пересечение вод далось им с трудом — нить задрожала.

— Этого ещё не хватало, — буркнул я. — Куда вы лезете? Сидите, где сидели. Ходит сон по лавке в красненькой рубашке, — начал я. — Дрёма ходит по трубе, она в белом кружеве…

Мальчики заразительно зевнули… и приостановились. Я выхватил яблоко из затянувшегося падения. «Похоже как будто…» — рассмотрел я круглый красный предмет… И отвлёкся.

— Счастливо смеяться, — сказал куняющим над водою подросткам. — А мне пора. Латет-патет…

«… как будто клубок», — додумал я и разломил плод. Тот развалился сразу — нить развилась, но не оборвалась.

… Я сидел на полу, в своей квартире, на лицо капало с волос, в горле першило — я покашлял. Вода в тазу была чёрной и какой-тотвердой на вид — ну, как стекло. Время от времени что-то сверкало в черноте… такое, вроде бы звёзды, но гораздо неприятнее.

— Думали, не всплывёшь, забеспокоилжь Лида. — Дать тебе полотенечко?

— Лучше глинтвейн, — оттеснила её Гамелииа. — Посмотри, он же весь просто синий и глаза закатил. Чего ты молчишь? — обратилась она ко мне и подсунула под нос керамическую кружку.

— …радиант, — выдавил из себя я и припал к напитку.

— Предсказание читай, ридинант, — встряла Бут. — Тут такое было, пока ты шнырял… нырял! Начали вот эту песню… про юбку, да… Спели, правда, один куплет, приличный… Загудело! Затряслось! Листики эти как взбесились! Их Лида бубном гоняла… Читай, короче говоря, интересно же…

Я разжал кулак, записку не обнаружил, поправил мокрую чёлку и:

— Чего ты орёшь? — спросил Рома. — В смысле — зачем ты вот это «брязь» крикнул? Струна лопнула даже…

Гул вернулся, стал на тон выше, словно что-то, похожее на застарелую зубную боль пронзило стены.

— Давайте опять музычку, — попросил Рома, — а то что-то тревожно. Действительно жутко даже.

— Ты сам музычка, — буркнул Чернега. — Напой чего-то.

— Течёт речечка… — неизвестно с какого перепугу начал Ганжа, — по песочечку… Блин!

В тон блину лопнула струна, бас. Листики внезапно изменили цвет, разлетелись по углам комнаты, откуда и замерцали нервно светом багряным и тревожным. Угасающим.

— Красиво, — заметила Настя, заворожённо пялящаяся на табуретку и таз. — Убиться просто… Гляньте сюда!

Вода, что была игрой, что слушала заклятия-считалки, что не угомонилась и не перестала — потому, что есть, была и будет… Восстала.

Из перехода, где она проводник из источников незримых, с той стороны, где встречаются все течения, и даже из последних пределов — привела неживое к живым, нежданное к беспечным, ненасытное к беззащитным.

Из восставшей воды вытянулась рука, вторая — обе бледные до прозрачности… затем нога — с отросшими ногтями.

— Я сейчас просто усрусь, — тускло сказал Ганжа.

— Не ты один… — отозвалась Линник. — Откуда в тазу ноги? Оно там что — всё голое? А как поместилось?

— Наверное, нам пора, — нервно заметила Карина. — Слишком, того, интересная жуть…

И дверь в комнату моментально захлопнулась — с грохотом и кусками штукатурки.

— Саша, — занервничала Гамелина. — Алё, гараж! Делай что-нибудь…

— Хотел убежать, — ответил я. — Но теперь некуда…

— Ещё варианты? — жёстко поинтересовалась Аня. — Смотри, оно лезет. К нам…

— Не лезет, а вылазит… — не удержалась Лида.

— Дайте мне сначала свитер, а то холодно что-то, — начал я. — Дыхание видно…

— Да, температура падает, — высказался Крошка. — Аномально…

От водяного столба отпрыгнул — оторвался, брызгаясь, худой, давно не стриженный подросток в белой рванине. Одеяние это, условно белое, развевалось вокруг него, будто плыло в замедленной съёмке. Красиво, прямо до смерти.

— А ведь это батист, — сказала Гамелина сиплым от волнения голосом. — Его часто берут на саван, кстати.

«Четверг — для утех. Пятница — для состязаний. Суббота — для непредвиденных встреч. При встречах подобного рода вам помогут предметы из свинца…»

Так говорит Альманах. Всегда интересно узнать было — неужели предмет из свинца — это пуля?

«Не получилось предвидеть, — подумал я. — Совсем. Ничего, это временное. Сейчас зазвенит, даром, что ли, гудело. Ангел мой, пойдём со мной. Гуси, гуси — гагага…

Совсем ничего…»

Подросток в рваном батисте двинулся к нам, походка его была неуверенной, а одеянье несерьёзным. Кто-то издевочек пискнул.

— Он будет говорить сейчас, да? — спросила Аня, будто ни на что не надеясь. — Ты его вызвал? Это твоё пророчество, да?

— Я своё где-то потерял, — ответил я. — Он будет убивать. Скорее всего, молча.

— А мы что делать будем? — растерянно поинтересовался Валик. — В это время?

«Это время, — подумал я, — движется… Тянется, идёт, подходит, бежит… Хотя, бывает, истекает. Истекает… исихия, ихор — кровь. Наверняка оно красное. Как кровь и чуть-чуть с серебром. Это уже алхимия. Нужно немного времени. Да».

— У меня есть магния кусочек, — невинно сказал Крошка. — Прямо с собой. Здесь. Если всё правильно сделать — будет вспышка.

— Это хорошо, — удалось заговорить и мне. — Вспышка — хороши выход, свет. Сначала выйдем в коридор. И будете убегать.

— Куда это? — спросила Карина.

— Домой. Каждый к себе, там стены, — ответил я. — Вы ему без интереса…

Тот, с отмели, по-прежнему покачивающийся на непривычных ровному полу ногах, решил подойти поближе. С него натекла вода в стороны.

Стало понятно мне, что не отвертеться — стычка неизбежна.

— Что у тебя на шее? — грубее, нежели хотелось, спросила. — Дохлое такое^?

— Ты ведь носишь цепочку? — уточнило у меня заросшее создание.

— Тебе какое дело? — подхватил я.

— Это кувшинки, — не нашёлся он. — Мы из них плетём цепочки, чтобы как у тебя. Вот.

Гамелина и Линник синхронно фыркнули.

— Вонючие, наверное? — не без интереса спросил я.

— Как ты сказал? — весь растопырился вниманием полупризрак.

— Мои не пахнут, — сказал я очень неприятным голосом. Огрел создание настоящей цепочкой, холодным железом, и призвал все силы из имеющихся здесь. В первую очередь — тлеющие болотными огоньками листики. Просил и требовал: удержать его-того-непонятно-кого на месте, а лучше вернуть — откуда явился-забарился.

Он повторил все мои движения в точности, что-то буркнул, и листики, было прянувшие стрелами, застопорились — будто в замедленной съёмке. Затем погасли, а потом — антрацитово сверкая — рухнули на пол, где и разбились со звоном в острую мелюзгу.

— Не противься, — сказал пришлец строго.

— Вот скотина, — с чувством ответил я. — Да откуда ты взялся, чтоб командовать тут? Призрак несчастный. Ненастоящесть, обман, муть, фикция… Ты искажаешь, ты оскорбление свету, прочь с лика дня. Сгинь.

— Я — это ты, — разлепил синюшные губы пришлец. — Я плохое настоящее, я неверная плоть. Во тьме я окреп, мне свет теперешний не в тягость… Сейчас вечер.

— Ага, да, и осень спускается, — фыркнул я.

— … И тёмные дни грядут… — закончил фразу мальчик. — Это хорошо или плохо?

— Кто тебя научил? — напустился на него я.

— В основном, ты, — честно ответил он. — Да. Ты научил нас почти всему… Можно сказать так.

— Тут смущает вот это «нас». Как-то мимо логики, согласен? — поднажал я — Есть я и ты, здесь и сейчас. Стоило бы сказать — тебя научил я.

— Нет, — как-то бесцветно ответил подросток и убрал наконец волосы от лица. — Есть мы, и есть ты… Оглянись.

— Любой охотник будет пойман, в конце концов, — ответил я, пытаясь найти верный тон, чем суровее, тем лучше. — Не люблю оглядываться. И не положено…

— Не противься, — повторил он с каким-то астматическим всхлипом.

— Было бы кому… — нервно ответил я. А он применил ворожбу. Как-то неправильно, но сильно. Много аматорства. И зло в осадке — горечь, жжёнка и миндаль. Чтобы насмерть…

У меня от такого просто внутри всё пообрывалось — и смотреть не хотелось, и дышать трудно было, до колючего инея в лёгких.

Я отлетел под стол. Оттуда была видна часть комнаты в неприятном ракурсе: чей-то тапочек под диваном, ноги гостей… Неприятная личность, очумело валяющаяся на полу.

Я вылез обратно, немного постоял на четвереньках, затем сел. потом встал и обнаружил Крошку и Ганжу шарящими по абсолютно ровной кремовой стене. Девочки стоически сопели. Чернега впился в гитару.

— Стерегу, — сказал мне Валик. — Попросили…

— Очень кружится голова, — ответил я. — А так да, всё правильно. Надо беречь… Она румынская, и струны еле нашёл.

— Даник, — нервно сказала Гамелина. — Саша… а дверь, она ещё будет?

— Или как же мы выйдем, — раздумчиво поинтересовалась Лидка. — В окно? По шторкам?

— Сейчас я тут возобновлю кружочек, — заметил я кислым тоном. — Станьте в него, лицом внутрь. В смысле — смотреть друг на друга. Кто выйдет за круг — пропал. И не оглядываться, ни за что. Я всё понимаю, да. Нехорошо получилось. Извиняюсь.

— Можно я им завяжу глаза? — живо поинтересовалась Линничка. — Бинтиком? Хотя, если есть ватка, то можно просто так — залепить.

— Себе ватку положи, — окрысился Ганжа. — На веки. Полезли в круг…

— Не смотрите лучше и не слушайте ничего, — предупредил я, чиркая мелком. — Можно читать речитативом… Юра, а ты выйди, как-нибудь справимся. То есть справлюсь… А ты химией прикрой, да. Оно к науке со страхом…

— Чем-чем? — послышалось из группы гостей. — Чем читать?

Я завершил кружок и закрыл его печатью. Бесхитростной. Голова кружилась.

— Чем останется — тем и читать, — ответил я. — Можно петь…

Вода из таза почти испарилась или вытекла, оставив по себе темную лужицу.

— Чего там надо для вспышки? — спросил я.

— Ну, — замялся Юра, — можно намочить магний… Тогда пыхнет!

— Давай его сюда, — попросил я. — Полыхаем, как сможем, а там видно будет. Я почти уверен.

Неприятная личность тем временем пошевелилась, два-три раза дёрнулась, села, потрясла головой, затем совершила гимнастическую фигуру мостик и встала… Затылком вперёд.

— Это у него шея скручена просто, — доверительно сказал я бледному Крошке. — Ты лучше не смотри, а то голова… закружится…

— У кого? — свистящим тенорком поинтересовался Крошка. И затрясся.

— Вопрос поставлен нетактично, — сказал на это я. — Соберись. Будем мочить магний.

— У меня только небольшой кусочек… — робко сказал Юра. — А вода?

— Будет, — попытался убедить нас я.

Крошка осторожно выложил между нами, кругом и пришлецом небольшой кусочек химиката.

— Только такая грудочка, — печально сказал Юра. — Я говорил уже… А если не поможет?

— Перейдём в иное состояние, — бесцветно сказал я.

— Газообразное? — осторожно спросил Крошка.

— Бестолковое, — сообщил я. — Оно, вот это — вывернутое — вынет душу… А потом… Ну… Это скорее физика, чем химия.

— А, — отозвался Крошка.

— Я тоже не сильно шарю, — сознался я. — До конца. Приходится учиться, вот прямо так — в поле… В смысле — по ходу…

Нелепая фигура в белом скребла нестрижеными ногтями по паркету и пыталась сделать не то шаг, не то кувырок — мешала неверная моторика… Всё же идти головой назад не так чтобы и просто.

Я вызвал тучку. Это несложно, в целом. Нужна сила желания и воли наоборот. Хоть капелька. Подойдут и слёзы, их выжать сложнее. Пришлось плевать.

Тучка получилась несколько разъярённой я похожей на кляксу. Чернильная субстанция совершила виток, потом второй. Грозно полыхая чёрным нутром, покрутилась по комнате, попутно измарав край тюля чем-то илистым и маслянистым, а потом вознеслась к люстре а ринулась оттуда на призрака.

Тот воздел руки. Пальцы у него оказались когтистые. А руки-и на длиннее моих. Было смешно и страшно. Нежить не могла управиться с шеей. Голова проворачивалась и заваливалась. Руки и лицо оказались по разные стороны, и ворожба не лепилась — рвалась, что прель.

Тучка спустилась — как и положено осенью. Обнаружила цель — вовсе и не нежить, а скромный химикат — и порскнула на магний, ну как из леечки.

Всё свершилось…

… Грядут перемены. Придётся очищать поле. Это метафора, ты в курсе? Нет? Всё лишнее придётся оставить. Решительно.

Мы сидели в кафе, на террасе второго этажа. У выхода из Пассажа — того, что может быть и входом… Я и странная сероглазая особа немного восточного вида, вся в чёрном к тому же. Были там и другие посетители — каждый в своём сне. Место же людное. Начинался май — стрижи пронзали воздух звонко. На столиках стояли ландыши — они и в жизни пахнут будто сон, а во сне оказалось — предчувствием. Да и сон ведь — отдельная трава. Про нее ещё будет.

Дама разглядывала кофейную чашечку, точнее, гущу в ней. Судя по всему, чашечка была моя. С отбитой ручкой, что характерно.

— Вы не будете кофе свой, да? — спросил я во сне. Странно было слышать собственный голос, я подумал, что немного гнусавлю. — Тогда я выпью. Хочу взбодриться, а то вялость какая-то, иногда даже судороги…

— И перебить судьбу? — улыбнулась она. — Очищение, запомни. И подумай…

— Ни минуты про уборку думать не стану, — ответил я. — Как представлю, сколько выгребать… Это же всё утро и целый день! Нет! Решительно!

Я отпил из её чашки — там оказалась пустота, и она была сладкой.

Напротив меня стоял стул… Вернее, проснулся я лёжа почти поперёк тахты, а стул стоял напротив. На нём красовался поднос, а там наш кофейник, подозрительно чистый, две чашки и тарелка со странными бутербродами.

Я похлопал глазами, сел. На площади звякнула двойка. Внизу в подъезде кто-то хлопнул дверью. На нашем оконном откосе скубались и яростно чирикали воробьи. Было безветренно. Со стороны комнаты жизнь пернатых наблюдала внешне бесстрастная Бася, волнение выдавал хвост.

На тахте разместилась Гамелина, вся такая прибалтийски с виду. В моем старом зелёном свитере и Ингиных гетрах. На голове у Ани было полотенце, закрученное тюрбаном, а на коленях коробка. Моя коробка со стеклянными шариками.

— Говорят, красные самые волшебные. Если им по уху потереть и загадать желание — всё сбудется. Правда? — спросила Аня.

— Нет.

— Как это? Скажешь — неправда?

— В смысле — сначала желание, а дальше потереть — за ухом, кстати, и… и все остальное тоже. Что это за пирожки хлебные?

— Видела рецепт разик. Перевела, — легко проговорила Аня. — Вот, решила попробовать.

— На мне? — восхитился я.

— Если ты против, я сама и съем, — откликнулась Гамелина. — Фиолетовый! Ухтышка! Где взял?

— Там нет больше, — значительно сказал я. — Слезь с одеяла, я пойду умоюсь.

— Вернёшься — остынет, — ответила Гамелина и посмотрела на меня сквозь зелёный шарик. — А я их запекла практически… — она помолчала и странно дёрнула уголком рта. — В вашей духовке.

— С ума сойти, — откликнулся я. — Буду есть немытым лицом.

— Получается, что так, — сказала Аня. — Приступай. Это называется бургерсы, кстати. Внутри сыр, лук, биточек, шнацык огурца и краснодарка. По рецепту был какой-то кетчап, но, видимо, это их что-то… местное, Эмма сказала — просто острый томатный соус, ну и вот! Краснодарка!

— Жуть как вкусно, — прочавкал я.

— Ещё я сварила какао, — сказала Аня и огладила свитер на себе. — Не совсем обычное, а капуцино.

— Это что? — подозрительно спросил я — Монастырское варево? Вода на воде и капелька кислячка?

— Не совсем, — ответила она. — Ну да, там есть молоко, кстати. Холодное. Ещё кофе, сахар, какао тоже, в основном. Попробуй…

И я попробовал. До дна.

— Опять усы, — странным голосом заметила Гамелина. — Ты что, хотел съесть чашку? Дай оботру…

Поднос я поставил прямо на пол, почти спихнул. Потом туда слетело полотенце. И мой старый зелёный свитер. Под него, как оказалось, Гамелина ничего не надела, кстати.

Последней упала коробка со стеклянными шариками — они раскатились по всей комнате, стукаясь о ножки мебели, и кошка шмыгнула вслед, надеясь, видимо, поймать сразу все…

Утренний сон всегда обман. Зыбкое состояние. Привиделось, будто гляжу сквозь, сверху, на туман, на дымку, на город, ими скрытый, где разноцветными тёплыми искрами катятся-длятся всякие жизни, и нет им числа, а городу видимого края.

Колокол старался во сне моём, но словно под водой. И звон его шёл отовсюду, как сердцебиение или кровоток весёлый. Я коснулся ненастной поверхности — она дрогнула, возмутилась, а кончики пальцев моих заледенели. Так же немеют они, когда я делаю проталинки на стекле, в холодном трамвае — по пути от Сенки к вокзалу или на Скоморох, например, — кварталом ниже. В стороны, противоположные школе. И отпечатки в проталинках нечёткие, почти всегда.

Я, конечно, больше люблю удаляться в Центр. Пешком, дворами, вдоль кромки Горы, до фальшивого оттиска ворот на сером полотне асфальта. Оттуда переулками: от площади с кружевной звонницей до собора в сквере — а потом к другим воротам и домой. По пути очень интересно шуршать палой листвой и протаптывать дорожки в чужих дворах, когда снег ещё праздник.

Можно было бы, конечно, просто обойти школу против солнца — вдруг встречу Случай или Игру, но школа в яме, где солнца мало, а Случай так не играет.

Пришлось проснуться.

— Иди уже в душ, — сонным тоном сказала лежащая рядом Аня. — Тебе нужны контрастные температуры, думаю. Погорячее… попрохладнее, потом обратно, — она зевнула и забрала себе подушку, выталкивая меня с тахты.

— Зачем это? — подозрительно спросил я. — Легко очистить потом?

— Ты во сне скрипишь зубами, — ответила из-под одеяла Гамелина. — И брыкаешься не по-людски. Какой-то просто всадник без головы. Недостаток магния… и мышцы плохо работают.

— Что, все? — буркнул я.

— Некоторые просто отлично, — рассудительно сказала она. — Но с ногами надо что-то делать. Ты же швыряешь ими одеяло во все стороны! Дальше мёрзнешь и судорожные движения опять.

— Черный Магний, — свирепо сказал я и схватил её за коленку. — Уже в твоей квартире, девочка… Что ты будешь делать?

— Побрызгаю водой, — сипло сказала Аня.

— Святой? — обрадованно поинтересовался я.

— Солёной, — откликнулась Гамелина. — Обязательно, — и она вывернулась у меня из рук, — вступит в реакцию. Можно ты в душ исчезнешь наконец?

Пришлось подчиниться.

В тамбуре перед моей дверью сидели пряники. Я явился к ним из душа в клубах пара. Вокруг катушки ниток, красных. До меня донеслось их хоровое бормотание. Писклявое.

— Майстер… — начали хором Солнце и Месяц. — Мы видели нежить и злых духов близко… Ты всё ещё в опасности.

— А думал, что в коридоре, — равнодушно ответил я.

— Самое время взять лук! — надтреснутым голоском вступила недорыба Вальбурга Юбче. — Дошло до нас известие, майстер, что лук отгоняет неприятности и разрушает чары.

— Чеснок также! — вырвалась вперёд дракон. — Полезен и при вещании!

— Настало время ритуала, — вела своё Вальбурга. — Возьми три маленькие луковки, очисти и развесь в доме всюду. Одну — в кухне, другую — в гостиной, третью — в алькове.

— Не забудь проткнуть! — крикнула дракон. После чего, судя по звуку, на неё наступили. — Подвешивать надо особым способом, — поделилась Юбче. — Проткни луковицу толстой иглой с красной нитью, далее завяжи нить петлей вокруг луковицы. Пусть висят семь ночей. Затем следует снять, разложить каждую по отдельности, на бумагу, после чего посолить и сжечь.

— Или брось в реку, прямо в бумаге! — прокричала дракон. — Можно завязать в узелок и кинуть через плечо! Левое! На перекрёстке…

— И уходи, не оглядываясь, — закончила Юбче. — Чары сразу рухнут.

— Есть ли у тебя так же много вестей про конец терпения? — ядовито поинтересовался я, прервал переговоры с надутой полурыбой, отнёс пряники в комнату и отправился на кухню.

— Посмотри на чайник! — крикнула из ванной Аня. — Должен вскипеть!

Чайник действительно вскипел и нетерпеливо постукивал крышкой. Я заварил чай. И внимательно осмотрел клеёнку на столе. Ом пахла летом, выпустила невозможное количество листа, сообразно узору на ней, земляничного — мелкого и зелёного. А перед тем, судя по всему, отцвела. Ягодки так и наливались.

«Побочный эффект, — мрачно подумал я. — Вроде насморка».

И стал собирать урожай. Надо сказать, изобильный.

Вернулась Аня: решительная, хмурая и во всеоружии. Видно было, что настроилась она серьёзно. Убирать без музыки…

— Окна так просто ты не вымоешь! — твёрдо сказал я. — Осень, и я против.

— Ну, куда мне против вас с осенью, — вздохнула Аня. — Я, — немного хрипло сказала она, — пообещала же… твоей маме. Ну, что всё в порядке будет. Мебель на местах останется, например… и остальное, где было, в принципе, тоже… кстати.

— Безрассудно смелый шаг, — прокомментировал я. — Надо было просто пообещать сушить полотенца, это можно и над развалинами проделывать.

— Безобразно получилось с посудой, конечно, — откликнулась Аня раздумчиво. — Надо было вчера… — она помолчала. — Всё же с силами собраться. И…

— Мне хватило без посуды… — злобно сказал я. — Вспомни только. Такой праздник, с ума сойти просто…

— Иногда я тоже думаю, — начала Аня и включила воду. — Так…

— Надо себя заставлять, — назидательно сообщил я, — делать это почаще…

— Думать? — переспросила недобрым голосом Гамелина.

— Именно, — радостно хихикнул я.

Аня проверила завязки на фартуке и включила воду.

— Ты видел плафон? Этот вот, кухонный? Тут? — начала строгая Гамелина.

— Неоднократно, — отозвался я, дёргая её за рукавчик.

— И что ты в нём видел?

— Электрический свет, как у всех, — легко ответил я. — Это купальник?

— Физкультурный. Всегда в нем убираю, не сковывает. Сейчас не об этом, — продолжила Аня. — Там, в плафоне, не только свет… лампочка то есть. Не только! Но и мухи!

— Правильно. Не только они одни, — поддержал Аню я. — Божия коровка влетела, разик… Долго корчилась… Совсем уже засохла, наверное. Стрекозка была ещё, а как же… И хрущик! Даже два.

— И что, тебе всё равно? — поинтересовалась Аня почти светским тоном.

— Они летят на свет и гибнут, — подчеркнул очевидное я. — Всю жизнь так было.

— С этим надо что-то сделать, — не сдалась Гамелина.

— Переубеждать мух сложно, — заметил я. — Слишком. Распыление сил, а результат — ноль. Всё равно будут мордой в лампочку. И божья коровка с ними, мумиё её…

Аня отступила на пару шагов и что-то поискала вокруг. Не нашла.

И бросила в меня газетой, влажной, скомканной.

— Лезь на стол, — скомандовала она. — Оботри его, скрути и передай мне. Ты понял, что плафон, да?

— И хотелось бы сказать: «Оно тебе надо», — буркнул я. — Но мама будет счастлива, она мне уже два раза показывала, куда тень от стрекозы падает.

— Хорошо, что дошло, наконец-то! — радостно заметила снизу Аня. — Уборка! Такая круть! Никакой магии, а всё! — Раз! — и перемена вида. Надо себя заставлять делать это… хоть иногда!

— А потом ничего нельзя найти, — тонко подметил я, раскручивая плафон. — Даже через пару дней, как корова языком…

Аня вытряхнула горсть мушьих останков на стол и стремительно вымыла плафон.

Я, стоя на столе, рассматривал аккуратно расставленные Гамелиной наши кастрюли, противень и мисочки.

— Ну, — нетерпеливо сказала Аня. — Оно само себя не вымоет… Действуй!

Я провёл необходимые манипуляции, в смысле вытер плафон дважды, один раз влажной газетой, а второй раз — сухой. Мы повторили всю процедуру три раза — сообразно количеству рожков.

— Хм… — несколько запыхавшись, заметила Аня. — Что-то жужжит… Слышишь?

— Просто ты обдумываешь поэтажную уборку подъезда, — склочно заметил я. — Вот и жужжание…

— И где тут связь? — удивилась Аня.

— Генерируешь мысли… — сообщил ей я. — А это напряжение, вольты все эти, амперы… Жужжат. В голове.

— На физике открытием поделись, — посоветовала Гамелина — Там у многих… жужжит, особенно на контрольной. Иногда даже разряд бывает и треск, а потом просят списать, хнычут…

— Слабаки, — уютно заметил я. — Но жужжит конкретно, о чем ты только ду…

— Ой, — сказала заметно побледневшая Гамелина. — Ох… Фу!

— Голова закружилась? — спохватился я и отставил подальше недостаточно, с точки зрения Гамелиной, протёртый плафон.

— Не совсем, — каким-то глухим голосом ответила Аня. — Сам смотри.

Я посмотрел вниз.

— Фу! — сказал и я. — Ой… Феее!

И спрыгнул.

Весь стол был покрыт мёртвыми насекомыми из плафона. Они дрыгали почти истлевшими лапками, шевелили слежавшимися крыльями. Затем весь прах, пошатываясь, принялся ползать, затем… затем, исторгая микроскопические фонтаны пыли, они стали размножаться делением. Безо всяких спариваний и кружений — из крылышка выросла оса. Затем прогрессия возросла — из одного два… три… пять. Через несколько секунд пыльный рой поднялся в воздух, роняя головы и крылья. Затем принялся искать форму и нашёл — подозрительно знакомую: длинные руки, косолапые голенастые худые ноги, патлы до плеч. И лицо… Ну, лица-то как раз видно не было — сплошное клубящееся месиво. Плодящее само себя. Что оставалось делать мне? Я уколол указательный палец, смочил пряничного дракона кровью и плюнул ему на мордочку.

— Жизнь моя полна в тебе, — сказал я дракону. Затем всё то же мы прошли с н ед о рыб ой. Дальнейшее было предсказуемо. Всякие судороги, крики, пыль и крошки. Треск.

Дракон оказался птичкой-девочкой… Вроде бы уткой. Это если пристально смотреть на клюв. И на шею — зелёную, как у селезня. Завораживающий цвет. Как у павлина, но с тритоньим хвостом.

Мушиное чучело спрыгнуло со стола и рассыпалось ввиду обшей неуклюжести.

— Жги до пепла! — пожелал я.

Дракон послушно потопталась по столу, чихнула пламенем, встопорщила зеленоватый гребень вдоль хребта — и ринулась жечь.

Всё случилось быстро, можно сказать — моментально. Для начала Аня что-то звучно разбила о раковину. Осколки так и брызнули, а звук получился пугающий — мушиный пришлец, как показалось мне, оглянулся на него и чуть ли не присел враскоряку. Этим и воспользовалась дракон. Зеленея мхами и смарагдами[77] в скупом осенней свете, сказочное создание подлетело к мёртвой мухе, кашлянуло, кувыркнулось в воздухе и обрушило на прах пламя. Кстати, алое. Цвета галстука и скарлатины.

Мухи, бабочки, жуки, стрекозы и прочая дребедень вспыхнули ясно и догорели с писком, словно старая хвоя.

Спустя минуту от яростно размахивавшей конечностями пыльной твари не осталось и следа — лишь дым. Аня открыла балконные створки и всё развеялось.

— Героиня дня, — одобрил я драконье поведение. И заметил остальным пряникам, — вот с кого надо брать пример, а не бубнить тут: «Майстер, майстер — дай фломастер…»

Пряники понуро сбились в кучку и вздохнули хором.

Сразу за балконом длилась осень, косматые низкие тучки лениво перетекали из северного угла небес на юг, вслед духам лета, гречишному цвету и остальной фата-моргане…

На площадь, звякая и рыча со зла на подъём в крутую гору, вкатилась очередная двойка.

Аня закрыла двери.

— Прекрасное поощрение! — воскликнула дракон. — Чувствую себя достойной!

— Буду звать тебя дракондрой, — заботливо отозвался я.

Она спикировала на спинку стула и уселась там, грациозно уложив хвост. Хищник на окне прижал уши и пошипел упреждающе. В пространство.

— Мы недостаточно хороши… Горе… — хором сказали пряники. Кроме совы.

— Нечего самобичеваться, нашли время и место, — сурово ответил я. — Отныне моя просьба и пожелание к вам: сторожите меня, предел и близких мне, удвоив старания. Иначе в мякиш…

— Служим лишь тебе, — согласились пряники. И сова.

Слова существ подтвердили искры и лязг второго трамвая, отбывающего с нашей площади. Вышло торжественно. И немного сценично — ведь свет за окнами переменился, небо стало темно-серым, будто вспомнило, каково это собираться в грозу, летом — когда всё беспощадно, быстро, громко. И скоро пройдёт.

— Я постараюсь найти другой, — как-то бесцветно заметила Гамелина. — Другой кувшин.

Я высмотрелся на неё и ничего не понял.

— Разбила, — всё так же бесцветно продолжила Аня. — Ваш кувшин. Стеклянный. Руки дрожали. Дай мне веник, я осколки вымету.

— Так вот что лопнуло! — обрадовался я. — Честно говоря, думал — в голове стреляет уже. А это ты.

— С чего бы у тебя стреляло в голове? — поинтересовалась Аня. — Может, и руки дрожат? Ты же почти не пил. Так, немного…

— От недосыпа, — буркнул я. — Не дам тебе веник, сам всё вымету, отойди.

Но не успел я замести следы и пересчитать осколки, как позвонили в дверь. Без всяких условностей. Один, очень длинный звонок.

— Вас не увидят, — сказал я пряникам. — Невизим ниревес…

И пошёл открывать.

«Горэнерго», — раздалось с той стороны двери, и я открыл неизбежному — каким бы оно ни было…

— А у вас несплата! — торжественно заявило мне Горэнерго, врываясь в квартиру. — Почему ответного сигнала нет?

— Разбили правый поворотник, — машинально ответил я. — Вы о чём сейчас?

Решительный напор Горэнерга в лице плотного мужичка в шапочке сник.

Горэнерго почесал шапочку, потом голову под ней, достал из недр кацавейки фонарик и посветил по стенам.

— Он за несплату, — сурово сказала следующая габаритная гостья в туго сидящей куртке и шикарнейшей «лебяжией» шапке над красным лицом. — У вас ото с лета, — продолжила вещать тётя. — А на осень — по новой Обнаружилося. Нема проплаты. Пишем до вас, открытку слали, телефон весь скрутили — а вам тут всё до сраки дверцы. Прийшлося йты. Ходим-ходим. Пока до вас долезешь, ноги стерёшь.

— Сидели бы у норе, — кротко ответил я. — С ногами.

— Крутять счётчик, — авторитетно сказал мужичок и поправил шапочку.

— И пимпочки нашей нет из пломбою! — сурово изрекла «лебяжия».

Горэнерга уважительно посветил ей фонариком в пасть, потом в глаза мне, а затем на наш счётчик — в красивой нише.

— Есть разрешение на утопления? — крикнул он.

— Только на расстрел взять успели, а что? — не сдался я.

— Шуткует, — мрачно сказала «лебяжия». — Пломбуй их, Вовчик.

— Будем гасить, — зловеще ухмыльнулся Вовчик и выключил фонарик. Потом включил опять, и так два раза. Я кашлянул, и фонарик вылетел за дверь.

— От никак не пойму, шо вы за люди, хто вас послал, — начал я, вытесняя тётку в «лебяжией» к порогу. — С какой организации, где бумага с документом? Фотография лица не вместилась, да? Поналазили тут с грязюкой, надышали перегаром, дальше угрозы какие-то, с пимпочкой…

— Вовчик, вернися на каледор! — рявкнула тётка.

Горэнерга, ловящий суетливый фонарик на нашей площадке, сунулся было в квартиру…

— Маме своей топчите в прихожей, — сказал я. — У нас всё оплачено. Ждите тут. Принесу корешки.

— Ты смотри, какой умный! — пошла на таран баба. — В нас, в жэке, у ваши коришки вся бухгалтерия вгрызалася, як слипый у дыню! Найшли! Несплата за лито! Пробытый Вал, сорок два, квартира симдесять, Гицонова Анна Петривна. То вы?

— То всё дурня, — резюмировал я. — Сначала так: не Гицонова, а Гедеонова, потом не Анна, а Алла, дальше — не симдесять, а симдесят сим. Теперь скажу — после Венгберг вы не жэк, а пшик, довели работника до грыжи. Довгрызался. Грисы.

— Не лайся, — миролюбиво сказал Вовчик. — Зара вас скоренько запломбую, а ты придёшь на жэк, разом из корешками и выправишь всю каку. Так мы запустим снова. Где там ваш счётчик, и хто его разрешил в стену топить?

— Не-не-не, — быстро ответил я. — Иди в жэк, к себе, и тям пломбуй сколько съешь.

— Шо значе «не-не-нс»? — вскипела баба, — щас вернемся и с милицией.

— Ой, так испугался, — ответил я. — Ещё вахтёра с театрального гукните, он цирк любит, когда не спит.

Тут утомлённый перепалкой Вовчик ловко проскользнул к нише со счётчиком и даже почти сунул туда руку…

Стена тут же сомкнулась прямо перед ним, едва не защемив Вовчиковы пальцы. Лампочка под потолком пискнула и погасла, а прямо из свежей кирпичной заплаты на стене вырвался сноп искр. Синих.

— Дав током! — потрясённо сказал полуприсевший Вовчик. — И сховався… Тю!

— Хулюган! — неожиданно тоненьким голосом сказала «лебяжия». — Звоню у милицию! Будем складатъ протокол! Вовчик, це притон, це босякы… Це банда, Вовчик!

У меня похолодели пальцы до совершенно ледяного состояния и покалывания.

— Агидомегидо, — сказал я, вроде в сторону, зато в необходимую. — Во имя белого, что на чёрном, и скрытого в стенах…

— Шо ты там буркотишь? — ласково поинтересовалась баба. — Хочешь прощения? Не буде тоби про…

— Ты меня не вспомнишь, обо мне не скажешь, только услышишь: прошу, хочу и требую, — сказал я. — За все несправедливые слова свои продолжай делать, что начнёшь — от сейчас и до заката.

«Лебяжия» шапка на голове у тётки встрепенулась, выпустила две жилистые, жёлтые, трёхпалые ноги, пару куцых крылышек — и с немалым квохтаньем ринулась с головы своей владелицы прочь.

— Хоспади… — шёпотом воскликнула баба, без головного убора напоминающая древнего ящера диплодока. — Шо оно? Як таке може буть? Хапай её, Вовчик! И де ты тикаешь, собака! Стий!

Шапка порскнула несколько раз по лестничной площадке и устремилась на лестницу и вниз — время от времени заваливаясь на левый бок.

Посланники жэка кинулись вслед, толкаясь и угрожая беглянке «наздогнать и покарать».

Шаги их и крики постепенно стихли…

В коридоре остались перья, запах перегара и глухая стена на месте счётчика.

— Красивая магия, — сказала сова Стикса с подзеркальника. — Конечно, много ученичества, но всё же… Аплодирую, — закончила она и клацнула клювом, на пол слетело пёрышко.

— Хм, — ответил я. — Так бы и дальше. А то сплошь когтями по нервам.

… Дверь на балкон была открыта. На свежем и сыром воздушку обнаружилась Гамелина. Она курила, умостись на старом «балконном» стуле. Такие стоят у нас в городе на разных этажах под дождём и снегом, зачастую рядом с ровесником-буфетом — и ведут неторопливые рассыхающиеся беседы о былых фурнитурах.

— Свет… — начала Гамелина.

— Уходит! — радостно продолжил я.

— Да, совсем пропал… — подытожила Аня и сунула окурок в банку, Ингину, из-под кофе, как только нашла… — А уборки ещё много. Ты же маму расстраивать не захочешь?

— Да нет, — ответил я, рассматривая неспешную Сенку.

— Тогда идём, на кухне закончим. Потом в комнате уберёшь, что сможешь, — начала Аня.

— У себя? — нервно спросил я.

— Не только, — ответила неумолимая Гамелина. — В гостиной…

— У нас только большая комната, — попытался отбиться я.

— А вторая, наверное, маленькая? — любезно поинтересовалась Аня.

— А откуда ты зна… — начал я.

— И коридор, — безжалостно завершила Аня. — Или ты хочешь их с порога — в песок?

— Посмотрю, что можно сделать, — церемонно ответил я.

— Постарайся, — прожурчала Гамелина в ответ. И подкрепила слова делом. Ну, хорошо — поцелуем. Длинным… Мы почти успели дойти до комнаты. Моей. Совершенно неприбранной. А балкон так и остался нараспашку…

… Вереск звенел о прошедшем лете, пахло дымом и смолой, репейники жалили и цеплялись, стоило опустить руки, и хлестала по ногам злая дереза — где-то за дюнами трубила охота… Я успею! Солнце скрылось, осень сошла на пустошь — вся в серебре паутины и облачках чертополоха. Ломота и лихорадка шествовали с нею под пепельным небом. И зябко от жара, и нежить, и крутит моги… И гуси все печалятся — там, за дюнами предел. Моё море мелко. Моё бегство длятся. Я не успею.

… Сон дурной…

— Раньше гадали по отпечатку на подушке, ты знал? — спросила Аня, разматывая кисточку на уголке пледа. Она проснулась первой.

— Тогда почти не умывались, всегда… Суть в этом, — предположил я хрипло и кашлянул.

— Не совсем, — ответила она, — Сказано было, что верили, будто сон отпечатался… Лицо сна… Я тут читала одну книгу. Довольно сложную, ну и… Ладно, сейчас не об этом. Сейчас в душ. Ты зайди потом… на кухню.

— А можно сейчас? — поинтересовался я, разгребая пледы.

— Сначала неотложное, — вывернулась из рук Гамелина. — Надеюсь, воду не отключили… — И она ушла. Недалеко.

… На кухне было всё по-прежнему, у открытой балконной двери сидели пряники и смотрели вдаль. На дом через площадь — техникум, бывшую фабрику-друкарню. Дракон спала на подоконнике, свернувшись клубком. Точно такой же клубок, только кошачий, чёрный, лежал в кресле и подёргивал кончиками острых ушей во сне.

Сова спала на спинке стула, время от времени теряя пёрышки.

— Стережёте снами сны… — заметил им я, — ваши старания будут отмечены…

— Охраняем предел, мастер, как было велено, — отозвалась эксрысь. — Также и от снов. Плохих.

— Ну-ну, — ответил я. — Я так и понял. — Затем не отказал себе в удовольствии прикрикнуть на сову, — особенно некоторые!

Стикса с шумом свалилась на пол…

— У слепцов кривой за главного, — сердито профыркала она и ретировалась в угол.

— Кто утром спит, тот днём голодный, — сказал я.

День за окном тем временем катился серым клубком под низким небом. Пахло холодом и дымом. Осень спускалась всё ниже и ниже, торжествуя.

Балкон всё-таки пришлось закрыть, похолодало. Как перед снегом.

— Странно, — отвлеклась от созерцания дважды протёртого бокала Гамелина. — Подумала сейчас. Вот я вроде как смотрю на свет… Лучшая проверка чистоты. А за окном что? Какой-то недодень! Не поймешь, стекло вымыто, нет. Возможно, остался след, а ведь незаметно…

— Сейчас утро, — мрачно ответил я. — Можно было бы спать и спать…

— Половина первого, — ответила Аня и вытерла бокал окончательно. — Кто спит в такое время?

— Совы, — буркнул я. — Они сплошное ухо. Вся жизнь на нервах, одно спасение — сон.

— Ещё есть овсянка — каша красоты, — невозмутимо проронила Аня. — Тоже помогает… Лучше расскажи чего-нибудь, — попросила она спустя минутку. — И не про сов, если можно.

Я отнёс бокалы в комнату, расставил их. Съел кусочек шоколада и вернулся к хлопотливой Анне.

— Раз больше нет света, — сказала Гамелина, — надо разморозить холодильник. Да! Его ещё же нужно вымыть и вытереть. А то оттает и начнётся… Ведро и тазик — и не хватит. — Она огладила фартук. — А заодно я поставлю борщик, быстренько… Мама твоя вернётся ведь. Так, чтобы не сразу к плите.

— А к холодильнику — тёмному и пустому. Настоящий ужас.

— Ужас — это когда холодильник тёмный, всем сразу пахнет и потёк… — деловито отозвалась Аня. — Доставай всё, я потом посмотрю, что в обработку.

— Да там после праздника смотреть не на что, — взбрыкнул я. — Свет уходит, у нас не убрано, а…

— Осень спускается! — хором сказали пряники.

— Короче говоря, — хладнокровно заметила Гамелина, — на тебе холодильник. А я займусь борщом. Я видела какую-то банку огромную, с сухими грибами, такое впечатление, что это белые. Но, может, и польские. Их надо обжарить немножко. И фасоль замочить, у вас такая замечательная фасоль — красная.

— На борщ вроде берут белую, — буркнул я.

— Ты просто не всё знаешь, — обронила Аня и отправилась по грибы с фасолью.

Я, напротив, занялся холодильником. Выключил из сети. Поставил поддон к морозилке, вытащил куриные головы, масло, творог, сметану, лимон, половинку апельсина, несколько яиц, сыр. Хвостик балыка съел. Мясо.

— Смотри, раз у тебя уже до красной фасоли дошло, позвал я Аню. — Можно подумать и о втором…

И я обнародовал находку.

— Свининка! Полпятачка… — уточнил я. — Тут надо что-то решать: стушить или пожарить, например. Тётка принесла моя. Старшая. «Больные, — сказала, — поделились. У них свинью сбило мотоциклом. Сами в воду вместе с мотоциклой… Она перебегала мост».

— Готовить из сбитой свиньи? — удивилась Аня. — С дороги? Уверен?

— Это домашняя свинья, — мрачно сказал я. — Действительно сбилась с пути. А дальше известно всё: «любовью, грязью иль колёсами…»… Просто погибла. На днях. Если оставить, всё равно пропадёт. Можешь оформить её? Понаряднее… Мама будет рада.

Аня задумчиво похмыкала и осмотрела добычу.

— Действительно, — довольно придирчиво заметила она, пропальпировав мясо. — Хороший кусок. Кило… Даже полтора, я бы сказала. Как раз грудинка и живот. Часть. Тут нужна подложка…

— Что-что? — переспросил я, — ты говоришь невнятно. Путано… Пила из синего флакона?

— Сейчас стукну тебя, и ты сам синий станешь, — ровно ответила Аня.

— Значит, просто пила, — резюмировал я.

— Подложка, — весомо сказала Гамелина. — Это как гарнир. Жир оттягивает. Особенно хорошо яблоко идёт к свинине. Я помню, ты нёс… Как раз сейчас, да. Свинину запечь и яблоки с ней, это просто… Нужно только всё хорошо подготовить, выложить в форму по порядку, потом запечь. По времени час. Хорошее мясо так кто угодно приготовит… Вот, ну мужчина, например… Да оно, считай, приготовится само фактически.

— Враньё, — убеждённо сказал я. — Само не готовится, это противоречие ка… кхм…

— Зачем вы покупаете этот лук, сплетённый? — поинтересовалась в ответ Гамелина. — Ладно уже, если синий, от него хоть сладость. А это зачем?

— Для интерьера, — серьёзным тоном ответил я. — Не переношу некрасивый лук. Рыдаю…

— Оно же дороже, — заметила вскользь Аня.

— Мои слёзы бесценны, — трагично фыркнул я. — Пойду окроплю углы…

И я покинул кухню в компании веника, ведра и тряпки. Совок несли пряники. Втроём.

Уборка отвлекла меня, как и всегда. Трудновыводимыми оказались пятна на месте гибели оборотня-тазика и его же останки на подоконнике. Пришлось мыть пару раз стёкла, зацапанные склизкими ладошками, а после извести на них пару газет. Из углов я вымел немало шерсти хищника, а под диваном нашлись осколки фужера… На чьё-то счастье.

В коридоре песка было откровенно немного, зато полным-полно гороховых ростков и маленьких чёрных следов — трёх- и пятипалых.

«Стадо птеродактилей», — сердито подумал я, оттирая половицы.

Ингина комната заслужила мокрую тряпку. Заодно я выгреб из-под девичьей тахты чашки. Три. В одной окаменел лимон.

«Жаль, женихи не видят», — подумал я.

Из кухни доносились запахи, лязг, шкварчание и разговоры Гамелиной со свининой.

У себя я прибрался неторопливо и немного небрежно — и вручил пряникам три огрызка. На выброс.

— Вале! — радостно сказали пряники и удалились на кухню с огрызками на совочке.

— И вам не чихать, — пожелал им вслед я.

Альманах вёл себя дерзко. В перерыве от хлопот я решил полистать его на предмет ключа. Гримуар поначалу вырывался, потом чихал пылью — и было вывел «Ключ ко всему лежит на…», затем издал тонкий писк, пошуршал и вернул на место картинку «Грак — корисний птах»[78].

— Ну-ну… — зловеще пообещал я.

— Даник! — прокричала Гамелина из глубин. — Ты в каком состоянии?

— Пока дышу, — отозвался я. И отправился к ней — дышать вместе. У дверей меня встречали пряники. Чинно.

Гамелину застал я в час торжества. Она осушила и протёрла холодильник, разделала свинину и, судя по всему, готовилась приступить к апогею — то есть к борщу.

— Я поверхностно убрала, — прощебетала Аня, — и протёрла фрамуги. На них прямо залапано всё. Странно, что снаружи… хотя. А еще замариновала буряк. Мама так делает?

— Она выжимает лимон. — сказал я. — Где, говоришь, отпечатки были?

— Снаружи, — ответила Гамелина и нахмурилась — Я хочу поговорить о втором, — сказала Аня, прислушиваясь а плите, — ты начал тему, а…

— Второй месяц осени кончается, — таинственно заметил я и воткнул в мясо на доске столовый нож, — а жертва не свершилась. Это саботаж! И впереди тьма. Возможен дождь.

— Он всегда возможен, — ответила Аня и продолжила, словно сама себе: — штук семь яблок, соли ложки две, чёрный перец, пять горошин и гвоздичка, если есть; полтора стакана белого; апельсина половина; сок лимончика туда же; чашка сахара почти, постное масло — сколько возьмёт… Всё на полтора кило свинины.

— Если есть, — ответил я.

Гамелина посмотрела на меня и потом на кошку. Бася подобралась на максимально короткое расстояние к мясу, жадно принюхивалась и готова была совершенно потерять лицо. Аня задумчиво выдала зверю куриную голову и переспросила у меня:

— О чём ты?

— О гвоздике, — ответил я. — Есть даже корица.

— В палочках? — усомнилась Гамелина.

— Тебе не больше двух? — уточнил я.

— Будь так любезен, — проворковала Аня, — выдели мне сколько сможешь. И нарежь лук, меленько. Заодно поплачешь.

— Зачем?

— Полезно для сердца.

— Для каменного, наверное… Ну, хорошо, — сказал я. — Так и быть, порежу. Всхлипну. А развлечет нас, расскажет всё, как было… Или не было…

Я осмотрел ряд пряников. Сова надменно спала и вместе с тем линяла. Дракон нехорошо дымилась. Жук Брондза читал отрывной календарь. Маражина точила о наш брусочек нечто, подозрительно похожее на пилочку для ногтей, только побольше и тёмное до синевы. Солнце и Месяц смотрели друг на друга.

— Что расскажешь нам сегодня? — спросил я Вальбургу из морян.

— В старину женщина никогда не употребила бы раздетую луковицу, пролежавшую ночь. Такая луковица впитала зло и может отравить съевшего ее! — быстро пролепетала Юбче.

— А что о раздетой женщине, пролежавшей ночь, которую днём съем луковка? Или утаишь эту часть истории? А есть у тебя несколько слов посвежее?

— Не могу не отвечать на вопросы, — напряжённо начала Юбче и пошуршала всеми залатанными одеяниями сразу. — Но разрешено и мне спросить, например, такое: «Как это возможно — не печь хлеб?»

Гамелина уставилась на экс-рыбу заметно потемневшими глазами, сверху вниз, почти не моргая, яростно поискала по плечам косу, не нашла — и ответила мрачно:

— Долго опара… всходит. Слишком…

— Это знак, — невинно откликнулась женщина. — Один из многих.

— Я же просила, — заметила Аня, избегая смотреть мне в лицо. — Просила! Без вот этого вот…

— А я просил не вскипать, — делано равнодушно отозвался я. — Вот это вот всё — часть меня. Мне что — оторвать ухо и выбросить, например?

— Может, и просил, — холодно сказала Аня, смазывая противень постным маслом — «сколько возьмёт». — Ну, ладно… пропустили. Без уха не очень и сложно, кстати… Сможешь наточить нож? А то лук будет мятый, а не резаный. Совсем другой рецепт…

Я забрал у стражницы брусок и точил о него нож с чёрной ручкой, широкий и недобрый. Другим — с весёленькой янтарной рукояткой — Аня резала яблоки. Те хрустели.

Куриные головы в глубокой эмалированной миске оттаивали и таращились во все стороны незрячими глазами.

— Однако ты молчишь… — начал я сердито, адресуясь Вальбурге. — Назло, наверное…

Вальбурга выложила толстые ручки на скатерть и, перебирая время от времени короткими пальцами — явно в сторону ножа, повела рассказ послушно и неспешно. Странно интонируя «р».

… «Если в саду растёт бузина — вас не потревожат мыши», — написал Альманах.

Я читал его, сидя на кухне. Завтракал при огарках. Сначала остатками всякого деньрожденного, потом гамелинским пирогом оттуда же, потом линничкиной консервацией с самого дна банки, потом сырниками собственного изготовления и под конец напился чаю, с лимоном. И даже пастилу я попробовал — не забытую. Вставал в час ночи ради неё специально. Пряники разбудили: принесли весть о пастиле и старенькую папку на змейке — в ней счета всякие и прочее: нужное не всегда, но к случаю. Пастилу выключил. Папку сунул под бок.

А в семь — будильник подкрался. Тревожно… пришлось обратиться к еде. Не куда-нибудь, а на холодный балкон. Целая охота на провизию при участии чёрных зверей, немного трусоватых. После всего подобного нелишне подкрепиться.

— Сибаритство! — гневно процокав когтиками по буфету, заявила сова Стикса.

— Снобизм, — ответил я. — Ставить себя выше кошки и колбасу за ней считать к тому же.

Я полистал Альманах снова, ещё раз и ещё. В поисках рецепта Рутового венца, Ключа Прохлады и Защиты Покоя.

С четвёртой попытки нашёл. Даже успел списать. И чай допить. Осмотрел кладовую, ну, банки в шкафу у себя в комнате — ревизия показала, что акация, срезанная вовремя и по всем правилам, тщательно высушенная к тому же, — куда-то делась. Вереска оказалось ничтожно мало — сплошь крошки, а девясила так и совсем на дне.

«Пора на Зильничи[80], подумал я. Как раз… Когда там у нас Торг?»

Выходило так, что нужно было бы сходить на рынок за травами, на непростой рынок. Зильничи, они что-то вроде ярмарки, там торгуют зiллям[81], из названия ясно. Я-то за травами чаше всего хожу в аптеку — там чисто, хотя и неприветливо. А тут даже не варить, а плести — особый навык… и травы нужны понадёжнее, из нечеловеческих рук. «А школа подождёт», — решил я, съел сырничек — и ещё один. Стало поспокойнее.

Пришлось вновь обратиться к Альманаху. Привередливая книжица кривлялась, видимо, встала не с того угла — пыхтела, шелестела, пускала пыль и после прямых угроз вывела игривыми завитками на сто сороковой страничке: «Перший Спас час припас».

— Бракодел, — ответил ему я. — Сожгу за халабудой. Нет! Сдам в макулатуру… Станешь целлюлозой. Вот тогда и покривляешься. Долго-долго.

Альманах вздрогнул. Несколько вспучился, затем открылся на странице сорок. «Руна Эйваз — было написано там. — Торг. 30 октября. Зильничи».

— Счастье! — радостно сказал я. — Зильничи… И так скоро! Интересно — где?

— Майстер! — откликнулись пряники хором (кроме совы). — Мы сопроводим тебя!

— «Мы» останемся дома, — отрезал все пути я. — Живенько стеречь отправляйтесь. И клубки вот… тоже стерегите, вместе с целым домом, а то могут отопление выключить или за крышу возьмутся. Там же чинить и чинить.

На том и расстались. Я вымыл посуду и пошёл собираться. Пряники вооружались, кто чем. Слышалось кошачье шипение, на кухне упала ложечка.

За окнами тем временем прозёвывалось ещё одно серое утро. Люблю их основные цвета — сплошь пепел, сталь и жемчуг.

Подъезд за ночь выстыл — тянуло дымом и сыростью…

Я запер обе двери и покинул дом. На третьем этаже вздохнул. Безрезультатно…

Похолодало. И город наш — что кварц прозрачный. Если сквозь такой глядеть на солнце, будут видны прожилки и радужные разводы, а также муть — почти что будущее.

В такие дни жестяной флюгер на Артшколе скрипит словом «Норд» и низко-низко, над самыми крышами обветшалых модернов, текут серые косматые облака и вся небесная мгла. А пальцы мерзнут. Долго дышу в горсть.

— Видите, какая погода? — говорит продавщица хризантем покупательнице. — Я вам скажу какая — почти литепло[82]. Хорошая, так себе, погода. Не жарко и даже очень! Ну в смысле, как — условно тепло. На самом деле теплоты нема. Колотун!

— Теперь до Пасхи, — отвечает ей покупательница и забирает цветы. — Зима!

— Ага, да, — отсчитывает сдачу продавщица. — А там уже верба и всё…

Я забыл перчатки. Или потерял.

Я иду на Тóрги за случаем. Тóрги у нас давно. Всегда, а может быть и раньше. Каждый раз на новом месте — Житный, Скоморох или Сенка, — лишь бы сделка. Тóрги — рынок незаметный и гости там неброские, с особенным товаром. Для каждого — своё. Мне вот, например, травы — значит, Зильничи. Знать бы только, где они сегодня.

Не спросишь — не узнаешь.

В дни Тóргов в городе — мгла и движения. Сбываются в тумане чьи-то сны, а всё предсказанное грядёт — расправляет, так сказать, крылья несчастий.

На углу Кудрицкой известные психопомпы-воробьи грелись на вывеске кафе «Брама». Проще сказать — обсели жестяного льва. Несколько плоского — от этого сердитого, но по натуре стеснительного.

— Ну, — сказал я, — привет, проныры. Вот вам проса жменька. А мне вход — мост чили стенка? Ведите!

Воробьи вспорхнули, серыми клубками попрыгали по земле, гоняясь за зёрнами, вернулись на ту же вывеску и оттуда глянули на меня хмуро. Один подлетел и вовсе близко — завис, трепеща крыльцами, у самого лица моего.

Затем птица выдала негодующую трель, нырнула вниз, словно хотела вспороть мне куртку и плоть, облетела вокруг, тонко свистнула — и помчалась по Кудрицкой вниз. Остальная шайка пернатых, шумно переругиваясь, поспешила вслед. Пошёл через дорогу, к бульвару, дальше вниз за воробьями и я.

Психопомпы вели недолго. За перекрёсток, в начало бульвара, к детской площадке, по правую руку от дороги. Там, между елью и каштаном, ржаво скрипела каруселька — такой себе крест-накрест в круге: восемь сиденьиц со спинкой — синие с зелёным.

— Вот что! Значит, Сенка, — довольно сказал я, — нечаянная радость. Не придётся бить ноги хотя бы. Комфорт.

Я устроился в карусельке, надо сказать — ввиду худобы втиснулся запросто, и толкнул ногами твердь. Каруселька послушно завертелась в угодную сторону — конечно, противосолонь, а как иначе… И всё утратило очертания. Вслед им и ветер перестал.

— Зачем ты столько вертишься? — рассердился я. — Приехали, стоп уже! Халихало!

Каруселька послушно встала как вкопанная — естественно, меня швырнуло вперёд и сильно впечатало в предыдущее сиденье.

— Можно осторожно? — поинтересовались оттуда.

— Нужно всегда, — ответил я, встал и поправил сумку. Лучше не оглядываться в такие дни. И не ждать, что кто-то обернётся — ведь неизвестно кем…

У нас наверху Тóрги пусть и поменьше, но атмосфера поавантажнее — можно купить свиток предсказаний на позавчера, но годных. Ложку старого яда — ещё хорошую. Выменять щастячко на забобон, взять цыганского золота горсть и волшебный жёлудь на поход. Или, допустим, калачики на сдачу — они цветут красиво и много воды не просят. За загадку — почти ведь просто так. А Тóрги на Низу, у реки, я не люблю — там сплошные ужасы и гримасы мрака. В смысле, волхвы засмальцованные — иногда с проклятиями, но чаще с перегаром.

Зильничи обычно от Змеиного столба и дальше, по Кудрицкой — вниз, до самой каланчи. Совершенно призрачной и прекрасной. А город около как город. Мы, кто на Торгах, не видим его, он — нас. Почти…

Сразу за входом на Зильничи всё точно не так же, почти совсем. Мимо и сквозь, как и положено, осторожно ползёт на площадь не наша двойка — довольно кургузый пульман. Школа торговая где и была — на углу Обсерваторской, но бульвара нет. Как раз на его месте Тóрги, а будущий техникум связи тут на этаж ниже, зато с башенками, шпилями и флагами на них. Трамвайчик звякает, флаги реют, северному ветру подчинись. И плывут за край неба, на юг и дальше над Торгами низенькие облачка. Свежо, без солнца и не холодно — всё, как я люблю.

Над голыми каштанами и проводами шныряют стайками психопомпы, надо сказать, разнообразные, некоторые из них пёстрые, не по погоде совсем. Всюду шастает босоногий народец, порхают весёлые, прямо с утра, повитрульки с ботинками, и слышно, как перекликаются через площадь гости — от ворот к воротам. Бойкое место. Чуть выше всех — в стылом хмуристом небе серые гуси стремятся на запад, к себе, за гору и реку. Но путь одолеть не могут и о грехах печалятся.

— Берёзовый веник сметает зло! — крикнули мне в ухо. Звук был яркий, но с помехой. Как бидон упал. Источником его случился аккуратный дедушка в искусственной шляпе «в дырочку» и армейской плащ-палатке. Босой. Перед ним скалилась щелями высокая корзина, битком набитая соломой.

— Не ходим просто. Берём зилля, — таинственно крикнул старец и пнул корзину кулаком. Та охнула.

— Не холодно в ноги? — поинтересовался я.

— Берём зилля, — продолжил старик звонко. — Не у меня…

— Вам надо жевать ватку, — высокомерно заметил я. — Или прикладывать. Говорят, тоже помогает…

Зильничи не самые шумные Торги. Много учёности. А где она — там тишина… Не всегда.

— Стрэйнжерс ин зе найт… — пел кто-то немного глуховатым, подозрительно знакомым голоском. — Там-тиби-тиби-там-тиби-ти-би… Ку-у!

Совсем неподалёку, на вязанке, недавно срезанных, судя по всему, с чьего-то балкона, виноградных лоз, сидел бывший Ёж-Крыштоф и держал в руках цепочку. На противоположном конце её обретался небольшой, но замечательно розовый павлин.

— Здорово, Синатра! Вижу, устроился хорошо, — поздоровался я с Ежом Крыштофом. — Какие новости сегодня? Ку-у!

— Кто-то охотится на божиков… Они ж беззаботные, предосторожности не знают. Говорят про Огорчение Вод, — степенно сказал Ёж.

— Снова?

— Истинный кре…

— Брехня, — веско сказал я. — Люди бы знали.

— Небывалое оживление Злыдней… К тому же рымляны встревожены — на Низу видели Фебр, обеих — Квартану и Терциану. А это к эпидемии, — зачастил бывший пряник.

— Скоро грипп, — мрачно сказал я. — Ну, бывай. Ходи здоровый. — Тиби-диби-дам… — вывел псевдоёж и подёргал за цепочку.

— Сто ключей от ста печалей — в одной бутылке, — сказал павлин.

— Серьёзная зряптица, — заметил Ежу я. — Сколько правишь?

— Сон, — ответил Ёж.

— Да ну, не будет, — ответил я. — Чего выдумал, сон тебе.

— Будет, — сказал павлин. — Того року дождати, аби сон топтати[83].

— Вон оно что… — ответил я. — Ну-ну…

— Разве сейчас трава, да? Разве сейчас травники? — выговаривает некая особа с начёсом и подплечниками одноглазой продавщице барвинка. — Одни серуны с сеном!.. Спроси у кого за аконит, за шарлатну гичку или там, к примеру, за слипонос… да? Так сразу ж тикать! Без разговоров!

— Ще й не таке буде, — вежливо отвечает ей продавщица. — Берiть барвiнок. Дуже помiчний. Дивiться: це ж хороший, свiжий барвiнок. Навiть ще не рiк…

— Винку брать не буду, — решительно отвергает предложение начёс. — От неё в сердце шум.

— Це, коли серце є[84], — не уступает продавщица. Из-под платка её время от времени сыпется земля, судя по всему — могильная.

— Нет, ну это просто безобразие, — сердится неподалёку плотная строгая женщина в очках и твиде. — Дукат за асфодели! Где асфодели, где дукат? Таких цен нет!

Очень бледная цветочница слушает внимательно. Время от времени кивает, облизывает губы незаметно чёрным раздвоенным язычком.

— Визбрала у маї, — говорит она, — на Симона Зiлотного. Будете брати, вступлю…[85]

… Растения у нас набирают соки к середине лета. Тогда разные-всякие отправляются в лес, к реке, к болоту, к тихим водам в самую короткую ночь — собирать зiлля.

Или в аптеку.

Пришлось походить по базару. Я сменял вереск. Быстрее, чем рассчитывал. У совсем маленького травника сменял — на красную фасоль и пол-обола. Недомерок торговался плохо и глядел косо. Было подумал, что оно подменыш или из реки выползло, но недомерок отбрасывал тень. Видимо, малорослое явилось из лесу — ну, какой на болоте корм, торф сплошной и пьявки.

У своей продавщицы взял акацию. За медную булавку. В придачу горсть шипов. На поход. Нашёлся и нужный петушок, совсем не ирис, а настоящий! Леденец, на палочке. В составе сахар, кровь и перуничка. И неизвестно, где это варили, в каких условиях — вот что главное.

Тут у меня закончилась менка — валюта любого Торга. Судя по солнцу, закончился и третий урок в школе. Хотя времени с этой стороны всегда больше, конечно же.

— Радуйся, Саббатей. Взял рутку? — спрашивает у меня старая знакомая. Виделись недавно — во сне. Пассаж, кафе, май, кофе с пустотой — такое-всякое… Здесь она по-прежнему — в чёрном. С головы до ног. Вдобавок в платке, повязанном странно — узел сбоку, почти у виска. И с коробкой — что носят продавцы мелочей перед собою, на широком ремне. В коробке у неё травы. Ещё пузырьки, флаконы, фиалы и всякий хлам. Как и положено на Зильничах.

— А как же, — отвечаю я. — Римскую. Хотел.

— Что просили?

— Не дешевле готской бусины, — ответил я. — А что?

— Это я должна спросить, — отвечает она. — Хочешь взять?

— Хотел бы, — мнусь я. — Но не могу… Дорого. Поищу другую. Пришёл за ней же…

— Будешь вязать Чимаруту[86]? — спрашивает она меня как бы с пониманием.

— Иногда приснится, так кстати, — отвечаю я. — Не всегда, но бывают и толковые сны… По базарам не шныряют которые, а в руку. Такое время… Надо же защищаться.

— Хорошо, что знаешь, как, — поддакивает травница.

… Чимарута, единое целое, Ключ Покоя — да будет благословенна, состоит, как многое в здешнем мире, из частей… Правильно подобранных: чтоб добре село и мало жало.

— … Тебе надо взять розу, руку с кинжалом, жжёное сердце, ключ, змею, сову, дельфина, петуха, спираль, ворону и луну, — авторитетно продолжает моя собеседница.

— И выбросить, — непреклонно ответил я. — Будет не амулет, яблоня-цыганка. Безвкусица… Некоторые как приснятся, так ничем не выведешь, что ржавчину…

— Совсем нет!

Сначала мокрая глина, затем родничок, иногда козы, потом дереза — и среди неё битая дорога, очень скользкая к тому же. Дальше яблонька-дичка на повороте, вся сонная. Под ногами — там-сям огромные кривые булыжники и где-нибудь сбоку мостовой нет-нет, да мелькнут путеводно-жёлтые кирпичи. Потом заборы — выше, выше, выше. По сторонам кривокаменной дорожки — чёрные от времени деревянные столбы, на них вороны. Где-то, не далеко — не близко, звенит трамвай. И вот уже лестница на основательных опорах, растущая, казалось бы, прямо из дерезы и глины. Опоры увиты диким виноградом, лестница давно не новая — скрипит, но держится за землю, как многое тут у нас…

Так я поднимаюсь в город, сматываю дорогу медленно, словно чёрную нить с распялок. Следом сны, туман и осень.

Небо надо мною, позади меня река, между ними град священный. Такое место в любое время.

Сто сорок семь ступеней, но нескольких не хватает внизу.

— Что-то иду долго… очень, — вслух подумал я. — И тихо как-то… И пусто… А тут ведь многие пьют, и где они?

Лестница в ответ чуть дрогнула, и дереза по бокам её стала заметно выше, сонные с осени ветви неохотно царапнули перила. Вслед мне лезла морось, вопреки физике, а это неправильно.

— Заметила пропажу пани-хозяйка, — сказал я. — Лютует. Будет мстить.

По дерезе прошла волна или дрожь, хотя можно сказать, что рябь.

Кустарник перестал быть сонным и принялся поначалу дрожать, а потом и вовсе извиваться, будто хотел вырасти поскорее большим, и всех съе…

— Так-так, — мрачно сказал я вслух. — Тут мне не тягаться, конечно. Надо выручателя.

— Должник! — рявкнул я в туман. — Мелетий! Явись тут же! Вторая служба!

— Рано-раненько… — заметил мне бывший скарбник, являясь туг же. — Скоро разозлил ты её. Вот так, сразу.

— Сама виновата, — буркнул я. — Угрозы постоянные, потом, вот: хамство, жадность и плохо скрытое людожорство…

— Богиня, — миролюбиво заметил дух. — А я среди людей прогулялся. Подышал. Нравится.

— Это ты, значит, — сказал я, — пошёл в лярвы? Граждан грызёшь?

Прямо в Доме Книги?

— Выходит, что так, — отозвался Мелетий. — Там тепло, живые колготятся. Желания у всех… А я много и не прошу. До смерти не заедаю. По трошечки крошечки. Многие наши устроились так.

— Хм, — сказал я. — Что-то всё время выпускаю нежить. Сезонное…

— Ты необачный[108], — заметил мне Мелетий. — И не стережёшься.

— Ты зато проницательный, аж страшно, — буркнул я. — Смотри, что делается — если она меня съест, ты ж сам к ней и вернёшься. Между вами только я. А денежкой твоей пожертвовал, — радостно заметил я, а дух скривился. — Ну, оттого и сразу не пришибла, — добрым голосом сказал ему я. — Думаем, что делать, решаем быстренько, до звонка пять минут… Дальше конец бытия…

— На Гору она всползать не любит, — раздумчиво заметил скарбник, — ей там печёт…

— Ну, ясно же — священный город. Ты другое скажи — как от мотанок отбиться, ведь вдогонку пустит. Что она туда повшивала?

Скарбник помолчал. Он сидел на перилах деревянной лестницы и болтал ногами.

— Этот город для жизни, — сказал он и вздохнул, на туман глядя, — вечной. Свет покоя. Вот сюда всех тех и несёт. Как на огонь. А есть, которые подойдут поближе, на гору сразу — да и обпалятся… Позже мстят. Русалки всякие, ну, эти… с той, с левой стороны всё же. Раньше пытались… Теперь им, при святище ихнем бывшем, новый остров обкопали. Назвали в честь их. Тут же невозможная радость… За реку уже и не лезут…

Ещё мавочки, например, они ж тут завсегда рядом. Ходят по одной. Стаями реже. Бывает такое, что рядом, как ветерок прошёл: сначала приятный, а потом до холода, вот уже и дрожжи продаёшь. Так это мавочка обрелась. На глаза не каждому явится, а около крутится только так.

— Пару раз видел, — сознался я. — Наверху, в парке, на мостике. Прыгают оттуда, как дуры, разбиваются в мотыльки, потом внизу аварии…

— Любимейшее место, — авторитетно подтвердил дух. — Сад-гора бесхозная, вот они и дурят там. Раньше им там хоть музыка была, танцы… А теперь?

— А горох какой раньше был, — поддержал ностальгию я. — Разве ж сейчас горох… Раньше гороху, как примешь, так и дизеля не надо — почти до Дымера бегом.

— Насмехаешься? — обронил дух и свалился с перил. Вернее был стащен ростком дерезы. Произошёл шум, писк, хруст и вскрики. Пришлось жечь дерзкую спичками.

— Спасибо, — церемонно оправил одежды Друг Рима, Мелетий Спал. — Так я закончу. Она, пани-хозяйка бывшая, их заманивает и в ляльки обертает. Те жизни не знают: явятся на огни, вокруг города священного метутся, на брамное дать не могут — не то, что за душой, и души-то самой нет. Вот ходят по краю, глаза безмозглые вытаращат, носами крутят, и ну порхать. Что им, ведь всего знают — душу выпить и спать в колоде. А тут ночь, а огонь повсюду. Молодых много и все без полыни. Ещё если дудочку услышат, сразу вот дурные стают: то совой хохочут, то рыдания, то волосы рвут одна другой. Так любви хотят, ажно нявкают. Как музыки нет — всё. Зубами в спину. Своей-то нет, утроба наружу.

Отсюда вывод: завидки.

Вот она им и включает, у себя под горой… всякое. И ещё папоротник варит, ну те и летят, как осы. А она хвать — и в мотанку. Ещё и к осине примотает там или на будяк.

— Любит не всяк, — поддакнул я. — Смотрю я на тебя и вижу… Заговаривание зубов типическое… Спасибо, что без дудочки. С вами, духами, только с позиции силы и можно.

Заложный улыбнулся кротко.

Дереза, по всей видимости, решилась — перешла в наступление, и мы побежали. Скарбнику было легче. Он то и дело вспархивал… Невысоко. Мы дошли — кто бегом, кто взлетая раз от разу, — до середины лестницы… вернее, остались, где были, но дерезы стало меньше.

— Передышка, — заметил я.

— Предлагаю обсудить стратегию, — сурово сказал Друг Рима.

— Лучше газетку сожгу, — отозвался я. — Хоть отпугнём злой дух.

Я быстро соорудил на площадке между ступеньками костерок и стал швырять туда газетные клочья из сумки, программу, так и не выложенную. Потом перешёл к изысканиям… Сумка у меня удобная. Много отделений и внутренних карманов… И ничего, ничего, ничего… Кроме конспекта по химии, непонятно как туда попавшего, ещё и со свежесписанной лабораторной, ведь не сожжёшь. Ценнейшие покупки с Зильничей были тут как тут и ещё… можно было бы сварить зелье… Да не в чем… Я укололся обо что-то, не сильно. И выудил со дна сумки пучок дедовой соломы. Туго препоясанный перевяслицем. Похожий на сноп — маленький.

— Хм! — не обрадовался поначалу я. И поглядел на дерезу внизу крадущуюся. — Хм! Знаю… знаю… вот, — пробурчал я сам себе. — Перевясло… Перевес… Переход… Мост… Ну, конечно же… Кто бы справился? Ну, других вариантов у меня нет.

Скарбник тем временем дул на пламя и бросал в него щепки — в ответ оно пускало синий, скорее, бирюзовый дым… Становилось колдовским.

Дереза явилась к нам вновь застенчиво. И туман с ней. Мы были в двух лестничных маршах друг от друга.

— Хорошенькое дело, — моментально заметил я. — Ну-ка, ну-ка… Дай-ка мне биндочку, — попросил я Скарбника. Тот оторвал значительный кусок от своей псевдотоги… Через несколько минут, после плевания, шипения и шуршания, мне удалось изготовить из соломы и холстины что-то похожее на косичку. — Это перевес, — сказал я призраку. — Он на нашей стороне. Мостик, если ты не в курсе. А теперь, — продолжил я, — самое время настроить его. Ты же у нас мастер по настройкам, смотри.

И я раскрыл химию… Чтобы удобнее было. Мостик, с относительно чистого листа.

— Porta ponta redeant, — сказал я. Почти ничего произошло — кроме, конечно, незримого.

Лестница вздрогнула и немного повела влево.

— Да… Красиво списать. Сделать подобное… Тут нужен выручатель… — заметил я почти бесстрастно.

Скарбник глянул на меня с одобрением.

— Дай мне туман этот, он же колдовской, — попросил я.

Спустя минуту он сунул мне прямо в руки что-то, похожее на маленькую медузку, серую и дымную.

— Ну, — заметил я. — сейчас посмотрим…

И бросил туман в огонь, одну волшбу к другой. На лестнице ничего не произошло. Поначалу. Потом огонь изменился, стал чем-то дымным и тягучим.

Тут всё и вступило в реакцию. Поначалу пропали звуки, потом лестница, а дальше прямо из-под наших ног вырвался длинный мост, довольно прочный, хоть и без перилец. Мостик дрогнул и стал разворачиваться, будто ковровая дорожка.

— А вот тут промахнулся, — заметил я почти искренне, — перелёт перевеса.

Мост, судя по всему, протянулся дальше, чем я думал. Прямо из-под наших ног — на Замковую гору.

Скарбник попытался придать лицу удивлённое выражение, на самом деле осерчал.

— А из тебя, — сказал я притихшей дерезе, — сделаем известно кого. — В ответ она меня уколола. — Это твоя очередная ошибка, — мстительно сказал я. И повернулся к хмурому Другу Рима. — А третья служба впереди. Иди на мост, спасайся от скотинки! Капра абра лициан!

Огромная масса дерезы, наползавшая на нас снизу, внезапно скукожилась, потом распалась на комья, затем осела на склоне… Мгновение спустя по склону карабкались козы…

— Де кози скачуть, там деревця плачуть, — заметил я.

Скарбник стоял между ними и мостом и поздно сообразил.

— За что? — спросил он.

— С того, что смерть — тайна земли, а жизнь — знание небесное, — важно сказал я.

Скарбник помолчал, вновь улыбаясь скромно. Мне его ухмылки не понравились…

— Ну, — заметил он, — что ж. Если бы ты это понял так, как я… Но не пожелаю, нет.

— Или думал, не догадаюсь? — спросил я. — Хотел скормить меня пани-хозяйке, загадать мне службу на полтыщи лет, а сам в сторону. Греться.

— Ну ты умный, — хмыкнул он.

Дерезовые козы были рядом. Не хотелось бы плохо говорить про собственную магию, но в облике их проскальзывало что-то волчье. Видимо, от ягод… Затем зверьё учуяло Скарбника и ринулось — он побежал помосту. Тот раскачивался. Впереди виднелся замок, наш, как новый, свежебелёный.

Я поджёг мост. Тетрадь по химии сгорела радостно, а вот солома вспыхнула немного лениво — словно сырая.

— Я знаю желания! — крикнул Скарбник. — Твои и всякие, человечьи! Я полезный! Беру излишек только. Взамен даю! Могу и золото дать, знаю места. Подскажу путь к любви. Исцеляю!

Слова его угасали медленно, солома всё же пропиталась потвориной мрякой и горела, как и часть тоги «Друга Рима», вяло. Козы из дерезы оттеснили Мелетия. Спала к горе, я увидел, как он ступил под стены, как размахивал он там руками, как козы ухватили край одежд его и начали жевать, по-средневековому неспешно. Затем мост догорел, изображение стало выцветать — я услыхал, как дзыгар на башне бьёт три. И всё растаяло.

Неторопливый дождик накрапывал с этой стороны времени. Лестница вернулась на место вместе с сонной дерезой, обычной на горах у нас.

Я поднялся в город, дошёл до переулка, затем до парадной каменной лестницы, недостроенной с довойны. Вышел на площадь. У фонтана ещё стояли столики, забытые с лета, так недавно ушедшего от нас… По ним прыгали воробьи.

В чаше фонтана лежали листья — на дне, под водой, что казалась серой — ведь смотрелась только в небо. Плыли сквозь рябь по перевёрнутому небу косматые облака — прошедшее ненастье. И далеко-далеко, за ненашим краем, гуси рассказывали ветру про пору прощания. Колокол вторил им — я слышу его теперь так редко.

Подошёл троллейбус. Два сцепленных вагона. Длинный маршрут потому что. И по Старой дороге к тому же.

«Только бы не заснуть, — подумал я. — Шесть остановок. А то завезут за Куриный Брод и даже дальше».

Скоро Михайлов день. Можно будет чудить. Хотелось бы и до того пошуметь, но помню — нельзя, ведь такое место в любое время. Звяк-брязь, и пока не выйдет ангельский князь — увидишь-успеешь перед собою дым неверный, неупокойц с семи холмов и взгляд иной, чужой, змеиный. Те глаза будут светлее моего правого — густо-медовые, с чёрточкой вместо зрачка.

А дальше всякое пойдёт — белые мухи налетят, сонные шёпоты явятся и непевные прибудут, а с ними вражья сила — вся из восьмого вэ.

Вспомнил…