<p>Дарья Литвинова</p> <p>Убойная примета</p>

Несмотря на совершенствующиеся с каждым годом технологии, количество заявлений о пропавших без вести неизменно растет и, к сожалению, не пропорционально количеству найденных людей. Тем более найденных живыми. Хотя, возможно, найти человека мертвым зачастую лучше, чем годами ждать, вернется близкий человек или нет, и так и не дождаться.

Несмотря на совершенствующиеся с каждым годом тактики, методики расследования, а также повсеместное улучшение технического сопровождения, количество преступников также неизменно растет. И к сожалению, далеко не всех удается привлечь к ответственности по ряду причин, не последние из которых – несовершенство законодательства и нехватка квалифицированных кадров. Хотя, возможно, лучше отпустить виновного, чем покарать невинного.

Несмотря ни на что, человеческий фактор был и остается существенным звеном на любом этапе работы правоохранительных органов.

И это, возможно, к лучшему.

Заявителей капитан милиции Постовенцев про себя делил на три категории.

Первые при подаче заявления вели себя адекватно, соразмеряя свои потребности с возможностями уголовного розыска. Если у таких похищали личное имущество, они старательно перечисляли все его приметы, понимающе кивали, когда капитан рассказывал, как сложно в этом диком мире поймать и обезвредить преступника, и не настаивали – просили о том, чтобы со стороны милиционеров были предприняты все возможные меры для поиска виновного. Если они приходили подавать заявление о пропавшем без вести, то досконально вспоминали все, что тот говорил им последнее время, указывали на круг друзей пропавшего, зачастую не только с адресами, но и с телефонами, и не названивали капитану по десять раз на дню с вопросом, не нашелся ли их безвестно отсутствующий.

Вторая категория, не слишком вменяемые граждане, были личностями скандальными и малообразованными. Пропив в хмельном угаре деньги, вырученные от продажи квартиры или автомобиля, а то и просто дорогого телевизора, они являлись в уголовный розыск с требованием вернуть им нажитое непосильным трудом, как будто это сотрудники милиции обманом в течение недели заливали в их глотки паршивый самогон и потихоньку воровали деньги. На объяснения, что в действиях их собутыльников нет состава преступления, ибо никто не заставлял мнимого потерпевшего разбрасываться купюрами различного достоинства и орать при этом, что нынче он гуляет, заявители реагировали бурным возмущением и требованиями принять их заявление, потому что «ну никак я не мог за неделю две тыщи прожрать, ну никак».

Прожирали и больше, но возмущались и от меньших сумм. Все заявления таких невменяемых граждан так или иначе были либо надуманными, либо настолько абсурдными, что проводить по ним любые мероприятия казалось полным бредом, но не принять сообщение о преступлении, когда гражданин на этом настаивает, сотрудники милиции не имели права и честно отрабатывали каждую такую чушь, поступившую в отдел.

Если невменяемые граждане приходили с сообщением о пропавшем без вести родственнике, тут уж хоть рапорт пиши на увольнение – тягомотина начиналась уже с первых минут подачи заявления. Заявитель не помнил, во что был одет пропавший, с трудом называл особые приметы и зачастую понятия не имел, куда мог уйти его родственник. Иногда заявитель не мог предоставить даже фотографию пропавшего. Несмотря на это, подача заявления непременно сопровождалась возмущением, вызванным слишком подробными вопросами о внешности пропавшего, типа: «Откуда я знаю, какие у него зубы, что я, в рот ему смотрел?» и брюзгливым пожеланием лучше работать, а не заниматься глупостями вроде перечисления круга лиц, к которым мог пойти потерявшийся. «Да в жизни он с ними не общался, вот только время зря тратите». Нервов они выматывают много, толку от них мало, а пропавшие без вести находятся зачастую через два-три дня с похмельными рожами и отсутствием пропитой верхней одежды.

Сидящая перед Постовенцевым бабка квалифицировалась как заявитель третьей категории.

К вышеназванным относились граждане, которые приходили в милицию только для того, чтобы занять свое свободное время, а заодно помотать нервы сотрудникам. В действительности им не нужна была никакая помощь со стороны правоохранительных органов, им просто нечего было делать дома, в связи с чем ими выдумывались и писались заявления одно краше другого по своей изощренности.

В милицию поступали то тревожные сигналы о зеленом поносе поросят, которых сосед явно притравливает ядовитыми испарениями; о нанесении почти смертельного оскорбления: «После этого гражданин М. сообщил, что я курва, чем унизил меня перед моими соседями и причинил нравственные страдания».

В ста процентах случаев заявительница курвой и оказывалась, и в не меньшем количестве понос поросят был вызван низким качеством корма, а не происками соседа, однако любое сообщение о преступлении подлежало рассмотрению, а значит, участковый или другой сотрудник, выполняющий функции дознавателя, ехал на служебной машине на место происшествия и долго объяснял гражданину М., что «курва» – слово, конечно, литературное, но ругательное, и бросаться им в неугодных соседей не рекомендуется. Либо опять же вдумчиво изучал цвет свинячьего поноса и делал квалифицированный вывод об отсутствии в действиях соседа состава преступления.

Бабка, заявившаяся в милицию в это раннее утро, явно была настроена решительно, по-боевому.

– У меня пропала дочь.

– Когда пропала?

– А вы что, записывать не собираетесь? – Тут же склочным тоном поинтересовалась бабка. Постовенцев посмотрел на ее ярко накрашенные губы – куриная гузка, – на взбитый пук седых волос на голове, на хищные острые ноготки чуть искривленных пальцев и глубоко вздохнул – про себя.

– Сначала я хотел бы выяснить обстоятельства.

– Вот записывайте и по ходу дела выясняйте. Мне учить вас, что ли?

– Учить меня не надо, – как мог вежливо сказал капитан, представляя хук слева. – Кратко расскажите об обстоятельствах исчезновения вашей дочери, после чего я буду заполнять протокол-заявление.

– Почему бы вам сразу его не заполнить, чтобы не терять ни мое, ни свое время?

– Время мы теряем, пререкаясь друг с другом. – Постовенцев начал потихоньку закипать. Бабка же осталась невозмутима.

– Ну так не пререкайтесь со мной, а заполняйте протокол.

«Вампир, – подумал капитан обреченно, – с утра ко мне пришел энергетический вампир. Сейчас высосет всю позитивную энергию, и к обеду я буду как вареный сельдерей».

– Как вас зовут?

– Анастасия Александровна. Я, кстати, – добавила бабка не особо к месту, – заслуженный педагог.

– Анастасия Александровна, вот если бы я пришел к вам в школу и начал указывать, как учить детей, что бы вы мне сказали?

Бабка смерила Постовенцева презрительным взглядом:

– Я бы вас на порог не пустила. Вы снова отвлеклись от темы. Прикажете мне уйти и направиться в прокуратуру, чтобы сообщить об отказе в принятии заявления?

Постовенцев сдался и достал бланк протокола; в глазах бабки промелькнуло удовольствие: все пошло по ее. Ей бы еще знать, что в эти секунды оперуполномоченный от души желал пропасть не только непутевой бабкиной дочери, но и самой бабке, может, удовольствия у нее и поубавилось бы; однако внешне капитан свое раздражение не выдал и приступил к рутинной процедуре: кто такая, когда ушла, откуда ушла… Бабка выложила на стол свой паспорт, а рядом – фотографию женщины лет тридцати, симпатичной, но с каким-то затравленным взглядом.

– Это моя дочь Анна. Ведиляева Анна Александровна.

– Дата ее рождения?

– Двенадцатое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Тридцать один год.

Постовенцев мельком посмотрел на вторую страницу бабкиного паспорта: да ей едва за пятьдесят, оказывается, это просто выглядит она такой мымрой.

– Когда вы в последний раз видели свою дочь?

– Двенадцатого вечером.

«Два дня назад, – подумал капитан. – Не так-то плохо. Гуляет женщина где-нибудь, не задумываясь о том, что мать-карга по милициям бегает».

– Что произошло перед ее уходом?

Бабка взглянула надменно:

– Я вас не понимаю.

– Перед уходом Анны вы не ругались? Не ссорились?

– Почему мы должны были ссориться?

«Господи, дай мне сил», – взмолился про себя капитан.

– Перед уходом Анны из дома состоялся между вами какой-нибудь разговор?

– Разумеется, состоялся. Мы живем в одном доме и общаемся постоянно.

Постовенцев готов был уже швырнуть бабке незаполненный протокол и сказать, чтобы она шла с ним в прокуратуру, в Следственный комитет, в Верховный суд по правам человека и даже в преисподнюю, но Анастасия Александровна Ведиляева то ли почувствовала его решительное настроение, то ли просто сжалилась над капитаном, потому что принялась рассказывать почти без паузы:

– В девятнадцать ноль-ноль я села писать письмо своей давней подруге. Анны еще дома не было. В начале девятого я закончила письмо, запечатала его в конверт и сразу отправилась звонить дочери, потому что в двадцать один ноль-ноль ей необходимо было находиться дома, я хотела выяснить, далеко ли она пребывает.

– А зачем ей в девять нужно было быть дома?

– Не в девять, а в двадцать один ноль-ноль. Мы говорим о вечернем времени.

– Хорошо.

– Ей необходимо находиться дома, поскольку имеется утвержденный график.

Утвержденный матерью график возвращений домой имел бы смысл для девочки восьми лет, мог как-то воздействовать в тринадцать, но в тридцать один показался Постовенцеву несколько бессмысленным. Для очистки совести он спросил, была ли пропавшая дееспособной и не имела ли отставания в развитии. После чего получил гневную отповедь и обещание немедленно отправиться к начальству с заявлением о его хамском поведении. В итоге капитан смирился со своей участью и стал просто записывать за бабкой ее неторопливое повествование.

Из последнего следовало, что Анна Ведиляева ушла из дома после конфликта с матерью, возникшего из-за опоздания. Появившись в начале десятого, она нарвалась на выговор, после чего, по словам карги, «повела себя неадекватно»: устроила истерику, заявила, что уходит навсегда, собрала вещи и вылетела из дома, хлопнув дверью.

На этом месте капитан мысленно поаплодировал пропавшей. Бабка, разумеется, рассчитывала на немедленное возвращение блудной дочери, но та не появилась ни на следующий день, ни через день, да еще и перестала отвечать на телефонные звонки. После этого карге ничего не оставалось, как обратиться за помощью к правоохранительным органам.

– Где сейчас может находиться ваша дочь, вы, конечно, не в курсе, – пробормотал капитан скорее для себя, дописывая последнюю строчку.

Бабка возмущенно фыркнула:

– Хорошая была бы я мать, если бы не знала! Она у своего дружка.

– Так вы знаете, где она?!

– Разумеется.

– Зачем тогда… – У Постовенцева не хватило слов, он только смотрел то на невозмутимую бабку, то на заполненный протокол. – Безвестное исчезновение – это когда человек пропал без вести! Бе-ез ве-ес-ти-и!

– А у меня и нет от нее вестей. И на порог она меня без милиции не пустит. Дверь не открывает. А у меня имеются основания полагать, что в отношении нее, пользуясь ее беспомощностью, совершаются противоправные деяния.

Бабка загнула фразу совсем как из постановления о возбуждении уголовного дела – не иначе тренировалась перед походом.

Постовенцев, секунду подумав, принял единственно верное решение:

– А давайте-ка мы сейчас съездим на это место и посмотрим, что за противоправные деяния там совершаются…

…Разрешилось все достаточно быстро. Выехав на место, капитан без особого душевного смятения вошел во двор частного домика, где сразу и обнаружил пропавшую без вести Ведиляеву, мирно ощипывавшую курицу. Увидев милиционера, она выронила тушку в тазик с водой и убежала в дом, откуда немедленно выскочил мужик лет тридцати пяти и стал орать, что капитан вторгся на частную территорию и совершил незаконное проникновение в его владения. Благо старая карга оставалась в патрульном «уазике».

Постовенцев коротко, но доступно объяснил, где и при каких обстоятельствах он желал бы видеть и частную территорию, и владения, и самого мужика, после чего изложил цель приезда. Ставший несколько покладистее мужик привел из дома Ведиляеву, которая высказала желание дать письменное объяснение, что ее никто насильно не удерживает, с гражданином Полоцким она проживает по своей воле, тогда как к карге, напротив, больше никогда не вернется. Последние слова услышала вылезшая-таки из патрульки бабка, разгорелся скандал, не без труда улаженный с помощью водителя «уазика».

Для проформы отобрав пару объяснений и заявление о прекращении розыска от бабки, Постовенцев оставил семейство самому решать душещипательные вопросы и уехал в отдел.

Регистрируя материал в дежурной части, капитан отметил необычное оживление: дежурный нервно орал на кого-то по телефону, от отдела отъехало сразу три служебных автомобиля, в воздухе висело напряжение. В отделе он работал не так давно, перевелся в Борисовский ОВД два месяца назад из тихого Ленинского района, поэтому верную оценку возникшей суете давать и не пытался. Получив материал, он отправился в уголовный розыск, где у входа столкнулся с комитетским следователем Королевым, который проскочил мимо, торопливо поздоровавшись, а возле двери в свой кабинет – с начальником розыска. Газиев с напряженным темным лицом стремительно прошел мимо, заметил Постовенцева и бросил на ходу:

– Макс, бери Алексея и Романа, летите в Степной. У нас труп из «серии».

– Из какой «серии»?

– Маньяк из хутора объявился.

Постовенцев вопросов задавать не стал, хотя ничего и не понял, поспешил в кабинет к Демьяненко, тот как раз собрался уходить. Капитан торопливо объяснил ему ситуацию и поинтересовался:

– Что за маньяк? Какая «серия»?

– Плохо дело, – озабоченно пробормотал Демьяненко, закрывая и опечатывая сейф. – Дягилеву уже говорил?

– Нет, не говорил. Что за маньяк-то, Леш?

– Да вот маньяк у нас. – Голова Алексея была занята явно другим; он поспешно вышел из кабинета, пропустив вперед Постовенцева, быстро закрыл дверь на один оборот ключа и пошел вперед по коридору. Когда к ним присоединился Дягилев и вся троица торопливо села в его машину, над Постовенцевым сжалились.

– Восемь лет назад на территории начались убийства девушек, – пояснил ему Роман, заводя автомобиль. – Убивали одним способом: душили, насиловали, потом обливали бензином и поджигали. И все время летом, с июня по август. В две тысячи шестом было совершено последнее убийство, после чего все прекратилось. Был, правда, еще один труп, девочку пятнадцатилетнюю изнасиловали и сбросили в канал, но то убийство с «серией» не связали, хотя все признаки были налицо. – Машина вывернула с пятачка перед отделом и выехала на проезжую часть. – Там подозреваемый был установлен, в розыск объявили, только без толку. И вот все-таки опять выстрелило, и снова возле хутора Темного. Там до Степного – два километра.

– А с чего вы взяли, что это убийство тоже из «серии»?

– Так это же ты мне сказал.

– Я?!

– Ты откуда про маньяка узнал?

– От Газиева. Он сказал, что… ах ты черт, вспомнил. Ну хорошо, а он с чего взял «серию»?

– Приедем на место – посмотрим. Официально, кстати, никакой «серии» нет, в комитете дела возбуждены по факту убийств и в одно производство не соединялись.

В поселок Степной они приехали позже следователя Тараненко, который на своей BMW примчался за считаные минуты, заодно захватив и судебно-медицинского эксперта. Место происшествия они увидели издалека: черный автомобиль следователя, «Нива» участкового, два гражданских «жигуленка» и «уазик» ППС стояли на обочине трассы в сторону Борисовска. Справа от дороги был неширокий канал, почти полностью заросший камышами.

Остановив машину, оперативники вылезли наружу. Демьяненко сразу атаковал участковый, а Дягилев с Постовенцевым подошли к месту обнаружения трупа, где уже стояли Тараненко с экспертом Степановым.

– «Серия»? – спросил Дягилев и получил энергичный утвердительный кивок. Постовенцев подошел ближе, чуть подался вперед, эксперт отодвинул стебли камыша, Тараненко посторонился.

В камышах, ближе к проезжей части, на спине лежал труп девушки; одна нога подогнута, вторая выпрямлена, руки находятся под телом. В паре десятков сантиметров – черная женская сумочка, на первый взгляд кожаная, с темной железной застежкой; на левой ноге трупа – туфля на невысоком каблуке, правая нога босая; тело обожжено, полусгоревшая одежда налипла кусками, но и так видно – юбка задрана чуть ли не до груди, трусов нет, колготки спущены до колен и местами разорваны. Лицо огнем не тронуто, крупный длинный нос, узкие губы, большая черная бородавка на щеке.

Судебно-медицинский эксперт наклонился, с силой развел ноги трупа в стороны и показал на что-то следователю, капитан тоже присмотрелся. Из влагалища трупа торчало горлышко стеклянной бутылки.

– Ух ты, епт… – пробормотал Постовенцев, потом резко отшатнулся и торопливо, почти бегом, направился к скоплению машин. В этот момент ему очень хотелось вернуться к Ведиляевым с их курицей.

Несмотря на то что по роду своей деятельности ему приходилось часто видеть и трупы, привыкнуть он не мог, а уж тут… С фотографиями для опознания, разумеется, было проще. Там он не чувствовал запаха, не думал о том, как больно было покойнику, и в голову не лезли мысли о родственниках, которые приедут за телом. Видеть же такое зверство вживую он не мог физически.

«Сейчас начнется», – обреченно подумал капитан и тут же услышал голос Демьяненко:

– Максим, вернись, посмотри внимательнее. Были такие в ориентировках, нет?

«Покажите мне фотографии, я вам все сличу от и до», – хотелось сказать Постовенцеву, но он развернулся и послушно подошел к трупу, борясь с тошнотой.

Дягилев и Демьяненко стояли рядом с телом, эксперт диктовал следователю свою часть протокола, а Постовенцев пытался отвлечься от страшной картины – бутылка между ног – и сосредоточиться на мыслях о пропавших без вести, до настоящего времени не найденных. Хотя по описанию такой девушки в ориентировках он не встречал.

– Победа, победа, – напевала Лиза, вприпрыжку направляясь к трамвайной остановке. Сегодня на стеклянных дверях медицинского института были вывешены списки поступивших: белоснежные листочки формата А4 с напечатанными на них черным шрифтом фамилиями счастливцев.

Возле меда с утра толпились бывшие абитуриенты, а ныне – либо студенты одного из самых престижных в крае вузов, либо будущие призывники и неудачницы женского пола. Кто-то в восторге звонил по мобильному родственникам, кто-то искал в списках фамилии знакомых, кто-то просто хлопал друг друга по спине. Отдельные личности мрачно, ссутулившись, брели в сторону от института, некоторые тщетно пересматривали списки, надеясь, что просто пропустили себя, что их по ошибке занесли в другой раздел.

Лиза Романова была двенадцатой сверху в шестом списке, в группе номер два первого потока. Романова Елизавета Кировна, студентка медицинского института, отделение хирургии. Лизе не хотелось отходить от дверей, но сзади напирали, пихали – пришлось, в последний раз кинув взгляд на свою фамилию, пробираться сквозь толпу на воздух, к остановке. Напевая про победу.

Мечта сбылась.

К мечте Лиза шла долго и упорно, не останавливаясь, даже когда опускались руки. В ее крохотной станице Кущино, затерявшейся в необъятном Борисовском районе, готовиться к поступлению в вуз считалось делом бесполезным, ибо само поступление относилось к разряду чего-то фантастического: какие там высшие учебные заведения, закорючку в пенсионной ведомости ставить научиться бы.

Лизина мать была одним из редких исключений: она переехала в Кущино из города Липецка, где окончила педагогический институт. Переезд был связан с замужеством.

Валентина Олеговна, тогда еще просто Валя, Валечка, встретилась с Лизиным отцом на дне рождения у подруги. Классическое знакомство привело к классической развязке событий – свадьба, беременность, рождение маленькой дочки. Только жениться и рожать пришлось уже в крохотной станице, потому что Кир Романов, на момент знакомства с Валентиной, в Липецке находился в командировке, которая длилась достаточно долго для того, чтобы они полюбили друг друга, но закончилась достаточно быстро, чтобы Лиза успела родиться.

Валентина переезжать не хотела категорически, она была человеком городским, к деревне не привыкла, да и ее профессия учителя рисования и художественной культуры в станице Кущино, в которую ее уговаривал отправиться новоиспеченный муж, была абсолютно не востребованной. Однако Кир оставаться в Липецке не мог – в Борисовском районе жила его старуха-мать, слепая на один глаз, и дочь от первого брака, по которой он скучал.

И Валя уехала.

Первое время все было хорошо. Работать Валентине не пришлось: сначала она ходила беременной, потом смотрела за слабенькой, болезненной Лизочкой, да и зарабатывал Кир всегда хорошо – хватало на две семьи.

Валентина в деревне скучала, но потихоньку приспосабливалась, утешала себя, что ребенку деревенский воздух и просторы куда полезнее загазованного, шумного города, тем более что у Лизочки первый год было подозрение на астму.

А потом случилось несчастье.

Шестого марта Кир возвращался домой из Борисова. Время было позднее, темнело быстро, да еще и на трассе стелился местами противный белесый туман. Кир вышел из автобуса, который довез его до ближайшей к Кущино остановки, и стал переходить дорогу. Этот участок всегда был аварийно опасным: справа тянулся затяжной закрытый поворот, не было пешеходных переходов, а до ближайшего приходилось идти метров двести. Но кто потащится на «зебру», если проезжую часть можно быстро перебежать, срезав путь?

Романов немного постоял возле остановки, огляделся и начал торопливо переходить дорогу. Он был в двух метрах от обочины, когда услышал протяжный, страшный сигнал клаксона и скрежет тормозов. В то же мгновение груженый «Ман» снес его с трассы. Водитель большегруза не был виноват – скорость он превысил всего на десять километров, тормозить начал сразу, как только вылетел из-за поворота, а увидеть Кира чуть раньше не мог из-за тумана. Погиб Кир мгновенно, а то, что осталось от тела, работники «Реквиема» долго собирали по асфальту, пока водителя большегруза тошнило за бортом своей машины.

После этого наступили черные времена.

Детство у Лизы было не очень счастливым. Когда девочке исполнилось десять лет, у матери обнаружили целый букет заболеваний. Валентина, получавшая только пенсию по потере кормильца да крохотное детское пособие, с трудом сводила концы с концами, на лекарства денег не хватало, и она часто и тяжело болела.

Лиза ходила в школу, как маленький заморыш – в старой одежде, вечно голодная: свою живность им держать было не под силу. Валентина после продажи дома хотела вернуться в Липецк, но и оттуда пришло сокрушительное известие: в одночасье умерла от пневмонии мать, а государственная комната в коммуналке отошла многодетным соседям в порядке очереди: переехав, Валя с учета в Подмосковье снялась, вот только в Борисовском районе так и не прописалась…

Каждый вечер маленькая Лиза вставала на колени у кровати и молилась своими словами, бесхитростно, и просьба у нее всегда была одна – чтобы мамочка перестала болеть. То же самое она загадывала на падающие звезды, и под новогодний бой курантов по радио, и просто так, когда с нежностью думала о маме: лишь бы она не болела, лишь бы дождалась того дня, когда сама Лиза станет врачом и поставит ее на ноги.

О том, что Лиза собралась поступать в мединститут, знали многие, но никто в такую возможность не верил – девчонка умная, ладная, но кто же ее бесплатно-то учить в самом престижном вузе будет без взяток и без знакомств? Только время зря над книжками тратит, лучше бы думала, на какую работу после школы устраиваться, какое там высшее образование, да и зачем оно в Кущино… Но Лиза в станице жить и не собиралась. У нее была одна мечта: вылечить мать и увезти ее из этого края, который принес ей столько горя, обратно на родину, в Липецк.

Училась она упорно, трудилась над книгами все свободное время, просиживала ночами над учебными пособиями. Часто ей казалось, что она никогда не поступит в медицинский, но девочка сжимала зубы и перечитывала параграф еще и еще раз, пока в голове не появлялась ясность. Природа наградила ее острым умом и хорошей памятью, но больше всего учиться помогало страстное желание помочь любимой, единственной и такой слабенькой маме. А та поддерживала обожаемую дочку во всем – не получилось бы ничего без ее веры, без хрупкого, но для Лизы ставшего почти стальным плеча матери. Не смотрелась бы победно фамилия Романова в списке студентов на стеклянных дверях медицинского института, если бы не мама…

На трамвае Лиза доехала до остановки «Мира – выезда из города». На автовокзал она решила даже не соваться: пятница, все билеты на проходящие автобусы давно раскуплены, а если не раскуплены, так остались места в самом конце – в духоте, в тесноте, а потом еще проталкиваться к выходу, просить водителя остановиться, а он будет бурчать, что здесь остановка запрещена… А автобус до Кущино, где жила Лиза, будет только в восемь вечера – такое вот дурацкое летнее расписание. Не шататься же ей до восьми по городу со своим счастьем! Маму надо скорее обрадовать. Сейчас мобильного телефона у Лизы нет – дорого, но раз она поступила, то станет жить в общежитии института, телефон нужен обязательно, чтобы разговаривать с мамой, да и вообще… Лиза давно хотела мобильный, признаться, она его заслужила.

Став возле знакомого баннера, у которого она постоянно ловила попутки, Лиза принялась голосовать. Так называемым автостопом она начала ездить недавно, с того момента, как решила поступать в медицинский, приходилось мотаться то в городскую библиотеку за учебниками, которых в станице в глаза никто не видел, то подавать документы, то записываться на курсы, то сдавать экзамены… Никаких денег на автобус не напасешься, вот и приходилось тормозить направлявшихся на работу в город водителей и просить подвезти.

Поток шел, не останавливаясь, в пятницу все спешили, кто закончить дела и с чистой совестью приступить к выходным, кто по магазинам, а кто уже ехал в сторону моря.

Одна тонированная иномарка начала было притормаживать перед баннером, но Лиза торопливо отвернулась, и повернулась только тогда, когда подозрительная машина отъехала.

Но вот ей повезло: почти сразу же рядом притормозил непритязательный отечественный автомобиль.

– Куда едем?

Водитель, выглядывающий из машины, Лизе показался знакомым, а, может, именно показался: деревенский крепкий мужичок, каких много. И машина у него обыкновенная – «Жигули» шестой модели, заднее крыло неумело покрашено, видно, где был скол краски. Лиза на попутках ездила нечасто, и уж если приходилось, то выбирала те, где сидели несколько человек – лучше, чтобы большинство женщины. И предпочитала ездить с пожилыми людьми. О том, что случается на дорогах с легкомысленными девчонками, она была наслышана, поэтому всегда проявляла осторожность: если водитель казался сомнительным – решительно отказывалась, даже от проезжей части отходила подальше, на всякий случай.

– В Борисовский район.

Она всегда говорила сначала район – мало ли, может, человеку вообще в другую сторону.

Мужичок кивнул:

– Я тоже туда, могу подвезти до Афанасьевки.

Станица Афанасьевская была намного дальше, чем было нужно Лизе, и она обрадовалась. Мужчина выглядел прилично, не навязывался, район знал – значит, не приставать собрался по дороге, а действительно по делам едет.

– Мне в Торопки, – сказала она, – а сколько возьмете?

Водитель скорчил смешную рожицу:

– Что с тебя взять? Пирожков в Демидовском купишь. – Демидовское славилось своей выпечкой, и Лиза окончательно расслабилась: денег с собой было не так чтобы много, если удастся сэкономить, будет просто замечательно. А пирожков она купит, сама их обожает.

Она села на переднее сиденье и дисциплинированно пристегнулась. Мужичок включил левый поворотник и вывернул на среднюю полосу.

– Меня Лиза зовут, – представилась девушка, чтобы не молчать. Пусть она впервые в жизни видит этого человека, но ей так хочется хоть с кем-то поделиться своей радостью.

– Прямо как мою племянницу.

– Да? – Почему-то все вызывало у нее радость – так пела душа. – А сколько ей лет?

Мужичок искоса посмотрел на попутчицу:

– Да как ты примерно. Может, постарше. Ты в школу еще ходишь?

– Что ты, уже окончила. В этом году.

– И что дальше будешь делать? Работать?

– Продолжать учиться! Только на более высоком уровне.

– Так ты теперь студентка?

– Да, – Лиза счастливо улыбнулась, – студентка медицинского института. Мама еще не знает, сейчас приеду, плакать будет, потом такой пир устроит!

– Прямо-таки пир? – улыбнулся в ответ мужичок. – Прямо-таки устроит?

– Ну, конечно! Все думали, что не получится, мама одна верила, что я поступлю. Тяжело было – ужас! – Лиза была в восторге, что есть кому рассказать о переполнявшей ее радости, и начала тараторить без остановки: – Я последние два месяца каждую ночь плакала даже, потому что мне снился один и тот же сон: я сдаю все экзамены, а потом прихожу к дверям, вот как сегодня, а моей фамилии нет. А я подхожу – и она есть!

Мужчина вел машину, изредка поглядывая на нее с одобрением. Лиза подумала, что он тоже поступал когда-то в вуз, переживал те же чувства, и спросила:

– А вы где учились?

– В политехническом институте. – Он улыбнулся. – Давно это было. Сто лет назад. Старый я уже.

Лиза засмеялась.

Июньское солнце светило вовсю – ласковое, еще не обжигающее, – лето только вступало в свои права. Изумрудные листья были просвечены до самых тоненьких прожилок, небо синело над уходящей вперед как стрела трассой, и так же синели Лизины глаза.

Километров за двадцать до Торопков, от которых Лиза рассчитывала доехать домой со знакомыми колхозниками – они часто ездили в Кущино на обед, кто на мопедах, кто на велосипедах, ей и на раме посидеть не лень, лишь бы скорее, – водитель сделал радио потише и спросил:

– Куда, ты сказала, тебя везти?

– В Торопках высадите, пожалуйста. Там знакомых много, они меня докинут.

– Как – докинут? Ты не в Торопках живешь?

– Нет, я живу в Кущино, – принялась объяснять Лиза. – Автобусы туда не заворачивают, только один, но он идет в восемь вечера, так от Торопков я с колхозниками на мопедах добираюсь. Один раз даже на тракторе ездила!

– Кущино. – Мужичок сосредоточенно нахмурил брови, глянул на нее и вновь стал смотреть на дорогу. – Слушай, а ты сильно спешишь? – Увидев Лизино удивленное лицо, он заторопился: – Я бы довез тебя до самой станицы, очень удачно получится: мне как раз сегодня нужно заехать в те края, у брата поросенка забрать. Давай завернем? А потом скорости прибавлю, вмиг домчимся.

– А… куда мы поросенка денем?

– В багажник положим.

– Живого? – Лиза заулыбалась. – Он же в багажнике бояться станет, визжать будет всю дорогу…

– Ну так тем более, поедешь со мной: мне одному, что ли, этот визг слушать? Считай это оплатой за проезд!

– Думаю, она завышена, – пошутила Лиза. – Конечно, давайте заедем.

Мелькнул указатель «Торопки», мужик на перекрестке повернул налево, в сторону Кирпилиевки. Машина подпрыгивала на ухабах: асфальт закончился на трассе, теперь они ехали по пыльной проселочной дороге. Метров через триста он свернул на какую-то совсем уж узкую тропку между деревьями, проехал немного вглубь и остановился.

– Сейчас, место в багажнике освобожу, – пояснил он. – Там брат мой торопыга, начнет ворчать, что долго вожусь, а так мы – раз, порося туда закинем и поедем. – Он выдернул ключи из замка зажигания, вылез из машины и пошел к багажнику.

Слушая, как он гремит железками, Лиза думала, как же сейчас обрадуется мама. Слез будет – поток, это уж точно, мама у нее любительница поплакать по любому пустяку: от сбежавшего молока до ссоры телевизионных героев, а уж если счастье – так она рыдать будет час, не меньше. Скорее бы уже домой…

– Лиза! – крикнул водитель. – Иди помоги, нужно мешок расстелить!

Она выбралась из машины, подошла к нему. Мужик показал на свернутый в тугую колбаску мешок в багажнике – руки у него были заняты канистрой и ящичком, у Лизиного соседа был такой – с разводными ключами.

– Мешок разверни и расстели, чтобы поросенок не поранился, а я его прижму с двух сторон железками. Он ножками дрыгать начнет, может поцарапаться, заразиться, видишь, багажник какой ржавый.

– Если он начнет дергаться, то он, скорее, о железки ударится, – справедливо возразила Лиза, наклоняясь за мешком.

И вдруг получила страшный удар справа, по почке. Она захлебнулась криком, сгибаясь пополам, следом обрушился новый удар – по позвоночнику, что-то хрустнуло у нее сзади.

Лиза повалилась возле машины, на миг ее сознание уплыло, только соленый вкус крови чувствовался во рту – она сильно прикусила язык. Сквозь пелену тумана от разрывающей боли она видела, как мужик торопливо расстегивает и спускает с себя джинсы. Он наклонился над ней и дернул кофточку так, что полетели пуговицы. Шевелиться Лиза не могла, горящее от боли тело стало чужим, а в горле будто застрял огромный камень: изо рта вырывался только страшный хрип. Она уже ничего не чувствовала, когда сильные руки сомкнулись на ее шее, не видела, как мужчина, содрогаясь от оргазма, кончил ей на грудь.

Когда он разжал руки и без сил опустился, накрыв ее своим телом, Лиза была уже мертва.

…Поскольку студентка Романова в деканат в установленный срок не явилась, на ее бюджетное место взяли другую девушку, которая уже и не надеялась стать хирургом. В семье новоиспеченной студентки по этому поводу был большой праздник.

Постовенцева заинтересовала история с маньяком-серийником, но вернуться он к ней смог только под вечер. В одиннадцать из политехнического училища № 45 поступило заявление о пропаже трех несовершеннолетних учащихся. Бегали оттуда детишки пачками, в основном в день выплаты стипендий или пособий. Сегодня был второй случай – все трое получали пенсии по потере кормильца, вот и «сделали ноги», как неофициально предположила директор училища, «на юга».

– Аня Луцкая последнее время только и говорила, что на море можно и отдохнуть, и заработать, – пожимала плечами директор. – Мы и беседы проводили, и пугали – все без толку. А парни эти с ней хоть на край света, такая вот команда.

Учащихся или ловили сразу по выходе из поездов-автобусов, или, если они пользовались услугами попуток, при патрулировании пляжей; в исключительных случаях ребята, как только у них заканчивались деньги, сами обращались в милицию, и оттуда их уже переправляли в родные пенаты.

Постовенцев надеялся на то, что этих беглецов вернут в ближайшее время, потому что соседка Луцкой по комнате упоминала об электричке, а в ЛОВДТ ориентировки оперативник подал незамедлительно.

После «потеряшек» из училища поступило еще одно заявление. Правда, его удалось «отбить» – возмущенная женщина утверждала, что ее сын пропал без вести, хотя и оставил записку, что устал жить с ней и уходит к отцу.

В кабинете розыска был сделан звонок, в ходе которого женщина удостоверилась в решимости своего сына не возвращаться, после чего устроила истерику с требованием немедленно отвезти ее к бывшему мужу, который насильно удерживает ребенка. Постовенцев с небольшими угрызениями совести послал ее в отдел по делам несовершеннолетних.

Наступило затишье, которое было прервано гражданкой Зуминой.

Элина Зумина с детства хотела стать известной. Актрисой, певицей, депутатом, футболисткой, да хоть кем – лишь бы о ней говорили и все ее знали. Родилась и росла она в поселке Тихоньком: тридцать домов, церковь и кладбище; детей в населенном пункте было всего трое. Каждое утро, когда Элина шла пешком два километра до автобусной остановки, где детей забирал школьный автобус, она повторяла про себя свою мечту – хочу прославиться.

Отчасти желание сбылось: в восемнадцать лет Зумина выиграла местечковый конкурс красоты, потом вышла в финал на районном конкурсе, после даже попала в тройку первых красавиц края. В двадцать она удачно вышла замуж, записала пару песенок, сняла пару клипов, которые, правда, прокрутили опять же только на краевом телевидении, да и то три раза – сколько заплатил муж.

Сейчас Элина была владелицей единственного в Борисовске приличного салона красоты, у нее была только одна беда – дети: два подростка с серьезными отклонениями в развитии. Обычно эти спокойные, меланхоличные девочка и мальчик бо́льшую часть своего времени проводили в интернате. Но, чтобы не портить репутацию, на лето Зумина забирала детей и в домашней атмосфере – очень далекой от распорядка и режима – меланхолия детей давала сбой. Они не были агрессивными или неуправляемыми, они просто сбегали из дома, предварительно испортив что-то из техники. Правда, находились дети быстро, потому что их тянуло или к реке, или к железнодорожным путям, но это создавало дополнительную нервотрепку, места там были не самые безопасные.

– Ушли утром, – не здороваясь, сообщила Зумина. Постовенцева бесила ее манера не представляться и напрочь игнорировать нормы этикета. Пусть так, он знал мамашу в лицо и по фамилии, как и всех «постоянных», но раздражала ее уверенность в собственной известности. – Как только увидела – сразу в милицию. Я вернулась с корпоратива в восемь. Разбили два телевизора. – Она не сдержалась: – Уроды.

– Что-то из дома взяли?

– Взяли. Сумочку с украшениями. Там не все, но достаточно.

– Конфликтов не было?

– Какие конфликты с этими слабоумными!

– Как вы думаете, почему они сумочку взяли? Они же не могут продать украшения?

– Потому что она нравится Эле! – раздраженно сказала Зумина. – Материал приятный. Хорошо, там сложный замочек, они открыть не смогут, а то бы высыпали уже все.

– Разрезать смогут, – не удержался Постовенцев.

Зумина отмахнулась:

– Ума не хватит.

Потрясающий пофигизм.

Оперативник мысленно развел руками и принялся заполнять заявление. В этот момент на мобильный позвонила дежурка. Он выслушал внимательно, отложил ручку, поблагодарил.

– Заявление можно не писать, – сообщил он Элине, раздраженно тыкающей ногтями в экранчик телефона. – Дети нашлись.

– А сумочка при них?

– Участковый нашел их возле речки, на опасном участке, – продолжал Постовенцев, не обращая внимания на женщину. – Мальчик физически в порядке, у девочки сломана рука. Обоих отвезли в больницу.

– Так, а украшения? Сумка где?

– При детях ничего не было.

– И где мне ее теперь искать?

Постовенцев посмотрел на заявительницу:

– Вы серьезно?

– Очень серьезно, – зло бросила Элина, поднимаясь. – Там одни серьги девяносто тысяч стоят.

– У вас дети нашлись.

– Лучше бы сумочка. Вы меня осуждаете, – вдруг переменила она тон, – и я вас понимаю. Но если бы вы знали, как я устала. Это несправедливо.

– Больница вторая детская, – только и успел сообщить ей в спину Постовенцев.

Дальше время пошло еще быстрее. О «серии» оперативник вспомнил только проходя мимо кабинета Дягилева; тот сосредоточенно что-то печатал, иногда сверяясь со своими записями.

Максим постучал в дверь:

– Минута есть?

Дягилев оторвался от компьютера, потер глаза:

– Говори.

– Расскажи, что за «серия». Весь день хожу, думаю. Я ни разу не слышал, чтобы у нас были так объединены ДОУ.

– Они и не объединены, – сказал Дягилев. – Какой-то мудак периодически насилует баб в районе двух хуторов, душит их и поджигает. Найти не можем, но и объективных оснований полагать, что это один и тот же человек, нет.

– Как, а место, способ?

– И что – «место», «способ»? Ни улик, ни отпечатков, свидетели если и есть, то все разное говорят.

Постовенцев задумался.

– И это продолжается уже много лет?

– Да, достаточно. Что примечательно – только с июня по август.

– Ну, если с сексуальной окраской, то это понятно – вокруг юбочки там, кофточки с декольте.

– Не знаю, Макс. У нас четверо убитых за этим уродом точно числятся, еще трое – под вопросом.

– Это как – под вопросом?

Дягилев посмотрел на коллегу, потом на монитор, потом снова на коллегу.

– Тебе вот прям срочно?

– Отвлекаю, да? – Постовенцеву стало неловко; он сам не любил, когда за работой ему начинали морочить голову тем, что не относилось к текущей задаче.

Но Дягилев покачал головой:

– Нет, я не о том. Есть хорошая такая выписка по всем этим делам, но ее искать надо. Газиев тогда доклад делал. «Под вопросом» – имеется в виду, что старые трупы, уже и не понять, наш ли это маньяк или просто залетный кто. Плюс почерк схожий, а место нет. Там много нюансов.

– А хоть кого-то задерживали?

– Считай, половину двух хуторов сюда перетягали. Все мимо.

– Интересно. Ладно, работай. А справку я как-нибудь почитаю.

Первое в тот день убийство, по жестокой классификации сотрудников правоохранительных органов, относилось к категории простых.

Простые убийства совершаются на бытовой почве: два «синяка» в ходе распития очередной бутылки вспомнили прошлые обиды; в драке один из соперников не рассчитал силу удара, а может, у товарища оказался слабый череп. Муж из-за вспыхнувшей ревности пырнул ножиком супругу, всего-то разок, а та возьми да скончайся. Никаких пистолетных выстрелов, никаких сгоревших автомобилей с неопознанными трупами внутри, никаких закопанных в лесополосах коммерсантов или бандитов: вот – холодный труп, вот – убийца, чаще всего пьяный в стельку, вот – статья 91 УПК РФ, то бишь задержание с препровождением в ИВС на целых двое суток, а после – ходатайство об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, судебное заседание и постановление судьи: ходатайство следователя обосновано, иди, голубчик, на два месяца в СИЗО – а там разберемся.

Такие убийства расследуются в первые три дня: допросы обвиняемого, свидетелей, потерпевшего; проверка показаний на месте; назначение экспертиз – и дело ложится в сейф на месяц, пока не придут экспертные заключения.

Сложнее, когда убийца отказывается признаваться, но и это не беда, если есть доказательственная база. Да и редко в простых убийствах не признаются…

В этот раз оперативникам все было до боли знакомо, даже азарта сыскного не появилось. Что называется, классика жанра. Приехав на место происшествия, им даже не пришлось трудиться, чтобы устанавливать виновного: он сам кинулся на грудь сотрудникам милиции, орошая их форму крокодиловыми слезами. Тут же, не отходя от кассы, повел оперов за угол дома, где показал орудие убийства – нож с узким лезвием, измазанный кровью; на одежде и руках бурые подсыхающие пятна, взгляд безумный, слезы, искреннее раскаяние. Чего тут ловить?

Ситуация была ясна как божий день. В доме № 45 по улице Центральной поселка Крайнего проживала одинокая женщина Кравцова Тамара Борисовна, тридцати восьми лет от роду, работавшая упаковщицей на городской конфетной фабрике – в Борисове была такая, три цеха, один другого меньше, восемь труб и сладкий запах на километры вокруг.

Кравцова была женщиной положительной, спиртными напитками не злоупотребляла, мужиков к себе не водила, по характеру слыла доброй и отзывчивой. Со слов подозреваемого Минченкова Александра Федоровича, который рыдал крупными слезами возле патрульного «уазика», он пришел домой к Кравцовой около семи часов вечера. Знакомы они были давно, лет двадцать, раньше были соседями, потом Кравцова – в девичестве Кузина – вышла замуж и переехала, а Минченков по старой памяти иногда наведывался к ней.

Женщиной Тамара Кравцова была видной, статная блондинка с пышными формами. Этим летним вечером Минченков, выпив для храбрости, решил навестить старую знакомую, которая года полтора назад овдовела и теперь жила, по слухам, совсем без мужчины.

Тамара встретила друга радостно, повела в дом, покормила салатами собственного приготовления – тарелки действительно стояли на столе в небольшом зальчике, – потом налила немного водочки. Минченков опьянел и стал к Кравцовой приставать с недвусмысленными намерениями. Та вроде не шибко и сопротивлялась, только хихикала да подбадривала приятеля. Но когда тот начал задирать ей подол платья и лезть в трусы, возмутилась, надавала Минченкову по щекам и велела убираться.

Но водка уже попала в кровь, и убираться тот не захотел: повалил Тамару на пол, стал стаскивать платье. Кравцова сопротивлялась, потом крикнула: «Не хочу я с тобой трахаться, с импотентом!» Этого оказалось достаточно, чтобы Минченков разъярился, схватил со стола кухонный нож и три раза ударил им Кравцову: дважды в грудь, где сердце, один раз – в живот. Потом выбросил нож за угол дома, решил сбежать, но тут его взгляд упал на неподвижно лежащую в луже крови женщину, и Минченков понял, что жить с этим грехом на душе не сможет, после чего сел на крыльцо дома и стал плакать.

Минут через пятнадцать во двор заглянула старушка-соседка, приковылявшая к Кравцовой за обещанными конфетами. Минченков кротко попросил ее вызвать милицию, потому что он убил Тамару. Старушка оказалась из бывших партийных, поэтому сначала заглянула в дом, увидела труп, после чего недрогнувшей рукой залепила Минченкову по уху и заорала на полпоселка: «Убивают!» На крик сбежались соседи. Минченкова, который даже не сопротивлялся, повязали, и вот теперь он взахлеб давал показания о совершенном преступлении.

Красота, да и только. Ни тебе беготни в поисках преступника, ни тебе тяжелой работы по выбиванию показаний. Не убийство – мечта, если можно так говорить об убийстве.

Оперативники покрутились возле дома, посмотрели на распростертый в зальчике труп, залитый кровью, – глаза Кравцовой были широко открыты, на лице застыло выражение растерянности, – взяли под белы рученьки Минченкова и отвезли в райотдел, где он собственноручно, как образцовый кающийся преступник, написал явку с повинной. После этого его с чистой совестью передали на руки дежурившему в тот день следователю районного отдела Следственного комитета Королеву и об убийстве забыли, благо преступность на месте не стояла, и работы хватало всегда.

Летом долго не темнеет, а особенно в июле – когда солнце, даже садясь, ласкает длинными лучами пыльные улицы. Вот оно уже опустилось за горизонт, а его отсвет на облаках еще падает на землю. Летом и работается охотнее – разве сравнить шесть часов декабрьского вечера с шестью часами июльского? В декабре с тоской поглядываешь в окно, видишь только свое отражение в стекле – на улице темнота и холод, и блекло-желтые фонари едва пробиваются сквозь промозглую черную сырость. Уже не видишь разницы – пять часов вечера или восемь, уже после обеда начинают наваливаться с неба сумерки.

То ли дело – июль. Восемнадцать ноль-ноль – а светло как днем, жара почти спала, остался только теплый ветерок и последние, ласковые солнечные лучи. Кажется, что впереди еще много времени, и тоска не одолевает: можно все успеть засветло, и домой вернуться не в промозглой темноте, а по светлой дороге.

Есть, конечно, счастливые люди, которым любое время года нипочем. К таким относился сегодняшний дежурный опер капитан Терещенко. Весной, осенью, в метель, в дождь, в жару или в слякоть – его настроение оставалось ровным: отвратительным. Терещенко вечно был чем-то недоволен, бурчал под нос, спорил с начальством, огрызался на критику и был воистину образцом худшего подчиненного. На любые замечания в свой адрес он незамедлительно начинал высказывать, что ему по большому счету наплевать на мнение говорящего, что у него опыт работы такой, что сопляки розыскные должны перед ним на коленях ползать и разговаривать исключительно шепотом – в общем, зануду в коллективе не любили, но и поделать с ним ничего не могли: он был любимчиком бывшего начальника криминальной милиции Бортюкова. Они вместе начинали работать, вместе пришли в Борисовский райотдел, где Терещенко плотно засел на направлении разыскиваемых преступников, а Бортюков ушел в вышестоящее начальство, в связи с чем делал старому другу всяческие поблажки. Терещенко с удовольствием ими пользовался, а при случае еще и постукивал на коллег, вот и терпели его, стиснув зубы, хотя всем давно хотелось устроить капитану «темную».

Самым нелюбимым занятием Терещенко были суточные дежурства. Его и так старались ставить на сутки как можно реже, чтобы не выслушивать каждый раз нытье и жалобы, но как тут уменьшишь количество дежурств, если личного состава – всего ничего? Словно не понимая этого, увидев свою фамилию в списках дежурных более двух раз в месяц, Терещенко поднимал крик, будто его резали. Незамедлительно падали и его показатели. В конце концов, поняв, что с ним дешевле согласиться, чем переспорить, капитана стали ставить на дежурства совсем редко. Но в этот июльский день Терещенко все же пришлось выйти в суточный наряд, в связи с этим настроение он портил всем присутствующим.

Демьяненко эту его особенность прекрасно знал и старался с капитаном общаться как можно меньше. Поэтому, когда тот возник на пороге его кабинета, он внутренне приготовился к очередной неприятности. Так и вышло.

– Я никуда не поеду.

В этом был весь Терещенко. Что – не поеду, куда – не поеду, из-за чего – не поеду? Объясни, в чем дело, потом начинай свое «не хочу, не буду».

Демьяненко поднял голову от бумаг и посмотрел на него:

– Куда – «никуда»?

– На происшествие.

– На какое происшествие?

– Ты что, не слышал? – вытаращил глаза Терещенко. – Группу собирают!

– Саш, раз я спрашиваю, что случилось, значит, не слышал.

– Ну, не знаю. Только я никуда не поеду. Я ездил уже сегодня на две кражи, больше никуда не поеду.

– Да что случилось? – начал выходить из себя Демьяненко.

– А ты не слышал, что ли! Дежурный уже всем позвонил!

Демьяненко плюнул и продолжил дописывать рапорт, капитан еще немного постоял у двери.

– Ну ты поедешь, нет? – повторил он. Как с таким разговаривать, Демьяненко было непонятно, поэтому отвечать он даже не стал. – Ну тогда я пойду к Газиеву и скажу, чтобы менял меня на кого угодно. Я не собираюсь по всему району мотаться, я на двух кражах уже сегодня был.

– Иди, Саш.

– Я пошел к Газиеву.

Терещенко вышел, хлопнув дверью, оставил оперуполномоченного Демьяненко в легком недоумении – какого дьявола капитан хотел? Он посмотрел на часы и с удивлением понял, что уже половина девятого. Заработался. В розыске редко уход с работы совпадает с временем окончания рабочего дня, но на сегодня уже перебор. Сунув бумаги в сейф, Демьяненко закрыл его на ключ и вышел из кабинета.

Но далеко уйти не удалось.

– Леша, – окликнул его Газиев, который тоже запирал свою дверь, – загляни к Кушакову в дежурку, пожалуйста. Ты домой собрался?

– Вообще-то да.

– Там труп в Приморке непонятный, нужно съездить.

Демьяненко удивленно посмотрел на начальника:

– Подожди, у нас сегодня Терещенко дежурный! Пусть он и едет.

– Леш, от Терещенко там будет толку как от козла молока. Сам знаешь. Он сейчас специально поедет и ни хрена не сделает, если там криминал – будет на отделе «висяк».

– Алан, все хорошо, конечно, но я недавно из Крайнего вернулся, – разозлился Демьяненко, уже понимая, что ехать придется. – Я там тоже не мух гонял, а по убою работал, пока Терещенко дома ужинал. Какого хрена мне опять на убой ехать?

– Да там не убой еще, может быть…

– Так Приморка на другом конце района, Алан! Даже если не убой, это на два часа с дорогой!

– Леш, – Газиев направился на выход, – бери Березяка и езжай на труп. Чего пререкаться, если все равно ничего не изменить. Я сказал Терещенко, что у меня в живых остались только ты и Вася и что ты с убоя только приехал, а тот заявил, что на кражах устал, и побежал к Бортюкову. Он сейчас все нам похерит, сам знаешь.

– Зашибись! У него стаж работы больше, чем у меня, и он все похерит!

– Леш, ладно. – Газиев уже выходил из коридора. – Отзвонись с места.

И – пламенный привет!

Такие ситуации в отделе были не редкостью. И самое интересное, сделать ничего было нельзя – хоть жалуйся, хоть сопротивляйся, хоть отказывайся в таких случаях, как сейчас: все равно такие, как Терещенко, останутся в выигрыше. Дело было не в том, что капитан Терещенко высоко ценился как работник, и не в том, что на Демьяненко можно кататься, сколько душе угодно, потому что он такой бесхарактерный, нет.

Просто существуют такие понятия, как ответственность и совесть. Им не научишь, следовать им не заставишь, они должны быть внутри человека, с самого начала его жизненного пути. Если они есть, то не ответишь, пользуясь личными льготами: я не буду выполнять свои непосредственные обязанности. Если они есть, то не станешь работать через пень-колоду лишь бы отписаться перед начальством: мол, я был и сделал все, что смог, а выше головы не прыгну.

Демьяненко тоже мог бы сказать начальнику розыска: я не поеду. Я только что вернулся с убийства, я присутствовал при написании явки с повинной, а до этого я целый день работал, даже не отлучаясь на обед, и, ко всему прочему, я не дежурю сегодня. Я никуда не поеду, тем более в Приморку, куда только добираться сорок минут по плохим дорогам. И тогда Газиеву ничего бы не осталось, как посылать другого опера, а кого? Постовенцева, который сменился после суток и отдыхает дома? Недавно подписавшего рапорт на увольнение и дорабатывающего, несмотря на открытый больничный, последние дни Валиева или Рому Дягилева, который сегодня как пить дать и работал по кражам, от которых «устал» Терещенко? Или новенького, очень инициативного, но пока еще совсем неопытного Васю Березяка?

А возможен и другой вариант – пошлет Алан Теймурович на непонятный труп именно Терещенко, и тот умышленно – а кто докажет? – или неумышленно, так как Бог мозгов дал маловато, проведет неотложные ОРМ спустя рукава, и если вдруг труп окажется криминальным, полетят наутро головы, а капитан отоспится после суток и выйдет аж в среду свеженьким и довольным. Опять же – будет ли потом Газиев относиться к Демьяненко по-прежнему? Не будет. Да и работу херить жалко: вдруг убийство, не раскроют – поползут вниз показатели…

Васи Березяка в розыске уже не было, и Демьяненко, выходя из райотдела, внутренне подленько обрадовался, что есть на ком выместить досаду: мол, старшие еще здесь, а ты слинял, салага! Но не успел он набрать номер Васиного мобильного, как увидел Березяка возле патрульной машины: он светился радостью и суетился вокруг «уазика», словно предстояла не поездка на труп, а необременительная командировка к морю.

– Алексей Валерьевич! – завопил он издалека, увидев Демьяненко. – А вы тоже поедете?

– Не я тоже, а ты тоже, – проворчал про себя майор Демьяненко и добавил уже громко: – Иди к служебке, она открыта, мы сами поедем.

Не хватало еще тащиться шестьдесят километров до Приморки на патрульном «УАЗе», который и по ровной-то трассе едет, словно мечта гаишника – 50 км/ч, а уж по извилистой и бугристой проселочной дороге будет, сберегая рессоры, тащиться все тридцать, как двуколка в девятнадцатом веке.

Березяк радостно, почти бегом направился к служебке, Демьяненко последовал за ним.

– А что за труп?

– Пока не знаю. Приедем, посмотрим.

– Мне сказали, мужик какой-то!

– Вась, приедем – посмотрим, – повторил Демьяненко, заводя машину. – Мужик, баба – один черт. На месте разберемся.

Борисовский район был краем благодатным. Поля, леса, перелески и рощицы, заросли, болота, озера, реки, пруды, ручьи – хватало всего. По левому краю его касалась широченная мутная река Кубань, по правому огибала, проходя через город Борисов и неся свои воды дальше, опасная Протока – река коварная, – вроде и мелко возле берега, и вода теплая, спокойная, а в секунду подхватит водоворотом и затянет в яму, каких в ней множество. Крикнуть не успеешь… А труп только дня через три зацепится за свисающие с берегов коряги или его прибьет течением в один из заливов, а то и вовсе всплывет в другом районе. Много здесь тонет народу, а все равно лезут в реку дружным строем, сколько ни гоняют купальщиков спасатели, сколько ни печатают в местных и краевых газетах печальную статистику. Не дорожат люди жизнью…

Борисовский был богат как флорой, так и фауной, причем фауной непуганой: сколько раз в отдаленных уголках района перебегали дорогу прямо перед машиной дикие звери, сколько видел Демьяненко птиц, занесенных в Красную книгу, которые с любопытством смотрели на приближающегося человека, и только когда он оказывался в шаге от них, лениво и изящно взмахивали крыльями и перелетали подальше, продолжая при этом следить за новым в их ландшафте существом.

Это, а еще достойные кисти великих художников пейзажи примиряло Демьяненко с необходимостью ежедневно кататься на служебке по району на расстояния, которые где-нибудь в цивилизованной Франции преодолеваются поездом или самолетом.

Вот и сейчас, наматывая километры на спидометре, он уныло думал, что домой он вернется около двенадцати – и то при благоприятном исходе событий. А при неблагоприятном – придется работать: искать преступника, ждать приезда на место происшествия следователя Следственного комитета, опрашивать соседей и родственников погибшего, искать улики… Найдется занятие.

Мелькнул белый указатель «с. Приморская» – сроду возле этой станицы моря не было, Азовское аккурат в противоположной стороне. Чем руководствовались первопоселенцы, называя так этот пункт, совершенно неясно, впрочем, поговаривали, что Приморку собираются в ближайшее время переименовать в связи с потерей статуса станицы в поселок Южный-2, ибо Южный-1 уже был. Как будто нельзя придумать других названий…

Демьяненко без труда нашел нужный дом: в Приморке было всего четыре улицы, а труп, как ему сообщили, находился в доме № 129 по ул. Крайней, то есть на самом въезде в деревню.

Во дворе уже толпились соседи. Все было как обычно в таких случаях: тихий женский плач, испуганное перешептывание, зажженный во всех комнатах свет…

Навстречу шагнул участковый Ваня Лозовой.

– Приветствую.

– Вечер добрый, – пожал ему руку Демьяненко, оглядываясь: Вася Березяк выбрался из машины, подскочил и тоже потряс участкового за руку. – Что у вас?

– Брат брата забил.

– Как так?

– Не поделили что-то, деньги вроде бы. Старший прилег у себя в комнате, тут младший влетает с битой в руках, два раза дал ему по голове – и был таков. Ну, мать «Скорую помощь» сразу вызвала, тот хрипел еще минут сорок, потом умер. «Скорая» из Ильинской шла, когда добралась, тот не дышал уже. – Лозовой помолчал. – Да и не помочь ему было, там голова пробита. Ухо ему порвал, такой удар сильный.

– В комитет звонил?

– Дежурка звонила, следователь выехал уже.

– А младший брат где?

– Сидит у меня в машине. С Саней, – так звали его добровольного помощника. – В сознанке, все рассказал. Он после того как братца долбанул, резко впал в истерию и побежал вешаться, отец его из петли вынул.

– Даже так!

– Да, малый слабоват. Постовой фамилия его.

– Ладно, идем посмотрим, что там. – Демьяненко двинулся к дому; участковый шел рядом, попутно рассказывая детали, а Березяк жадно осматривался.

Домик был добротным, деревянным, с заботливо проконопаченными углами. На высоком крыльце сидел, глядя перед собой и покачиваясь из стороны в сторону, седой мужчина в темной майке, что-то бормотал.

– Отец, – шепнул участковый.

Когда они вошли в дом, второй помощник участкового Тарас Трошин неловко вскочил с кровати, на которой сидел рядом с худенькой заплаканной женщиной, и неумело отдал честь:

– Здравия желаю! Опрашиваю очевидцев!

– Давай, давай, – недовольно буркнул участковый, рвение помощника не оценивший: демонстрации хороши на митингах, а когда в доме убийство и рядом с тобой себя не помнящие от горя родные погибшего (а тут еще и родные убийцы, по совместительству), свои старания показывать незачем. Сидишь тихонько и сиди, потом будешь похвалы зарабатывать. Трошин это понял и несколько смущенно вернулся к опросу.

Труп старшего брата находился в маленькой, узкой, как пенал, спаленке, на железной кровати. Брат лежал со спокойным лицом, голова чуть повернута влево, на лбу – полотенце. Демьяненко приподнял его и увидел разорванное правое ухо, висок в густой бордовой крови, неестественную неровность поверхности под слипшимися волосами – ну да, пробил голову, еще и ухо повредил.

– А бита где?

– Черт его знает…

– Бита под кроватью, – механическим голосом сказала женщина с дивана. – Я ее спрятала, чтобы он больше никого не ударил.

– Под какой кроватью?

– В спальне.

В большой спальне обнаружилась бита с красно-бордовыми пятнами; трогать ее до приезда следователя не стали, только приказали Трошину следить, чтобы никто из родственников к ней не вздумал прикасаться – а те все прибывали и, хотя в дом их не пускал приказ Лозового, толпились у порога, не расходились.

Трошин дал прочесть объяснение женщине, она подписала его, не читая, а по щекам катились крупные, с горошину, слезы, ее трясло. Это была мать обоих ребят, один из которых лежал мертвый у себя в спальне, а второго вот-вот должны были увезти и отправить за решетку на долгие годы. В ее голове это не укладывалось, она только понимала, что произошла беда – непоправимая, когда уже нельзя ничего исправить, нельзя остановить и вернуть назад время, теперь это – навсегда: убитый старший сын и убийца-младший.

Демьяненко вышел из дома, пообщался недолго с Постовым-младшим, который говорил немного заторможенно, но рассказывал все подробно, сходил в огород, нашел веревку, на которой тот пытался повеситься, указал на нее прибывшему сонному Королеву.

Вместе с Березяком они стали собирать объяснения очевидцев, составлять рапорты, отзваниваться руководству – заниматься обычной рутинной работой.

Была уже глубокая ночь, когда над Приморкой повисла привычная для нее тишина: увезли убийцу, приехала за трупом машина-катафалк, уснула тяжелым сном мать, которой врачи «Скорой» все-таки сделали успокаивающий укол.

– Вот везение! – улыбаясь во весь рот, сказал неслышно подошедший к Демьяненко Вася Березяк. – Второй убой – и второй раскрытый! За это полагается что-нибудь, а, Алексей Валерьевич?

– Полагается, – хмуро ответил Демьяненко, засовывая в свою кожаную папку рапорт и объяснения. Следователь уже успел уехать с места происшествия, и теперь материал нужно было везти ему лично. – Полагается, раз уж мы такие молодцы, напрячься и раскрыть еще и пару грабежей.

– Ну так мы же такие убийства подняли!

– Мы… Ну, раз «мы», то и грабежи поднимем. Поехали. – Он застегнул папку и распрямился. – Третий час, а нам еще в прокуратуру нужно заскочить, материал отдать.

– Так Королев только что здесь был…

– Уехал с жуликом, девяносто первую выписывать. Ему тоже спать хочется.

– А допрашивать он сегодня не будет?

– Вась, откуда я знаю? – поинтересовался Демьяненко, шагая к машине. Коротконогий Березяк едва поспевал за ним. – Это уже дело следователя. Убийцу нашли, до его приезда задержали, – пусть хоть через неделю его допрашивает, если нормы УПК не боится нарушить. Все, наше дело маленькое: завтра еще на выводку съездим, карточки заберем подписанные и забудем, как страшный сон.

– А можно мне на выводку?

– Можно.

– А можно…

– Вася, заткнись, душевно тебя прошу, – устало сказал Демьяненко и открыл переднюю дверцу машину. – Башка и так трещит. Давай завтра поговорим.

– Уже сегодня!

– Значит, уже сегодня.

Отличительной чертой Березяка было дружелюбие и совершенное отсутствие такого качества, как обидчивость. Кругленький, невысокий, с носом картошкой, он был родом из-под Рязани – в связи с местом рождения, да еще и белобрысостью ему дали было кличку Есенин, но не шибко грамотный Вася так искренне недоумевал – почему, что пришлось звать его по имени. На Васю можно было сваливать все мелкие поручения, оставлять дежурить по выходным и праздникам, когда нормальному человеку хочется посидеть в кругу семьи или друзей, он все воспринимал с энтузиазмом.

Долгое время Вася был стажером в ОПДН, но поскольку даже само слово «несовершеннолетние» писал с двумя ошибками, на должность его зачислять не спешили; в уголовном же розыске в конце мая оказался сильный недобор, и руководство, видимо, решив, что грамотность – не главное, лишь бы душа была хорошая, Васю приняло. С тех пор счастью его не было предела: с детства Березяк только и мечтал, что называться опером, и вот мечта сбылась. Старшим товарищам он заглядывал в рот, ходил за ними хвостом, чем большую половину розыска жутко раздражал, работу свою иногда выполнял соответственно образованию – через пень-колоду.

Однако в Борисовском угро из четырнадцати человек по штату осталось девять, из них трое прочно засели в группе розыска – работали по пропавшим без вести, неустановленным трупам и сбежавшим преступникам, – двое сотрудников, личности которых менялись в зависимости от времени года и графика отпусков и командировок, находились за пределами родной милиции, а еще двое занимали должности начальника и зама, и хоть работали в моменты завалов как простые опера, но все равно оставались начальством.

Итого – семь оперативников, на которых висит район общей площадью в 19 000 квадратных километров, с населением за сто тысяч, а на его территории не только убийства совершаются, число которых в год доходит иногда до двадцати: кражи, разбои, изнасилования, угоны, грабежи, причинение тяжкого вреда здоровью, сбыт наркотических средств и оружия – не перечислишь статей, по которым приходится работать операм. А в нагрузку – из ГУВД летят карательные информационные письма о плохой работе, статотчетность хромает, ползет неумолимо вниз; планерки у начальства, селекторы с участием руководства – практически Бога, царя и верховного главнокомандующего! – после которых выходишь, потеряв веру в смысл своей работы, справедливость и уголовное законодательство Российской Федерации и многое, многое другое. А еще проверка нагрянет из Москвы или славные зональники из ГУВД решат развеяться, отвлечься от душных кабинетов на свежем воздухе поднадзорных районов…

Хоть заработная плата с годами и становится привлекательнее, все же начинают потихоньку уходить из уголовного розыска опытные и не совсем опытные сотрудники – кто на гражданку, а кто в другую службу, где платят так же, только рабочий день нормированный и проблем – с гулькин нос, как в секретариате: знай строчи бумаги да исходящие ставь, ни тебе нераскрытых преступлений, ни тебе статистики, ни тебе бессонных ночей.

А из-за недобора начинают издавать приказы о приеме на работу таких, как Вася Березяк: хороший, добрый паренек, да только работать бы ему пока в сельском хозяйстве на скотовыпасе или, чтобы не так жестко, – в том же ОПДНе, малолеток опрашивать. А то только под ногами путается, а шеф носом тыкает – у вас человек в подчинении, а вы заставить работать не можете! Заставить-то можно, только в итоге переделывать придется самому, а где время взять?

Машина тряслась по разбитой поселковой дороге; асфальта здесь сроду не видели, только в особо зажиточных домах, коих в Приморке насчитывалось аж четыре, подъезды к калитке были забетонированы, остальные дороги – как в песне: пыль да туман, да сплошной бурьян. Летом с открытыми окнами не проедешь – песок на зубах будет еще дня три скрипеть; осенью дожди пройдут – все, либо бери «УАЗ» с передней дополнительной тягой да трактор на всякий пожарный случай, либо на лошади езжай – считай, иди пешком, ибо сроду на лошадях по Борисовскому району милиция не разъезжала. Весна и зима – более-менее нормальные времена года: земля застывает вздыбившимися колдобинами, проехать, хоть и с зубодробительной тряской, но все-таки можно.

Сейчас Демьяненко аккуратно направлял «Жигули» в места, где амортизаторы будут страдать меньше; получалось плохо. Березяк, хвала Аллаху, молчал, тараща глаза в выхваченные двумя столпами света фар левую и правую стороны дороги. Тащиться до города было минут тридцать, и это только с развилки на районную трассу, а до развилки – еще четыре километра по ухабам.

Демьяненко в очередной раз с грустью подумал, что домой попадет в лучшем случае к трем – началу четвертого, а там – немного сна и снова подъем: никого не волнует, во сколько ты лег, рабочий день начинается с девяти, а прибыть нужно в восемь тридцать максимум: планерка, а если перед ней еще и доделать что надо – будь добр, к восьми пожалуй. Ну это ладно. Главное – два убоя раскрыты, теперь отписаться – и спи спокойно; карточками на этот месяц отдел обеспечен, а там, глядишь, и третий квартал по тяжким закроем… Хоть какая-то победа.

Но рано радовались.

Примерно такую фразу произнес, назначая на обеденное время совещание, полковник Синельников, начальник Борисовского районного отдела милиции. Человек он был суровый и упрямый, переубедить его на памяти ныне здравствующих розыскников не удавалось никому, за исключением начальника ГУВД Краснова – да и то, поговаривали злые языки, Краснов Синельникова не убеждал, а заставлял прогибаться, оставаясь при своем мнении. В прошлом старший оперуполномоченный, замначальника УВД Советского административного округа, начальник городского угро, заместитель начальника управления собственной безопасности и вот ныне – начальник Борисовского РОВД, спуску Синельников не давал никому. Резолюцией на любые предложения, которые не соответствовали его мнению, являлась фраза: «Уходите в народное хозяйство». Ему было бесполезно что-либо доказывать, даже если доказывалась истина непреложная, как восход солнца на востоке. Если Синельников считал, что солнце всходит на юге, значит, весь райотдел должен был переориентироваться на новый постулат и жить по указанным правилам. Несогласные могли отправляться, как было сказано выше, на просторы родных полей – по статье или по собственному желанию, зависело от поведения самого несогласного; кто начинал качать права, того однозначно увольняли с позором и ритуальными песнопениями.

Планерки полковник собирал редко, но, как говорится, метко. В основном встречались руководители служб перед подведением итогов, на селекторах и по пятницам, на еженедельных плановых совещаниях. Внеплановые же сборища ничего, кроме беды, не предвещали, поэтому, когда начальник розыска подполковник Газиев объявил, что в два часа дня оперативники, как работавшие по убийству Карцевой, так и только слышавшие о нем, должны собраться в кабинете полковника, личный состав пришел в священный ужас.

– А зачем? – зевая, поинтересовался Демьяненко, который, даже приняв контрастный душ, надев светлую рубашку и побрившись, вид после бессонной ночи имел непрезентабельный. – Там же раскрыто все.

– Раскрыто-то раскрыто, да не совсем. Какие-то новости появились.

– Какие еще новости?

– Не знаю я, – огрызнулся Газиев. – На планерке и спросишь, что не так, я в душе не чаю, где мы накосорезили.

– Почему обязательно накосорезили? Может, нас похвалить хотят.

– Ага. Наградить почетными званиями «Уборщик посевной» и стальными косами. И в качестве премии выдать трудовую книжку с записью об увольнении.

– А в чем «премия»?

– Что по собственному.

– Ну ты пессимист.

– Ты бы голос нашего уважаемого полковника послушал, не то что пессимистом бы стал.

– Да что такое-то? – обеспокоенно спросил Демьяненко. Жулика они пальцем не тронули, сам пел, как птица летним утром; в доме не наследили, нож нашли, следователю помощь оказали от и до, с чего бы экстренное совещание созывать? – А если позвонить Королеву, узнать, в чем дело? Жулик, может, у него не колется? Так вчера все показал, как по писаному прошло…

– Звонил уже, трубку не берет, – мрачно сказал Газиев. – Чую, во что-то мы вляпались: понять бы только, во что.

– Да какое, на хрен, вляпались, мы убой полностью отработали, явку приняли, человек вчера даже показывал, как Карцеву убивал! – Когда Демьяненко нервничал, он начинал говорить на повышенных тонах – это плохое качество нередко играло против него на планерках. – Что там могло случиться? Вещдок не обнаружили ценный? Нож не тот? Так мы тут при чем? Следователю пусть вопросы задает, как он проворонил!

– Леша, ты прекрасно знаешь, что следователю эти вопросы никто задавать не будет. Это только в УПК написано, что поиск доказательств осуществляет непосредственно лицо, ведущее предварительное следствие или дознание. Или суд с прокурором. А в реальности сам знаешь как.

Не согласиться было нельзя. Несмотря на статью 86 УПК РФ, в которой черным по белому написано, что сбор доказательств осуществляется кем угодно, только не сотрудниками уголовного розыска, в действительности следователь приезжает на место происшествия и коршуном набрасывается на оперативников: «Где?! где?!. где орудие преступления, где следы ног-рук-пальцев-обуви-перчаток, где микрочастицы, где, в конце концов, преступник и его собственноручная явка с повинной?» Хочется ответить: «Ищи, дорогой!» – да нельзя. И ищешь все вышеперечисленное, и хорошо, если эксперт тебе подсобит или прокурор-криминалист вместе с комитетским следователем на нераскрытое убийство подъедет, а так – пропесочит тебя начальство за то, что не смог должное количество доказательств обнаружить, мало не покажется, и никто не посмотрит, что ты даже и не субъект доказывания вовсе…

Полчаса до планерки прошли в тревожном ожидании, даже на обед никто не отлучался, потом опера с тяжелыми вздохами стали собираться. Нехотя взял из ящика стола блокнот Терещенко, проверил, не кончились ли чернила в ручке, Демьяненко; старший лейтенант Дягилев записную книжку забыл в машине и быстро выдернул из принтера пару листочков бумаги. Газиев уже удалился к шефу; опера медленно, в похоронном темпе поднялись на второй этаж – по дороге Демьяненко сделал страшное лицо Васе Березяку, который слонялся без дела по коридору, и заставил идти с ними – и остановились у кабинета полковника. Мимо стремительно, ни с кем не здороваясь, прошел Королев, за ним – мрачный замруководителя следственного отдела Марченко, который торопливо пожал операм руки.

– Что за дела? – быстро поинтересовался Кушаков. – А то мы не знаем ни хрена.

– Убийца не тот, кого мы задержали, – проговорил скороговоркой Марченко и скрылся в кабинете Синельникова.

– Да как же так! – В голос сказал Березяк и запустил такую затейливую тираду, что даже Дягилев поморщился и толкнул его в плечо. – Вот это попали так попали.

– Да подожди ты, что за чушь… – Демьяненко осекся: из дверей выглянул Газиев, поманил оперов в кабинет. Они гуськом вошли и по безмолвному приглашению полковника расселись по обе стороны стола совещаний. У Березяка вспотели руки, он попытался вытереть их о штаны, но потом просто спрятал за спину.

– Здравствуйте, кого не видел, – угрожающим тоном начал Синельников – в темно-сером костюме, который обтягивал мышцы плеч, грозя порвать ткань по швам, с выбритым затылком и тяжелым взглядом, он походил на боксера-тяжеловеса. – Добрый день не говорю, потому что он не то что не добрый, а в прямом смысле слова – черный. Пожалуйста, Роман Викторович, изложите при сотрудниках то, что рассказали мне по телефону.

Марченко кашлянул. Он был хорошим работником и хорошим человеком, опера его уважали – знали, что всегда будет говорить по существу, без преувеличений, и где вина его сотрудников – не промолчит, не свалит все на уголовный розыск.

– Девятнадцатого числа, как вы знаете, было совершено убийство Карцевой Тамары Борисовны, – начал он, глядя прямо перед собой. – При выезде на место происшествия нами совместно с сотрудниками уголовного розыска был установлен и задержан подозреваемый – Минченков Александр Федорович, семьдесят третьего года рождения. Минченков написал явку с повинной, был допрошен в присутствии адвоката, с места происшествия изъяли нож, которым он, по его собственным словам, убил Карцеву. Рано утром была проведена проверка показаний на месте, и следователь Королев, – он взглянул на подчиненного, – вышел в районный суд с ходатайством об избрании Минченкову меры пресечения в виде заключения под стражу. В судебном заседании Минченков сообщил, что преступления он не совершал…

– Как же! – возмутился еле слышно Березяк.

– При написании явки с повинной, которая, кстати, была отобрана без присутствия адвоката, на него оказывалось сильное моральное давление, вплоть до угроз жизни и здоровью самого Минченкова и его близких.

– Извините, Роман Викторович, – вмешался Газиев, – это у нас говорит каждый второй обвиняемый, который попадает в судебное заседание по сто восьмой УПК. Если им верить, то половину района закрыли незаконно.

– Я это знаю, Алан Теймурович, – мягко сказал Марченко, чуть приподняв правую ладонь. – Я еще не закончил… Минченков сообщил суду, что при написании явки отстаивал свою невиновность и предоставлял доказательства, а именно – называл фамилии свидетелей, которые могли подтвердить его алиби, а также указывал, где на самом деле находится орудие преступления, однако оперативные сотрудники его слова проигнорировали, заставив под давлением дать признательные показания.

– Прошу прощения, – не выдержал Демьяненко, – но вчера я Минченкова от себя отодрать не мог, так он хотел признаться и все показать. О свидетелях не то что речи не было…

– Не перебивать! – загремел Синельников.

Марченко поморщился и продолжил:

– Поскольку Минченков страдает психическим заболеванием, приступы которого легко провоцируются стрессовыми ситуациями, он, испугавшись за свое здоровье, написал под диктовку оперативника явку с повинной и в последующем давал признательные показания в ходе предварительного следствия, потому что при допросах постоянно присутствовали сотрудники уголовного розыска, которых он боялся. В суде же на заседании были только судья, конвой и адвокат с прокурором, и он рискнул сказать всю правду.

– И что же он сказал?

– Я повторяю – назвал трех свидетелей, которые могут подтвердить, что в момент убийства его в доме не было, – ответил Королев и закашлялся.

Газиев вопросительно взглянул на Марченко:

– Этих свидетелей, я так понимаю, не допрашивали?

– Нет, не допрашивали.

– Тогда на каком основании мы верим Минченкову?

– Не допрашивали, – повторил Марченко задумчиво. – Но после того как он назвал их фамилии и адреса проживания, а также сообщил, где лежит орудие убийства, суд отложил принятие окончательного решения на 24 часа. Мы с Королевым позвонили участковому Апыеву, попросили проехать по адресам, поспрашивать.

– И что?

– Показания Минченкова подтвердились.

– Как подтвердились?! – не выдержал и совершенно потерял страх перед начальством Березяк, который слушал со все возрастающим недоумением. – Да весь расклад дал, слушать было любо-дорого, как разливался!

– Василий! – строго окликнул его Газиев, лейтенант пробурчал извинения. – Роман Викторович… для нас это большая неожиданность. Что именно подтвердилось?

– То, что в момент убийства Карцевой он был на другом конце поселка.

– Быть этого не может.

Демьяненко был изумлен. Преступник говорил как по писаному, демонстрировал свою позу в момент нанесения первого и второго ударов, до признания провел оперативников за сарай, где предъявил окровавленный нож; назвал мотив убийства, каялся столь искренне, что грех было не поверить. Да, оперативники присутствовали на его допросе в качестве подозреваемого: так, понятное дело, после допроса убийцу сразу нужно было везти на проверку показаний на месте, раз уж опера в комитете, чего бы им там же и не подождать, благо и преступник казнится, и адвокат не возражает? А на выводке операм сам Бог присутствовать велел, а ну что выкинет уголовная морда, а конвой растеряется, не среагирует? И вот теперь, видите ли, убийца невиновен, у него железное алиби, а опера угрозыска – полные идиоты, так, что ли?

– Может не может, рассуждать уже бессмысленно, – после паузы сказал Марченко. – Факты говорят одно: в момент, когда Карцеву убивали, Минченков находился в медпункте, у фельдшера Бортковой, о чем имеется запись в медицинском журнале. Ему перевязывали рану на щиколотке – порезался, когда косил траву возле своего дома. После этого Минченков отправился в автомастерскую, где работает его отец, и занял двести рублей, как он сам говорит, на пиво. Купил в магазине пива, поболтал с приятелями, выпил две пол-литровки и пошел к Карцевой проведать, это уже когда вечереть стало. Пришел, когда она была уже холодная, склонился над ней, потрогал – измазал руки, вытер автоматически о рубашку: пьяный был. Показалось, что в доме кто-то есть – испугался, схватил нож, руки дрожали – нож упал прямо в лужу крови возле Карцевой. Стал вытирать, накатила паника, что могут подумать на него, как на убийцу. Его затошнило, побежал за сарай, там выкинул нож, потом сел на порожек и стал плакать. Он психически неуравновешенный, а тут еще такой стресс. Через полчаса во двор заглянула соседка, вызвала милицию. Дальше вы слышали.

– Да этого быть не может, – упрямо повторил Демьяненко. – Он свободно все рассказывал: как убивал, как планировал даже, что ее убьет, за то, что она ему отказала в интимных услугах. Рассказал, как вошел, как они поговорили, даже нижнее белье ее в деталях описывал! Что же, по-вашему, мы ему цвет нижнего белья подсказали?

– Демьяненко! – загремел полковник Синельников еще громче, оперативник моментально заткнулся – дело нешуточное, это ясно. – Мне плевать на нижнее белье и ваши идеи и догадки! Меня ставят перед фактом: вместо того чтобы искать убийцу потерпевшей Карцевой, мои сотрудники запугали первого попавшегося гражданина до того, что он взял на себя совершение особо тяжкого преступления! Более того, они продолжали морально давить на него и при допросах, чтобы он не мог пожаловаться следователю или адвокату!

– Да кто там на него давил… – начал было Березяк.

– Я сказал, маа-аа-алчать! – Синельников так стукнул по столу кулаком, что тот жалобно затрещал, а сидящий ближе всех к шефу Газиев против воли вздрогнул. – Пререкаться еще со мной будешь, сержант! Вы невиновного человека заставили на себя чужой грех взять! Вы своими руками способствовали тому, что следователь задержал непричастного к убийству гражданина! Да вы понимаете, что сейчас начнется? Вы понимаете, что теперь Минченков с жалобами до Гаагского суда дойдет и нас поснимают всех к херам собачьим?!

– Будем надеяться, что до Гаагского суда все же не дойдет, – более мягким тоном сказал Марченко. – Разумеется, в происшедшем есть и наша со следователем вина, что мы не установили всех обстоятельств дела, а также что разрешили присутствие оперативных сотрудников на допросах и при проверке показаний на месте. Тут уж нам крыть нечем, Минченков это с блеском использует, стоит только спросить, чего же он так долго молчал о своем алиби. Но и со стороны уголовного розыска были допущены нарушения, которые привели к столь плачевному результату.

– Все, кто здесь присутствует, объяснения мне в течение пяти минут на стол, – сказал Синельников. – С моими сотрудниками я буду лично разбираться, Роман Викторович, виновные будут строго наказаны.

– Я так понимаю, телесных повреждений на Минченкове нет, – утвердительно проговорил Газиев, решивший свою точку зрения отстаивать до конца. Он хоть и опасался реакции полковника, но уж слишком дикой была ситуация: человек без особого воздействия рассказывал все, как по нотам на пианино играл, а потом вдруг взял и назвал трех свидетелей. Не бывает так. – Освидетельствование проводилось?

Полковник выжидающе посмотрел на Марченко.

– Проводилось, – кивнул тот, – телесные действительно отсутствуют. Но Минченков о них и не говорит. С его слов, оперативники воздействовали морально, он не выдержал психологического давления.

– Бред собачий, – пробормотал Демьяненко тихо-тихо, услышал его только сидящий рядом Терещенко. – Полный бред.

– Итак, – подвел итоги полковник Синельников, – расклад понятен? В отношении сотрудников, принимавших явку с повинной, в Следственном комитете уже выделен из материалов уголовного дела рапорт – об обнаружении признаков преступления, по всем известной статье 286 УК РФ. Будет проведена проверка. Ваша задача – до вечера установить и задержать убийцу Кравцовой. Я так понимаю, Роман Викторович, что завтра Минченков будет освобожден из-под стражи в зале суда?

– Нет, следователь сейчас едет в Крайний, допрашивает свидетелей и сегодня же выносит постановление об отмене меры пресечения. Ох, и устроят нам в управлении, – не удержался от восклицания Марченко. На Королева смотреть не хотелось: губы его были поджаты, лицо бледное. Одно дело, когда ты задерживаешь обвиняемого, но в зале суда его выпускают не из-за недостаточности улик, а потому что судья считает – на свободе жулик не опасен, от следствия не скроется, на свидетелей не воздействует, да и вообще насквозь положительный, ну, оступился разок, с кем не бывает! Причины такого решения могут быть разными – от некомпетентности следователя, представившего в суд материалы с ходатайством о страже, до личных неприязненных отношений судьи к задержанному. За это по головке не погладят, но, по крайней мере, ты сделал все, что мог: вынес ходатайство, с которым согласился твой руководитель и которое поддержал районный прокурор, собрал достаточно доказательств, а вот судья с утра был не в духе и твое ходатайство отклонил. А вот закрыть невиновного человека, да продержать его в ИВС, да потом еще и установить в суде, что его запугивали, – это уже проступок, а если человек еще и жаловаться пойдет… душу вынут как пить дать.

– Вам помощь в Крайнем нужна?

– Да мы с участковым созвонились, он будет ждать…

– Задача ясна? – Полковник обвел тяжелым взглядом присутствующих. – Тогда свободны. Газиев, занесете объяснения, заодно и обсудим кое-что.

Послышался шум отодвигаемых стульев, опера потянулись к выходу. Королев выскочил в коридор первым и сразу, ни с кем не разговаривая, направился к лестнице. Он был еще молодым следователем и сейчас переживал от всей души, случившееся казалось ему непоправимой катастрофой.

– Слушай, – прошептал на ухо Демьяненко Вася Березяк, выходя вслед за ним из кабинета, – а вот он мне сказал: не пререкайся со мной, сержант, а я ж лейтенант?

– До планерки был, – мрачно пошутил оперативник.

Демьяненко и Березяк уже направились к выходу из отдела, чтобы незамедлительно ехать в Крайний и восстанавливать справедливость, как их перехватил Газиев.

– Алексей, притормози. На вас Минченков три заявления написал. Думаю, не стоит вам туда возвращаться.

– А кому? Мы были на месте происшествия. Придурка этого оформляли. Это наш материал, нам и работать.

– Если что-то найдете, жалобы могут сыграть против нас. Я введу в курс дела Максима, он съездит. Ты пока его заменишь, он сегодня вторым номером, а Василий будет вместо Ромы Дягилева.

– Некрасиво получается, – с досадой сказал Демьяненко. – Как будто мы недоработали, а им косяки разгребать…

– Нормально. Они не против.

– Надо в комитет заехать, – сказал Постовенцев, подходя к машине и доставая ключи. – Пусть следак нам бумажек накидает по Пелкиной, а то мне запрос пришел, а у нас пусто. Потом уже по Минченкову.

– Они еще не соединяли дела по девушкам?

– Дураков нет.

Все уголовные дела с практически идентичным сценарием исполнения могли быть соединены в одно. Формально имелись все основания полагать, что убийства девушек совершены одним или несколькими связанными между собой мерзавцами, группой, но доказательств этому было целый ноль, кроме внутренней убежденности сотрудников. Тоже в принципе немало, но в основу постановления не положишь. Кроме того, несколько разных «висяков» – это в глазах вышестоящих руководителей плохо, но терпимо, а нераскрытая «серия» – практически катастрофа.

Дело о Пелкиной было вторым, если предполагать «серию», по хронологии. Оля Пелкина, при жизни не отличавшаяся примерным поведением, после смерти стала для старшей сестры чуть ли не ангелом. Заявление о пропаже без вести ее сестра подала через три месяца после того, как Ольга не вернулась из колледжа на летние каникулы – и то только потому, что позвонили и спросили, планирует ли студентка оплачивать второй курс обучения и продлевать койко-место. Так заявительница, Олеся Пелкина, поняла, что сестра не в общежитии.

Отсутствие связи с мая месяца она считала вполне нормальным. Позвонив кое-каким родственникам и уточнив, что Ольга и к ним не заворачивала, Пелкина-старшая отправилась в райотдел. Оле на момент подачи заявления не исполнилось восемнадцати, в связи с чем меры были приняты незамедлительные и исчерпывающие: местность прочесывали и сотрудники, и добровольцы, и в течение трех дней вниз по течению реки Протоки нашли обезображенный труп девушки, забросанный ветками.

Волонтер, который наткнулся на тело, был из бывалых и знал, чего ожидать, так что на потерпевшую его не стошнило, личных вещей на месте происшествия он не ронял и натоптал по минимуму, но все равно улики если и оставались, то их смыло в середине лета, когда зарядили дожди, и уровень реки поднялся больше чем на метр. Хорошо, что не смыло сам труп.

Изнасилована, задушена, перед смертью сломана кисть руки. Лицо жгли. Подозреваемый не установлен. Пелкина-старшая несколько раз выходила к администрации с плакатами «Накажите убийцу», на всех углах рассказывала, каким золотым ребенком была ее младшая сестра и какие твари сотрудники правоохранительных органов, не желающие искать преступника.

Согласно собранным материалам, покойная с четырнадцати лет занималась проституцией, наркоманила, в шестнадцать была условно осуждена за кражу и передвигалась по району исключительно автостопом, из-за чего неоднократно попадала в передряги. Фигурантов убить этого «золотого ребенка» набралось за три дня человек сорок. Однако результата, к сожалению, не было…

– К самой заявительнице будем заезжать? – уточнил Дягилев, поворачивая на перекрестке направо. – Там у нее по жалобе какие-то дополнительные сведения, или просто мы – уроды?

– Просто мы – уроды. Так что обойдется.

Возле здания комитета стояла гражданка Ведиляева. Кроме Постовенцева, от нее когда-то досталось и Дягилеву, отказавшемуся принять заявление насчет «криминального вида сожителя дочери», а третий раз попал Вася Березяк, который просто громко слушал музыку в служебной машине в воскресенье, правда, во дворе отдела, куда Анастасия Александровна пришла подавать очередную жалобу. Поэтому ее вид радости не вызвал.

– Эта тут зачем? – удивился, выходя, Роман. – Как это она, да не сразу к нам?

Постовенцев походя поздоровался исключительно из вежливости к старшим и прошел мимо. Ведиляева величественно кивнула, потом спохватилась.

– Я же зайти хотела! – торопливо сказала она в спину сотрудникам. – Вы работаете сегодня?

– Уволился, – буркнул Постовенцев, торопливо заходя в здание.

Дело Пелкиной находилось в производстве у следователя Карпова, новенького, которому свалили все нераскрытые убийства. Карпов ярым фанатом своего дела не был и землю по ним не рыл, но и от работы не отлынивал, поэтому на просьбу посодействовать отреагировал быстро: достал из сейфа дело, бегло просмотрел, освежая в памяти.

– Там Ведиляева в дом попасть не может, – между делом сказал он. – Дежурного следователя ждет, а Королев на контрафакте. Если что, надо будет проехать. Говорит, там преступники.

– Ага, двое сразу. Сожитель с дочкой.

– Ну там посмотрим… Ко мне по этому, – он постучал по листам дела, – какой вопрос?

– Там жалоба пришла от сестры погибшей, – сказал Постовенцев, – скоро и к вам перешлют. Нам бы посмотреть, что у вас нового наработано.

– Ничего. Ваши ответы, мои запросы. А что в жалобе?

– Как обычно. Следствие стоит на месте, убийца гуляет на свободе. Ты никого не допрашивал, кроме первоначальных?

– Нет. – Карпов пожал плечами. – Я его не возобновлял и не собираюсь. Вообще эти ваши «висяки» хорошо бы объединить да отдать в Управление.

– Наши «висяки», – отметил Постовенцев, а Дягилев индифферентно пожал плечами.

– Почерк один и тот же, место одно и то же, что еще надо?

– Хотя бы сперму одну и ту же, – не удержался старлей.

– Да сперма-то так… нюансы.

– Ну так и объедини.

– Так вы ж не работаете, чтобы объединить.

– О-о, началось, – сказал Постовенцев. – Короче, дай нам пару запросов насчет убийцы на мотоцикле, повторных обходов. Пару морд давай по судимостям проверим. Если хочешь, мы место повторно осмотрим, давай поручение. И на допросы выпиши.

– Минут тридцать погуляйте. Или час. Мне «отказной» надо доделать.

– Тридцать, – сказал Дягилев. – Прям прижимает. Нам Минченкова еще отрабатывать.

– Прижимает, тогда тут сидите, – согласился Карпов.

От следователя оперативники вышли с пачкой свежих бумаг. Ведиляева так и стояла на крыльце.

– Анастасия Александровна, – вздохнув, подошел к ней Постовенцев. – Что у вас там за ситуация?

Бабка оглядела его с головы до ног и хмыкнула:

– Я пришла к выводу, что вас она не касается.

– Так мы дежурим, нам и ехать.

– Вот как вызовут, так и поедете.

– Мыша старая, – выругался себе под нос Постовенцев.

На хуторе оперативники прокатились вдоль домов, расположенных недалеко от места обнаружения трупа Пелкиной. Через один дом стучали, дожидались, пока выйдет кто-то более-менее дееспособный, и опрашивали его на предмет убийства. На пятом или шестом доме попался правдоруб – невысокий коренастый дядька лет сорока пяти со следами сведенных наколок на левой руке.

– Так и не раскрыли, что ли? – презрительно процедил он. – Сколько лет уже прошло. За что мы налоги платим?

– Вы что-нибудь слышали о происшедшем дополнительно? – стараясь не реагировать, спросил старлей. – После того как нашли девушку, кто-нибудь говорил об убийстве?

Дядька фыркнул:

– Все говорили!

– Может быть, что-то конкретное было?

– Конкретно – что девку убили, а менты ничего не делают! У вас хоть на примете есть кто?

– Это тайна следствия. А подозрительных лиц…

– Тайна, ха! А какая тайна, когда банда в районе! Насилуют, душат!

– Что вы имеете в виду?

– Ну сколько уже девок поубивали той бандой. А вы, – дядька сплюнул и выругался, – не чешетесь. Хоть знаете приблизительно, кто? – Оперативники промолчали. – До сих пор не знаете. Убийц не ловите, никого не ловите!

Чего-то внятного добиться от мужика не получилось. В принципе как и от всех остальных жителей улицы – об убийстве помнили, подробностей – нет. Вдобавок от бабушки в конце проулка оперативники выслушали кучу негатива по поводу нераскрытой кражи индюков. Дядька-правдоруб за это время успел выйти за забор, собрал пару соседей и начал громко обсуждать с ними бездействие правоохранительных органов; обсуждение сопровождалось согласными возмущенными возгласами.

– За что мы налоги платим? – передразнил Постовенцев, направляясь к машине. – За ваше содержание на зонах! Что за «перстни» у него там были, не рассмотрел?

– Тюремные, – пожал плечами Дягилев. – Сильно не вглядывался. Да и без «перстней» видно, что сидел, какая разница.

– Много умничает. Надо его по базе пробить. Давай к Апыеву завернем, – предложил вдруг Постовенцев, усаживаясь на пассажирское сиденье. – Посмотрим, что он там надопрашивал. Откуда вообще этот журнал взялся, фельдшерица… Да и просто походим.

Дягилев пожал плечами. Пункт милиции был практически по дороге в поселок Крайний, почему не заехать. Результативнее, конечно, было бы заехать в ИВС и поприжать Минченкова, какая такая ночная фея ему нашептала отказываться от совершения преступления, но оперативникам туда строго-настрого запретили соваться до принятия следователем решения об избрании меры пресечения. А Апыев что-то мог бы сказать, и спросить с него не мешало бы, почему не позвонил, когда так блестяще установил алиби Минченкова. Дягилев не злился на него, но был раздосадован – ну где хотя бы элементарная «корпоративная» этика: знаешь, что бывает, когда такие косяки, набери номер, предупреди, чтобы хоть как-то зады прикрыть. А он втихую всех по поручению поопрашивал и рад, что оперов подставил.

В опорном пункте Апыева не оказалось, дверь была закрыта на замок. Доехав до поселка, оперативники притормозили возле автосервиса, где, согласно информации с планерки, работал отец Минченкова.

– Пойду посмотрю. – Дягилев заглушил мотор. – Как он хоть выглядит, батя его. Долбаный Апыев, где он лазит…

– Ну, этот точно не батя. – Постовенцев кивнул на парня, вразвалочку приближавшегося к ним. – Здорово, земеля! Стучит что-то, не посмотришь?

– Не. – Парень подошел к машине, сплюнул на землю. – Закрыто.

– А Вовчик, – поднапрягшись, вспомнил отчество Минченкова, спросил Постовенцев. – Че, не работает сегодня?

– А ты че, не знаешь? – Парень повертел головой, снова сплюнул. – У него мусора сына забрали. Щас порешает, тогда откроемся.

– А че забрали-то? Призыв кончился вроде.

Постовенцев вышел из машины, нарочито лениво потянулся, радуясь, что не пристегнул пистолет; полез в карман, достал сигареты, предложил парню. Тот отрицательно помотал головой. Присмотревшись, оперативник понял, что зрачки парня неестественно расширены, да и сам он немного не в себе, тем лучше.

– Так что там с призывом? – Капитан неторопливо закурил.

– Да какой призыв! У нас девку тут убили.

– Сын Вовчика убил, что ли! Сашок?!

– Так ты че, Сашка знаешь?

– Ну! – Капитан вытаращил глаза и сделал удивленную рожу. – Так ее Сашок, что ли, убил?!

– Да какой Сашок, – отмахнулся парень и в очередной раз цвиркнул слюной в траву, попал немного на свою кроссовку, вытер о землю. – Сашок выйдет не сегодня завтра… Сашок не при делах… там бабы посварились… – Какая-то мысль мелькнула в его плавающих радужках. – Закрыто, в общем.

– А ты что тут делаешь?

– А я пошел.

Парень шагнул вбок, немного запнулся, потом сделал еще один неуверенный шаг, повернулся и шустро зашагал в сторону от дороги.

– Сюда иди! – крикнул Дягилев.

Парень кинулся наутек. Постовенцев – за ним. Оперативник был мощнее, парень – изворотливее. Он кидался из стороны в сторону, сбивая капитану темп и измотал бы его, если бы в очередном прыжке Постовенцев не предугадал направление поворота и не повалил парня на землю. Пара ударов дополнили ускорение падения.

– Щас ты… у меня… – восстанавливая дыхание и с усилием поднимая бегуна за шиворот, проговорил Постовенцев. – За заранее не обещанное… следом пойдешь… мразь.

– Я ничего не знаю! Не надо!

– Говори, что видел, гнида!

– Это все Нинка-корова!

– Какая корова?

– Врачиха!

Постовенцев так оторопел, что выпустил воротник парня, и тот шлепнулся задницей на траву.

– Борткова, свидетельница? – Парень закивал. – Из медпункта вашего? А она при чем?

– Так она с ним… это… все знают. А он начал к Светке ходить. Она ей морду била сначала, потом стекла била.

– Кто кому?

– Нинка-корова Светке!

– Светка – это покойница? – уточнил подбежавший Дягилев. – Так это бабы так поругались?

– Ну! – Парень уже понял, что попал, поднялся и стал отряхиваться, исподлобья бросая злобные взгляды на оперативников. – Нинка-корова пошла…

– А чего она «корова»?

– Вымя здоровое.

– А-а…

– Ну вот, пошла она к Светке вроде как поговорить, а та начала задом вилять, что Сашок с ней будет. Они очень орали. А потом замолчали. Я смотрю: Нинка бегом бежит, рот зажимает, только и видел ее. А потом я заснул.

– Заснул?

– Да я того… сонный был. Меня рубануло. А проснулся, уже Сашок подошел.

– И что Сашок?

Дягилев готов был задушить незадачливого свидетеля.

– Он в дом зашел, сразу вышел и давай об себя что-то вытирать, потом к сараю пошел. И я опять заснул.

– Сука ты, – с чувством сказал Постовенцев. – Пошли, покажешь, где был все это время. Какого черта молчал, когда Сашка твоего вязали?

– Да я спал. А потом пошел к Апыну отмечаться, а тот злой был, выгнал меня, еще сказал, что на наркоту проверять будет. Что мне там разговоры говорить. Не закрыли, и ладно.

– Ну это просто… – Слов не хватало.

Втроем они прошли к месту, которое парень описывал как свой «схрон». Действительно, его не увидеть: плетень, куча сухих веток, старый покосившийся сарай, груда камней, а между ними – соломы с полстога.

– В соломе спал, – пояснил парень. – Все видно, а меня – нет. Я тут часто кемарю. Кемарил. Теперь не буду.

– Привидений боишься?

Парень глянул на Постовенцева как на дурачка.

– Вы схрон знаете. Покемарить не дадите.

Борткова долго не отпиралась – Дягилев прямо с порога сообщил, что любовник ее «сдал» и вот-вот выйдет, а она, напротив, вот-вот сядет, – но устроила отвратительную истерику с попыткой выцарапать что-нибудь на лицах оперативников, с укусами пальцев, визгом и разрыванием на себе блузки, под которой оказался непривычный для села красивый кружевной бюстгальтер.

От двери послышалось неодобрительное ворчание женщин-понятых. Постовенцев все же врезал Нинке-корове по спине и, когда у нее перехватило дыхание, исхитрился надеть женщине наручники и силой усадить на стул.

В медпункт прибежал Апыев в домашней одежде, но с пистолетом. Степа – парень, сдавший фельдшерицу, – при виде него заметно приуныл, но, увидев, что Апыеву до него нет дела, снова расслабился.

– Что здесь?! – возопил участковый. – Нина Власьевна!

– Убийца твоя Нина Власьевна, – сплюнула одна из понятых.

Борткова, выпив стакан вонючей субстанции, которой ей накапал понимающий в лекарствах Дягилев, перестала истерить и теперь только всхлипывала, колышась огромными грудями в лифчике. Постовенцев звонил начальству.

– Остались крайне недовольны, – сообщил он, нажав «отбой». – Розыск все равно в говне.

– Чего так?

– Что сразу преступника не взяли.

– Ну так в итоге взяли же.

– А человек пострадал.

– Сашок, что ли? – хрюкнул Степан. – Да у него третья ходка, он только выспался в крытке вашей.

– А тебе бы все спать.

– Да, парень дело говорит, – вступился Дягилев, – Минченкову не привыкать, а за то, что он следствие по ложному пути водил, триста седьмую как пить дать получит. Будет думать в следующий раз. Королеву звонил?

– Да, мчит. С Марченко вместе.

Борткова что-то, всхлипывая, бормотала, обращаясь к Апыеву. Тот сначала стоял с выражением крайнего безразличия на лице, но потом все же подошел ближе, выслушал и повернулся к операм:

– Она переодеться просит.

– Да фиг там.

Участковый развел руками.

– Я хоть… трусы возьму с собой… у меня нет тут никого. – Борткова протяжно всхлипнула.

– Сашок твой принесет, – отмахнулся Постовенцев. – Он знает, где что лежит. Бонни и Клайд, блин… Ты вообще понимаешь, что женщину убила, а? Понимаешь? Убила, жизни лишила, навсегда! Молодую девку! Трусы ей…

Он махнул рукой и вышел из медпункта.

Обвинение в отношении Минченкова переквалифицировали на ст. 307 УК РФ, в части умышленного убийства – прекратили. Это обвинение было предъявлено Бортковой, которая полностью призналась, каялась и просила ее строго не судить. Она подробно рассказала, как просила Карцеву оставить в покое любовника, как та отказалась и назвала ее «старой коровой», как Борткова схватила нож, как потом упросила Минченкова взять вину на себя, чтобы выиграть время и запутать следствие, как они с любовником порезали тому ногу старой косой, как она сделала фальшивую запись в медицинской карте с указанием времени убийства, чтобы снять подозрения…

Минченков сознался, что хотел дать любовнице время сбежать из поселка, никаких дополнительных жалоб на действия сотрудников писать не стал. Чтобы не выглядеть совсем уж тупо – сначала запутывал следствие, потом активно давал показания против любовницы, – он дал объяснения, что к сотрудникам претензий не имеет. Но на уголовный розыск все равно было вынесено представление прокурора, а в отношении оперативников, работавших по делу Карцевой, следователем Королевым проведена проверка их действий на предмет превышения должностных полномочий. Чтобы помнили, как нужно работать.

– Стали появляться нездоровые слухи о том, что к убийствам причастны сотрудники нашего райотдела, – сказал Синельников и оглядел подчиненных, которых выборочно созвал у себя в кабинете. – Вы что-нибудь об этом знаете?

По кабинету прошел шепоток.

– Не далее как вчера, – продолжил полковник, по-прежнему всматриваясь в лица сотрудников, – в прокуратуру поступило заявление некоего Мышина Г. В., в котором он сообщил странные факты.

Капитан Шинкаренко, только что вышедший из отпуска, наклонился к Газиеву и что-то прошептал ему, тот не расслышал, попросил повторить, капитан бросил быстрый взгляд на начальство и придвинулся ближе.

– Говорю, если не раскроем, нам жребий скажут бросать: кто явку напишет…

– А что за Мышин? Не помню такого, – шепнул Демьяненко, которого ни с того ни с сего притянули с дежурства на совещание, Постовенцеву.

– Местный псих.

– В заявлении, – продолжил Синельников, – Мышин долго и нудно расписывает, как он проводил анализ совершенных преступлений в отношении девушек, погибших на территории Борисовского района. И приходит к одному выводу: убийства до настоящего времени не раскрыты, поскольку к их совершению причастен сотрудник правоохранительных органов. Район у нас небольшой, слухи расходятся быстро, не сегодня завтра домыслы Мышина уже будут бродить в умах.

– Я бы хотел заметить, что в прошлом году у нас уже было заявление Мышина о готовящихся терактах, – мягко напомнил начальник МОБ подполковник Симонов. – Тогда мы поднимали архив за несколько последних лет и нашли все его заявления, зарегистрированные в райотделе. Скажу честно, у меня серьезные сомнения в психической вменяемости этого… заявителя.

– Есть заключение психиатра в отношении Мышина? Насколько я помню, по заявлению о терактах запрашивались сведения из психиатрического диспансера.

– Нет, заключение отсутствует, но…

– На учете Мышин состоит?

– Не состоит. – Симонов уже понял, к чему ведет начальник РОВД.

– Уверен, что у вас медицинского образования нет, так что ваши умозаключения относительно вменяемости заявителя беспочвенны, – отрезал Рушников. – Желаете возразить?

– Никак нет.

– Уж заткнул так заткнул, – с досадой сказал начальник ИВС, посмотрев в сторону Симонова. – Неужели сам не помнит, какой переполох тогда поднялся из-за этого придурка.

В марте позапрошлого года гражданин Мышин Г. В. обстоятельно, на двенадцати листах – наверняка так же обстоятельно, как и в случае с убийствами девушек! – расписал обнаруженные им признаки готовящегося в районе теракта. К ним, по мнению заявителя, относились все подмеченные подозрительные факты, от внезапно поселившейся по соседству с ним семьи чеченцев до странной траектории полета птиц. Бред, но в деревне Приморской находился перегонный пункт нефти, которая текла по подземным трубам от морей и океанов в необъятную Россию, и если в РОВД поступало заявление подобного рода, то легко было предположить, что последовало за его регистрацией в КУСП. Шум поднялся до небес. Информация, разумеется, не подтвердилась, но нервы сотрудникам тогда потрепали, хоть теракты и не относятся к подследственности милиции.

– Так вот, я продолжаю, – убедившись, что возражений не последует, снова заговорил Синельников. – Получив копию заявления, я внимательно его изучил, и меня насторожило несколько обстоятельств. Во-первых, Мышин знает некоторые подробности, которые простому обывателю знать не должно. Во-вторых, из заявления следует, что его писал знакомый с оперативной работой человек, что при наличии у Мышина длительного профессионального стажа механизатора не может не удивлять.

Чего у Синельникова при всей его твердолобости было не отнять, так это скрупулезного подхода к любой проблеме и умения вычленить главное из горы мусора. Вот и сейчас расслабившиеся было сотрудники стали внимательно слушать начальника РОВД.

– В-третьих, у меня сложилось впечатление, что заявитель ведет какое-то параллельное, если можно так выразиться, расследование. Он описывает места совершенных преступлений, подмечая такие детали, которые даже наши эксперты могли упустить и упустили, я вам скажу: в уголовных делах нет многих сведений, на которые указывает Мышин. То ли он сочиняет, то ли действительно проглядели – нужно установить как можно скорее. И в-четвертых, я бы хотел услышать ответ на один простой вопрос: кто он такой, этот заявитель?

– Местный ненормальный, – повторил вслед за Симоновым Газиев. – Товарищ полковник, несмотря на то что Мышин не состоит на учете у психиатра, он действительно не в полной степени вменяемый. Например, он утверждает, что когда-то состоял в секретном подразделении ФСБ.

– А вы можете опровергнуть его утверждения?

– Если вопрос стоит так… – Газиев пожал плечами, всем своим видом показывая, что больше разговаривать не намерен, однако его вновь поддержал Симонов:

– Товарищ полковник, Мышин действительно неадекватен. Это не наши домыслы. Я специально захватил с собой копии его заявлений, которые подавались в райотдел за последние годы, и если вы желаете ознакомиться…

Синельников, немного подумав, протянул руку – копии быстро передали ему через стол.

– Это я посмотрю позже. Если Мышин, как вы выражаетесь, неадекватен, то откуда у него сведения о трех бежевых «Жигулях», принадлежащих на праве собственности членам семей наших сотрудников?

– Каких сотрудников?

– Минасян, Валерьев и Богоцкий. Это, кажется, ваши подчиненные, Денис Сергеевич?

– Мои, – немного оторопело отозвался Симонов. – Но я что-то не помню…

– На вашу память мы не полагаемся. После совещания проверите и доложите в течение часа.

– Есть…

– Как я понимаю, указанные фамилии не отрабатывались.

– Товарищ полковник, был отработан весь список лиц, на которых в районе зарегистрировали бежевые «шестерки», – быстро сказал Газиев. – Фамилий я не помню, но нами были проверены все указанные в списке лица.

– А если автомобили зарегистрированы в другом районе, вот как указывает нам заявитель Мышин? Все, кроме начальников отделов, свободны. – Синельников тяжело опустил ладонь на стол. Загремели отодвигаемые стулья, по кабинету пронесся гул, сотрудники стали поспешно выходить в коридор.

Постовенцев вышел в числе первых и торопливо зашагал к своему кабинету, но на полпути его окликнул мужчина в форме подполковника. Постовенцев автоматически вытянулся, потом узнал своего бывшего коллегу по оперативной работе, а ныне зонального референта Лукашина.

– Дмитрий Викторович! – обрадованно сказал Постовенцев, подходя к нему и пожимая протянутую руку. – Какими судьбами?

– А что это ты, Максим Сергеевич, радуешься при виде зональника? Недостатки в работе устранил?

– Начинается… Пойдем к нам в кабинет. Ты по делу или как?

– К сожалению, по делу, – уже без улыбки сказал Лукашин, следуя за оперативниками в отдел розыска. – Что это у вас по коридорам такие толпы?

– Совещание шеф проводил.

– По поводу?

– Да так, ерунда… – Постовенцев открыл дверь, пропустил гостя вперед. – Присаживайся, Дмитрий… кофе будешь?

– Давай кофе. – Лукашин уселся на стул, вытянул ноги и некоторое время наблюдал за манипуляциями бывшего коллеги с чайником. Следом зашел и Демьяненко, глядя настороженно, присел за свой стол. – Времени у меня немного, так что я сразу начну… В общем, пришло в УСБ заявление нехорошее по вашему отделу.

– Не первый раз.

– Не первый, согласен. Но вот больно красиво написано. Мол, в Борисовском районе продолжаются убийства девушек, а милиция бездействует. И все потому, что совершаются убийства ни много ни мало самими милиционерами.

Постовенцев залил в чашку кипяток и поставил чайник на место.

– А фамилия заявителя, случайно, не Мышин?

– Уже знаешь?

– Да только что совещание по этому поводу было.

– И что в результате совещания?

– Дим, ты сам знаешь что, – с досадой сказал Постовенцев и плюхнулся в свое кресло. – Грозили, обводили пытливым взглядом. Бред это все.

– А если не бред?

– Ну, разумеется. В отдел же только ранее судимых берут и только за совершение тяжких насильственных преступлений. Дмитрий Сергеевич, этот, с позволения сказать, заявитель в прошлом году чуть ли не конец света предсказывал. У него с головой не в порядке.

– Не в порядке? – чуть поднял брови Лукашин. – А из заявления следует, что очень даже в порядке. Человек грамотный, законы читает, правоохранительной периодикой интересуется. Отдельный абзац посвятил тому, что сложно поверить в причастность сотрудников милиции к преступлениям против личности, однако примеры… И можешь себе представить, приводит вполне реальные примеры. Дело Бутова, если вы, коллеги, помните такое.

«Коллеги» помнили. Оперуполномоченный Бутов из Тверской области в 1999 году зверски убил пожилую пару, спокойно дождался рядом с трупами возвращавшуюся из школы их внучку, изнасиловал ее и задушил, после чего почти полгода морочил голову начальству и следователям, якобы выходя на след преступника. И притащил-таки забитого бомжа, который во всем признался и написал явку с повинной.

Раскрыть преступление помогла чистая случайность – в компьютере Бутова были обнаружены фотоснимки с места происшествия, хотя на выезде он не был. Любопытный коллега поинтересовался, откуда фотографии, и Бутов, не озаботившись заранее более-менее правдивым объяснением, сказал, что скачал снимки у эксперта. Он и понятия не имел, что молоденький эксперт в тот же вечер при попытке скачать фотографии на компьютер стер их из памяти цифрового фотоаппарата. Любопытный же коллега об этом знал, потому что дружил с недотепой-экспертом и неделю таскал фотоаппарат по различным фотоателье в попытках восстановить утраченные снимки. Да и лежали трупы по-другому.

Проанализировав увиденные снимки с воспоминаниями о месте происшествия, коллега все понял и помчался к начальству. Сначала его подняли на смех – бомж-то уже сидит, и явка подписана! – но потом до правды все же докопались.

– И при чем тут Бутов? – мрачно спросил Демьяненко. – Предполагаете, что наши сотрудники днем пашут, а по вечерам разъезжают в бежевых «шестерках» по федеральной трассе и душат проституток?

– Вы не ершитесь, – спокойно сказал Лукашин, аккуратно отхлебнул кофе. – Не ершитесь. В отделе не ангелы работают. Все мы не без греха, но кто чуть-чуть запачкался, а кому дерьмо уже по шею… По вашему мнению, честно ли работает оперуполномоченный Шинкаренко?

Вот уж вопрос так вопрос. Постовенцев молча смотрел на бывшего сокурсника и коллегу, а нынче зонального подполковника, собираясь с мыслями.

Шинкаренко в отделе недолюбливали. Он был откровенным хамом и циником, службу в милиции считал раздольным полем для неприглядных делишек, не гнушался водить близкие знакомства даже с самыми распоследними личностями; два-три раза в полугодие он приносил результаты по раскрытым квартирным кражам, остальное же время решал одному ему известные вопросы. На происшествиях его практически не видели.

Капитанские звезды Шинкаренко получил в основном за умение вовремя подмазаться к начальству, но уж никак не за личные заслуги; у него имелись выходы на всех владельцев ресторанов и саун Борисовского района, и любой мало-мальски значимый чин всегда был обеспечен услугами различного рода: от «где сытно поесть» до «с кем сытно поспать». Поэтому Шинкаренко держался на плаву, несмотря на свои отвратительные личные качества и полное отсутствие профессионализма.

Последнее время его часто стали замечать в компании сомнительных личностей, что начальнику розыска Газиеву категорически не нравилось. Ранее многократно судимые терлись возле его старшего опера, как пчелы возле полной пыльцы ромашки, и также эту пыльцу в виде его благорасположения получали. Газиев мог бы об заклад побиться, что Шинкаренко не только закрывает глаза на их махинации, но и, попросту говоря, «крышует» преступников, пользуясь служебным удостоверением, за что кладет в карман неплохую мзду.

Разговоры намеками ни к чему не приводили – капитан умело делал вид, что ничего не понимает. Выведя Шинкаренко на прямую беседу, Газиев снова ничего не добился, потому что тот принялся возмущаться и требовать сообщить ему имена наветчиков. Капитан был как скользкий угорь. Плюнув, Газиев отпустил его и добился лишь одного: с преступниками Шинкаренко водиться продолжал, но уже не так демонстративно, а личный состав проникся к нему еще большей неприязнью.

И вот теперь перед оперативниками отдела стоял человек, который знал некрасивую правду и не стеснялся говорить об этом. Он выжидающе смотрел на них и хотел услышать однозначный ответ. Лукавить – значило бы оскорбить его. Но и все сказать невозможно – значит, в отделе работает коррупционер и взяточник, а все молчат – и, возможно, сами имеют что-то с его делишек.

Постовенцев почувствовал себя человеком, знавшим, что его спина измазана в дерьме, но продолжающим гордо носить запачканные вещи, не подавая виду: мол, окружающие молчат, а мне не воняет.

– Шинкаренко как оперативный сотрудник и работник уголовного розыска меня не устраивает, – наконец сказал он. – Но полагать, что он может быть причастен к убийствам, у меня нет оснований.

– А вы как думаете?

Лукашин испытующе посмотрел на Демьяненко. Тот ох как не любил такие взгляды – за ними неминуемо следовала череда вопросов, один хуже другого.

– Я полагаю, что капитан Шинкаренко не обладает высоким профессионализмом, но это не является основанием подозревать его в совершении убийств.

– Как ты думаешь, – вернулся Лукашин к Постовенцеву, – Максим Сергеевич, а знать преступника этот ваш капитан Шинкаренко может? Знать и молчать?

На этот раз череды вопросов не последовало, но лучше бы она была.

– Я не знаю, – сказал капитан и взглянул на подполковника. – Шинкаренко, говоря откровенно…

– Шинкаренко, говоря откровенно, – козел, – резко сказал Лукашин и поискал глазами пепельницу: – Курить у вас можно? Спасибо… так вот. – Он чиркнул зажигалкой, прикурил и сильно затянулся. – Шинкаренко – законченная мразь, якшается с криминальными авторитетами, баб с ними в саунах трахает. Полрайона гордится, что у них свой мент в вашей конторе. Не знай я Газиева, представление бы на него написал к чертовой матери.

– За него Ольховский подписывается.

– Максим, да пусть за него хоть наш губернатор, дай ему Бог счастья, подписывается. В розыске такая крыса завелась. А вы знаете, что Шинкаренко в тесных отношениях с Вовой Марухно?

Вова Марухно был районным смотрящим. Этого оперативники не знали, полагая, что капитан Шинкаренко подвизается в воровских кругах пониже.

– Вижу, не знаете, – правильно понял его Лукашин и снова затянулся, потом резким движением затушил сигарету в пепельнице. – А у Вовы Марухно в подручных ходит такой Лось, который ездит с Шинкаренко по району и чуть ли не за братана родного его выдает. А Лося несколько раз видели на бежевой «шестерке».

– Ну, разумеется. С побитым крылом, – язвительно сказал Демьяненко и тоже вытряхнул сигарету из пачки. – Стоило одному сумасшедшему написать петицию в прокуратуру, как милиционеры немедленно превратились в оборотней, которых нужно повсеместно истреблять. Да, Шинкаренко на руку явно нечист, но и в убийствах замешан быть не может. И не стал бы он молчать, если бы знал преступника. Каким бы подлецом он ни был, он все равно мент, и он понимает, что эту гниду, которая убивает, нужно остановить.

– Ты считаешь, что Мышин сумасшедший?

– А вы считаете, нет? Этот Мышин в прошлом году приносил в нашу бухгалтерию письмо о необходимости вынесения ему устной благодарности. Подписанное начальником ГУВД края. Учитывая, что он всю свою сознательную жизнь проработал механизатором, то к милиции имеет такое же отношение, как я к балету, но подпись была самая что ни на есть натуральная, и печать барышни приняли поначалу за настоящую. Хорошо, потом выяснили, что к чему.

– А за подделку его не привлекли?

– Нет. Документ – чистой воды провокация. Льгот не дает, преимуществ не предоставляет, а что подпись не та – так Мышин в фамилии Крашенинникова не две «н» написал, а одну, а в самодельной печати две ошибки. Все продумал.

– Что свидетельствует о ясном уме и трезвой памяти, – усмехнулся подполковник. – В общем, так, ребята. Я вас предупредил. Предупрежу сейчас и Газиева, а какие выводы вы сделаете, это уже не моя, как говорится, головная боль. На следующей неделе к вам выдвинется проверка, будут проверять, что сделано по убийствам за эти три года. И я советую, чтобы дела были в порядке, а то начнется карусель.

– Если они едут докопаться, то найдут причину. Идеальных дел не бывает.

– Я об идеальных и не говорю. Но если проверяющий откроет розыскное дело, а там вместо работы шашель бумагу ест, не обижайтесь.

Беспредметно поговорив еще минут двадцать, Лукашин отправился к начальнику розыска. Через полчаса напряженного разговора тот проводил зональника до машины, пообещал отчитаться после проверки и вернулся к себе. Настроение было поганым, да что там – препаршивым.

Примерно таким же, хотя и по другому поводу, было настроение и у участкового Центральной зоны капитана Мелешко. На его территории орудовал маньяк, а он даже предположить не мог, кого подозревать. Кроме того, на его же территории, в хуторе Темном, проживал и небезызвестный в районе гражданин Мышин, который после обнаружения очередного трупа принялся активно продвигать в народ свою идею о причастности к убийствам сотрудников райотдела, что у маргинальной части населения любви к милиционерам не прибавило. Центральная зона испокон веков славилась паленой водкой, наркоманами и неуклонным ростом квартирных краж. Работы у участкового было много, приверженцев и помощников – мало, а оттого с жуликами он особо не церемонился и душеспасительных бесед с ними не вел: попался – езжай в не столь отдаленные места, без тебя гнид хватает. За это Мелешко не любили и боялись, что, надо заметить, его совершенно не расстраивало.

Этим июньским днем, в то время как начальник уголовного розыска Газиев узнавал безрадостные новости от своего зонального куратора, Мелешко сидел в ТПМ и брал объяснение от Рогулевич Беллы Павловны, бывшей преподавательницы английского языка, а ныне и присно – безнадежно больной туберкулезом алкоголички по кличке Рогулька.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Рогулевич когда-то учила Мелешко и нещадно ставила ему двойки в дневник, за что дома будущего участкового столь же нещадно пороли. До сих пор Мелешко так и не смог преодолеть этого двойственного ощущения: привычной брезгливости к опустившейся старой пьянице и потаенного детского страха перед величественной Беллой Павловной, которую побаивался даже директор.

Когда Рогулевич шла по коридору, царственно поворачивая голову с высокой прической-«башней», всем хотелось спрятаться; на ее уроках стояла гробовая тишина, дети даже дышать боялись. Говорили, что один младшеклассник даже обмочился на уроке, потому что ему было страшно попроситься в туалет. Правда это или нет, никто так и не узнал, но Мелешко этот случай врезался в память, потому что он долго потом переживал, как бы не уделаться на уроке строгой «англичанки».

И вот теперь, каждый раз то разгоняя шалман дома у пьяной в дымину Рогульки, то оформляя ее административное задержание по 15.3 КоАП РФ, Мелешко во все глаза смотрел на бывшую учительницу, пытаясь понять, что же заставило некогда величественную даму превратиться в усохшую, шамкающую полубеззубым ртом старуху со скрюченными пальцами, с давно не мытой головой и дурно пахнущим телом.

– Белла Павловна, в котором часу вы пришли домой?

– В одиннадцать.

Рогулевич сидела на стуле, прижимая к себе правую руку и чуть покачиваясь. Глаза ее были мутные, но разговаривала Рогулька трезво, с утра если и опрокинула рюмашку-другую, то не больше. Накануне вечером ее избил сожитель, вывихнул руку и поставил под глаз свежий синяк; Рогулька была пьяна и милицию не вызвала, но наутро, почувствовав, что не может шевелить пальцами, отправилась в ТПМ с заявлением.

– Ваш сожитель уже был дома?

– Был. Ужратый, свинья позорная. Начал меня бить, я только…

– Белла Павловна, выражения выбирайте.

– А я че? Я выбираю… Я только сандали сняла, он начал меня по дому таскать. Мол, поздно пришла. А я че? Я ему сказала: я свободная женщина, встречаюсь с кем хочу, он меня тогда на пол бросил и давай ногами.

«Свободная женщина» шумно потянула носом.

– Я рукой закрылась, он мне давай руку тянуть, вывернул. Потом в глаз кулаком засадил, аж искры полетели. Ну, на коленях потом ползал там, прощения просил, водки мы с ним выпили бутылку и уснули.

– А почему только сейчас заявление подаете?

– Дык вчера ж ты бы меня бортанул, я ж бухая была.

Не согласиться Мелешко не мог.

– Желаете привлечь сожителя к уголовной ответственности?

– Да, – торжественно кивнула Рогулевич. – Пусть расплатится за свои грехи.

Сдерживая ехидную ухмылку, Мелешко закончил писать объяснение и протянул его Рогульке, та подписала, не читая. Ни единого сомнения в том, что через два дня Рогулька прибежит просить свое заявление обратно, когда поймет, что вместе с агрессивным сожителем уходит и ежедневная порция самогона. Но сейчас Белла Павловна была полна решимости отомстить за переливающийся под левым глазом фингал.

Распрощавшись с бывшей учительницей, Мелешко уселся было за отказные материалы, которых скопилось превеликое множество, как в кабинет без стука вошел, да что там – вплыл, гордо подняв голову, Мышин Григорий свет Викентьевич. В руках у него была увесистая папка.

– Здравствуйте, Петр Олегович, – басом прогудел Мышин и оглянулся в поисках стула. – Я к вам по делу государственной важности.

– Григорий Викентьевич, в настоящий момент у меня нет времени, чтобы…

– Никакие дела не могут быть важнее государственных, – широким жестом прервал участкового Мышин и, протерев ладонью скамью у стены, опустился на нее и раскрыл папку. – Я принес заявление о привлечении к уголовной ответственности гражданина Ельцина Бориса Николаевича.

Мелешко с тоской посмотрел в окно: на улице гуляли дети, торопились куда-то прохожие, им не было никакого дела до сумасшедшего Мышина и несчастного участкового, который должен будет его выслушать. Сомнения в том, что Мышин принес заявление не на покойного президента, а на его однофамильца, отсутствовали.

– Чем вам Борис Николаевич не потрафил?

– Не мне, не мне, не передергивайте. Это заявление подано в защиту неопределенного круга лиц. Считаю, что бывших прокуроров не бывает, и я, как и любой человек с погонами, должен пресекать злодеяния во всех эшелонах власти.

Приехали. Капитан Мелешко обреченно спрятал бумаги в стол и в который раз проклял несовершенство механизма принудительного помещения в психиатрическую лечебницу. Бывший прокурор-механизатор Мышин уже раскладывал на скамье документы, изобличающие скончавшегося президента в каких-то одному Мышину известных преступных деяниях. Рабочий день грозил затянуться…

…Белла Павловна Рогулевич неторопливо возвращалась домой. Ей было жарко, вывихнутая рука ныла. Дома наверняка сидит проспавшийся сожитель, который потребует объяснений, где она была все утро; ничего она не побоится, скажет, что в милиции. Обращается с ней, как с животным, вот она ему и отомстит.

Рогулевич сама не заметила, как докатилась до такой жизни – чтобы ее били и унижали. Пить она начала давно, после того как ушел муж. Она обожала супруга, старалась, чтобы он ни в чем не нуждался – зарплата у него была маленькая, муж работал лаборантом в институте, получал копейки, но Беллу это не смущало. Она занималась репетиторством, работала одновременно в двух школах – одна в Борисовском районе, другая в городе, с английским уклоном; брала на дом халтурки, подработки, переводила детские книжки. Деньги в семье были всегда. Только вот детей не было – еще в юности Белле вырезали матку. А муж хотел детей.

Несмотря на свою маленькую зарплату и вечную лень, он был обаятельным мужиком, у которого не было отбоя от женщин; он очень хотел увидеть свое продолжение в детях, потому что считал себя гением – естественно, непризнанным. Белла была согласна его на руках носить, дошла даже до того, что разрешила бы зачать ребенка с другой женщиной, лишь бы муж не уходил, но тот ушел – в один далеко не прекрасный день собрал свои вещи и объявил, что скоро станет отцом и нужен в другой семье. Развели их заочно. С тех пор Рогулевич стала пить.

Рядом с ней не было матери, которая поддержала бы ее – Белла росла с теткой, мать погибла, еще когда девочка была дошкольницей. Не было подруг – Белла всю себя отдавала любимому супругу. В школе учителя недолюбливали ее из-за постоянного стремления урвать побольше часов, побольше учеников для частных занятий, из-за нежелания общаться. А Белла действительно не хотела общаться с коллегами, у нее был обожаемый муж. И вот – он ушел и живет счастливо, и целует женщину, которая подарила ему сына и беременна вторым, а Белла в сорок с лишним лет осталась одна, без настоящего и без будущего.

Сначала она выпивала понемногу, потом стало тяжело собираться по утрам, идти на работу – и к вечерней дозе прибавилось два утренних стакана крепкого вина. Все сложнее стало собираться с мыслями. Белла отказалась от частных уроков, потом перестала преподавать в английской школе в Борисове. А потом ее уволили и из районной школы. Пятнадцать лет пролетели для нее, как один сумрачный похмельный день – она уже и не помнила, как все происходило, как была продана большая квартира и куплен домик-сарайчик в Кирпилевке, как появился сожитель Жека, как она дошла до того, что почти каждый вечер он бьет ее, а потом начинается совместная пьянка, иногда не только вдвоем; иногда у нее собирается целая когорта хуторских алкашей, и Петя Мелешко, которому она когда-то ставила двойки за ужасный английский, за шиворот вытаскивает их из дома, а потом, примостившись на краешке грязного стула, составляет очередной административный протокол…

Дома ее действительно ждал Жека. Пьяный и злой. От него сильно пахло.

– Ты где была? – встретил он Рогульку на пороге и замахнулся было, но пошатнулся и вынужденно изменил траекторию взмаха, вцепился в косяк двери. – Мне Ромча сказал, ты к мусорам ходила?

– Ходила, – с вызовом ответила Рогулевич и попыталась пройти, Жека не пустил. – Не стой, дай пройти.

– Зачем ходила?

– Заяву на тебя накатала. Ты вишь че сделал? – Она показала пальцем на синяк под глазом. – Штоб в следующий раз не делал.

– Ах ты мразь! – удивленно сказал Жека, отлепился от двери и сильным, точным ударом вмазал Рогульке в нос; что-то хрустнуло, а в голове взорвалась темным облаком боль. – К мусорам ходить?! – Он еще раз ударил ее, Рогулька уже не удержалась на ногах, повалилась на пол. Жека подскочил к ней и стал пинать ногами. – К мусорам ходишь, мразь! Ах ты сука, а щас ты че сделаешь?! А щас?! А щас?!

Рогульке было удивительно спокойно и тепло. Тело стало ватным и только подрагивало под ударами сожителя. Стало горячо-горячо в груди, у сердца; она открыла было рот, чтобы сказать, что ей жарко, как на нее упала темнота.

…Жека и не заметил, что уже десять минут кряду избивает мертвую сожительницу. Когда он выдохся и прислонился к косяку двери, чтобы передохнуть, то обратил внимание на неестественную позу Рогульки. Он подошел, потряс ее и понял, что женщина умерла. Ее лицо было спокойным, умиротворенным, как никогда в жизни. Жека сел за замызганный стол, уставленный немытыми тарелками с плесенью, допил остатки самогона и, размазывая по щекам пьяные слезы, пошел к участковому Мелешко сдаваться.

– Племянницу. Ищу. Это к вам?

Капитан Постовенцев, занимавшийся в отделе безвестно исчезнувшими гражданами и неустановленными трупами, поднял голову от бумаг.

– Простите? – переспросил он.

– У меня племянница пропала. Это к вам?

В двери стоял высоченный мужчина, почти подпирая головой притолоку. Плечи его занимали весь проем. Постовенцев не без уважения оглядел фигуру.

– Да, ко мне. Проходите. Вы опекун? – доставая протокол, осведомился Максим. Верзила недоуменно крякнул.

– Дядька я. Материн брат.

– А мать где?

– Лежит. Воет.

– Где… воет?

– В Кущино.

– А почему в Кущино? – Диалог становился все менее понятным. – Я могу принять заявление от ближайших родственников, от опекуна, от… не в интернате была племянница ваша?

– Почему в интернате? – насупился дядька. – У матери. Что за интернат?

– Я мог бы принять заявление от директора интерната. А от вас не могу. Нужно, чтобы мама приехала.

– Мать не может. Неходячая.

Постовенцев поднял глаза. Мать, по-хорошему, могла бы их и по «02» оповестить, и поехали бы они, как миленькие, так что предъявлять претензии к ее неявке было бессмысленно.

– Могу поехать, ее привезти, – размышлял тем временем верзила. – Потом отвезу. В кабинет занесу. Только она сидит плохо. Ей нельзя сидеть долго.

– Не надо, мы сами приедем.

– Тогда давайте я вас отвезу. Потом привезу.

Предложение было заманчивым, а сидел Постовенцев хорошо. Позвонив эксперту и привычно просмотрев наличие протоколов и бумаги в папке, он закрыл кабинет и следом за дядькой вышел из отдела.

Эксперт стоял возле ворот и болтал с «тумбочным»; когда он увидел, что поездка предстоит на джипе, а не на дежурной «буханке», очень обрадовался.

– Наконец-то. Весь зад отбил, пока с утра катались. – Он улыбнулся и пожал протянутую дядькой руку. – Михаил меня зовут.

– Валентин, – пробасил дядька, «пикая» брелоком сигнализации. – Надо вам такие же машины. Я ремонтирую мусор… гм. Ваши служебные. Иногда. Вы ж не догоните никого, если погонитесь.

– А мы ни за кем и не гоняемся.

– Потому и не гоняетесь. Они убитые все. А вы их добиваете.

Постовенцев вспомнил водителей служебных «УАЗов», душу вкладывающих в свои раздолбанные машины, и счел необходимым внести корректировки:

– Вы знаете, куда иногда ездить приходится? Наш район представляете по наличию дорожного полотна? Часто или машину, как вы говорите, убивать, или пешком километров десять идти.

– Да вы и так скоро пешком будете ходить. Они убитые все. А вы их…

– …добиваем, да?

– Ну вот просите такие, как у меня.

Эксперт влез в дискуссию, а Постовенцев из нее выключился и порадовался, что сел на заднее сиденье.

До Кущино домчались минут за двадцать. Дядьку вообще не волновало, что он везет сотрудников, и по трассе он «топил» под двести. Дом, к которому они подъехали, был старенький, полуразваленный, но светлый и чистенький.

– Заходите, – кивнул Валентин.

Эксперт сфотографировал табличку с названием улицы, а Постовенцев прошел в прихожую, бедную, без половиков, с деревянными полами, открывающую проходы в три занавешенных дверных проема.

– Валя? Лиза?

Слабый голос слева подсказал направление движения. Отодвинув занавеску, оперативник увидел лежащую на незаправленной кровати женщину – худую, с огромными кругами под глазами, с беспокойством мнущую платок в руках.

– Здравствуйте. Постовенцев моя фамилия, я по поводу вашей дочери.

– Вы нашли ее? – Женщина с надеждой приподнялась.

– Нет, сейчас возьмем у вас заявление…

– Быстрее надо искать. Лизочка очень хрупкая девочка, с ней что-то случилось!

– Будем искать. Давайте приметы сейчас запишем… фотографии есть у вас?

– Конечно…

Эксперт упаковал в пакетик расческу пропавшей, Постовенцев записал объяснения, прикрепил к протоколу фотографию; женщина расписалась; Валентин все это время стоял в проеме двери и вздыхал.

– Слышь, – прогудел он, когда сотрудники стали прощаться, – я ребят щас обратно отвезу. Потом приеду. Лекарства привезу.

– Хорошо. Лизоньку поищи тоже…

– Поищу, поищу. Ты лежи, я приеду.

– Лизоньку найдите, – снова прошелестела с кровати Валентина Олеговна. – Я за ради нее и живу только.

– Найдут, найдут, – махнул рукой брат. – Я в институт звонил. Поступила твоя Лизка. Загуляла на радостях.

– Лизонька бы не загуляла. Найдите девочку мою. – Женщина сделала усилие и села, тяжело дыша. – Что-то случилось, скорее найдите…

– Найдут, найдут.

Нашли Лизу через месяц.

Лето текущего года выдалось на редкость прохладным – температура воздуха стойко держалась на отметке 25 градусов, ни разу даже за июль, самый жаркий месяц, не перейдя риску «30». Часто шли дожди, после которых природа наполнялась свежестью, чистой прохладой. И было безветренно. Это и позволило трупу восемнадцатилетней Романовой Е. К. пролежать в пролеске между Кущино и Кирпилиевкой три недели, прежде чем его обнаружила выехавшая на пикничок подвыпившая компания.

Обычно мертвые тела, брошенные на земле, не закопанные и не прикрытые ветками, находят намного быстрее: под солнцем труп разлагается, запах гниения очень стоек и ветром практически не разбавляется, налетит легкий порыв – и далеко разносится густой зловонный шлейф, а там уже с подозрением тянут носами жители и прохожие, а некоторые отправляются определять источник сомнительного аромата.

В это же лето ветра почти не было, и лежал труп в теньке кустов, куда не попадали солнечные лучи, и температура воздуха была приемлемой, да еще и день через день лил дождь, так что тело гнило медленно, а запах сконцентрировался непосредственно вокруг трупа, на полянке. Компания же, собравшаяся хорошенько отметить день рождения одного из собутыльников, именно это место и выбрала для своего алкогольного пленэра – все были свои, кирпилиевские, и чтобы не ползти «на рогах» после выпивки к черту на кулички, решили далеко не идти.

Первой неприятный запах почувствовала девушка именинника, как более трезвая, а потом и все остальные. Самые смелые потащились к кустам посмотреть, вылетели оттуда с позеленевшими лицами. Прибывшая опергруппа некоторое время была вынуждена лавировать между блюющими подростками и следами их плохого самочувствия, пока всех не развели для дачи объяснений.

Было от чего вывернуть желудок – насильственная смерть прекрасной не бывает, а в случае с погибшей Е. К. Романовой труп еще был обожжен и успел разложиться: тут и видавшие виды оперативники морщились, а что взять с семнадцатилетних ребят, которые на словах, конечно, и Майка Тайсона побьют, и террористов остановят, а на деле, столкнувшись с жизненными реалиями, сбились в дрожащую кучку возле милицейского «уазика» и испуганно перешептывались между собой.

Ничего внятного они пояснить не могли, личность погибшей знакома подросткам не была, а даже если бы и была, то узнать в разложившемся трупе шапочную приятельницу не так-то просто. Тем более что труп был еще и изуродован: странные темные наросты, которые оперативники вначале приняли за следы гниения, оказались кусками одежды, ее жгли прямо на трупе. Волосы погибшей тоже сгорели, на это обратил внимание судебно-медицинский эксперт.

При вскрытии выявился перелом подъязычной кости – девушку душили; оказались повреждены два позвонка. Было ли половое сношение, разумеется, с ходу установить было невозможно, но эксперт смог сделать однозначный вывод: умерла потерпевшая до того, как ее облили горючим веществом (впоследствии установили, что бензином) и подожгли.

Личность установили сразу: на пальцах девушки осталось дешевенькое серебро, три колечка, а в ушах – обуглившиеся серьги, пластиковая бижутерия.

Приехавший на место происшествия Постовенцев вздохнул и без дополнительных уточнений и сверок с материалами оперативно-поисковых дел сообщил, что погибшей является Романова Елизавета Кировна, 1981 года рождения. По мнению эксперта, девушка погибла примерно 9–11 июня, никак не позже, а скорее всего, в тот же день, когда должна была возвращаться домой из Борисова.

Уголовный розыск снова постарался отыскать зацепочку, но бесполезно; единственное, что удалось оперуполномоченному Дягилеву, так это найти свидетеля – крепкую бабку, торговку домашними помидорами, место постоянной дислокации которой было напротив поворота на Кирпилиевку. Она показала, что девятого июня в послеобеденное время в сторону хутора повернули три машины, она обратила внимание на них, потому что в Кирпилиевский по проселочной дороге ездят редко, предпочитают потратить бензин на лишние пять километров в объезд, но сберечь на машине амортизаторы. Марки машин, разумеется, бабка не знала, но сказала, что одна из них принадлежала Ваньке Титаренко, который даже остановился и поболтал с ней, а две – непонятно кому, но были отечественного производства, одна бежевого цвета, одна красного. Вот и все.

Незамедлительно допрошенный Титаренко отпадал сразу: возвращался он из борисовской горбольницы с женой и маленьким ребенком, что бабка охотно подтвердила. У Романовой знакомых на красных или бежевых автомобилях не было, о чем уверенно сказала мать погибшей. Это было последнее, что она сообщила следователю – через неделю в Кущино, в маленькой спальне, соседи обнаружили труп Романовой Валентины Олеговны, повесившейся на поясе от собственного халата. На кровати были разбросаны фотографии Лизы.

– Макс! Там к тебе… потеряшка.

Постовенцев посчитал до трех. Рабочий день закончился два часа назад, он не дежурил, и со стороны Березяка было абсолютно несправедливым ловить его на выходе и определять как главного по неопознанным. А уж тем более после того, как указанному Березяку сделали «страшные глаза» и помотали головой. Но Вася Березяк – человек, лишенный понимания нюансов; он стоял, полный готовности помочь, рядом с пожилой парой. Таких образцовых, хорошо одетых и подтянутых стариков в уголовном розыске Постовенцев давно не видел.

– Простите, что мы не в рабочее время, – извиняющимся тоном сказала пожилая дама. – Мы два часа назад прилетели из Ноябрьска.

– Из Москвы, – поправил ее спутник.

– Из Москвы, – кивнула дама, – но в Москву из Ноябрьска. У нас пропала дочь. Редяка Мария Романовна. Она перестала выходить на связь два месяца назад.

«Спохватились», – удивился про себя Постовенцев.

– Вы уверены, что пропала на нашей территории?

– Да-да, она жила здесь, в вашем городе.

– В пригороде, – снова меланхолично поправил муж.

– В пригороде. Дело в том, что мы попали в страшную аварию в середине июня и очень долго не могли прийти в себя.

Дама рассказывала спокойно, но Постовенцев отметил, что она «ломает» пальцы. Капитан вздохнул и пригласил пару в свой кабинет.

– Вам водички, может быть?

– Нет-нет, спасибо. – Она присела на край стула, муж остался стоять. – Как только я пришла в себя, я сразу проверила, не звонила ли Маша, но звонков не было. Ей мы тоже не смогли дозвониться, телефон выключен… У Федора здесь живет первая супруга, он попросил ее поехать к дочери домой, но там было заперто. Соседка сообщила, что Машеньку видела в начале июня…

Дама закрыла глаза, покачнулась, муж подхватил ее, придержал за плечи.

– Все хорошо, Феденька… ты не мог бы написать заявление? Я хочу выйти на свежий воздух…

– Тебя проводить?

– Нет-нет, я сама… вот, возьми паспорт мой, если нужно… там и фото Машеньки… она поздний ребенок мой, знаете… простите.

Она поднялась, слабо улыбнулась Постовенцеву, снова извинилась и медленно вышла из кабинета; муж проводил ее глазами, сел на стул.

– Фотографию дочери можно?

– Конечно. – Федор достал снимок, положил изображением вниз. Постовенцева это удивило, мужчина заметил реакцию. – Это ее дочь, не моя. Все нервы вымотала моей супруге, все деньги из нее вытрясла. Супруга еле оправилась после аварии, и вот, лететь за четыре тысячи километров искать эту… недостойную девицу.

– Что вы имеете в виду под «недостойной»? Я спрашиваю, чтобы примерно представлять, кого искать…

Федор коротко изложил суть. Падчерица была капризной, истеричной, взбалмошной. В Ноябрьск с матерью переезжать отказалась, заставила купить ей квартиру в Южном-2; нигде не работала, жила на содержании матери, высылавшей ей свою пенсию; постоянно играла на чувстве вины, что ее бросили. Мать в ней души не чает, фотографию на стенку повесила, все надеется, что дочка внуков родит и попросит помощи, и тогда семья воссоединится, хотя он, Федор, вообще против того, чтобы эта мерзавка как-то касалась его жены.

Постовенцев внимательно слушал, перевернул снимок. В глаза бросился большой длинный нос, бородавка на щеке – он присмотрелся внимательнее. Нет, ошибки быть не может. Хорошо, что мать вышла на свежий воздух.

– Перебью вас, позвольте… – Оперативник кашлянул. – У меня плохие новости.

– Какие?

– Ваша падчерица… Она погибла.

Федор некоторое время смотрел на Постовенцева молча.

– Не такие и плохие, – буркнул он, но опомнился. – Простите меня… несу черт знает что. Жена только оправилась… Боже ты мой. Как это случилось?

Из какого-то чувства досады за фразу «неплохие новости» Постовенцев назло и очень подробно описал, как и в каком состоянии обнаружили падчерицу собеседника. Тот держался до сообщения о бутылке во влагалище, потом побледнел и дважды сильно выдохнул.

– Какой кошмар! Этого не пожелаешь даже врагу, а она мне врагом не была. – Он на мгновение прикрыл глаза. – Я могу попросить ничего из этих обстоятельств не говорить жене? Умоляю, она слишком слаба, я не могу рисковать. И о смерти ей боюсь говорить. – Вот теперь он не держался так независимо, как до этого. – Прошу вас… Я оформлял удочерение, я сам могу пройти все процедуры, чтобы жена только не знала…

Постовенцев уже жалел, что поддался эмоциям.

– Разумеется, – кивнул он. – Но то, что умерла, сказать придется, вы же понимаете.

– Умерла, но не зверски убита! У нее были проблемы с сосудами, я преподнесу так, что внезапно оторвался тромб…

– Я буду молчать, – повторил Постовенцев. – Только с моргом сами определитесь. Там опознавать… то еще зрелище.

– Разумеется, я сам опознаю. Я сам и заключение заберу, чтобы она не читала… там уж придумаю, как жене не показывать. Это… завтра, да?

– Да, – с облегчением, что тот не настаивает на немедленных формальностях, сказал Постовенцев. – Приезжайте к девяти утра к моргу. Я тоже подъеду.

Когда за Федором закрылась дверь, оперативник поймал себя на подленькой мысли – он чувствовал облегчение, что хотя бы по поводу этого убийства не будет жалоб в прокуратуру. Потому что та, которой было бы небезразлично наказание преступника, будет уверена: ее дочь скоропостижно скончалась от болезни…

Помимо «серии», а также других убийств, не связанных с ней, в уголовный розыск постоянно поступали сведения о других столь же малоприятных преступлениях – разбои, грабежи, кражи, угоны, телесные повреждения разной степени тяжести и проч., и проч. По всем ним так же следовало работать, поскольку независимо от степени важности объекта преступления спрашивали по всем практически одинаково.

Сейчас дежурный оперативник выехал на ограбление в особняке на другом конце района, «второй номер» опрашивал девушку по краже телефона, Постовенцев проверял свои ДОУ, Демьяненко работал по запросам, накопившимся от различных органов. Все были заняты, только Вася Березяк стоял посередине кабинета и рассказывал, как выезжал на своем дежурстве на драку и чуть не огреб сам.

Как раз в это время к подчиненным заглянул начальник розыска.

– Макс, сегодня по неопознанным в пять часов ВКС, – сообщил он. – Подготовь все, вместе будем, подскажешь мне, если что.

– Хорошо, – без энтузиазма ответил Постовенцев.

– Мне одно непонятно по этим трупам, – задумчиво сказал Вася Березяк. – Он… преступник, то есть… почему он продолжает? Ну, возможно, ему это надо, раз он маньяк, но… он не боится?

Газиев посмотрел на сотрудника:

– Раз он остается безнаказанным, то и продолжает, что непонятного? Ему нечего бояться. Каждый раз он оставляет труп, и каждый раз его, как он считает, никто не ищет; даже самый осторожный преступник уверует, что может продолжать до бесконечности.

– И какой тогда выход? Как, когда он остановится?

– Или мы его поймаем, – пожал плечами Газиев. – Или он умрет.

Начальник розыска вышел, а Березяк остался стоять и смотреть перед собой.

– Знать бы, что раньше! – сообщил он в пустоту. – И что лучше.

К обеду Постовенцев разгреб свои дела и составил короткую, но емкую справку для предстоящего совещания. За это время поступило еще три сообщения о преступлении, по которым надо было работать.

– Приветствую. – Как всегда, голос дежурного Бонина в ночи звучал до отвращения бодро. – Ты спишь, что ли?

Эта шутка за годы его работы надоела всем до зубовного скрежета – кроме, разумеется, самого Бонина, который остроумнее ничего и представить не мог.

Постовенцев перевернулся на спину, кашлянул и спросил хриплым голосом:

– Который час?

– Ноль три двадцать две! Ты у нас сегодня «вторым номером»?

– Нет. – Постовенцев помолчал, вспоминая. – Терещенко.

– А мне сказали, что ты.

– Кто сказал?

– Ну… тут так: Терещенко трубку выключил, я звоню Газиеву, спрашиваю, что делать, он говорит – дозванивайся, я говорю – не могу, он – тогда Постовенцева поднимай.

У Максима внутри начала подниматься волна ненависти.

– Меня никто не предупреждал. Я не в районе. Ищите другого. Где Березяк?

– «Вне зоны действия». Так что собирайся, трупик нехороший нашли. Около вашего любимого хутора.

– Ты не услышал меня? Нет меня в районе. Буди кого хочешь.

– Да как же нет, когда ты дома спишь. – Бонина ничем было не пронять.

– Мать твою… – высказался Постовенцев в трубку, когда на том конце линии дали «отбой». В такие моменты хотелось проклясть все на свете, и в первую очередь – службу. Интересно, а если Постовенцев будет, заступая «вторым номером», выключать телефон, как это систематически делает Терещенко? Сколько он продержится? И главное, как четко все просчитывает, гад. Поговаривали, что, заступая «первым», Терещенко «подмазывает» дежурных, чтобы о серьезных происшествиях докладывали уже после восьми утра, когда он меняется; так это или нет, достоверно никто не знал, но за последние годы у Александра действительно не было ни одного более-менее сложного преступления.

С кем поменяться? Дягилев отдежурил, Шинкаренко вернется только завтра. Демьяна поднять – совесть не позволит. Максим вздохнул и, тяжело поднявшись, поплелся на кухню за холодной минералкой. Что он там говорил, этот попугайка? Нехороший трупик… около… хутора… любимого хутора?

– Дежурная часть, Бонин!

– Что ты там говорил? Какой хутор? Что за труп?

– Хутор Темный. Трупик женский. Мелешко лучше набери, я его уже поднял.

Чертов Темный! Да что за проклятие на нем последние годы?! Ни одного разбоя, если кражи или драки, даже серьезные, – так Мелешко на месте разбирается, до отдела не доходит, а вот что с трупами связано – так это туда хоть экскурсии проводи!

Сон и похмелье улетучились. «Нехороший трупик…»

Трупик был действительно нехороший. Надо сказать, очень даже. За Постовенцевым заехал Королев, который всю дорогу то ругался, то повторял, как мантру: «Только не из “серии”, только не из “серии”». Это вызовы в Управление, проверки прокурорскими, постоянный прессинг руководства, и – вопросы, вопросы, вопросы… Шесть убийств прошлых лет – и все не раскрыты! Пусть бы оказалось это, как ни цинично звучит, очередным «простым» убийством или вовсе даже не убийством – сам умер человек, а над трупом надругались…

Мимо.

Тот же почерк, та же картина – только тело лежит лицом вниз. Снова – девушка, снова – труп сожжен, и снова – чертов хутор… Цвет одежды определить невозможно; на одной ноге удержалась красная босоножка, вторая была босой. Ноги ниже колена не обгорели, но на остальное, особенно на лицо после того, как эксперт перевернул труп, смотреть было невозможно. Жуткий оскал, черный череп, куски пригоревшей к телу кофты, скрюченные руки, прижатые к телу, скрюченные пальцы… Скрюченные?

– Ее что, живую жгли?

– Вероятно, да. Видите следы – возможно, каталась по земле, пытаясь сбить пламя. Но ее чем-то остановили – может, по голове стукнули, сразу не скажу.

– А сколько времени прошло?

Эксперт задумался.

– Недели две, наверное. Не больше. Плюс-минут два-три дня, точнее скажу утром.

– А примерный возраст? Судя по ногам, молодая…

– Ну да, от двадцати до тридцати пяти… Завтра, завтра. Дальше диктую…

Королев снова стал записывать. Постовенцев мог сказать точно: таких пропавших без вести у него не было. Дополнительная работа по установлению личности… Пальцы снова сожжены, как и лицо…

Преступник ничего не взял – кроме документов из маленькой сумочки, которая валялась рядом с трупом. Хотя, возможно, документов она с собой и не брала… Сумочка обожжена, цвет непонятен, но похож на красный… В ушах жертвы – маленькие золотые серьги, на обуглившемся пальце – кольцо. Постовенцев пригляделся к лицу, торопливо записывая приметы. На челюстях отсутствовали зубы: один на верхней, два на нижней.

– Ей что, зубы выбили? – уточнил следователь.

Эксперт покачал головой.

– Ранее были удалены. Видишь, осколков нет, и другие зубы уже успели чуть съехаться. Кстати, Максим, можешь написать – сверху справа две коронки на коренных зубах, металл.

– Спасибо.

– Есть такие в твоей картотеке, Макс?

– Точно нет.

– Жопа! – сказал Королев. – Седьмая, да еще и неустановленная. Виктор Саныч, а у вас никто не пропадал, а?

Мелешко был мрачнее тучи и даже не ответил – просто покачал головой. Что ж такое, как прокляли его район, подумал он теми же словами, что и недавно Постовенцев. Опять завтра «всеобщий сход», опять он худший и не проводит работу с населением… Чтоб он сдох, этот убийца!

После осмотра места происшествия, сбора вещдоков, получения объяснений у перепуганных рыбаков прошло около трех часов. Дальше механизм был ясен и отработан…

Максим не отказал себе в сомнительном, но все же удовольствии позвонить сразу по прибытии Газиеву и доложить обстановку, а потом выслушать душевные проклятия в адрес как убийцы, так и рыбаков. Заодно и указания получил – утром Демьяненко и Дягилев вместе с Мелешко вернутся сюда, а первоочередной задачей Постовенцева является установление личности погибшей. В этом смысле – хорошо, что выехали не Терещенко и не Березяк…

Оставив Мелешко с постановлением о назначении СМЭ дожидаться приезда «похоронной команды» и возвращаясь в отдел вместе с Королевым и задремавшим на заднем сиденье судмедэкспертом, Постовенцев думал, где и что они проглядели. Семь убитых одним и тем же способом. Стабильно. Каждый год. Почти на одном и том же месте. Трижды хутор и окрестности выворачивали сверху донизу – безрезультатно. Недоработки… может быть, но неужели этот псих умнее всех? Мелешко жаль, сегодня такой перекошенный стоял…

В дежурке ему сообщили, что Терещенко уже сменился после суток (верх цинизма!), а Березяк пока на краже в поселке им. Первого Мая. Пока совещание, пока доклад, пока обсудили с ребятами, пока первая чашка кофе… Теперь – заполнение карточек на неопознанную, составление запросов. Спать хочется так, как будто уже ночь…

В дверь постучали. Постовенцев, только присевший на стул, крикнул: «Входите!» – и, увидев вошедшую, мысленно застонал – при этом от души надеясь, что на его лице не возникла гримаса ужаса. В кабинете вновь появилась Ведиляева А. А.

«Боже, – подумал он, – за что еще и ее…»

– Здравствуйте, – говорить весело никто не обязывал, поэтому приветствие вышло мрачным. – Чем обязан?

– Предложите мне присесть.

– Присаживайтесь, – обреченно сказал капитан. Старая песня о главном-2… – Слушаю вас.

– Попрошу вас записывать. С прошлого раза вы так и не научились?

– Изложите… – бороться с ней было бесполезно. – Хорошо, в чем дело? Печатаю на компьютере, с вашего позволения.

– Разумеется. У меня пропала дочь.

– О господи, – не удержался Постовенцев, – опять не можете зайти в дом без милиции? Анастасия Александровна, если вы…

– …Я не знаю, где она.

Капитан вдруг отметил, что бабка держится не так, как в прошлый раз – волнуется, и, как ни старается скрыть дрожь в голосе, на словах «пропала» и «не знаю» промелькнула неподдельная, искренняя тревога.

– Она ушла из дома своего сожителя две недели назад. На работу. И с тех пор ее никто больше не видел. Она действительно ушла, я провожала ее на автобус. Аня, – голос снова дрогнул, – хорошая девочка, несмотря на то что сбежала от меня тогда. Ее нет две недели, телефон недоступен… я уже сидела до последнего, не приходила к вам, ждала…

У Максима начали закрадываться нехорошие сомнения.

– А к сожителю ездили?

– Конечно. Он во дворе вашем. Он пил все это время… думал, бросила она его. Вчера, – Ведиляева вздохнула, – вечером я к нему приехала, из запоя вывела. Трясет его, но со мной пошел, показания давать, или что там надо…

– А в чем она уехала из дома?

– Платье красное, сверху белый жакет, с собой сумочка… маленькая… тоже красная, и босоножки красные.

– Украшения на ней были?

Вопрос был задан уже обреченным тоном. Седьмой труп опознан.

– Да, в ушах серьги золотые, маленькие такие, с камешками, и на пальце кольцо, тоже золотое, с цветком.

– Анастасия Александровна…

Ведиляева – теперь уже не «карга» и не «бабка», а почтенного возраста женщина со строгим лицом, – замерла. Даже руки перестали дрожать.

– Я вас слушаю, – спокойно произнесла она.

– А зубы у вашей дочери все были целые?

– Нет. Не хватало правого переднего клыка. Верхнего. И двух зубов внизу, клыка и следующего. И две металлических коронки на коренных. Тоже сверху, справа.

– Анастасия Александровна… Нам… нам нужно будет проехать на опознание.

– Хорошо.

Ведиляева оставалась совершенно спокойной, и вот это было хуже всего. С ее характером такое ледяное спокойствие – это признак приближающегося инфаркта. Лучше бы уж пусть орала, что милиция ничего не делает…

В морге Ведиляева вела себя так же – отрешенно-спокойно. Хотя от ее дочери осталось мало чего, воспринимаемого нормальной человеческой психикой, она внимательно осмотрела труп, после чего повернулась к Постовенцеву и сказала:

– Да, это Аня. Где подписывать?

И снова – все то же спокойствие. Ведиляева поставила подпись в протоколе опознания, затем – под дополнительным объяснением, наскоро «накиданным» Постовенцевым, и снова подошла к трупу.

– Как она обгорела?

– Бензином облили после смерти и подожгли.

– Точно – после смерти?

– Абсолютно точно.

– Хоть это хорошо. – И Ведиляева вдруг, пошатнувшись, схватилась рукой за сердце, царапая кофту, начала судорожно хватать ртом воздух. Постовенцев успел ее подхватить до падения; лицо женщины стало иссиня-белым, глаза закатились.

– Анастасия Алексанна! Кто-нибудь!

Прибежал эксперт, попытался помочь. За минуту приехал реанимобиль, дежуривший у больницы и тут же вызванный санитаркой, – бесполезно. Ведиляева скончалась от обширного инфаркта, судя по всему, еще на руках опера.

Постовенцеву было так плохо на душе, что он не поехал в отдел, а отправился на речку и долго сидел в машине, выпивая и не чувствуя ни опьянения, ни вкуса спиртного.

Допросы, допросы, допросы… Обыски, опять допросы… За нераскрытые убийства плотно взялись «наверху», и дня не проходило без разгромных совещаний. Демьяненко переселился на работу, Дягилев забросил все текущие дела и пытался восстановить картину и объять мир. Постовенцев, с ужасом ожидавший очередной «потеряшки», и вечно ищущий приключений Березяк помогали по мере сил. Шинкаренко сказал, что «он за всех работать не нанимался», а Терещенко ушел на больничный.

Газиев был одновременно везде, но основное легло на плечи двух оперов по линии особо тяжких преступлений. Оба Управления, СК и МВД, а также районная и краевая прокуратуры, кажется, дай им волю, четвертовали бы сотрудников.

И снова – пустота…

Мелешко тоже досталось – правда, по касательной, но участковый переживал так, как будто это, как мрачно выразился Дягилев, «личная месть». Все понимали, что вина не его, что, будь у него в районе хоть одна зацепка, он бы душу вытряс, но убийства раскрыл; но опять же – почему его территория? Кого он проглядел?

В наконец-то наступившую субботу Демьяненко собрался выспаться, но если не судьба – то не судьба. В семь утра позвонил дежуривший Рома Дягилев и сообщил новость, от которой и сон слетел, и предвкушение выходных пропало.

– Леш, извини, если разбудил, но это же наша тема… в общем, Мышин явку написал по всем трупам серии. Мол, специально тогда заяву приносил, чтобы понять, кто умнее – он или мы.

Демьяненко сел на кровати и помотал головой.

– Да бред. Кто его задержал, явку отбирал?

– Никто. Там не явка, там просто… короче, он повесился, а дома на столе письмо в конверте на имя Рушникова. Дочь вернулась со смены, обнаружила труп. Письмо мы изъяли.

Демьяненко поднялся и поковылял на кухню налить воды.

– Ерунда это все, – через пару секунд сказал он. – Какой из Мышина насильник. Тем более у него автомобиля нет.

– Написал, что использовал такого Фирко Олега, у него есть авто. Фирко подвозил, а Мышин ждал его в определенном месте. А насчет насилия – принимал возбудитель каждый раз. Один раз, с Редяка, не получилось, он ей бутылку всунул.

«Утро должно начинаться с приятного», – мрачно подумал Демьяненко.

– Ладно, разберемся. Газиеву звонил?

– Да, он сказал тебя поднимать. Сам к одиннадцати будет.

– Приеду через час. Ерунда, – повторил капитан.

– Ерунда или нет, а описано все четко.

– Тогда звони Постовенцеву и дергай его тоже. Тебе же сменяться скоро.

– Да ну куда уж, с такими новостями…

– Следаку сам позвонишь?

– Давай лучше ты, – хмыкнул Рома, – меня там недолюбливают. И в семь утра вряд ли я их обрадую своим звонком.

– Ладно, приеду, прочитаю, определимся…

Меньше чем через час капитан уже читал написанное знакомым кривым почерком письмо покойного Мышина, озаглавленное: «Явка с повинной: устал быть неузнанным». Стиль точно его, не отнять, не прибавить. Мелешко показывал заявление Мышина в отношении президента – заголовком служила фраза: «Разоблачения в помощь уставшему народу». «Усталость» покойный вставлял куда надо и куда не надо.

Демьяненко не мог не поразиться деталям в «явке», которые могли знать в таком объеме лишь сотрудники, работавшие по серии. Все расписано так тщательно, словно Мышин после совершения преступления каждый раз садился рядом с трупом и заносил подробности в дневник. Чтобы не забыть.

Об отношениях с Фирко написал коротко: парень психически не здоров, но это незаметно; возил девушек потому, что Мышин часто разговаривал с ним по душам, и Фирко было приятно исполнить просьбу; о том, что происходит дальше, тот не знал, отходил в машину и включал музыку. Кается, просит не винить, насилие ему нужно было в те дни, когда приходил бес и говорил, что делать. Устал от беса, устал убивать, не хочет дальше жить. Все. Финиш.

И все же что-то царапало.

Демьяненко пересмотрел «явку» еще раз, «наискосок». Что-то ему не нравилось. Все не нравилось, если быть откровенным. Полный бред в форме свободного рассказа, но откуда столько подробностей. Нужно было ехать к Фирко, но сначала понять, откуда взялось чувство неправильности. Он хотел было позвонить Дягилеву, но тот в нужный момент явился сам, «по форме», но уже разоружившись. Глаза у него были красные.

– Ты вообще не спал, что ли?

– Вообще. Вчера как зацепились на одном грабеже… А тут две кражи и, как назло, в двух разных местах района. Главное, до десяти было тихо, а потом пошло-поехало. Вот, в полседьмого только и вернулся, а тут бац – новости и конвертик. Прочитал?

– Прочитал. Не так тут что-то, Ром.

– Что не так? – Дягилев плюхнулся за стол, достал сигареты и закурил. – Не морочь голову. Признался, повесился, радуйся. Даже выводки делать не надо.

– Все равно – не так.

– Демьяненко, не делай мозги. Хочешь, экспертизу почерковедческую и эту… авторскую, как ее… проведи! И перекрестись. Следаку звонил?

– Нет еще. И все-таки не то что-то, – как заведенный, повторил Демьяненко. – Не нравится. Ладно, вселился бес, устал убивать, но тут настолько все точно записано, как будто у Мышина память – как компьютер. И без эмоций.

– А у него и так память, как компьютер. Живой человек столько заявлений не накропает. Демьяненко, – Дягилев со злостью затушил окурок в пепельнице, – не пойму, тебе работы мало? Есть явка – пляши, с нас «серию» снимут. Наградить не наградят, но геморроя поубавится.

– Память, как компьютер, а точные даты не везде ставит. Тут три «примерно в середине месяца».

– Значит, забыл.

– А остальное почему-то не забыл. И вот у нас как раз три девушки пропали без конкретной даты. И что-то еще есть…

– Короче, хочешь заниматься психоанализом – это без меня.

Дягилев поднялся, потянулся и зевнул.

– Следаку-то позвони. Я отписался у всех, сейчас домой, к обеду приеду.

– Да высыпайся уж… выходной день…

– Вместе же по этой пакости работаем.

– Постовенцеву позвоню, если что. Это и его тема тоже.

– Ну, как знаешь. Я ушел.

Когда за Романом закрылась дверь, Демьяненко еще раз просмотрел «явку». Все-таки что-то ему мешало. И еще ему очень сильно мешал тот факт, что «явка» была написана разными ручками – и как будто в разное время.

На улице Дягилев столкнулся лицом к лицу к подъехавшим раньше начальником угро, тот был настроен примерно так же скептически, как и Демьяненко.

– Здравствуй, Ром… Что там за явка с повинной? Обоснованная?

– Более чем. Там не совсем явка, но… да вы ведь сами читать будете.

– Буду. Но Мышин… – Газиев покачал головой. – Ладно, будем проверять. Кто на месте?

– Демьяненко.

– Хорошо. Езжай домой, у тебя глаза, как помидоры. Надо будет подъехать часам к трем, учти.

– Да, я уже Алексею сказал, к обеду буду.

– К трем будь.

Они пожали друг другу руки, один шагнул к крыльцу, а другой повернул к своему автомобилю. Дягилев, выходя, заметил, что на скамейке сидела и ждала кого-то заплаканная девушка; увидев, что оперативники расходятся, она вскочила и быстро пошла к ним, вытирая нос платком.

– Простите, пожалуйста! Одну минуту! Подождите!

Красный нос девушки распух, на щеках остались полоски слез. Опера остановились.

– Ждем, – сказал Газиев. – Вы?

– Я дочь Георгия Мышина, Арина. Мне сказали, что здесь занимаются… что здесь розыск…

– Да. Слушаю.

– Папа ничего этого не делал. – Девушка всхлипнула. – Мне дядя Гриша рассказал… участковый наш… Это не папа. Он у меня фантазер был, внимания все время хотел… писателем когда-то хотел стать… вот и выдумал все.

– Разберемся.

– Да поймите, это все выдумки! Из головы брал!

– И подробности с мест преступлений из головы брал? – скептически спросил Дягилев.

– И их тоже! Может, слышал что от кого!

– Он дружил с кем-то из… ранее судимых, может?

– Он вообще ни с кем не дружил. Жалобы только носил на всех подряд, думал, что, может, кому интересно читать будет… – Девушка снова заплакала. – Он дома все время сидел, писал… Не мог он кого-то убить, он кур не убивает! Не мог он такое…

– Разберемся, – снова, но уже мягче сказал Газиев. – Мы еще увидимся, хорошо? Будьте дома, приедем.

Арина Мышина закивала.

– Конечно! Только папа правда не мог…

– Арина, – спросил Дягилев, – а Фирко Олег вам знаком?

– Кто? – переспросила она. – Фирко? Нет, незнакомая фамилия.

– А кто-то знакомый или родственник по имени Олег есть?

– Ну… одноклассник был, Олег Киреев… сосед у нас, дядя Олег… – Девушка снова вытерла нос. – Извините… это правда не папа.

– Хорошо. Давайте номер телефона.

Она продиктовала номер телефона и попросила показать, в какую сторону идти, чтобы добраться до районного морга. Дягилев показал остановку маршруток…

Мать Арины Мышиной в 1992 году уехала на заработки в Москву и не вернулась. Отец сначала пытался найти ее своими силами, одновременно подавая заявления как в районный, так и во все московские отделы милиции, которые нашел по справочнику. Оказалось, что она просто устала жить в бедности, устала тащить всю семью… а там нашла себя. Через два года она прислала короткое письмо Арине, в котором попросила прощения. Письмо было без обратного адреса.

Больше десяти лет девушка жила вдвоем с отцом. Своеобразный, занудливый, педантичный, но добрый и искренне любящий дочь, днем он работал механизатором, а по ночам писал рассказы, надеясь, что получит гонорар и сможет обеспечить ей безбедное детство. Когда из редакций не пришло ни одного ответа, отец – всегда бывший не от мира сего – стал «репортером, уставшим от несправедливости». Услышав о краже арматуры из соседского двора, за ночь мог настрочить три заявления в милицию, прокуратуру и Госдуму. Над ним смеялись, но Арина всегда жалела его. С годами он стал терять разум, но оставался таким же добрым, безобидным и слабым человеком.

И сейчас, трясясь в маршрутке, Арина Мышина думала только о том, как помочь ему, уже покойному, остаться в памяти окружающих таким же беззлобным занудой. Но не жестоким убийцей.

В этот момент о том же размышлял в ПОМе участковый Мелешко.

Газиев, прочитав «явку», поднял брови и посмотрел на Демьяненко.

– И?

Тот молчал.

– Позвонил я Карпову, он будет вот-вот. Сейчас ты с ним к Мышину домой, на обыск, а Постовенцев пусть с кем-нибудь по адресу этого Олега едет. И наверное, тащит всех в отдел, потом Карпов их допросит… и девчонку эту, дочку. Что сам думаешь?

Демьяненко покачал головой:

– Не знаю. Проверять надо.

– Да… проверять, разбираться… при обыске все обшарьте, Леш, может, там записи какие или еще что, сам знаешь… В курсе держи меня.

Демьяненко кивнул, поднялся и вышел; как было бы все «в цвет», если бы нашли при обыске дневник Мышина с записями о преступлениях! Но отчего-то он был уверен: таких записей не существует.

Под кабинетом уже торчал Постовенцев, забывший ключи. Капитан впустил коллегу, сунул ему под нос «явку» и терпеливо дождался, пока тот прочитает опус до конца. Постовенцев читал быстро.

– М-да, – протянул он, откладывая листы, – кто бы мог подумать. А ты чего такой напряженный?

– Макс, ну вот не нравится мне что-то в этой истории. А что – не могу понять. Несоответствие какое-то.

– Он пишет как под диктовку, – задумчиво сказал Постовенцев. – И энергетики не идет никакой от этой… «явки усталости». Понимаешь? Маньяк бы стал расписывать, как он это делал, во что был одет, кричала девушка, не кричала, сбивался бы… кстати, и конкретики нет. Привезли, изнасиловал, облил, поджег, уехали. Хоть бы «стояла солнечная погода» написал, он же графоман, ему чем больше строк, тем лучше. А тут – как протокол. Хоть и с добавлениями самого Мышина вроде «прокатился слух о чудовищных преступлениях», «устал ждать и вновь вышел на тропу охоты». А дальше – снова четко, как в уголовном деле.

– Тут еще что-то есть… А понять не могу. Ты обратил внимание, конечно, что ручки разные? И почерк меняется, он не в один день это все написал.

– Может быть, усложнять не будем?

– И ты туда же, – с досадой сказал Демьяненко. – Дягилев мне все утро – «не усложняй», сейчас ты начинаешь. Кстати, ищи себе напарника, сейчас поедешь к Фирко.

Дом Олега Фирко, располагавшийся на отшибе соседнего хутора, впечатление производил двоякое. Покосившийся, местами со вставленной вместо стекол фанерой, давно не мытыми окнами, он тем не менее не выглядел заброшенным. Забор был недавно покрашен, рядом с калиткой бродили разноцветные куры, а дальше, как успел заметить по дороге любопытный Березяк, со склона вниз, из другой калитки, шел спуск к реке. В темной воде, не отдаляясь от тропки, плавал десяток плотных гусей. Во дворе сохли простыни и женские вещи, у клумбы с ноготками валялся детский велосипед; но дверь была закрыта, как и ставни. Женщина, подметавшая на крыльце соседнего дома, услышала мотор и с интересом посмотрела на машину.

– Здравствуйте! – вылезая из-за руля, крикнул Демьяненко. – А сосед ваш дома, не знаете?

– Олежка? Не, нету, он в больничке.

– В какой?

Женщина отложила веник, пошла навстречу: ни малейшего следа тревоги на лице, только интерес.

– Так в психиатрической. В городе. У него же обострение каждый август. Вы из милиции?

– А вы откуда знаете? – наивно удивился поехавший с Алексеем Березяк.

Женщина засмеялась вслух:

– А шо я, милицейских не видала?

– Скажите, у вас есть машина?

– Да. – Женщина указала подбородком куда-то в глубь двора. – Мужа моего, в гараже стоит.

С ее разрешения, опера отправились в гараж, где их ждал старенький кирпичного цвета джипик.

– И у Олежека машина есть, – словно отвечая на их мысли, сказала женщина. – Но ее Ленька взял, сосед, он за комбикормом поехал. Олежке-то сейчас она ни к чему, пока он в больничке.

– А что за машина?

– «Жигуль» бежевый.

– Номера, случайно, не помните?

– Сынок, да на черта они мне, – удивилась женщина. – Я и свою-то не помню.

– А Олег, когда дома, дает кому-нибудь автомобиль? – влез Березяк.

– Дает. Да всем почти. Соседям нашим вон – Леньке Кривому, Димке, Кышам давал…

– Кому?

– Кышам. Кыш фамилия у них. Кто на рыбалку подальше хочет или корм птице привезти, тому и дает…

– А с соседнего хутора?

Женщина махнула рукой и снова засмеялась.

– Мальчики, да что ж я, всех помнить буду? Он даже вашим дает, милицейским!

Постовенцев насторожился.

– Это кому?

– Да ходит сюда один, оперативник чи кто он там… Приезжает на своей машине, серой такой, берет нашу и укатывает. Высокий, полный такой, губенки толстые. Вежливый очень. Симпатичный, только волосенки прилизанные.

Постовенцев ткнул Березяка в бок, и тот перестал таращиться на женщину с открытым ртом. Оперуполномоченный Шинкаренко был описан как для хорошего фоторобота.

– И часто берет?

– А разве ж я слежу? Знаю – ходит.

– А Мышина вы знаете?

– Дядю Гришу? Так то родственник наш. Кум моей сестры. Он немного не здоров, по-моему, и Олежка не здоров, вот они и спелись. Иногда на рыбалку вместе ездили, дядя Гриша ему свои байки рассказывал, а тот слушал. Потом спокойный ходил, не нервный, нравились ему байки.

– А вы в курсе, что… – снова начал Березяк, но Максим опять ткнул его в бок.

– То есть машиной часто пользуются?

– Да раз в неделю точно кто-то забежит да попросит, а то и по два раза.

– Спасибо. А Олег, не знаете, когда обычно возвращается?

– В конце сентября. Мама его скоро вернется, через недельку, так что приезжайте, может, она чего скажет…

– И как это психам права выдают… – Газиев барабанил пальцами по столу. – Раз в год обострение, а там катайся, радуйся… Вы там хоть с соседями пообщались?

– Да с теткой одной. Больше нет никого. Тетка сказала, все на ярмарку уехали, к вечеру будут. К вечеру и поедем, хотя толку мало, там все пьяные вернутся.

– На ярмарку… Ну и что, многим этот Олег машину давал?

– Кто попросит, тому и давал. И даже нашему сотруднику.

«Шинкаренко», – подумал Газиев, вспомнив намеки зональника.

– А как сотрудника зовут, не спросили?

– Не знает. Внешне описала. Если он из нашего отдела – это Шинкаренко.

– Не было печали… – Начальник угро вздохнул. – Да какой из него убийца?

– А из Мышина какой? – резонно спросил Постовенцев. – И зачем Егору брать раздолбанную машину у местного психа, когда у самого нормальный «Хендай» и вроде как «Нива» для охоты? Леш, – обратился он к Демьяненко, – ты график отпусков составляешь?

– Нет, Березяк. Но я и так помню, что у Егора с начала июня каждый год.

– Еще и отпуск летом.

Сотрудники замолчали. Думать о том, что нелюдь, творящий такое с молодыми девушками, день за днем, месяц за месяцем ходит рядом с тобой бок о бок, было невозможно; как бы к Шинкаренко ни относились в отделе, он был своим, «с этой стороны черты». Но несколько лет безуспешных поисков убийцы при упоминании хоть какого-то нового имени уже автоматически вгоняли оперов в ступор, а тут – и машина, и намеки Мышина, и отпуск…

– А, черт с ним. – Газиев взял мобильный и набрал номер. – Егор, зайди ко мне. Вот сейчас и спросим, – вздохнул он, нажав «отбой». – Что ни день, то праздник.

Появившийся на пороге Шинкаренко был, как всегда, одет с иголочки, улыбался вопросительно и всем своими видом показывал, как рад вызову к начальству. Присел, вопросительно посмотрел на Газиева.

– Егор, фамилия Фирко тебе о чем-то говорит?

Шинкаренко задумался, потом покачал головой.

– Не припомню. По какому делу, скажите, может, вспомню, а так – нет.

– А в районе хутора Темного у тебя знакомые есть?

– Да у меня везде есть. Я же живу в Степном, это две минуты езды.

– Машину брал у знакомых? «Шестерку» бежевую у одного полудурка? – надоело ходить вокруг да около Газиеву. – Олегом зовут.

– Брал, – удивленно подтвердил Шинкаренко, – а…

– А зачем брал?

– Это мои личные дела, к работе отношения не имеющие.

– На вопрос отвечайте, Шинкаренко, – ледяным тоном сказал начальник розыска. Оперативник посмотрел на него с неподдельным изумлением.

– Не буду, – подумав, сказал он.

Газиев пожал плечами.

– Значит, сейчас звоним Карпову, ему будешь отвечать.

– А при чем тут комитетские?

– При том, что у нас убои серией идут, ты не забыл?

Шинкаренко переводил взгляд с оперативников на Газиева, и недоумение в его глазах все росло.

– А я при чем?!

– При том, что все убои – на бежевой «шестерке». И в летние месяцы.

– И… Да вы что, охренели?!

В этот момент Демьяненко и Газиев на девяносто девять процентов уверились, что их опер ни при чем. Таких эмоций от этого лизоблюда не видел, кажется, никто. Он вскочил, резко отодвинув стул, вытаращился на них и заорал:

– К блядям я езжу, довольны?! ФИО скажу следаку на допросе! Мать вашу так, совсем педали спутали?! – Его даже не смущало, что он кричит на начальство. Нонсенс для Шинкаренко. – С места не тронусь, вызывайте Карпова! И пусть домашний арест мне пропишет, а то мало ли кого еще грохнут!

– Егор, успокойся. Мы хотели тебя предупредить…

– …что я урод ублюдочный! Идите вы в жопу!!!

На этой тираде обычно вежливый до приторности Егор вылетел за дверь, так шарахнув ею по косяку, что зазвенели стекла в окнах. Газиев хмыкнул:

– Сколько экспрессии.

– Ничего, перебесится.

– Ладно. Постовенцев, Демьяненко, свободны… дел – непочатый край.

В результате обыска были изъяты все бумаги Мышина, которые нашлись в двухкомнатной квартире. Их предстояло перечитать…

В коридоре в Демьяненко в буквальном смысле врезался отоспавшийся и вернувшийся в отдел Дягилев – с глазами размером не меньше, чем у Шинкаренко, – и с ходу спросил:

– Мы теперь и ментов подозревать будем?! Из-за одного идиота?!

– Вижу, с Шинкаренко поговорил.

– Естественно! Нашли крайнего, Леша! Брал мужик машину – бабу съездить трахнуть, чтобы жена не выследила! Какой он убийца?! Спятили вы все.

– Ты чего кричишь? – подал голос вышедший из кабинета Березяк. – Версии обсуждаются, зачем ругаешься?

– Потому что нашли, на кого думать – на Егора! Ему на повышение идти, а вы собак спускаете!

Демьяненко с удивлением посмотрел на Романа.

– Что-то я не замечал, что вы с ним дружите.

– Дружба не дружба, вы ерундой занимаетесь, а человека подставляете! У вас готовое раскрытие есть, даже жулик помер, а вы начинаете в речке ил мутить!

– Это еще не доказано.

– Не доказано! Восемь лет ничего не могли найти, а теперь вот – все на блюдечке, и не доказано!

– Это и настораживает, что на блюдечке.

– Рома, – осенило наивного Васю Березяка, – ты из-за явки беспокоишься, что на твоем дежурстве? Так не влияет…

– Да ну вас!

Дягилев махнул рукой и отправился в кабинет. Лицо Демьяненко приобрело выражение глубокой задумчивости.

В это время к дому покойного Мышина подходил участковый Мелешко. Зайдя в палисадник, он сразу увидел на открытой веранде Арину.

– Арина, здравствуй.

– Здравствуйте, дядь Гриш.

Арина выглядела ужасно – бледная, губы серые, волосы растрепанные. Только глаза выделялись – опухшие, почти щелочки, красные. Она аккуратно складывала на небольшом комодике вещи отца.

– Я тут собираю, – попыталась улыбнуться она. – Все чистое. Отнесу в церковь, пусть там раздадут. Хотите чаю?

– Нет, Арина, спасибо. Я вот что пришел…

– Не могу поверить, что папы нет, – не слыша его, продолжила складывать вещи девушка. – И все говорят – он убийца… какой он убийца, дядь Гриш? Ну какой? То, что у него эту ерунду нашли – так это же он опять послать в издательство решил, к нему даже какой-то оперативник ходил, рассказывал, что да как…

Мелешко насторожился.

– Какой еще оперативник?

– У папы мысль была последнее время, – грустно сказала Арина, глядя на одежду, – книгу о преступниках написать, только чтобы достоверно было. Вот нашел себе знакомого оперативника, тот ему рассказывал детали, подсказывал сюжет, а папа описывал…

– Часто ходил, говоришь? А кто, как выглядит?

– Не знаю, дядь Гриш, я же на работе постоянно. Сказал – молоденький совсем, мой ровесник. Все какие-то истории рассказывал. Вы же знаете, папа написал о девочках, которых убивали. – Арина вздохнула. – Об этом и книгу хотел. Говорил, будет нарасхват, потому что там… как он сказал… профессионализм сочетается с литературной речью. А они решили, что он… убийца.

– А как звали оперативника?

– Роман. Еще смеялся, что роман будет издан в сотрудничестве с Романом.

Вечером Мелешко позвал Дягилева прогуляться на Темный ерик, где каждый хуторянин систематически то ловил рыбу, то разговаривал разговоры: плакучие ивы, коряги, мостки… По дороге к бетонному мосту-перемычке участковый с оперативником общались как хорошие знакомые. На мосту, облокотившись о перила, Мелешко посмотрел на Романа, не зная, как сказать то, о чем думает.

– Рома, это ты, да? – уже зная ответ, обреченно спросил он. – Ты Мышина попросил все художественно описать? Сказал, что книгу его издадут? Или что на достоверность сначала проверят? Что ты сказал ему?

Дягилев молчал, глядя вниз, на воду, сквозь которую просвечивало зеленоватое дно и где сновали мальки – в полмизинца, не больше.

– А потом что сделал? Как можно было его заставить повеситься? Фото на память, что ли, для обложки?

Участковому было тяжело разговаривать. Прежде всего потому, что стоящего рядом оперативника он знал с его детства и всегда относился к нему тепло. И вот сейчас этот мальчик совершил преступление. Страшное.

– Ты мне объясни – зачем ты это сделал?

Дягилева прорвало:

– Потому что тот урод же не только, сука, девчонок убивал, он же еще и их родню рикошетом! Уже четверо родственников из семи жертв скончались – кто отравился, у кого с сердцем плохо стало, кто повесился! За это вообще надо дополнительную статью вводить! Пусть хоть оставшиеся в справедливость поверят.

– Виновный же не наказан. Какая же это справедливость, Рома?

– А такая! Раз мы ничего сделать не можем, пусть хоть так! Пусть родственники будут знать, что урод еще при жизни мучился, отчего и повесился. Не только их дети мучились, но и он тоже. И узнают, что он псих – тоже, может, полегче станет.

Мелешко покачал головой.

– А ты не подумал, что маньяк может убить еще одну девушку?

– Подумал, – буркнул Дягилев. – Это уже будет другая тема. Решат, что подражает кто-то, расследовать активнее начнут. Что вам нужно?! Мышин больше никого не достает заявами, «висяка» нет, что не так?! Восемь лет раскрыть не могли, тут им весь расклад – и все расстроены! Спасибо бы сказали, дядь Гриша, вам же в первую очередь легче – жалоб меньше!

Мелешко не знал, что ответить. Они стояли на мосту, под высоким сентябрьским небом, тихо жил своей жизнью под ногами ерик, а участковый не мог подобрать слова, чтобы объяснить элементарное – что совершено непоправимое, ужасное. Не мог сделать так, чтобы тот понял его.

– Но если это было ради романа, почему он повесился?

Дягилев пожал плечами:

– Испугался, наверное. Он же ненормальный был. Подумал, что за ним теперь придут. Да уже и не важно.

– Значит, так, – спустя минуты две, подумав, сказал Мелешко. – Сегодня пишешь рапорт об увольнении. Иначе всем расскажу.

Роман посмотрел на него и вдруг легко, даже весело рассмеялся:

– Что расскажешь, дядь Гриш? Что ты спятил от нагрузки, ерунды напридумывал, а я над тобой подшутил? – Дягилев сплюнул в реку. – Руку надо пожать тому, кто его повеситься заставил, – продолжал он. – Люди хоть бояться перестанут. Одна скотина запугала весь район, а найти не могут – все, нашли, радуйтесь. Не занимайтесь ерундой, дядь Гриш.

– Но убийства будут продолжаться.

– Ну и ловите. Поймаете – закроете!

– Рома, ты не понимаешь. – Мелешко даже не насторожило «ловите». – Никто не свалит на покойника вину только потому, что он что-то там рассказал. Нужна целая совокупность доказательств.

– Слух все равно уже пущен.

…Роман Дягилев ушел, а участковый Мелешко остался стоять, задумчиво глядя на перила. Кто-то из них, сотрудников с погонами, сейчас был преступно не прав…

В суете, в победах и провалах, рутине и светлых днях пролетели почти два года.

Терещенко ушел в Управление, его место занял симпатичный, но немного неповоротливый Кошелев, сразу вошедший в историю розыска как самый обстоятельный и занудный сотрудник десятилетия. Березяк плотно засел на группе «А», Шинкаренко действительно перевелся в другой райотдел, на повышение, и забрал с собой Рому Дягилева. Еще двое новеньких – Джалимов и Ковтуновский – пришли только после университета; Джалимов на общественных началах, подзабив на учебу, два последних года не вылезал из угро своего района и был, по сути, готовым опером, а Ковтуновский очень напоминал Постовенцеву Березяка в худший его период. Демьяненко стал заместителем начальника угро и пока из отдела не уходил, но собирался. Кадровые перестановки не влияли на количество работы, поэтому все шло в штатном режиме…

Вечер августовского вторника исключением не стал. Оперативники занимались своими делами, благо планерки не предвиделось. Кошелев печатал запросы, дублируя себе под нос каждое слово, от чего казалось, что в кабинете работает генератор, Постовенцев подшивал бумаги к ДОУ, Джалимов наводил порядок в своих записях.

Замначальника сразу никто не заметил.

– Макс. – Выражение лица Демьяненко было странным; он зашел в кабинет и стал, облокотившись плечом о шкаф; Кошелев продолжил печатать под свое «бу-бу-бу», а Постовенцев и Джалимов уставились на коллегу.

– Ну? – спросил Максим.

Демьяненко улыбнулся еще шире:

– Труп девушки нашли в лесополосе. Возле Темного.

У Постовенцева неприятно заныло в желудке. Алексей мог не продолжать. С сообщением об обычном трупе он бы с такой миной не пришел.

– Похоже?

– Один в один. Только снова с бутылкой.

– Да мать его так…

– Мать не мать, а мы в первых рядах. Поехали смотреть, что там. Еще и Мелешко в командировке, уехал в Екатеринбург… Собирайся, вперед. Эдуард с нами поедет. Эдик! Руслан, пни его.

Джалимов исполнил указание в лучшем виде: швырнул в Кошелева наспех спрессованным комком бумаги. Комок приземлился аккурат на клавиатуру.

– А? – прервал «бу-бу-бу» Кошелев. – Чего?

– Едем, у нас труп криминальный.

– Сейчас, полчасика еще, и поедем.

– Эдик, все оставляй, и едем.

– Чего? Да, еще полчасика, и поедем.

– Эдик! – заорали хором Постовенцев и Демьяненко.

Кошелев снова отвлекся от документации:

– А? Чего?

Даже Газиев иногда выходил из себя на планерках от этого «а, чего» и неторопливости нового опера. Но Кошелев был настолько наивным и так свято верящим в то, что справедливость восторжествует, если он лично приложит к этому все усилия, что язык не поворачивался сказать ему что-то неприятное, даже если высказывание было адекватным. Все, кому не лень, отправляли Эдика на беседы с самыми неприятными гражданами, беззастенчиво пользуясь его безотказностью. И больше чем в половине случаев Кошелев своим «бу-бу-бу» решал то, что долгое время не могли решить опытные сотрудники угро. Поэтому его очередное «чего» только разрядило атмосферу.

– Бумажки – в сторону, сам – на выход! – уже спокойно отдал команду Демьяненко. – Получаса у нас нет.

– Понял, – спокойно ответил Кошелев, аккуратно сложил бумаги в сейф, поднялся и взял из-под стола свой чемоданчик, где неизменно наличествовала бумага, три ручки и две упаковки леденцов. – Я готов.

Второй участковый, замещающий Мелешко, был совсем молодым мальчишкой – ровесник Ковтуновского, года двадцать два на вид, и то максимум. Он бестолково суетился, пытаясь что-то объяснить и постоянно роняя то протоколы, то ручку; в ТПМ опера были уже пять минут, но так ничего внятного от него не услышали.

– Ладно, едем, – махнул рукой Демьяненко, – на месте посмотрим. Машина есть у тебя?

– Да-да, конечно…

– Давай вперед, мы за тобой. Руслан, – помимо прочих качеств, Джалимов обладал еще и собственной «Тойотой», – на твоей, не против?

– Не против.

Разговор о «серии» продолжился в машине.

– Если там опять бензин и удушение, то что делать-то будем? А кстати, – спохватился Постовенцев, – комитетский едет?

– У него обыск, закончит – и сразу к нам.

– А кто, Карпов?

– Нет, он на аттестации. Желин.

– У-у-у, не-е-ет… – Желин был самым неторопливым, скрупулезным и занудным из всех следователей комитета, которых они встречали. Однажды Дягилев, выехавший с ним в обед на пустяковый ОМП, вернулся около одиннадцати вечера – только протокол ОМП Желин составлял больше трех с половиной часов, при этом оперативника он не отпускал «на всякий случай». – Он же нам всю душу вынет.

– В этом даже не сомневайся.

Сотрудники переглянулись, одновременно подумав: «Натравим на него Кошелева». По степени занудства эти двое могли вполне успешно соперничать.

«Уазик» участкового замигал «аварийкой», останавливаясь. Джалимов аккуратно притормозил рядом. Хлопанье дверцами, беглый взгляд вокруг – почти то же самое место, мать его, почти то же самое… Метрах в двадцати – темно-зеленые заросли, сквозь них видно троих, женщину и двух мужчин. Один курит.

– Вы бы не курили тут, – сказал Демьяненко, подходя к ним. – Сейчас набросаете окурков, а потом крайним будете.

– Я в па-пачку ск-кладываю, – закивал мужчина. Руки у него тряслись. – З-знаю, у м-меня брат в прок-куратуре р-работал.

– Хорошо. Кто обнаружил?

– Йя-я.

– Мы из «СлавГеодез», – пояснила женщина. – Замеряем расстояние для участков. Почувствовали запах странный. Филипп пошел, ну и… Можно, мы не будем туда второй раз ходить?

– Нужно, – сказал Кошелев. – Место происшествия затаптывать нельзя. Даже если дожди прошли. Потому что…

Оставив Эдика посвящать непосвященных, оперативники прошли вперед, на этот самый запах.

Постовенцев понял, что такое дежавю.

Убийца снова ничего не взял, кроме документов. И все, как прежде: полусгоревший женский труп, изуродованное лицо, лохмотья, прилипшие к телу, разложение – такая жара… вбитая бутылка между ног; над ней снова будет колдовать криминалист – и снова, голову об заклад, не получит ни отпечатков, ни потожировых следов. Земля плотная, сбитая, отпечатков протектора шин и своего-то автомобиля не видно в пыли, а уж тех, кто приезжал двумя неделями, тремя, месяцем раньше… Не говоря о следах обуви…

– И? – все же прервал молчание Максим. – «Серия»?

– Может, подражает кто. История прогремела на весь край, мало ли ненормальных. А может, совпадение.

Подошедший к ним Кошелев попросил, чтобы его посвятили в «прогремевшую историю»; Демьяненко коротко изложил события прошлых лет. Старлей глубоко задумался.

– Мы Желина ждать будем? – уточнил Постовенцев. – Или сразу в ТМП поедем?

– Дождемся. Иначе опять начнется.

– Тут такое дело. – Молоденький участковый, хоть и очень бледный, все же поперся следом за Кошелевым и старательно отворачивался от трупа. – У нас тут девчонка пропала дня три назад. Вроде бы на моря уехала, но вот только все документы дома остались. И телефон не отвечает. Заявления не было, но на хуторе все знают…

– Она лежит минимум три недели, а не три дня.

– Да я вот просто… на всякий случай…

– Так. Кошелев, давай по-быстрому опрашивай женщину, ты… как тебя?

– Костя… Свазон фамилия.

– Константин, опроси заику и второго, тоже в десять слов, пока следака нет, мы пока поразмышляем. Поопрашивай еще… есть рядом какие-то домики, может, что-то вроде сторожек? Или хоть сортиры на худой конец?

– Все на трассе…

– Толку с той трассы. Макс, никого похожего у тебя нет? – Постовенцев тоже отворачивался от трупа, как мог. Он физически не мог видеть эту бутылку, до тошноты. – Максим!

– Не знаю. По одежде вроде нет.

– Вроде или нет?

Постовенцев заставил себя повернуться. Из одежды мало что осталось: сгоревшая, влипшая в тело ткань. Обуви не было. Он снова отвернулся.

– Драгоценностей нет, – информировал его Демьяненко. – Ладно, ждем эксперта со следаком, что они скажут…

– И все убийства были, как я понял, возле этого хутора? – вдруг подал голос Кошелев. – Именно девушек, именно летом?

– Да.

– А вы что, не могли тут патруль наладить? С июня по август? Пусть бы катались, высматривали.

– Катались уже. Они в одном месте катаются, а кто-то километрах в трех девушку душит.

– Но ведь заметно же было бы, что огонь.

– Эдик, у нас семь трупов точно таких же. Ни один свидетель не сказал, что видел огонь, а ведь после четвертого убоя мы все хутора и МТФ рядом вверх ногами поставили. Никто не видел ничего.

– Так не бывает. Плохо спрашивали.

– Вот сегодня у тебя есть шанс спросить лучше. Только жаль, не у кого.

– Все равно, – упорно стоял на своем Кошелев, – надо всех обойти. Вдруг кто-то на машине ехал и видел. Надо объявления расклеить. Чтобы свидетели явились. Просто так никто не придет.

– А они и так не придут. И как ты себе представляешь эти объявления? – криво усмехнулся Постовенцев. – «Кто видел в таком-то поле огонь с июля по середину августа, отзовитесь».

– А хотя бы и так. Я займусь.

– Пока иди и опроси женщину!

После обнаружения трупа неизвестной с признаками «серии» угро и комитет пребывали в состоянии лихорадки. Желин категорически отказался связывать это убийство с убийствами прошлых лет. В Управлении СК думали по-другому, но колебались. В розыске сложилось однозначное мнение, что убийца – тот же, но во избежание конфликтов свои мысли держали при себе, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Урод был неуловим. Такими беспомощными опера себя еще не чувствовали.

Постовенцев вместе с участковым Костей опрашивал округу, параллельно ожидая ответов на направленные запросы, – хотя текст: «женщина, рост 162–164, крепкого телосложения, зубной аппарат такой-то, особых примет нет» мог дать совпадение только по зубному аппарату, и то при условии, что обращавшиеся с заявлением о пропавшей без вести особенности этого «аппарата» помнили.

Джалимов помогал по мере возможности. Эдик Кошелев подошел к делу, как всегда, капитально. Разложив перед собой все папки с документами, относящимися к убийствам, он под свое извечное «бу-бу-бу», задерживаясь до поздней ночи, что-то выписывал, потом что-то вычеркивал, составлял схемы…

«Чем он занимается?» – на вторые сутки поинтересовался Газиев и услышал в ответ: «Думает». Думать ему не мешали.

Через три дня Кошелев сунул под нос Постовенцеву исписанную тетрадь:

– Анализ.

– Чей? – Максиму было не до веселья, но тут он улыбнулся.

– Ситуации с трупами. Тут недочеты есть. Надо устранять.

– Вперед. С Демьяном согласуй и устраняй.

– Насколько следует из материалов, за этого Мышина ухватились просто так: авось убийств больше не будет. Прямых доказательств его вины не нашли, только косвенные, если вообще искали. Это не явка, а роман с элементами криминальной хроники. И не до конца отработаны Фирко О. О.; у меня, например, к последнему возникло очень много вопросов в ходе чтения. Мать Фирко вовсе не допрашивали, а ведь она могла быть соучастницей – девушки куда охотнее садятся в автомобиль, если там есть женщина…

– Еще раз говорю – иди к Демьяну, он тебя благословит, и начинай собственное расследование. Прости, работы – вал, не могу отвлекаться. Вечером расскажешь.

– За один день я не успею.

– Когда соберешь материалы, тогда и иди.

Кошелев кивнул и убрал тетрадь в сейф.

– Неужели опять?

Эксперт сокрушенно вздохнул, оглядывая полуразложившиеся останки – тут к бабке не ходи – очередной труп из «серии». Проработав бо́льшую часть жизни в Борисовском районе, эксперт Степанов если и не помнил все свои трупы, то уж заключения по криминальным мог отбарабанить наизусть и даже примерные даты обнаружения тел назвать – с точностью плюс-минус неделька.

– Снова эта мразь вылезла, – сплюнул себе под ноги Газиев, отворачиваясь от трупа. – Мы уж надеялись, сдохнет от СПИДа, проклятый… Беляева же была больна СПИДом, помните, Виктор Викторович?

Эксперт помнил. Труп, о котором шла речь, был обнаружен неподалеку от железнодорожной станции станицы Глуховской. Почерк один и тот же – труп девушки на вид лет двадцати–двадцати трех, тело и одежда со следами поджога, удушение, на этот раз пояском от сумочки, что валялась рядом, перед смертью – нанесение телесных повреждений тупым тяжелым предметом, ударов было не менее пяти; три ребра сломаны, разорвана печень. На этот раз у преступника либо было мало бензина, либо его кто-то спугнул, потому что труп не был обезображен, одежда частями сохранилась, а ниже пояса и вовсе осталась цела: коротенькая лайковая юбочка, колготки в крупную сетку, разорванные в нескольких местах. Одна туфелька была на ноге, вторую найти не удалось.

Исходя из анализа места происшествия, девушка выскочила из машины (достаточно четкие следы от протекторов остались на земле) и попыталась убежать, но ее догнали, повалили на землю и стали бить, после чего преступник совершил с ней половой контакт в естественной форме, с семяизвержением, при этом девушка была либо без сознания, либо уже мертва, потому что повреждений на влагалище и бедрах не было. Произошло это не больше чем за двенадцать часов до обнаружения трупа.

При этом удалось найти свидетеля, который показал: примерно в это время с территории посадки возле вокзала выехал бежевый автомобиль отечественного производства, причем водитель явно спешил. На беду, свидетелем вновь оказалась уже другая пожилая бабуля, которая марку машины сказать затруднялась, как ни демонстрировали ей фотографии различных моделей «Жигулей», «Москвичей» и даже «Запорожцев». Бабуле в ту ночь не спалось из-за высокого давления, вот она и вышла на балкон подышать воздухом, а балкончик у нее аккурат напротив посадки. Машину увидела, цвет увидела, а что за авто и кто за рулем – простите, сынки, возраст не тот и глаза не те…

Весь уголовный розыск был поднят на ноги, на дорогах выстроились посты ГИБДД, тормозившие все бежевые автомобили отечественного производства.

Жертвой оказалась Беляева Анна Валерьевна, 1978 г. р., «ночная бабочка», проживающая попеременно то на сутенерской хате в Борисове, то у себя дома в Афанасьевской. Родственники, конечно, порыдали немного, но к такому исходу были готовы: у Беляевой, как оказалось из медицинской карты венерического диспансера, был целый букет сопровождающих профессию заболеваний – от генитального герпеса до запущенного сифилиса и обнаруженного буквально на днях ВИЧ, в связи с чем она и ездила в Борисов. Кроме того, проститутка была настолько бесшабашной, что ездила исключительно на попутках и расплачивалась исключительно интимом.

За ее короткую жизнь милая привычка привела к трем попыткам убийства – в пятнадцать Беляеву до полусмерти избил одноклассник, которому она по неопытности прикусила член, в восемнадцать ее всерьез пытался задушить знакомый паренек, который узнал о ее заболеваниях уже после того, как попрыгал на заднем сиденье без презерватива (Анна неделю не могла говорить, так он передавил ей горло, да еще и мигрени начались после этого – слишком долго была без кислорода).

А всего три месяца назад Беляеву угораздило подсесть в попутку к трем верзилам, которые завезли ее в перелесок, вытащили и не только изнасиловали во всех доступных формах, но еще и, испугавшись содеянного и возможных жалоб, решили прибить. Спасла проститутку недюжинная физическая сила, благодаря которой после отъезда мучителей она смогла выбраться на дорогу. Там ее заметил проезжавший мимо наряд ДПС, который и доставил потерпевшую в больницу. Полезных уроков, судя по всему, Беляева для себя не извлекла…

«Бабочка» не «бабочка», чем бы ни промышляла Анна Беляева, но она была погибшей девушкой, убийца которой разгуливал на свободе. Где-то по району бродил опасный маньяк. Сомнений в том, что это дело рук одного и того же человека, не было, хотя обычно признак серийности присваивают неохотно; маньяк оставался безнаказанным, а девушки год за годом обретали «дома» на кладбищах под могильными плитами. Во все направления были направлены ориентировки, с целью сравнения метода убийства; ответы приходили чаще всего неутешительные: либо в районе подобный способ убийства отсутствует, либо случалось, но убийца уже отбывает заслуженное наказание – эти версии все равно проверялись, мало ли, отбывает один, а убивал другой.

До середины октября тема маньяка-серийника была первоочередной, тем более что появились некоторые подвижки: Анну Беляеву из Борисова собирался отвозить домой ее приятель-сутенер, но не смог и только поймал ей попутку: бежевые «Жигули» шестой модели. За рулем сидел парень лет двадцати трех–двадцати пяти, а может, и помладше, сутенер особо не приглядывался. Парень спросил у Анны, куда ехать, сказал, что до Афанасьевки не довезет, потому что сам едет только до какого-то хутора, то ли Жукино, то ли Тукино – совместными усилиями вспомнили, что Крюкино. Был поздний вечер, Беляева сказала, что в их глухомань других машин может больше и не быть и что в Крюкино у нее подружка, в случае чего заночует у нее. На том и порешили, и сутенер с чистой совестью проститутку отпустил – номер машины, естественно, запомнить или записать не озаботился, не любимую девушку автостопом отправляет, да и Беляева была той еще пройдой, после трех покушений за жизнь свою ничуть не боялась, только со смешком говорила: «Я трижды живая, меня Бог бережет».

Внешность водителя сутенеру тоже оказалось описать не под силу: глаза вроде темные, а может, и нет, кто вечером разберет; лицо славянской внешности, волосы были под кепкой, а вообще – обычная рожа и машина обычная. Были ли на «Жигулях» повреждения, не заметил. Во что был одет водитель, не запомнил. О голосе сказал исчерпывающе: мужской. И все.

Мечта, а не свидетель…

Но на безрыбье сам раком станешь, и оперативники работали с тем, что Бог послал – принялись устанавливать, у кого в хуторах Крюкино и Кирпилиевском есть бежевые «шестерки», кто в хуторах Крюкино и Кирпилиевском знает людей с бежевыми «шестерками», кто в хуторах Крюкино и Кирпилиевском продавал бежевые «шестерки»… В общем, зацепились за автомобиль, потому что с помощью сутенера фоторобот-то примерный составили, но по нему можно было задерживать всех мужчин от тридцати лет славянской внешности, начиная от половины оперсостава розыска и заканчивая следователем прокуратуры Карповым.

Несмотря на все усилия, поголовную проверку районных извращенцев, блокпосты на дорогах и даже попытки провокаций, маньяк словно ушел на дно – бесследно исчез, как и не было его. Родственники Беляевой, погоревав, опять же жалобами на волокиту в расследовании прокуратуру забрасывать не собирались, так что после двух продлений срока предварительного следствия пятитомное дело серийника отправилось в архив.

И вот спустя время – опять…

На этот раз труп пролежал в небольшом леске между теми же Темным и Кирпилиевским не меньше полутора месяцев, а то и все два, и чтобы определить причину смерти, придется дожидаться результатов гистологического исследования. Но Степанов уже сейчас мог сказать, что подъязычка у женщины сломана, как и у первых двух жертв. Тело сильно обожжено, лоскуты одежды сохранились только под трупом, где были придавлены к земле спиной; обгорание сильное, поджигали снова уже после наступления смерти. Все это эксперт сообщил Газиеву, а потом и прибывшему на место происшествия Карпову, у которого лицо было обреченным: шутка ли, снова «висяк», а там вдруг придется поднимать нераскрытые дела из архива, соединять их с новым убийством, тут не избежать вызова в краевую прокуратуру, где следователю зададут один скромный вопрос: где преступник? А если услышат, что следователь понятия о личности преступника не имеет, то последует другой вопрос, еще скромнее: а не просиживает ли он, следователь, штаны на занимаемой должности? И хоть основные шишки полетят в оперативников угро, свою парочку следователь тоже поймает.

– Возобновлять те дела пока не будем, – мрачно сообщил Карпов. – Возбудим по факту убийства, будем проверять, серия это или нет. Степанов все равно до результатов гистологии не даст причины смерти.

– «Серия» или нет? – Демьяненко выразительно посмотрел на обожженный труп, потом глянул на Карпова. – «Серия» или нет? Ты полагаешь, у нас тут весь район психически больной, что ли? Или баба сама заползла в лесополосу, померла, а мимо шел лесник с канистрой бензина – дай, думает, подожгу!

– Может, это самоубийство…

– Точно. Задушила себя, а перед смертью, как начала терять сознание, облилась бензином и чиркнула спичкой. Изощренный суицид, обычно наши-то проще делают: вешаются, там, или вены режут…

– Что она задушена, еще никто не сказал, – хмуро возразил Карпов. – На взгляд, конечно, можно много чего вымыслить…

– Давай тогда и дело не возбуждать.

Карпов только досадливо отмахнулся, вздохнув, раскрыл планшет и начал писать протокол осмотра места происшествия. Участковый Свазон уже вел к трупу двух разнополых маргиналов, спотыкающихся по дороге, и одного приличного на вид мужичка. Лет под пятьдесят – крепенький, сбитый, румянощекий, он выглядел типичным зажиточным крестьянином с фермерским хозяйством, приносящим неплохие доходы.

Газиев узнал в нем главу Центрального сельского поселения, неплохого, в сущности, мужика, который воровал, конечно, но вел себя при этом достойно – и он цветет, и поселение процветает. Старшая дочь главы училась за границей, неработающий младший сынок рассекал по району на мотоцикле стоимостью примерно с трехкомнатную квартиру, зато в Центральном сельском поселении не было ни одной семьи, живущей на грани бедности, ни одного дома с земляным полом, ни одного ребенка, на которого не выплачивалось бы пособие. И в школу все учащиеся ездили организованно, двумя большими автобусами, купленными тем же главой. Жители поселения на своего Илью Ивановича Бурака нарадоваться не могли – пусть ворует, дай ему Бог здоровья и некомпетентных налоговиков, зато в каждом хуторе – спортплощадка, а в поселке Центральном – чистый уютный детский сад, куда детки, опять же, доставляются специальным автобусом. Да пусть он хоть третий дом за границей купит…

– Приветствую, приветствую вас, – с одышкой зачастил Бурак, добравшись-таки до лесополосы и теперь промокая платочком пот на лбу. – Несчастье-то какое опять. Виктор Викторович, здравствуй, дорогой. – С экспертом Бурак, заядлый охотник, проводил все вылазки в охотничьи сезоны. – Нужно взглянуть, да?

– Глядеть особо не на что, – сказал Газиев, который Бурака инстинктивно недолюбливал. Не то чтобы завидовал – просто не любил. И за торопливость его показушную, и за созданный имидж рубахи-парня, и за… двуличие какое-то, что ли. Словами он выразить не мог, но к Бураку никакой приязни не испытывал. – Тут нам больше эти друзья бы помогли.

Участковый уже подталкивал к лесополосе маргиналов. Одна, баба без возраста, с всклокоченными седыми волосами и мутным взглядом, была одета не по погоде тепло – куталась в вязаный засаленный свитер, на ногах – джинсы и ботинки. Ее сопровождающий был без рубашки, что позволяло читать всему свету о его намерении «не забыть родную маму» на левой груди, проливать «кровь за кровь, а на любовь – любовью» на левом же предплечье, а также открывало другие незамысловатые зоновские узоры. Он что-то жалобно бормотал, потом, увидев труп, резко остановился, как будто ноги его внезапно вросли в землю.

– Начальник, не-не, я туда не пойду.

– Иди, паразит, – сказал Свазон и подтолкнул мужика; тот качнулся, но ни шагу не сделал.

– Начальник, сукой буду, не пойду.

– Его стошнит сразу, – хриплым голосом сообщила кутающаяся в свитер баба. – У него того… желудок нежный.

Газиев с Жуковым не выдержали, фыркнули; участковый посмотрел на бабу с угрозой.

– Я щас тебе дам – нежный… Прохоров, вперед!

– Да сукой буду, начальник…

– Будешь, это ты успеешь! Смотри иди, кому сказал!

– Давайте я гляну, – прохрипела баба, подошла ближе и без малейшей брезгливости наклонилась к трупу. Посмотрев пару секунд, она выпрямилась и повернулась к Газиеву, безошибочно определив в нем главного – гляди ж ты, все в штатском, а нюх на начальство, как у тренированной собаки на гексоген. – Это не наша, первый раз вижу.

– Внимательно смотри.

– А че смотреть? Вон на шее у нее цепка с крестиком, у наших не было такой.

– Где цепочка? – изумился Демьяненко и подошел ближе к трупу; присмотревшись, он пожал плечами. – Действительно… ну и зрение у тебя. Смотри, Алан, цепочка, и крестик интересный. Опять драгоценности не взял.

Газиев тоже подошел ближе, посмотрел. То, что он принял на вздувшейся шее за складки кожи, оказалось почерневшей, врезавшейся в распухшую плоть цепочкой; слева в шею впился резной крестик. Это уже было кое-что – имея на руках только обезображенный труп с гнилостными изменениями, опознание личности, а вместе с ним и установление круга возможных преступников, может затянуться на долгое время: проведение экспертизы по восстановлению прижизненного облика – процесс трудоемкий и не всегда заканчивающийся удачно. Нужно еще найти, кто с такой или примерно с такой внешностью пропал на территории необъятной страны?

Логичнее предположить, что потерпевшая была местная или из прилегающих районов, но мало ли, вдруг залетная птичка – бери тогда и соседние города, проверяй по сводкам, сличай приметы внешности, а в настоящий момент из примет всего-то – женский пол, рост около метра семидесяти и крупное телосложение. Да и то бабка надвое сказала, может, просто раздуло так от трупных газов. Поэтому обнаруженный крестик, да еще и с необычной резкой, не мог оперативников не порадовать.

– Значит, не было у вас такой?

Баба с уверенностью мотнула головой.

– Точно помнишь?

– Я всех местных знаю. – Она пожала плечами в свитере. – Не было ее.

– Ладно, попробуем по «клону» пробить, может, выскочит крестик, – решил Газиев и посмотрел на следователя, заполнявшего протокол осмотра места происшествия. – Мы поехали работать, оставляю тебе Костю… Как решите вопрос о возбуждении, мне позвонишь, хорошо?

– Хорошо.

– Поехали, Алексей.

Демьяненко зашагал за начальником к машине, на ходу пряча в папку блокнот. По дороге, позвонив в отдел, он попросил пробить по базе данных: не регистрировались ли заявления о пропавшей без вести женщине ростом 170 см, особой приметой которой был крестик на шее.

Через три минуты помощник дежурного сообщил, что в базе такая потеряшка есть: Зорина Мария Михайловна, 1975 г. р., ушла и не вернулась двадцать третьего июня сего года. Проживала в соседнем Калининском районе, двадцать третьего утром отправилась на день рождения к подруге в хутор Кирпилиевский, но у нее так и не появилась. Родственники подали заявление только через два дня, когда стали звонить указанной подруге и услышали удивленное: «А Мария не приезжала». Зорина М. М. была разведена, воспитывала трехлетнюю дочку, сомнительных знакомств за ней не водилось.

Родственники, прибывшие на опознание, сначала отказались забирать труп, сказав, что это не Мария, крестик и цепочку признали, но утверждали, что либо крестик просто похож, сделан в одной серии, либо Мария его потеряла, а погибшая нашла и надела на себя. Их реакция была вполне понятна: узнать в бесформенном, зловонном, несмотря на холод морга, теле живую красавицу – а девушка была красавицей, судя по привезенным фотографиям, – было достаточно сложно, если не сказать – невозможно.

Демьяненко и Постовенцев терпеливо объясняли родственникам погибшей, что рост, телосложение, возраст и цвет чудом оставшегося клочка волос трупа совпадают с теми же параметрами Марии Зориной, что как в Борисовском, так и в соседних районах нет пропавших без вести женщин, подходящих под описание покойницы… Бесполезно. Родственники намертво стояли, что эта девушка – не их, а чужая. В конце концов, Степанов, который до этого пил кофе у себя в кабинете, вышел на улицу и сказал, что отрежет трупу голову и пошлет в криминалистический центр для проведения экспертизы и сличения черепа с прижизненной фотографией Зориной. После этого, посовещавшись, в морг вошла тетка покойной, долго рассматривала труп и утвердительно сказала, что это действительно Мария.

На допросах родственники погибшей в один голос уверяли, что Зорина была рассудительной, спокойной девушкой, на попутном транспорте категорически не ездила, к подруге собиралась ехать со своим знакомым молодым человеком, Сашей Павлычевым, который живет недалеко от Кирпилиевки. Надо ли говорить, что в Павлычева оперативники вцепились, как репей в меховую кофту. От жестокой расправы его спасли два обстоятельства: наличие вишневой новенькой «Ауди» и то, что парень месяц из Кирпилиевки не выезжал по причине наложенного пятнадцатого июня гипса на ногу.

Попытки установить, на чем Зорина пыталась добраться к подруге, успехом не увенчались. Только на третьи сутки калининским операм удалось выяснить, что Мария поймала на остановке попутку – бежевую «шестерку». Это видели две женщины, которые ждали своего автобуса. Одна сунулась было в машину, чтобы попросить подбросить в Кирпилиевский и ее, но водитель сказал, что по дороге заберет свою мать с теткой и они займут заднее сиденье. Внешность его она описать не смогла.

На дорогах опять выставили посты, владельцев бежевых, белых и молочных «Жигулей» нещадно останавливали чуть ли не через каждые полкилометра, поиск преступника приобрел угрожающий масштаб.

Оперативниками была проделана воистину титаническая работа – пробив по базе ГИБДД всех проживающих в районе владельцев «шестерок» указанных цветов, они совершили визиты к каждому по месту жительства, при этом отдельно были проверены все участники ДТП, в которых пострадали схожие машины. Бесполезно. Ни одной зацепки они не нашли – преступник словно был невидимым. Трупы висели на операх тяжким грузом, родственники Марии Зориной, немного придя в себя, принялись писать жалобы на бездействие следователя и угрозыска во все инстанции, а убийца на бежевом автомобиле по-прежнему оставался неизвестным.

Газиев приехал в розыск рано, хотел поработать до планерки; возле отдела стоял пустой «УАЗ», «Мазда» дежурного Иванкова из следствия, а у самого здания розыска – незнакомый «Хендай», рядом с которым нервно курил парень лет двадцати пяти. Когда Газиев вышел из машины, парень щелчком выкинул окурок и шагнул навстречу.

– Алан Теймурович? – напряженно спросил он. Газиев кивнул. – Мне сказали, какой у вас автомобиль. Я из красносверского угро, Хвалов моя фамилия. У вас вроде бы нашу потеряшку нашли.

Газиев невольно посмотрел на часы. Без десяти семь.

– Я понимаю, что очень рано. Мы подождем. – Он обернулся на свою машину, потом снова посмотрел на начальника розыска. – Я не рассчитал немного.

– Вы с родственниками, что ли?

– Да, привез на опознание. Спешили, и вот…

– Ну хорошо. – Газиев разглядывал оперативника: тот был слишком возбужден, хотелось понять почему. – Только морг закрыт. Как и у вас в это время, очевидно. И к телу вы раньше девяти на официальное опознание не попадете. А с кем вы созванивались по поводу потеряшки?

– Ни с кем. Ориентировка на девушку пришла, и я вот… узнал.

– А когда она пропала? Когда было заявление?

– Она… давно, но мы не знали, что она пропала. Она уехала. В начале июня. Заявления на розыск… не было.

Газиев перестал понимать суть разговора.

– Еще раз. По какой ориентировке вы приехали?

– На труп. Неделю назад нашли. Я в отпуске был, ориентировку не видел. Вчера вечером заехал на работу посмотреть, что надо завезти будет, канцелярию там… – парень выдохнул, – а на столе… ориентировка лежит. Я… девушку узнал.

– Постой, – осенило начальника розыска, – так она знакомая тебе, что ли?

– Невеста.

«Твою мать». – Газиев вспомнил бутылку между ног и подробности убийства. В ориентировке, разумеется, об этом не писали.

– Мы поссорились, она уехала… я не звонил, думал, она у подруг… – Оперативник Хвалов сильно втянул носом воздух. – Такая вот ситуация.

– А в машине кто?

– Тетя. Они не общались почти, так, виделись раз-два в году… но это единственная родственница, я же ей вообще никто…

– Я понял, – сказал Газиев. – Ты подожди минут двадцать, хорошо? Сейчас разберусь, кого тебе в сопровождение дать.

– Спасибо! Я тут постою…

Жаль, что парень за рулем, думал начальник розыска, открывая свой кабинет. Он же наверняка полезет узнавать, как и что произошло. Такие подробности и для чужих – стресс, а он жениться собирался… Ну, переночует, если что, тут же надо будет тело отправлять, все формальности.

Звонок телефона не дал закончить мысль.

– Алан Теймурович, Горин беспокоит, начальник красносверского угро, – забасило в трубке. – К вам мой оперативник поехал, Хвалов его фамилия.

– Да, вот только что пообщались.

– Я вас убедительно прошу, попридержите его, пока мои ребята не приедут. Не пускайте в морг.

– Не понял? – осторожно переспросил Газиев, чуть не сказав: «Что за детский сад?»

– Он у нас… ему, в общем, нервничать нельзя. Волноваться.

– Да вы что! – При всем ужасе ситуации не смог удержаться начальник розыска. – Специальность по призванию!

– Нет-нет, – заторопился собеседник, – вы не подумайте. На работе он профессионал, но на личном себя не контролирует. Я вам честно скажу: они со своей невестой когда поругались, я уже рапорт на его увольнение подготовил, да меня отговорили. Раскрываемость у него превосходная. Но он такого натворил тогда, после их ссоры… пришлось на столько правонарушений на районе глаза закрыть, чтобы на него заявления не накатали…

– Вся раскрываемость вниз и пошла.

– Нет-нет! Алан Теймурович, не в службу, а в дружбу. Я потом лично к вам подъеду, объясню. Придержите его.

– Да придержу… – с досадой сказал Газиев и положил трубку. На часах было семь пятнадцать, а в семь шестнадцать позвонила дежурная часть: групповое изнасилование несовершеннолетней, подозреваемых знает и готова показать, мать рядом, рвется писать заявления во все инстанции. Дежурили сегодня, к счастью, Постовенцев и Джалимов; обычно их вдвоем, как сильных оперов, не ставили, чтобы один всегда был в резерве, но в этот раз Ковтуновский поменялся с Русланом, потому что ехал на свадьбу к брату, а Постовенцев отрабатывал вместо заболевшего Васи Березяка. Что бы он сейчас делал с Березяком и Ковтуновским, Газиев понятия не имел.

– Дежурных оперов найдите, и ко мне, – сказал он дежурному. – В кабинет обоих.

– Постовенцев на втором номере, не выезжал сегодня…

– Разбудите, и ко мне. Или нет, пусть на крыльце ждут, минут через пятнадцать сам выйду.

Постовенцев не спал, но все же не был в восторге от необходимости срочно мчать на работу, благо ехать было десять минут. Джалимов при разговоре присутствовал, поскольку как раз и опрашивал в дежурке заявительницу по изнасилованию. Через четверть часа они оба стояли возле крыльца угро и тревожно смотрели на спускающегося по ступенькам Газиева.

– Макс, Руслан, – поприветствовал начальник оперативников. – Видите, вон машина стоит? Там опер с Красносвера. Приехал на опознание убитой, что с бутылкой между ног.

– О! – оживился Постовенцев. – Как хорошо. А точно их потеряшка?

– Точно, – мрачно усмехнулся Газиев. – Невеста его.

– Чего-о?!

– Мне звонил его начальник, сказал, что парнишка неуравновешенный и может дел натворить. За ним уже выехали два сотрудника с его отдела, просил до их приезда в морг его не пускать.

– Невеста?!

– Что хотите, делайте, пока я отмашку не дам, чтоб он к моргу не приближался. На своей территории пусть его начальник отмазывает, а мне оно не надо, под чужими грехами подписываться. Я сейчас иду в дежурку, там износ. Посмотрю, что как. Гребаный четверг, не планерка бы, сам съездил… Дальше по ситуации, но красносверца из виду не упускайте.

– Так давайте я его на износ возьму, – предложил Джалимов. – Макс пусть доспит пока. В дежурку можете не ходить, я уже опросил.

– Красавчик. Вы вдвоем за ним смотрите, ребята. Я понимаю, что глупо это выглядит, но меня лично попросили.

– Да мы поняли, – пожал плечами Постовенцев. – Забота и внимание.

– Ну, поедем на износ втроем, значит, – мрачно сказал Джалимов. – Там группа, вот как раз по одному на ублюдка. Если, конечно, там ублюдки, а не просто не доплатили девочке… Алан Теймурович, а если он такой нервный, никого там больше нет, чтобы труп опознать?

– Есть тетя, но он-то опер по потеряшкам. Основания есть туда проситься.

– Так у меня не было ранее такой потеряшки, – озадаченно запротестовал Постовенцев. – Я что, по-вашему, в неустановленные ее вбивал? Не было ориентировки.

– Макс, я знаю, что не было, никто ориентировку, кроме тебя, не подавал! Но он опер по этой линии и может попереться с теткой на опознание, что я тебе объясняю!

– Так может, это он ее…

– Все. Задача ясна? Свободны!

Хвалов с готовностью согласился помочь коллегам «в запутанном деле об изнасиловании», хотя Джалимов опасался, что девочка-заявительница не такой уж и ангел, и дела как такового не было; в любом случае она являлась несовершеннолетней, а заявления такого характера находились на контроле. Отработать его нужно было, чтобы ни одного вопроса не осталось. Тетка, которая была в машине с приезжим оперативником, попросила только оставить ключи, чтобы она могла сходить купить перекусить; она была абсолютно равнодушна к происходящему. У Постовенцева на языке вертелась масса вопросов, но он держал их при себе.

По изнасилованию ситуация на первый взгляд была простой: девочка подзадержалась на дружеских посиделках у паренька с района, тусовка постепенно разошлась, а заявительница осталась одна в надежде, что ее довезут до дома. Также осталось трое парней и ни одного рыцаря. Сначала девочке пообещали довезти, потом – вызвать такси, а потом без предупреждения начали насиловать. Ей удалось вырваться и убежать, после чего они с матерью незамедлительно поехали в РОВД.

Все бы ничего, но потенциальные насильники, которых тут же притащили полуодетыми в розыск из указанного адреса, испуганными вообще не выглядели; испуганной не выглядела и девчонка-заявительница, скорее раздосадованной; царапин на теле и следов борьбы на одежде Постовенцев не заметил; хотя это, конечно, не было показателем. Двух парней посадили по разным углам самого большого в розыске кабинета, а третьего, самого младшего, завели в соседний и оставили в одиночестве, дожидаться, пока приедет его законный представитель – мама. Насильнику не исполнилось и шестнадцати. Заявительница со своей матерью стояла в коридоре.

– Ну, – спросил Джалимов у парня постарше. – Девчонку узнаешь?

– Узнаю, – пожал плечами тот. – Не договорились с ней.

– О чем?

– Ну, о чем. Как давать будет.

– Что давать?

Хвалов поднялся со стула, вышел в коридор.

– Ну что давать, – буркнул под нос второй задержанный. – Услуги оказывать. Интимные.

– Кому?

– Я без адвоката говорить не буду.

– Ты смотри, какой грамотный, – удивился Постовенцев. – А я тебя и спрашивать не буду. Я тебя прямо сейчас в камеру суну.

– О, ничего нового, все те же угрозы.

– А ты, смотрю, бывалый?

– Угрозы те же, а в камере контингент разный, – угрожающе сказал Джалимов. – Не лепи мне тут.

– Да ну, какое изнасилование? Ее каждый первый на районе тер, а тут она обиделась!

– Значит, обидели!

– Ей денег надо, – сообщил Хвалов, вернувшись из коридора и подозвав к себе коллег. – По полтиннику с каждого. Тогда заявление заберет.

Постовенцев плюнул:

– Даже так.

Красносверец усмехнулся и кивнул в сторону двери:

– Вы девочку видели? Эскорт, хоть и деревенский.

– Тоже думаешь, не изнасилование? – поинтересовался Джалимов.

– В какой-то момент, может, все и не по плану пошло. Но что начиналось по доброй воле – факт.

Джалимов посчитал до трех, вышел к потерпевшей; она приблизилась, глядя на опера с небольшой тревогой.

– Что за терки о деньгах?

– Я должна присутствовать при всех разговорах! – вскинулась мать, но вовремя выглянувший Хвалов взял ее под руку, провел в кабинет и стал что-то спрашивать. Из двух углов молча зыркали задержанные. Девочка в коридоре молчала, но испытывающей переживания не выглядела.

– Я еще раз спрашиваю…

– Мне пацаны заплатить должны были, – тихо сказала заявительница, – за вечеринку. И по одному чтобы было, как сначала договорились. А они втроем полезли. Я и убежала. Если бы не ночью домой пришла, мать не разбудила бы, все бы обошлось. Утром бы деньги отдали.

– Так не было насилия?

– Буду говорить, что было. Мать меня иначе убьет.

– Ты понимаешь, что пацанов закроют сейчас?

– Ну вот пусть теперь больше платят. Что я сделаю? Нормально вести себя надо было, по одному, как договаривались. Если заплатят, я еще с матерью порешаю. Она деньги любит.

Джалимов едва сдержался, чтобы не выругаться.

– Ладно, стой тут… Так, вы, – возвратившись в кабинет, громко обратился он к глядящим исподлобья парням, – что делать думаете? Перед девочкой будете извиняться?

– Где здесь девочка?

– Если будете хамить, – взвилась мать заявительницы, – по сто тысяч с каждого, и это если до суда не дойдет, в суде по миллиону будете платить!

– Дойдите до суда сначала, – буркнул старший.

– Ах ты преступник, тварь!

– Вы докажите, потом орите.

– Так, – вмешался Хвалов, – рот закрыл свой. Девчонке шестнадцати нет, вы на нее полезли. Еще и втроем. Пусть не докажут изнасилование, но по 134-й пойдете очередью. Нормально разговаривайте, пока возможность есть.

– А чего она! – вскинулся было парень, но притих. Хвалов продолжил общаться с матерью потерпевшей.

– Слушай, – шепнул Постовенцев напарнику, – не похож он на буйного. Смотри, какой здравый опер.

– Ну не станут же за здравым еще двоих высылать. По работе, может, и здравый…

– О, шеф звонит. – Максим выслушал указания Газиева, сказал «Есть» и отключился. – Подъехали… из Красносвера соратники. Сейчас меня наберут. Нам бы в морг проскочить…

– Конечно. Сейчас Королев приедет, я всех ему отдам. Пусть сам решает, по полтиннику, по сотне…

Красносверские оперативники были похожи друг на друга: приземистые и плотненькие, оба в джинсовом, оба бритые. Они подъехали к моргу первыми и стояли у входа; Хвалов, увидев своих коллег по отделу, не удивился.

– Евгеньич прислал?

Джинсовые синхронно кивнули.

– Ну и зачем? Работы мало, что ли. Идемте? – Он обернулся к Постовенцеву. – Тетю сразу можно, наверное…

– Да, разумеется. Она будет опознавать.

Санитар выкатил нужную ячейку и отошел. Труп после вскрытия, разумеется, лучше выглядеть не стал, и Постовенцев, хоть и помнил убитую, все равно невольно поморщился. Хвалов молча посмотрел на изуродованное тело. Ни один мускул не дрогнул на лице.

– Это Алиса, да.

Чуть вперед вышла тетя, показала на правую сторону рта; она была абсолютно спокойна, только сосредоточена.

– По каким признакам опознаете? – спросил Постовенцев.

– Коронки и «мост», это я ей ставила. Я стоматолог. Остальное тоже похоже: рост, тело, но коронки безошибочно мои. Да и слева вот, видите, она импланты собиралась делать, три дырки. Не успела. – Тут голос тети все же дрогнул, она отступила и закрыла лицо рукой.

Постовенцев тревожно взглянул на Хвалова; тот все так же не отрывал взгляда от трупа. Джинсовые молчали, на лицах были видны сочувствие и тревога.

После заполнения протокола опознания тетя уже ровным голосом спросила, где можно договориться о транспортировке тела, и санитар повел ее в кабинет.

Хвалов повернулся к Постовенцеву:

– Как это случилось?

Максим замешкался.

– Я хочу знать, как это произошло. Я могу видеть акт СМЭ?

– Он еще не готов. Но смерть произошла от удушения, я и так скажу.

– Подробнее?

Вот тут Постовенцев начал понимать, зачем прислали сопровождение. Хвалов совершенно поменялся в лице, на шее вздулись жилы, кулаки начали сжиматься и разжиматься. Вот и сообщи такому подробности. Максим решил ограничиться фразой об удушении, но тут, как это часто бывает, совершенно не вовремя появился судмедэксперт Панарин, который радостно сказал:

– Макс, раз ты здесь, забери бутылку с нее, отвези в комитет, ты же все равно туда с протоколом! Или мне следаку отдать?

Постовенцев замер.

– Какую бутылку? – переспросил Хвалов.

– А вы кто? – осведомился Панарин.

– Я оперативник из Красносвера, это… наша пропавшая без вести.

– А! – кивнул эксперт. – Так с трупа бутылка. Ее бутылкой насиловали. И следы есть.

Дальнейшее произошло в мгновение: Хвалов, не меняясь в лице, кинулся душить эксперта, джинсовые сработали на опережение и, перехватив его за руки, загнули лицом в пол, а эксперт инстинктивно спрятался за Постовенцева. Пока орущего и извивающегося Хвалова с большими усилиями тащили к выходу, Панарин успел выбежать во второй коридор, крикнуть, чтобы принесли медицинского спирта, и выдохнул:

– Чего это он, а?!

– Это невеста его. А ты про бутылку…

– Ох! Ну, на нем не написано, что он жених… Пошли, спирту ему вольем.

На улице Хвалов безуспешно боролся со своими джинсовыми коллегами, которые скрутили его и положили лицом на бампер машины. Он вопил что-то нечленораздельное, проскакивал мат и безадресные угрозы.

– Успокоительное можно? – крикнул один из джинсовых, эксперт отрицательно покачал головой, подошел с бутылочкой и приказал:

– Рот откройте ему!

Не без усилий повернуть голову и открыть ему рот кое-как удалось. Первый глоток, второй, потом Хвалов закашлялся; маленький Панарин крепко держал одной рукой бутылку, другой – голову оперативника и продолжал мелкими порциями вливать ему спирт, приговаривая:

– Пей, полегчает.

Постовенцев сомневался, что этот метод будет действеннее укола, однако, похоже, эксперт свое дело знал: через пять минут Хвалов перестал сопротивляться, а еще через три обмяк и горько заплакал.

– Во-от, – одобрительно сказал Панарин, – лучше спирта еще ничего не придумали.

Хвалова отпустили. Он сидел на земле, обхватив голову руками, и тихо подвывал. Лица джинсовых снова стали искренне сочувствующими. Тетя стояла рядом и вытирала глаза платком.

– Я доставку тела оформила, – сказала она Постовенцеву. – Мальчики довезут нас, да?

– Конечно, довезут.

– Видите, что он тут устроил… поэтому Алиса и ушла. Его лечить надо…

Оперативник не нашел, что сказать, только участливо вздохнул. Хвалова посадили в машину красносверцев, предварительно дав ему еще пару глотков, а один из приезжих оперов сел за руль его авто. Возле ворот морга суетились похоронщики; убитая тоже готовилась в путь.

Попрощавшись с коллегами, Макс отправился в отдел, где рассказал обо всем Газиеву.

– Спасибо тебе, – сказал начальник розыска. – С Гориным я пообщаюсь. Из органов парня надо убирать.

– Ну, опер он действительно хороший.

– И однажды этот хороший опер из своего табельного постреляет на кладбище людей, которые недостаточно трепетно посмотрят на могилу его невесты. Нет, от оружия его надо отстранить. Пусть ходит добровольным помощником, если такой фанат.

Постовенцев не смог не согласиться.

Звонок дежурки разбудил Джалимова в пять утра. «Какого черта», – подумал он, но трубку, разумеется, взял.

– Что такое?

– Рус, там рядом с тобой сын Калюжной расшибся, – торопливо сказал дежурный. – Прямо за аркой. Нам только-только позвонили, машина разбита, документы вылетели на дорогу. Его права нашли.

– Это как она разбита, что права вылетели?

– Не знаю, Рус. Сильно! Проскочи туда, пока наши будут ехать, чтобы не было всяких «левых» людей.

– А кто звонил?

– Да шофер с агрофирмы, на работу шел. Давай в темпе, а?

Джалимов уже одевался, так что последнее было лишним.

Калюжная – начальник следствия, серьезный профессионал, с одной слабостью – она совершенно не чаяла жизни в своем сыночке, а он, как это часто бывает, получился разгильдяем. Не злым, не подлым, но безответственным и плевать хотевшим на репутацию матери; вытаскивали его и из притонов, и с наркотиками, и из драк с проститутками, вот позору было на весь райотдел. Каждый раз он утихомиривался месяца на три, и снова начиналось. Теперь вот очередная авария, третья или четвертая только на памяти Руслана.

Исключительно из уважения к Калюжной, которая жизнь свою положила на работу и на которую можно было всегда рассчитывать без оглядки даже в самых сомнительных ситуациях, ее сыночку помогали, хотя ходили слухи, даже прокурор в приватной беседе предлагал отправить его куда-нибудь на очень Крайний Север, хотя бы для исправления.

Через пару минут Джалимов уже поворачивал в сторону арки, делящей два района пополам. За аркой начинался огромный агрономический комплекс, в котором даже были жилые кварталы с садиками для детей рабочих и своей небольшой поликлиникой. Эта махина кормила десятую часть края. Комплекс был относительно новым, поэтому дороги еще не были «убиты»; заканчивался он на берегу Протоки, по всему периметру светили фонари, движение ночью практически отсутствовало, и врезаться там было, мягко говоря, затруднительно.

Светящаяся огромная арка с гербом района и ниже – герб агрофирмы, так… Машины не видно… Джалимов проехал через арку и от неожиданности выругался.

Искореженный, мятый, как будто разорванный корпус черного «Мерседеса» без номеров замер на траве между деревьев сразу за въездом. Куски металла, диски, погнутые детали были хаотично разбросаны вокруг, как и какие-то тряпки, бумажки… Под радиатором лужа тосола, фары выбиты.

Одно скрюченное тело лежит на траве лицом вниз, неестественно выгнув руки, еще двое, все в крови – на заднем сиденье; на переднем куча тряпья, или это тоже человек? Все, что в секунду выхватил взгляд оперативника, зафиксировалось в мозгу, пока он парковал машину, выскакивал и бежал через дорогу к высоченному растерянному мужику, топтавшемуся рядом с разбитым автомобилем.

– Борисовское угро, – на ходу бросил Джалимов, – ты «Скорую» вызвал?

– Да сразу после вас!

– Видел что?

– Нет, я на работу, в гараж шел. – Мужик показал направление. – Я живу рядышком… слышал, тормоза взвизгнули, и грохот.

Да, именно «взвизгнули» – тормозной след был совсем коротким.

– Документы какие нашел?

– Да, – поспешно сказал мужик, – вот… – Он протянул водительское удостоверение.

Ну конечно, Калюжный Борис Викторович – знакомые все лица. Джалимов спрятал водительское в карман.

– Никого не знаешь из них?

– Никого… кажется. Я не трогал их, чтобы не повредить, вдруг они живые… те двое вроде дышат…

– Молодец, – похвалил Руслан, – а то потянем сейчас не туда и шею им свернем… Где же «Скорая»?

Будто в ответ, в арку бесшумно, но с включенными мигалками въехали два реанимобиля. Джалимов спохватился и, пока врачи выпрыгивали из машин и доставали носилки, быстро сделал на мобильный телефон десяток фотографий для эксперта с разных ракурсов.

– Уголовный розыск, – сразу сказал он в сторону «Скорых», чтобы его не записали в любопытствующие. Бывало, зеваки так мешали врачам, что тем приходилось применять силу, лучше было сразу обозначиться. – Никого не трогали.

– Молодцы, – похвалила невысокая женщина, которая торопливо подошла к ним. – Обстоятельства, потерпевших знаете?

– Вообще нет.

– Ладно, отойдите…

Пока над телами колдовали медики, к месту происшествия приехал и патруль ДПС.

Сотрудники были незнакомые, но, очевидно, Джалимова в РОВД видели, потому что сразу обратились к нему. Обрадовать их было нечем.

– Подробностей – ноль, вот единственный свидетель – шел на работу, услышал удар, подошел, вызвал «Скорую». Первоначальные фотографии я сделал, скину экспертам.

– А кто из них Калюжный? – тихо спросил незнакомый старший лейтенант.

Джалимов покачал головой.

– Они все в крови, я так хорошо его в лицо не знаю. Держите вот водительское. Куда повезете? В первую? – крикнул он медикам, которые закатывали носилки в ближайшую машину. Один из них кивнул. – Ну вот, в первой больнице их отмоют, тогда поймем.

– Они живые? – не поверил сотрудник. – Машину в клочья разобрало.

– Сейчас узнаем.

– Он даже не пытался тормозить, посмотри. Ладно, давай оформлять…

Тем временем приехала еще одна машина ДПС. Троих, в том числе лежавшего на траве, перебазировали в «Скорые», причем один из них даже начал приходить в себя и протяжно стонать. То, что Джалимов принял за кучу тряпья, оказалось девушкой в ярком летнем костюме. Ее врачи положили на траву рядом с обломками автомобиля.

– Господи, – сказал мужик-свидетель и сглотнул. Лицо девушки было разбито, на груди рана. – Это… все, да?

– Сейчас вас опросят, – ушел от ответа Джалимов. – Потом можете быть свободны. Старлей, опроси свидетеля, ему на работу…

Позже, уже в РОВД, стало известно, что сын начальницы следствия был за рулем и сейчас находится в коме. Двое ребят на заднем сиденье с переломами оставлены в больнице под наблюдением; у одного из них пришлось отнять стопу. Погибшей девушке было шестнадцать лет, ее родственники атаковали больницу требованиями выдать им виновника ДТП. Калюжная в этот день на работу не вышла, но и без того весь отдел гудел слухами и разговорами. Джалимов отписался рапортом и попросился поехать вместо дежурного на происшествие, чтобы его не доставали вопросами.

Трагедия ненадолго отвлекла внимание от «серии»…

Очередной труп ждать себя не заставил – на этот раз на пустыре, за заброшенными фермами. Парень из хутора Подвес поехал туда с девушкой, не нашлось им больше места, отправился отлить, да так, с расстегнутыми штанами, и убежал.

Страшное зрелище – за стенкой коровника вбитый в землю крест из двух штакетин, под ним – тело, уже хорошо разложившееся, до костей. Место парочка не оставила, несмотря на просьбы девушки, дождались милицию в лице все того же молоденького участкового Кости. Когда подъехали оперативники с комитетскими Марченко и Королевым, обоих очевидцев Костя уже опросил, правда, метрах в пятистах от страшной находки.

– Пойдемте… – извиняющимся тоном сказал он, махнув рукой вдаль, к коровникам. – Мы отошли… Оно там… невозможно смотреть.

Смотреть, собственно, было уже не на что. Разложившаяся и высохшая на солнце масса, проглядывающие кое-где кости, череп с кусками кожи; и не поймешь сразу – женщина или мужчина… Постовенцев даже подходить ближе не стал. Эксперт все равно все приметы продиктует, а он так и не привык. Зато Джалимов полез в первых рядах и сообщил:

– На шее крестик. И кулон на цепочке.

– А кулон в виде чего?

– Не знаю, конь какой-то.

– Конь?

– Да туловище вроде лошадиное, а там бог его знает, оно прилипло, не очень-то видно…

– Знакомое что-то, – сказал Кошелев, а Постовенцев пожал плечами. – Кто-то приходил к нам с конем… Макс, в марте, вспомни, был какой-то конь!

– Эдик, заявление было о пропавшем без вести Коневе. Он нашелся через неделю, у бабушки отсиживался.

– Нет, был еще конь…

– Был Конин, тоже нашелся. Но это в январе.

– Нет, было что-то… не в фамилии, с вещами связано, правда, не помню, конь там был или…

– …или лошадь, – раздраженно сказал следователь. – Эдик, не делай мозги.

– А была такая заява, – вдруг осенило Постовенцева. – Только не в марте. В начале июня Дина Карасаева, родственники еще такие… своеобразные. И в мистику ударенные. Амулеты, животные из меди, «третий глаз»… Правда, там что-то больше со сказочными существами связано. Эксперт приедет, поглядит. Русик, не лезь, епт…

Поздно. Джалимов уже исхитрился подцепить кулон палочкой и повернуть его к себе.

– Кентавр, – сказал он. – Талисман. Был такой в ориентировке?

– Смотреть надо. Были украшения, но точно только в РОВД скажу. Вы… – Он вопросительно повернулся к Марченко. – Ну это оккультное что-то, не «серия».

– Да, – кивнул заместитель, разглядывая труп. – На «серию» не похоже. Нет следов пламени, да и крест этот… Соединять пока не будем.

– Как не будем?

Все повернулись на голос. Кошелев стоял со своим обычным видом человека в трансе.

– Совпадение, вы же видите. Место совершения. Период. Способ. Жертвы в одном возрастном промежутке. Маньяк явно тот же.

– А где доказательства?

– А где доказательства обратного?

– Эдик, пока не будем, – произнес следователь Королев. – Сначала соберем доказательства, что это из «серии»…

– Мы должны доказывать, что это из «серии» или просто собирать доказательства? Сейчас осмотр места происшествия, это первоочередное следственное действие…

– Эдик, – примирительно сказал Постовенцев. – Давай. Занимайся. Причину смерти не видно предварительно?

Королев, обходя труп, покачал головой.

– Визуально непонятно. У нас же не было на территории сатанистов?

– На моей памяти – точно нет. Мелешко бы сюда, конечно…

– Да давай у бабки любой спросим, что тебе Мелешко. Уж о сатанистах-то все в курсе, если они были.

– Макс, – фыркнул Марченко, – да щас такая повышенная тревожность, что и Русик будет сатанистом. Надо не спрашивать, а в архивах смотреть. Но я тоже не помню дел, связанных с оккультизмом. Это же оккультная символика?

Постовенцев только тут заметил, что на кресте были вырезаны буквы, стилем схожие с «R» и то ли «С», то ли полустертая «О». Он пожал плечами.

– Понятия не имею. Это вообще все, что угодно. Это от чего доски? Если от ящиков, то, может, ну… «оранж».

– Макс, какой «оранж»!

– Ладно, – махнул рукой оперативник. – Мы пойдем, поспрашиваем, может, кто что видел. Рус, ты останься, я Эдика заберу… где он, кстати?

Эдик куда-то делся.

– Кошелев! – громко позвал Постовенцев и огляделся; недалеко от фермы уже начали собираться группки людей, но Эдика рядом с ними не было. Нашелся он у соседнего коровника, здания без крыши, с осыпающимися стенами.

– Эдик, едем!

– Здесь протектор от шин, – крикнул Кошелев от развалины. – Два вида. Третий трактор. Сфотографируете?

– Сфотографируем.

– И трактор тоже.

– И трактор, Эдик!

– Мне нужны будут фотографии экспертные.

– Этот новенький ваш, – с уважением сказал Марченко, – очень упертый. Давно таких энтузиастов не видел. Эдуард, – обратился он к подходящему оперативнику, – я лично прослежу, чтобы все зафиксировали.

– Спасибо, – благодарно кивнул Кошелев.

Опросы жителей близ фермы ничего не дали, как и быстрый подворный обход участкового. Никто ничего не видел, не знал, не слышал. По ориентировке была установлена личность погибшей – действительно Дина Карасаева, девятнадцатилетняя студентка из соседнего города. Пропала без вести в свой день рождения. По приезде в отдел дозвонились до заявителей, направили их на опознание в морг.

Ближе к вечеру, после планерки, в кабинет заглянул Березяк:

– Там родственники Карасаевой.

– Пусть проходят.

– Помощь нужна?

Постовенцев не хотел, но улыбнулся. Вася Березяк по-прежнему был за любой движ, даже если он его не касался.

– Нет. Позову, если что. Давай родственников.

Березяк повернулся:

– Проходите.

В кабинет вошли парень с женщиной в возрасте. На парне была кожаная жилетка на голое тело, кожаные же штаны в обтяг; руки, шею, уши украшали множественные цепочки, браслеты, кольца. Женщина в длинном, в пол, полупрозрачном платье черного цвета, со светлой подкладкой, держала круг из белой бумаги. На руках у нее тоже было множество браслетов и колец, в носу – булавка.

Они вошли в кабинет друг за другом, на предложение присесть аккуратно расположились на стульях, не проронив ни слова, даже не поздоровавшись. Глаза у обоих были огромные, и кажется, посетители и не моргали. Они пребывали в шоке.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Карасаева Тони Камаевна, – через паузу ответила женщина. Парень молчал.

– А вы?

Снова пауза.

– Лев.

«Лев так Лев», – подумал Постовенцев и достал из сейфа упакованный в пакетик талисман в виде кентавра.

– Данная вещь принадлежала Дине?

– Да, – кивнул парень. – Это я сделал апотропей. Я думал, он защитит. На нем… это кровь?

– Нет. – Оперативник не собирался объяснять, что именно прилипло к талисману, и быстро спрятал его обратно. – Испачкался. Значит…

– Вы не отдадите его?

– Следователь отдаст, когда сочтет нужным. Значит…

– Дина! – вдруг вскрикнул парень и начал раскачиваться на стуле. – Дина, Дина…

– Вы в состоянии давать показания? Нам нужно будет проехать в следственный комитет, чтобы…

– Дина, Дина, Дина, – монотонно повторял парень. – Дина. Дина.

Карасаева-старшая держалась не лучше: она сидела, глядя в одну точку, и не реагировала ни на какие вопросы и внешние раздражители.

– Может, «Скорую»? – тихо спросил Джалимов из-за своего стола. Памятуя покойную Ведиляеву, Постовенцев кивнул, но к телефону потянуться не успел – парень сменил пластинку с Дины и сказал:

– Я могу видеть.

– Увидеть? – переспросил старший лейтенант. – Что?

– Видеть, – поправил Лев. – Смотреть вглубь.

– Он экстрасенс, – отрешенно сказала заявительница. – Он может видеть.

– Видеть – что?

– Светлая, – снова ожил Лев. – Светлая. Как кофе с молоком.

Постовенцев встретился взглядом с Демьяненко.

– Машина, – механическим голосом продолжал тот, немного раскачиваясь. – Номера… две цифры не вижу. Есть двойка. За рулем мужчина, волосы светлые. Глаза маленькие-маленькие. Ничего не вижу больше. Она уехала. Дина, Дина, Ди…

– Мужчина толстый, худой? – Демьяненко решил ковать железо, пока хоть что-то куется. Может, выйдет из своей кататонии и расскажет потом хоть что-то полезное, если через видения, пусть через видения.

– Средний. Как я.

– Перстни, приметы?

– Ничего не вижу.

– Смотрите еще!

Ни в какие экстрасенсорные способности оперативник не верил, как и в то, что с помощью духовных практик раскрываются преступления. Но и без этих практик «серия» была висяком, так что он уж точно ничего не терял. А выводить ребят из транса надо было.

– Не вижу! – с отчаянием крикнул парень. – Буква «Ж»!

– Где?

– Все, – выдохнул экстрасенс и словно сдулся. – Больше ничего. Дина, Дина…

Больше от них добиться было нечего, и, отобрав от Карасаевой короткое объяснение и составив протокол опознания вещей, Постовенцев отправил их вместе с Джалимовым в Следственный комитет. Одних их отпускать было опасно.

– Видели, что там за трешак?! – Ковтуновский вбежал в кабинет с огромными глазами. Демьяненко тяжело вздохнул:

– Какой… «трешак»?

– Там митинг!

– Какой митинг?

– Насчет больницы!

– Только не митинг! – с ужасом сказал Постовенцев. – Это опять нам разгребать. Точнее, огребать.

– Насчет тех врачей, которые деньги потратили. Выделенные на аппарат. – Ковтуновский, как всегда, был осведомлен о постороннем больше, чем о работе. – Еще неделю назад по телику показывали.

– Ты телик смотришь?

– Ну, батя смотрит, местные новости.

– Я вспомнил, – подал голос из своего угла Джалимов. – Это по поводу того, что новый аппарат ИВЛ не купили, а купили коек, и померло человек десять.

– Дичь какая-то.

– Так я что пришел! – спохватился Ковтуновский. – Сказали, из здания никуда не выходить, ждать, пока митинг разгонят. Но быть наготове.

– Наготове – к чему? – ехидно спросил Постовенцев, но оперативник уже побежал в следующий кабинет. – Вот что он за человек, не пойму никак? Кто с ним выезжал, как он ведет себя на месте?

– Березяк выезжал, – отозвался Демьяненко. – Двое из ларца. Мне потом следак звонил, просил их в пару не ставить на дежурство. Ладно, раз никуда не выходим, занимаемся бумагами.

Митинг длился еще пару часов, потом граждане разошлись почти добровольно. Эксцессов не возникло, усиления не понадобилось. Из здания администрации, что стояло напротив флигеля угро, повалил не обедавший из-за сборища народ.

– У меня предчувствие, что сейчас и к нам кто-то забежит, – сказал Джалимов. – Слишком тихо было с утра, раз митинг, не пройти было, наверное.

– Кто захотел, прошел бы. У нас один раз пожар был, так заявитель сзади, где пожарных расчетов не было, через забор перелез. Когда мопед у него украли.

– Разрешите? – Румяный сотрудник ОПДН нарисовался на пороге кабинета, держа за плечи двух девиц модельной внешности – под два метра ростом, блондинку и брюнетку. – Это вот из интерната, завуч тоже здесь дожидается. Белкина и Моткина.

Замначальника розыска посмотрел на девушек, фыркнул:

– Какой неблагозвучный эскорт.

– Мы не эскорт.

– Ну, конечно, – кивнул Демьяненко. – Заходите… Белкина и Моткина. Вон туда садитесь, сейчас опросят вас.

– Да они процедуру знают, не в первый раз.

– Здравствуйте, Максим Сергеевич! – хором пропели девочки, уверенно проходя в кабинет и усаживаясь перед Постовенцевым. Они регулярно сбегали из интерната к «лучшей жизни», заключавшейся в не вполне легальном заработке денег; возвращались максимум на следующий вечер. Руководство интерната знало о том, чем занимаются девочки, но ни повлиять, ни помешать им не могло, как не могло и не подавать заявлений по каждой пропаже. Так, три-четыре раза в месяц у Постовенцева появлялись однодневные «пропавшие без вести».

– Где были на этот раз?

– Ночевали возле речки. Хотели подышать воздухом.

– Так, не трындите.

– Максим Сергеевич, – пропела одна из девочек. – Ну вы же знаете. Секретов мы не выдаем.

– В сауне были?

– Да в какой сауне! Гуляли допоздна. Как рассвело…

– …отряхнулись и вернулись, слышал уже. Ладно, пишите объяснения, что все в порядке, претензий ни к кому не имеем… как обычно, короче.

Девочки взяли ручки и аккуратным почерком принялись писать. Постовенцев тем временем позвал завуча, взял заявление и от нее, после чего снова отпустил в коридор.

– Дату сегодняшнюю ставить?

– Да.

– Там труп у вас, – неожиданно сунулся в кабинет Березяк. – Сейчас позвонят. Непонятный какой-то: девушка, опять на хуторе вроде.

– Вася, иди к черту.

– Серьезно, вроде как девушку задушили.

Оперативников подкинуло. Снова «серия»! Демьяненко начал звонить в дежурную часть, а Постовенцев посмотрел на притихших девчонок и сказал:

– Вот тоже кто-то… догулялся! И вы гуляйте больше!

– Могу даже направление подсказать, – поддакнул Демьяненко, слушая гудки в трубке. – Один раз опознаем, больше мучиться не будем. Да, привет! Что там за труп у вас? – Он послушал, кивнул. – Дежурному звоните, второму номеру, он вышел куда-то.

– Что там? – спросил Постовенцев.

– Девушку задушили. Зверски. И изнасиловали. Вашего возраста. – Демьяненко мрачно оглядел девчонок. – И выглядит примерно как ты! – Он ткнул пальцем в темненькую, та шарахнулась. – Так что ходи и бойся.

– Давайте подписывайте и идите, – поторопил Постовенцев, дождался, пока девочки поставят подписи, и жестом подозвал из коридора завуча. – Можете забирать их…

– Спасибо!

– Так что там, «серия»? Собираться?

Замначальника дождался, пока девчонки скроются из виду.

– Да не серия и не душили никого. Муж жену убил. Это я так, для них. Сейчас Ковтуновский съездит, оформит.

– Может, подстраховать его?

– Да сколько можно подстраховывать!

– Ну, пока не научится.

– Тебя часто подстраховывали? – осведомился Демьяненко. – Вот и я не припомню. Он уже сколько работает, уж очевидный убой потянет.

С выводами, как выяснилось, замначальника розыска поторопился.

Убийство действительно было «обычным», простым, да и не убийством вовсе по трактовке Уголовного кодекса: в ходе словесной перепалки муж сильно толкнул жену, она не удержалась на ногах, начала падать и при падении ударилась головой об упаковку кирпича на поддоне. Случается редко, но метко: падение явно было с ускорением, так что головой покойная приложилась от души. На углу остались следы крови.

На место выехал следователь Желин, только его профессионализм и присутствие участкового спасли положение: Ковтуновский, увидев труп, куда-то исчез. Участковый работал не первый год и не только опросил соседей, но и не дал при помощи добровольных помощников удрать потенциальному подозреваемому.

– Фамилия твоя как? – беззлобно встряхивая мужчину, спрашивал он. Мужчина молча брыкался. – Да не ерзай ты, я знаю, что Рюхин. Зачем жену убил?

– Это несчастный случай!

– Это ты тут несчастный случай. Зачем толкал?

– А кто видел?

Рюхин был настроен крайне агрессивно. Поняв, что на несчастный случай свалить не удастся, потому что момент ссоры видели соседские дети, которые – во избежание дальнейших моральных травм – сейчас прятались в своем доме, а также их бабушка, поливавшая огород, он начал обвинять покойницу в непристойном поведении.

– Шлюхой она была потому что! Изменяла! Начала говорить, что я не мужик!

– Тварь ты! – не выдержала понятая, тоже из соседей поблизости. – Вика какой девочкой хорошей была! С тобой, гнидой, связалась!

– А ты знаешь, как мы жили? Знаешь, да?

– Да весь поселок знает, что ты бил ее! Посмотрите, товарищ следователь, девчонка в синяках вся!

Вика Рюхина спокойно лежала возле поддона с кирпичами и смотрела перед собой. По небу носились, перекликаясь, птицы, горячий ветерок шевелил травинки, люди спорили о чем-то рядом, а ее уже не было.

– Да, синяки… – посмотрев, подтвердил и второй понятой. – Ну что ты натворил, Рюхин?

Желин присел на корточки рядом с трупом, посмотрел внимательно, резко повернулся к собравшимся:

– Она что, беременная была?

– А? – замер Рюхин.

Участковый сделал круглые глаза:

– Ты с чего взял? – Желин показал в область живота. – «Скорую» надо тогда!

– Я вызвала уже, – проскрипела бабушка-свидетель, наблюдавшая за происходящим из-за сетки рабицы. – Вот как увидела, так и вызвала. Тока она с района едет.

– Да толку с той «Скорой», – махнул рукой следователь, – тут срок – месяца четыре, спасать некого. Ты что ж, паскуда, беременную бил?

Участковый посмотрел на покойницу, на Желина, потом повернулся и без размаха, коротко врезал Рюхину по шее. Тот упал. Понятые одобрительно выдохнули.

– И по голове его бы еще! – проскрипела бабушка.

– Это лишнее, – сказал участковый. – Останутся следы. А по шее я умею бить.

– Замечательно, – подытожил Желин.

Через некоторое время действительно приехала «Скорая», фельдшер извиняющимся тоном сообщил, что в больнице проблема – машин не хватает.

– Мы бы и раньше, – сказал он, – да на трассе авария. По объездной ехали.

Была констатирована смерть Рюхиной; подтвердилась догадка опытного следователя о беременности.

– Спасти дите нельзя? – не оставлял надежду участковый. Фельдшер покачал головой.

– Срок маленький, недель двенадцать. И она скончалась, насколько я вижу, сразу после удара. Да и аппаратуры у нас такой нет, по всему миру не больше десятка таких операций было, чтобы в мертвой жизнь поддерживать… и то, в условно мертвой, а у нас… безусловно. А с этим что? – обратил он внимание на лежащего на земле и постанывающего Рюхина.

– Это так. Отдыхает.

– Ну, хорошо. Мы тогда поедем? В морг сообщим.

– Езжайте.

Когда отъехала машина «Скорой», Рюхин сел на землю, обхватив руками голову, разрыдался.

– О, – удивленно сказала понятая. – Дошло. Слышь, дядь Юр, – отозвала она участкового в сторону, – тут скоро родственники Вики подъедут. Вы бы убрали этого, а то разорвут ведь.

– Давай в машину, – мгновенно среагировал участковый, схватил Рюхина за шиворот и поставил на ноги; мощный пинок показал направление. – Давай, тварь, убийца!

Рыдающий Рюхин позволил надеть на себя наручники, так удачно завалявшиеся в бардачке водителя, и покорно залез в «карман» «уазика».

В это время со стороны трассы к месту преступления быстрым шагом подошел Ковтуновский и остановился чуть поодаль.

– Я тут опросил соседей, – громко сообщил он. – Позвонил, вызвал психолога, чтобы детей можно было опрашивать. В администрации справку заказал на подозреваемого. По ИЦ пробил, ГИЦ позже сделают.

– Молодец какой, – покачал головой Желин. – Иди в машину, оформи явку с повинной. Это можешь?

– Это могу. Я только с трупами не очень.

Ковтуновский, посветлев лицом от того, что к нему нет претензий, полез в «уазик» принимать явку от рыдающего Рюхина. Желин продолжил осмотр. Родственники покойной прибыли как раз тогда, когда СОГ отъезжала с места происшествия, но крики были слышны даже сквозь урчание мотора.

– Надо было тебя им оставить, – покосившись на Рюхина, сплюнул эксперт. – Там бы точно кто-то согласился отсидеть пару лет, лишь бы тебя, гниду, больше не видеть…

В управлении Ковтуновский гордо показал зарегистрированную явку с повинной, но встретили его холодно: Желин в свойственной ему язвительной манере позвонил Газиеву и попросил из уважения к его следственной работе и к нему лично или не ставить с ним в дежурство оперативника, боящегося трупов, или перевести Ковтуновского в ОБЭП. Газиев выслушал и пообещал что-то придумать.

Солнце в зеленый июльский день палило так, словно решило одарить всех загаром за несколько часов и до следующего лета. Происшествия свелись к минимуму: даже ночью было жарко. Снизилось и количество пьяных драк: от жары и духоты алкоголь брал в три раза быстрее, и до конфликтов собутыльники не успевали доходить – просто засыпали.

Кошелев, который дежурил в эту пятницу, принес в кабинет бутылку холодного кваса и сообщил в своей обычной манере:

– Согласно сведениям Гидрометцентра, в городе Борисове сегодня установлен температурный рекорд за последние пятнадцать лет.

– Тебе в Гидрометцентре квасу налили? – вяло поинтересовался Демьяненко. – Или это пиво?

– Квас. Кто будет? Кстати, квас, как и свежее пиво, утоляет жажду, потому что…

– Кто дежурный? – прервал его голос Газиева из коридора, через мгновение начальник розыска заглянул в кабинет. – Кошелев, ты? Суицид в Ирклиевской. Демьян, пошли и Ковтуновского, он по трупам слабоват еще.

– Да? – Демьяненко с сомнением посмотрел на начальника, но вовремя вспомнил убийство Рюхиной. – Ну ладно, пусть едет…

– Эдик, на месте дай Ковтуновскому поработать. Следи, но не мешай. Пусть привыкает потихоньку.

– Без проблем. – Кошелев попил кваса, тщательно закрутил крышечку и полез за своим чемоданчиком.

По дороге Ковтуновский пробовал возмущаться, что его оторвали от срочной работы, но нарвался на педантичный рассказ Кошелева о том, что нет работы срочнее, чем выезд на место происшествия с возможным преступлением против личности, и раздосадованно замолчал.

Ирклиевская была не слишком далеко, но по жаре и в лишенном удобств «уазике» каждый километр казался долгим.

– Почему у нас до сих пор кондиционеры в машине не ставят? – с досадой спросил эксперт, третий раз вытирая лоб платком.

– Может, тебе еще и душ в каждом ПОМе?

– Очень было бы неплохо. С холодными напитками.

– Если мечтать, – задумчиво сказал Кошелев, глядя в окно, – то начинать надо с усовершенствования всей системы. Тогда не будет возникать вопросов о кондиционерах.

– Конечно, – поддакнул водитель, – тогда и преступности не будет.

– Преступность в каком-то из видов сохранится, но на борьбу с ней станет затрачиваться гораздо меньше сил.

– Конечно, сохранится, – буркнул Ковтуновский. – «Кондеи» летом из «УАЗов» начнут воровать, это уж точно. Скоро там?

– Уже. – Водитель лихо заложил поворот за указателем «Ирклиевская», и машина поскакала по кочкам грунтовой дороги. – Там дом крайний к въезду, почти приехали. Надолго вы, не знаете?

Следователь на переднем сиденье покачал головой:

– По факту посмотрим. Если там простой суицид, то быстро.

– А, ну тогда я машину вон туда перегоню. – Водитель показал рукой к речке Ирклиевке, над которой склонялись плакучие ивы. – В тень поставлю. Как крикнете, я подъеду.

Дом, у которого остановился патрульный автомобиль, был добротным, но небольшим, одноэтажным; невысокий забор, никакой растительности во дворе, кроме вездесущего спорыша; от двери – крытый дворик с крепким деревянным столом и двумя лавками. Не было похоже, чтобы здесь жили постоянно.

У калитки стояли две женщины: одна плакала, не отрывая ладоней от лица, вторая была очень растеряна, но держала себя в руках.

– Здравствуйте. – Следователь прошел мимо женщин, кивнув. – Нам в дом?

– Да-да, сразу налево…

Кошелев, памятуя указания, пропустил вперед Ковтуновского, хотя тот и пытался задержаться в хвосте; замыкал процессию эксперт. Женщины остались стоять у калитки.

Запах Кошелев почувствовал сразу, как только следователь открыл дверь. Трупы лежали не первый и не второй день. Ковтуновский сделал шаг вперед, вдохнул и шарахнулся:

– Да нет, ну куда, я не дежурный… я с соседями пока поговорю!

– Иди. – Эдик легонько подтолкнул его. – Посмотришь, сделаешь выводы, потом пойдешь опрашивать.

– Да зачем оно… – Ковтуновский скривился, но не стал спорить: глупо выглядеть он не любил.

Гуськом прошли в дом; запах шибанул в нос слева, из полуоткрытой комнаты. Следователь вошел первым. Два трупа, один покончил с собой выстрелом в подбородок («Посмотри, соответствуют ли брызги на стене траектории прохода дроби», – шепнул Кошелев зеленеющему напарнику.), второй – путем самоповешения. Оба трупа были в изрядной стадии разложения и выглядели ужасающе, напоминая, что человек слаб, а смерть может быть довольно уродливой.

– Лето, еще и окна закрыты, – покачал головой эксперт. – Вот это, конечно, они исполнили. Саныч, отодвинься, я пофотографирую.

– Я на улицу, – попытался протиснуться назад Ковтуновский, но вновь был остановлен уверенной рукой.

– Ты все посмотрел?

– Все!

– Посмотри, это может быть инсценировка. Первый убил второго, потом повесился. Или наоборот, второй повесил первого. Иди приглядись к странгуляционной борозде. – Тут Кошелев немного перегнул, борозды там и близко не было видно, так впилась веревка в распухшую шею. – Осмотри, нет ли…

Ковтуновский оттолкнул его руку и вылетел на улицу. Его тошнило.

– Ну, а теперь я сам, – удовлетворенно сказал Кошелев. – Все, что просили, я сделал.

Ситуация с трупами оказалась до нелепости простой. Два родных брата сильно проигрались, задолжали денег. Старший брат работал помощником егеря, младший – помощником начальника лесопитомника. Свою страсть к игре они тщательно скрывали. Когда к ним в очередной раз пришли с требованием вернуть долг, то пригрозили, что примутся за их сестер – женщин, которые стояли у калитки, – и за их малолетних детей. Братья не придумали ничего лучше, как покончить с собой.

– Да неужели бы мы не собрали тех денег, – плакала при опросе младшая сестра. – Да продали бы этот дом, на черта он нужен.

– А они не думали дом продавать?

– Они, дураки, думали, что отец будет ругаться, это же он дом поставил… Да разве же оно того стоило…

Старшая сестра держалась, пока давала объяснения, и разрыдалась только тогда, когда приехал отец – высокий крепкий мужчина, полностью седой, но очень бодрый. Он обнял кинувшихся к нему дочерей, повернулся к сотрудникам:

– Я могу их увести?

– Да, – кивнул следователь. – Мы закончили.

– Вас можно на пару слов? Сейчас только. – Мужчина повел плачущих женщин к своей машине, большому серебристому «Роверу», помог сесть, потом вернулся. – Что-то известно на этот момент?

– Известно. Суицид.

– Оба?

– К сожалению.

– Я могу зайти в дом?

Кошелев немного напрягся. Реакции у людей бывали разные, от остолбенения до истерики; начни этот мужик крушить здесь все, не факт, что вдвоем с экспертом они бы его успокоили. Комитетский не полезет, а Ковтуновского и пускать опасно. Пока доорешься до водителя, мужик, пожалуй, всех тут раскидает.

– Я хочу предупредить, – аккуратно начал следователь, – что там… скажем так, внешне уже не ваши сыновья. Это случилось не меньше, чем три дня назад, в доме все было закрыто. По такой жаре…

– Я понимаю. И все же.

– Препятствий зайти в дом нет.

Мужик развернулся и широким шагом направился к месту происшествия. Кошелев что-то прикинул и поспешил за ним.

– Эдик, куда? – окрикнул Ковтуновский, но эксперт сделал успокаивающий жест рукой – мол, так надо.

Когда Кошелев снова зашел в дом, отец покойников стоял и молча смотрел на них. Минута, вторая.

– Пойдемте, – вежливо, но настойчиво сказал оперативник. – Не надо смотреть.

– Из-за чего это, известно?

– Долги.

– Откуда у них долги?

– Игромания.

– Слабаки. – Отец плюнул на пол, развернулся и в три шага вышел из дома.

Кошелев почувствовал себя неловко за этот плевок; он извиняюще посмотрел на два трупа, вздохнул и вышел следом.

– Ты зачем за ним ходил? – спросил его Ковтуновский уже в машине.

Кошелев пожал плечами:

– Чтоб не натворил чего. Я же его не обыскивал. Бывает, и стреляются вот так.

– Этот застрелится! – неодобрительно хмыкнул эксперт. – Слышал, что он выдал? «Собачья смерть»!

– Стресс, наверное.

– Как же, стресс…

Обратную дорогу ехали молча. Когда Демьяненко спросил, как справился на выезде Ковтуновский, Кошелев порекомендовал его в усиление каждого выезда на преступления против личности.

– Но это пока не перестанет блевать, – справедливости ради добавил он, открывая свой квас.

Утро было прохладным, совершенно не летним, особенно после недельной жары. Налетевший ветер заставил всех до единого сотрудников на раннем построении ежиться; а оперативники ежились еще и потому, что с самого прихода на работу попали под грандиозный разнос. Каким-то образом негласная серия убийств засветилась на местном телевидении в программе «Если не мы…». Всех эпизодов, естественно, не показали, но и пяти было достаточно.

Хутор Темный сняли на камеру не хуже, чем для оскароносных фильмов ужасов. Придворовые собаки, коты и даже куры выглядели оголодавшими вурдалаками, а вполне приличные хуторские деды, даже непьющие, – маньяками. Вода, струйкой стекавшая между камней из неисправной колонки, на видео казалась ручьем крови. Замогильная музыка и надрывный голос завершали картину.

Через семь минут после выхода репортажа в эфир на все официальные телефоны служб Борисовска уже звонили из краевых управлений. Рефреном репортажа были «широко закрытые глаза» спецслужб в отношении серийного убийцы. Разумеется, возник вопрос, соединены ли уголовные дела в одно производство, а также что по ДОУ в розыске.

В Следственном комитете предприняли слабую попытку реабилитироваться и соединили уголовные дела задним числом. Обосрались, но подтерлись. В розыске взрывалось в каждом кабинете. Половина построения была посвящена необходимости незамедлительного раскрытия убийств.

В кабинет свой Постовенцев попал только в начале девятого, и к нему тут же постучались.

– У нас пропал ребенок, – женщина мяла в руках кофту, – телефон выключен со вчерашнего дня. Мы вчера искали ее среди родственников. Сидорова моя фамилия…

– Вы откуда?

– Поселок Мирный, это недалеко от хутора Темного…

На лице Постовенцева, очевидно, отобразился весь ужас недавнего скандала по поводу серии убийств, потому что Сидорова затряслась:

– Что? Что? Что с Милочкой?!

– Ничего не знаю, – поспешно открестился капитан. – Это я о своем… не имеет отношения к вашей дочери… Присаживайтесь!

Милочка, пятнадцатилетняя девушка, – пирсинг по всему лицу, татуировка готическим шрифтом над бровью, разноцветные волосы, как следовало из представленной фотографии, – не вернулась домой из районного центра с художественной выставки. Отношения с родителями были немного натянутыми, поэтому сначала Сидоровы объездили знакомых Милочки, потом обзвонили родственников, и только когда поиски не дали результатов, обратились в милицию.

Постовенцев заполнил протокол, взял объяснение и пообещал незамедлительно принять меры. Не успела мать Милочки попрощаться и уйти, заверив, что будет ждать оперативников днем и ночью, в кабинет забежал Вася Березняк.

– Леш, там труп…

– Чей?! – подлетел над стулом Постовенцев. – Девчонка?! В Мирном?!

– Почему – в Мирном? В Яловке.

– Почему в Яловке?

– А почему в Мирном-то?

– Что за труп, этот? – Постовенцев потряс фотографией перед Васей; тот не без интереса посмотрел и пожал плечами.

– Там мужик повесился, спрашивают, будем мы ехать, нет… А это кто?

Невроз вокруг «серии» рос. По вновь разосланным ориентировкам останавливали каждый третий «жигуль» и каждого второго мужчину славянской внешности ниже 180 см роста – все, чем располагали до сих пор оперативники. Были проведены рейды на районных автозаправках с требованиями уточнить, кто набирал бензин в канистры за последние два года. На сотрудников смотрели, как на идиотов. Постовенцев перешерстил, благо их было не так много, все РД по пропавшим без вести лицам женского пола, провел по ним дополнительные мероприятия.

В обед на короткую планерку оперативников созвал начальник розыска.

– Утром все получили вводную по «серии», – утвердительно начал Газиев. – Комитет соединил уголовные дела по всем убийствам прошлых лет, где сценарии хоть сколько-нибудь схожи с нашими девушками.

– Для нас это значит…

– Для нас это значит, что мы будем работать не просто по маньяку или по маньякам интенсивнее и…

– …и задорнее.

– И задорнее. – Газиев кивком поблагодарил коллегу. – До того задорнее, что отчитываемся каждый день в 19:00, что сделано за день. Так вот, не просто по маньякам, а еще и не будучи уверенными, что то или иное убийство совершил фигурант «серии», потому что пообъединяли все, что смогли поднять.

– Спятить можно.

Джалимов с Постовенцевым отправились в комитет уточнять, сколько лишнего им придется делать вне предполагаемой «серии», и задержались там на пару часов, доказывая, что уголовное дело по обнаружению задушенной женщины в лесополосе на другом конце района, а также неустановленный скелетированный труп в восьмидесяти километрах севернее локации убийств к «серии» не относятся.

Было утроено количество нарядов ППС. Милочку Сидорову вечером того же дня задержали на железнодорожной станции сотрудники транспортной милиции пьяную в хлам, но целую и невредимую. Какое-то движение все же шло. Но преступления от этого не раскрылись.

Второй месяц нервомотства, когда, вопреки ожиданиям, ажиотаж вокруг «серии» не стих, а только набрал обороты, и в Борисовск планировали прислать целого – если не двух – следователя по особо важным делам из Управления, начался с обнаружения трупа девушки в посадке МТФ-2, в ста метрах от хутора Темного.

Дежурил, к несчастью, Ковтуновский.

– У нас снова маньяк! – незамедлительно сообщил он следователю комитета, который, разумеется, тут же позвонил в прокуратуру. В РОВД началась сплошная чехарда из звонков, угроз, требований доложить обстановку. Обстановку не знал никто, потому что Ковтуновский объявил о маньяке, даже не потрудившись уточнить место обнаружения трупа.

В дежурной части хватались за голову. Оперативники, кто где был, сорвались и помчались в МТФ, проклиная новичка. Газиев, прибывший на место происшествия позже всех, выглядел мрачнее тучи.

– С нас сейчас просто шкуру снимут заживо.

– Нет, Алан, – отрицательно покачал головой Демьяненко, – это не «серия». Вообще другой почерк.

Девушка была задушена, но из «серии» убийство действительно выбивалось хотя бы тем, что одежда на ней была цела, видимые следы изнасилования отсутствовали, зато сумка была выпотрошена прямо на траву рядом с трупом. Предполагаемый «серийник» имуществом потерпевших не интересовался. При этом девушка и внешне отличалась от ранее убитых – полная, низенькая; при своей несхожести, все предыдущие жертвы были стройными и ростом выше 170 см. Совпадение только в способе убийства и месте, но…

– За что мы платим налоги?! – донесся до Постовенцева знакомый голос. Он обернулся и неподалеку увидел горстку людей, в центре которой стоял уже знакомый дядька с «перстнями». – Мы содержим их, а они не чешутся, когда нас убивают!

– Ты посмотри на него, – изумился капитан. – Текст все тот же. Эй, уважаемый! – Дядька повернул голову, следом – и его слушатели. – Сюда подойдите.

Дядька отделился от толпы, с надменным видом подошел к Постовенцеву.

– Фамилия, имя, отчество?

– А вам зачем?

– Понятым будете.

– Не буду.

– Будете, – утвердительно сказал Постовенцев. – Меньше болтать надо. А то поедешь сейчас с нами, есть желание?

– На основании?

– Основание я придумаю.

Дядька усмехнулся:

– Все тот же беспредел. Убийц найти не можете, так давайте хоть тех, на чьи деньги живете, нагибать. – Он отвернулся и добавил вполголоса: – Корм отработать.

Как ни хотелось Постовенцеву сделать гадость, но понятым дядька оказался нормальным, прицепиться не к чему – ходил за следователем, не бубнил, не отвлекал, от трупа не отворачивался, но и не таращился, как на ярмарке. В какой-то момент он оказался полезным: обратил внимание Карпова на валяющееся метрах в трех от трупа портмоне. Понятно, и без него бы нашли, но замечание лишним не было.

После осмотра началась та же рутина – подворный обход, ориентировки… Паспорт погибшей был в сумочке, личность установлена – Бивинская Ангелина Ивановна, – по адресу прописки послан участковый. Ни мобильного телефона, ни денег, ни карточек, ни драгоценностей не обнаружено. Похоже на грабеж, который вышел из-под контроля.

– К «серии» привязывать не будем, – сказал Карпов, давая понятым подписывать протокол. – Но вы уж постарайтесь, сутки сроку. Мобильник, дебетки, где-нибудь инфа да и всплывет. Нам сейчас «серийный» труп вообще не в руку.

– А когда он в руку?

– Я образно выражаюсь. Все верно? – Следователь показал, где расписываться. – Спасибо, вы свободны… Я в контору, на телефоне. Как что узнаете, сразу набирайте.

Еще немного покружив по хутору и окрестностям, оперативники тоже уехали, нужно было составить рапорта, накидать план ОРМ.

В кабинете Постовенцев поднял голову, задумался, потом спросил:

– Как фамилия этого урода, который наши налоги считает? Русик, помнишь?

Дягилев кивнул:

– Жонов. Или Жженов.

– Жонов, точно. Он отрабатывался у нас?

– Да хрен его знает. Может, и отрабатывался. У нас все отрабатывались, кто старше двенадцати лет, по-моему. А что?

– Не нравится он мне.

Дягилев развел руками.

– Я серьезно. Посмотри, нигде он не мелькал?

– Посмотрю.

Снова зашуршали бумагами.

Но тут произошло то, что бывает редко – невероятное стечение обстоятельств. В кабинет влетел взъерошенный Вася Березяк.

– У нас серийник задержан!

– Чего? – от неожиданности рассмеялся Демьяненко. – Какой серийник? Вася, ты кабинеты перепутал, твой дальше.

– По убийствам!

– По каким убийствам?

– Да девушек! В Темном! Пэпсы привезли, у дежурки стоят!

Сотрудники, не сговариваясь, вылетели из кабинета, кинулись к зданию дежурной части…

Алов Иннокентий Семенович, тощий рябой молодой парень двадцати восьми лет, был задержан на съезде с трассы Лусино – Борисовск. Он душил в кустах возле своего автомобиля девочку не сильно тяжелого поведения, как впоследствии выяснилось – гражданку Козину, которую вызвался подвезти до дома.

Когда Алов потребовал секса, Козина отказалась, обозвала его «импотентом», и тогда Иннокентий Семенович набросился на нее, но девушка смогла выскочить из машины. Алов выбежал следом, повалил ее, зажал шею, и тут, по воле случая, из-за кустов вывернул патруль ППС. На Алова накинулись сразу втроем – хотя на такого хиляка хватило бы и одного из патрульных, – повязали, незамедлительно телефонировали об удаче в дежурную часть и повезли душителя с кашляющей жертвой в отделение, где его уже ждала половина РОВД.

Изначально Алов написал признание только в покушении на убийство Козиной, и то настаивал на состояние аффекта из-за отказа в сексе. «Кололи» его долго и по результатам отобрали явки с повинной еще по шести убийствам, после чего подозреваемому был вызван врач, впрочем, ничего критичного не нашедший, но настоятельно рекомендовавший перерыв в следственных действиях.

Не очень послушавшись, Алова допросили и по горячим следами провели проверки показаний на двух последних местах происшествий, после чего парню снова понадобилась медицинская помощь. На сей раз подозреваемого в наручниках и под капельницей увезли в больницу.

– Хоть что-то, – удовлетворенно сказал Демьяненко, разглядывая явки с повинной. – Перепады давления у него, конечно, как у семидесятилетнего. Можно было бы и больше сделать.

– Успеем. Главное, процесс пошел. Ты пока явки эти не регистрируй, придержи, а как оклемается, числа проставим. А то начнут сопоставлять признания с гипертоническим кризом…

Так и порешили. А наутро начались неожиданности. Оклемавшийся в больничке Алов потребовал адвоката, через которого отказался от всех своих признаний, кроме первоначального; более того, по всем преступлениям, за исключением убитой Бивинской, он предоставил неопровержимое алиби: до июня текущего года подозреваемый пребывал по трудовому договору в Казахстане. Все документы имелись.

На момент совершения убийства Бивинской алиби отсутствовало, но оперативники в очередной раз порадовались, что «не успели» зарегистрировать остальные явки. В итоге Козина и Бивинская остались на его совести, как ни клялся Алов, что последнюю видеть не видывал, остальные эпизоды, зафиксированные на бумаге, были оперативно сожжены.

Следователь не хотел принимать и явку по Бивинской, но путем проведения ОРМ возле ее трупа нашли следы обуви, протектор которой совпал с протектором найденных в багажнике Алова кроссовок, а на паспорте девушки – один четкий отпечаток пальца, совпавший с дактокартой Алова. Убийство Бивинской благополучно миновало участь быть нераскрытым и похороненным вместе с еще девятью из «серии».

– Жаль, что на Карасаеву у него алиби, – вздохнул Газиев. – Так все удачно складывалось. Там, кстати, движение есть?

По Карасаевой работа немного приостановилась. Но Демьяненко возлагал большие надежды на ответы из соседних ведомств, где разрабатывались секты сатанистов. Как бы то ни было, а в связи с быстрым раскрытием в этот день отдел розыска собой в общем-то был доволен. Был доволен и Постовенцев до телефонного звонка из Екатеринбурга.

– Максим, ты? – Мелешко был взволнован. – Мне Костик звонил, сказал про трупы! Слушай меня: двое последних – тоже серия!

Постовенцев выдохнул, сказав что-то среднее между «бууух» и «пффф».

– Слушай, Григорий Дмитриевич… вот только тебя с твоей паранойей не хватало.

– Это не паранойя, точно знаю! Это серия, Максим! Убивает все тот же. Ищите убийцу последних, на нем столько трупов, должен же он где-то проколоться! Старое анализируйте!

– Спасибо за совет.

– Макс, до Демьяна не дозвонился, передай ему тоже: это серия, Алов не убийца, и девочка последняя тоже не одиночка, это продолжение!

– А в Екатеринбурге сейчас какая погода? – задумчиво спросил Постовенцев, когда они с участковым распрощались. – Не мороз?

– Не жара, но и не мороз, – пожал плечами набирающий рапорт Джалимов, не отрываясь от экрана. – А что?

– Да так.

«Не застудил бы там дядя Гриша себе голову». – Мысли Максима двигались в этом направлении, но вслух он этого не сказал.

А потом и вовсе забыл о звонке: нарисовались сразу две несовершеннолетние потеряшки из профучилища, и участковый вылетел из головы.

Вспомнил о нем, когда после работы встретился с Алексеем в местной забегаловке, и то после второго бокала пива и третьего куска пиццы с ветчиной.

– Мелешко звонил, – сообщил Постовенцев, пережевывая тесто. – Когда он возвращается, кстати?

– Кажется, в конце октября. А чего хотел?

– Тебя хотел. Чтобы я передал: два последних убоя на хуторе относятся к «серии».

Демьяненко не донес стакан с пивом до рта.

– А с чего он взял?

– Волны Исети нашептали.

– Нет, я серьезно?

– И я серьезно. Позвонил ни с того ни с сего, говорит: две последних – тоже серия, ищите убийцу, поднимайте старые дела.

– Он из Екатеринбурга это узнал?

– Да.

– Вот дядя Гриша, старая закалка. Как за хутор печется. А кто ему вообще рассказал про последние?

– Кто-то… Костя Свазон.

– Не знал, что он настолько интересуется, – удивился замначальника розыска. – А что ж нам эту идею не подкинул?

– Может, и подкинул, да мимо. Слушали мы его там на месте… А в Мелешко нашел благодарного слушателя.

– Лишь бы дядь Гриша еще кому не дозвонился…

Дядя Гриша не дозвонился. Но Свазон, сам того не желая, поспособствовал, чтобы его версия поддерживалась не только старшим участковым. Он поехал по адресу прописки убитой сообщить о несчастье ее родственникам, поскольку мобильный телефон Бивинской был разбит, и по неопытности повел себя немного… непрофессионально.

Бывают дни, которые делят жизнь простых людей на «до» и «после» – еще вчера жизнь была спокойной, размеренной и предугаданной, а сегодня все поворачивается с ног на голову, и с этой минуты уже ничего не будет прежним.

Летний день конца августа стал таким для Али Бивинской.

Она собиралась в спортзал и привычно думала о том, что Ангелина, ее сестра, совсем запустила себя, а ведь они с детства носили одинаковый размер одежды. Близняшки обе были склонны к полноте, но Аля в один прекрасный момент села на диету и принялась ходить на занятия спортом, а Геля сказала, что жизнь и так коротка, чтобы истязать себя, и продолжила есть любимые пончики, валяться на кровати вместо прогулок и совершенно не расстраивалась по поводу лишних килограммов.

Ангелина была неотъемлемой частью жизни Али, и, когда четыре года назад она переехала в Полевой, чтобы работать сельским ветеринаром, девушки старались каждые выходные навещать друг друга по очереди. Они так же, как и в детстве, любили ходить в парк, сидеть в кафе-мороженом, рассказывать друг другу свои секреты, а теперь и то, что случалось у обеих за неделю, пока они не виделись. Кроме того, они часто созванивались. Геля не звонила уже два дня, но на то были причины: грядущая сдача экзамена на повышение квалификации плюс написание сестрой статей в «Ветеринарную медицину» и «Ветеринария сегодня» отнимали достаточно времени; но впереди намечались выходные дни, и Алевтина ждала встречи.

Новые желтые тайтсы, топик, резинка для волос; полотенце; сумку на плечо, ноги в легкие кеды, и девушка открыла дверь, за которой уже две минуты сверял адрес и не решался позвонить Костя Свазон.

– Вам кого? – немного отступив от неожиданности, улыбнулась Алевтина. – Вы простите, я тороплюсь.

– Вы кто? – ошарашенно спросил участковый, голова которого всю дорогу была занята трупом Ангелины, и вот теперь этот труп во плоти открывал ему дверь и разговаривал.

– А вы кого ищете? – в свою очередь, удивилась Аля.

Участковый немного взял себя в руки:

– Ваша фамилия Бивинская?

– Да.

– Ангелина? То есть… Ангелина Бивинская вам…

– Геля? Сестра.

– Мне очень жаль. Я участковый хутора Темный, Свазон моя фамилия.

– И что вам жаль?

– Ваша сестра… погибла. Ее убили.

– Что вы несете? – нахмурилась Алевтина. Пальцы разжались, сумка упала на пол. – Я к ней послезавтра еду… она статьи дома пишет. Вы кто вообще?!

– Участковый Свазон, – тоскливо повторил Костя, которому было очень не по себе. – Я был на месте, видел вашу сестру. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Да что вы несете?!

Девушка попятилась, потом резко выпрямилась, как струна, схватилась за голову руками и заорала в голос. Костя метнулся на кухню, схватил чашку, набрал воду; первую порцию пришлось вылить на Алевтину, в лицо плеснуть не рискнул, но блузку окатил. Вторую, стуча зубами и причитая, девушка выпила.

С женской истерикой Костя Свазон сталкивался впервые и потому растерялся, а невероятное сходство Алевтины с погибшей Ангелиной совсем сбило его с толку. Именно поэтому на выкрики «как это случилось» и «кто это сделал» участковый не предложил (дежурными фразами) проехать с ним на опознание, чтобы в последующем отправиться к следователю, а вывалил все, что думал: сестра Али стала очередной жертвой маньяка, а ее убийство приписывают случайно попавшемуся озабоченному идиоту.

Лицо Алевтины по мере того, как она выслушивала участкового, постепенно каменело. Она взяла себя в руки сразу после сообщения о том, что настоящего убийцу сестры искать не собираются.

– Спасибо, что вы были искренни, – спокойно, хоть и немного дрожащим голосом сказала она. – Я приложу все усилия, чтобы наказан был именно виновный. Дайте, пожалуйста, контакты сотрудников, которые занимаются делом.

– Нет-нет. – Свазон дал заднюю, но было поздно. – Я уверен в компетентности моих коллег, скорее всего, Алов и есть убийца…

– Я поняла вас. Спасибо.

Эту беседу участковый Костя своим коллегам по понятным причинам передавать не стал, поэтому появление спустя три недели во дворе уголовного розыска Али Бивинской для Постовенцева стало настоящим стрессом.

Они с Джалимовым стояли недалеко от крыльца и разговаривали насчет графика дежурств. Вдруг Постовенцев оборвал фразу на полуслове, поменялся в лице и вытаращился куда-то за спину коллеги.

– Макс? – Джалимов обернулся, потом снова посмотрел на Постовенцева. – Ты чего?

– Ты… – после паузы с трудом проговорил оперативник. – Ты последний убой из серии наш помнишь?

– С талисманами?

– Нет, которая с паспортом. Бивинская.

– Помню, но я не выезжал. А что?

– То, что вон она. Идет.

– Кто?

– Убитая. Я не спятил, понимаю, что так не бывает, но – вон она.

К оперативникам приближалась, – разумеется, не покойница – но ее точная копия. Джалимов просто рассматривал с интересом, а Постовенцеву было очень не по себе. Когда девушка подошла, Максим убедился, что хоть сходство очень велико, покойница была чуть полнее, а черты лица у подошедшей – крупнее и грубее.

– Здравствуйте, – голос у девушки был очень высоким, – с кем я могу поговорить насчет убийства Ангелины Бивинской?

– Что именно вы хотели узнать? – естественно, чайке было понятно, что это родственница.

– Насчет обстоятельств ее обнаружения. И кое-что спросить.

– Идемте. – Постовенцев кивнул на здание розыска. – Рус, я тебя потом найду.

Капитан пошел впереди, девушка – следом; неприятное ощущение не покидало его, перед глазами стояло лицо мертвой Бивинской, а ее почти точная копия шла сзади. В кабинете он предложил девушке сесть, приготовился выслушать.

– Меня зовут Бивинская Алевтина Ивановна. Я, как вы уже поняли, сестра Ангелины. Близнец.

– Уже понял.

– Мне нужно поговорить о том человеке, которому предъявлено обвинение в убийстве моей сестры. Я видела его по ходатайству адвоката. Он не убийца.

Постовенцев посчитал до трех.

– Почему вы сделали такой вывод?

– Я читала заключение эксперта, там было примерное время смерти. Мне Геля звонила где-то часа за полтора, рядом останавливались авто, но она извинялась и пропускала их. Она бы не села к этому придурку в машину.

– К придурку? – переспросил Постовенцев.

– К Алову. Геля не садилась к молодым в попутку.

– Все когда-то бывает впервые.

– Да не бывает, – зло сказала девушка. – Она четыре года ездит на попутках и всегда выбирала только тех, кто старше сорока. Она боится… боялась неопытных водителей… после аварии.

– Аварии?

– С парнем молодым ехала, он пошел на обгон, лобовое столкновение. Парень погиб, ей потом голову долго лечили. У нее страх перед молодыми водителями. Был страх… извините.

Бивинская закрыла глаза, глубоко вдохнула несколько раз. Постовенцев подождал.

– Так что вы… от меня хотите?

– Это вы задерживали Алова? Явку вы от него принимали?

– Нет. Я был там, но явку не принимал.

– Но были там? Да? Скажите, только правду: неужели вы ему верите? Я не верю. Мне нужна правда. Из него выбили эту явку, и он об этом везде пишет. Мне адвокат показывал жалобы, Алов отрицает, что он вообще пересекался с моей сестрой!

– А вы думали, он полный расклад по убийству даст, да еще срок побольше попросит?

– Но по первому убийству же он признался!

– Алевтина Ивановна, мне очень жаль, что ваша сестра погибла. Понимаю, что вы можете делать свои выводы, которые отличаются от выводов правоохранительных органов. Но следствие собрало достаточно доказательств вины Алова и помимо явки.

– Какие? – фыркнула Бивинская. – Обувь и палец? Да не смешите, это фабрикуется в два счета.

– Ну, тогда бы у нас полстраны сидело ни за что.

– У нас полстраны ни за что и сидят.

– Ладно. – Постовенцеву это надоело. – Я выражаю вам соболезнования, но помочь ничем не могу. Алов признался, потом попал в камеру к очень образованным тюремным сидельцам, которые ему и подсказали, что за покушение на убийство могут года три дать, а вот за убийство – уже пятнадцать. И что живая точно будет свидетельствовать против, а мертвая, уж простите, ничего не скажет. Вот он и начал заднюю включать, надеясь скинуть эпизод. Так часто бывает.

Бивинская молчала. Тянулись минуты.

– Я буду добиваться правды, – она наконец пожала плечами и поднялась со стула. – И мой адвокат тоже. Я надеюсь, что вы окажете содействие хотя бы на каком-то из этапов… когда поймете, что лучше работать по совести.

– Обязательно.

– Я слышала о серии убийств в вашем районе. Убийств девушек. Я уверена, что моя сестра тоже жертва маньяка. А не этого придурка. Я слышала, как он говорит. Он озабоченный трус, но не маньяк и не убийца.

Девушка вышла, не прощаясь. Постовенцев был уверен, что это не последний ее визит, и не ошибся.

Костя Свазон очень хотел выделиться, раскрыть сложное преступление, но вместе с этим не был готов оказаться в роли единственной опоры и защиты на нескольких хуторах и станицах сразу. В его представлении он с пистолетом наперевес, открывая ногой дверь, врывался в дом к преступнику – разумеется, сзади его прикрывали бравые ребята из СОБР, – кричал: «Бросай оружие!» – злодей бросал оружие, красивая заложница с миловидным ребенком на руках плакала от благодарности, а через пару недель Косте торжественно давали грамоту МВД. Если уж без боевиков, то хотя бы чтобы преступления были не уровня подкинутой в хату задушенной крысы или фингала под глазом у очередной пьяни.

Прибыв на практику к участковому Мелешко, будущий сотрудник поверить не мог, что вся нарисованная им романтика милицейских будней сведется к «хорошо б вызов туда, где не воняет». А воняло часто. С ферм, с выгонов, из мусорных ям, от свалок, от притонов, от бичей и бичих, от граждан под кайфом, от приличных, но давеча блевавших людей – список раз от разу пополнялся.

На второй месяц Костя свой романтизм утратил. Но желание раскрыть преступление века осталось.

Когда задержали Алова, он очень расстроился, что не был на своем автомобиле в районе совершения злодеяния, а ведь ему, а не пэпээсникам могли бы достаться все лавры, да и «палка» в раскрытии напротив службы УУМ не лишняя.

После этого Свазон принялся периодически патрулировать вверенный ему район. Он либо объезжал заброшки, либо неторопливо ездил вдоль дорог, съезжая на проселочные, либо пешком обходил кварталы, где жило меньше всего народу и было больше всего пустырей.

В один из вечеров он шел недалеко от места предпоследнего убийства. На душе было невесело. Осветив фонариком обрывчик над рекой, Свазон вернулся к трассе и метрах в тридцати от поворота к месту, где он оставил за кустарником авто, заметил светлую машину, а рядом две фигуры. Было непонятно, то ли они обнимаются, то ли один держит другого. Свазон ускорил шаг, подошел немного ближе…

– Паш-шли… кому сказал… вперед иди…

– Да пусти, больно!

Женский голос! Костя рванулся вперед, пробежал несколько метров, и точно – мужик тащил сопротивляющуюся девушку к машине! Вот оно! Свазон не думал ни секунды, подскочил и сразу схватил мужчину сзади за горло, успев крикнуть:

– Вы задержаны!

Мужчина охнул, но не растерялся и двинул локтем в живот Свазону; девчонка заверещала. Костя не ослабил хватку, сделал подножку и повалил мужчину на асфальт, дав ему одновременно кулаком по уху.

– Что вы делаете?! – закричала девчонка и кинулась на Костю. – Помогите!

– Отойди в сторону! Участковый уполномоченный Свазон! Вы задержаны при покушении на совершение изнасилования!

– Ты что, мент, сдурел?!

Мужчина перестал сопротивляться и замер. Девчонка продолжила оттаскивать Костю, тот отмахивался рукой:

– Отойди в сторону!

– Пусти папу!

– Отойди! Папу?!

– У меня права в кармане, – миролюбиво сказал из-под Кости мужик. – Достань, посмотри. Я вряд ли у вас в розыске.

– Так это отец твой? – не отпуская лежащего, спросил Свазон у девчонки. – А что ты тогда орала?

– Он меня за ухо тащил! Я задержалась, меня до остановки подбросили, а он приехал и сразу…

Костя выматерился про себя, слез с мужика, помог ему подняться. Увидел здоровенную царапину по всей щеке, вздохнул, достал удостоверение, но мужик отмахнулся:

– Молодец, молодой. Хорошая Григорию смена. – Он и не думал обижаться. – Это ты из-за маньяка тут ходишь, патрулируешь?

– Ну да, – развел руками Костя. – Вы уж извините. Просто вы ее тащили…

Девчонка хихикнула.

– А ты не ржи, – беззлобно цыкнул на нее папаша. – Вы шляетесь, а ребята из-за вас не спят. Тебя подвезти куда? Иван.

– Константин. – Свазон немного неуклюже пожал протянутую ему руку. – Да я еще пройдусь, машина есть.

– Ну, смотри. Хорошей смены тебе.

Девчонка улыбнулась, помахала рукой на прощание. Несмотря на неудачу, Костя все же почувствовал себя немного лучше. Ровно до того момента, как на пятничной общей планерке его не поднял начальник службы участковых Кисин и не спросил:

– Свазон! Ты что на людей кидаешься?

Костя покраснел.

– Это что за самодеятельность? Тебе, если нечем в свободное время заняться, я еще один район дам!

В кабинете засмеялись.

– Жалоба поступила? – спросил замначальника участковых, удивленно разглядывая Костю.

Кисин отмахнулся:

– Нет, не жалоба. Похвалили его. Приезжал наш фермер-благодетель, который нам в прошлом году две «буханки» ремонтировал, сказал: какие у вас кадры хорошие, даже ночью покоя нет! Ты зачем его на дорогу повалил?

Костя стоял, глядя перед собой, и не мог посчитать до десяти, потому что постоянно сбивался от чувства подкатившей обиды. Это было глупо, но поделать он ничего не мог.

– Мужик, значит, свою дочку забирает с гулянки, – делился историей Кисин, – и тут налетает сзади наш Бэтмен, валит его на землю и начинает орать что-то про задержание. – Смех стал громче. – Угомонились! Вас после шести вообще не найдешь, а парень по ночам патрулирует! Свазон, – уже другим, не язвительным тоном обратился он к участковому, – за бдительность я тебя хвалю. Но за самодеятельность – устное замечание. Будет команда – будем патрулировать, задерживать и так далее. Без приказа сверху это – превышение полномочий. Вот чего ты на него набросился? Потому что показалось. Это фермер наш, понимающий, он даже рад был. А если урод какой на его месте? Или эта… баба его любит жесткий секс? И будем мы всем районом отписываться, почему уполномоченный Свазон мешает гражданам трахаться. – Кисин помолчал. – Ясно тебе?

– Так точно.

– Сначала удостоверься, что это преступление, потом валяй граждан по земле. Можешь присаживаться. Следующий момент…

Следующего момента Свазон уже не слушал. Ему было неловко и вообще не хотелось больше ни сидеть на совещании, ни раскрывать преступления.

Постовенцев зашел в розыск и замер от неожиданности. Кабинеты были переполнены, в коридорах толпился народ смешанных национальностей, шум стоял, как на вокзале. Капитан вышел после своего выходного и не сразу сориентировался, что происходит.

– Макс! – приветливо помахал ему из конца коридора Березяк. – Это рейд по мигрантам! Сначала к нам загоняют! Так, ты и ты, в кабинет!

– Звучит логично… – Постовенцев протиснулся к себе. В помещении тоже было человек десять, половина из них возмущалась. Демьяненко невозмутимо что-то печатал, Джалимов листал чей-то паспорт – перед ним лежала их целая стопка.

– Привет, – поздоровался из дальнего угла Ковтуновский. – В соседнем кабинете пальцы откатывают, зайди, пожалуйста, посмотри, как там дела.

Ковтуновский опрашивал зверского вида мужчину с темными космами волос, торчащими в разные стороны, и с кулаками размером с голову. Отвлекаться ему явно было не с руки.

Постовенцев кивнул и отправился проверять эксперта. Там все было довольно спокойно, учитывая присутствие трех здоровенных сотрудников ППС с дубинками. Пальцы мигранты откатывали неохотно, но безропотно.

– Там порядок, – сообщил он, вернувшись в кабинет. – Чем помочь?

– Сейчас возьмешь тех, что уже опрошены, отведи к автобусу, их после нас в ФМС повезут. Попроси пэпса с тобой пройти.

– Хорошо.

– У нас еще разбой в Пешково, надо будет выехать. Я знаю, что ты не дежуришь, но мы тут застряли. Березяк – второй номер, но он, знаешь, неплохо с этими справляется. Лучше нас.

– Вообще без проблем, я и так Эдику должен.

Кошелев действительно периодически выезжал вместо Постовенцева, когда у того были неотложные дела.

– Эдик сам застрял на квартирной краже. Хотя вот это точно к лучшему, мы бы с его дотошностью тут на месяц засели.

Постовенцев с помощью одного из могучих пэпээсников вывел двенадцать мигрантов, провел к автобусу, после чего отправился в дежурку выяснить насчет разбоя.

Разбойных нападений, как оказалось, было два. Совершенное чуть позже уже стало отдельным эпизодом возбужденного уголовного дела в следствии. Преступник действовал по одной и той же схеме – подбегал к жертве, сильно бил ее по голове предметом, похожим на кастет, забирал сумку и так же быстро скрывался.

От неожиданности нападения уже который раз ни потерпевшие, ни свидетели не могли описать внешность подозреваемого, а последняя жертва и вовсе находилась в реанимации по-прежнему без сознания после удара.

По первому разбою ситуация была классическая. Ранним утром женщина вела в садик дочку, шла через старый, а потому безлюдный гаражный массив, чтобы сократить дорогу. Почти на выходе на нее бесшумно налетел мужик с ножом, схватил и потребовал отдать все ценное. Она только и успела, что оттолкнуть от себя дочку и крикнуть ей: «Беги!» Сейчас дочка, девочка пяти лет, стояла рядом и тревожно, недетским взглядом, смотрела на маму, держа ее за руку.

– Как он выглядел, помните?

– С меня ростом… метр семьдесят примерно… в майке серой, в джинсах… не толстый… лицо заросшее, темный такой…

– Нерусский?

– Русский, просто темные волосы… Брови большие, глаза маленькие, больше ничего не помню…

– Как он нападал?

– Нож к горлу приставил, поцарапал вот. – Потерпевшая Свирская отодвинула двумя пальцами воротник водолазки-безрукавки – оперативник увидел медицинскую повязку. – Кровь пошла, он мне нож показал, говорит, зарежу, давай все…

Женщина заплакала, закрыв лицо руками.

– Ну, мамочка, – тут же полезла к ней дочка. – Ну, мамочка. Не плачь, мамочка. Ну…

– Вы сами все отдали?

– Кольца сама, – глухо сказала женщина, не отнимая рук от лица. – Цепь сдернул. Кулон упал, он тогда выматерился, ударил меня… сказал: еще давай, что есть… – Плечи ее затряслись, начала тихо плакать и дочка. Постовенцев почувствовал себя садистом.

– Что еще забрал?

– Кошелек. У меня в сумочке еще деньги были… в кармашке, на оплату долга… последние… я не отдавала, он ударил меня в висок. – Свирская отняла руки от лица, показала, куда. – Я упала… как же так, это же утро, как они нападают…

Читать нотации насчет «не ходите через старые гаражи» было явно не к месту.

– Что потом? Он забрал сумку?

– Забрал, он потом кинул, когда порылся… я Арину не защитила… я крикнула «Беги!», а она отбежала немного и осталась… если бы ее тоже…

– Ну, мамочка…

Глаза маленькой Арины были полны слез, она беспомощно теребила мать за полу водолазки. Девочка еще очень хорошо держалась: часто Постовенцев видел, как дети замыкаются, когда становятся свидетелем совершения преступлений, потом не один сеанс у психолога нужен, чтобы их разговорить, а тут вон как за маму переживает.

– Он бы не тронул девочку. – Дурацкое утешение, но хоть какое. – Это был разбой, целенаправленный.

– А если бы…

– Ну не плачь, мамочка…

– Не тронул бы, уверяю. Он даже сумку вашу бросил, не стал страховаться, а там наверняка отпечатки. Ему просто нужны были деньги.

«Просто…»

– Поймайте его. Поймайте этого мудака, я прошу вас… прости, доченька…

– Сделаем все возможное, – ответил Постовенцев.

На удивление, «мудака» поймали быстро. Куда как чаще таких приходится вылавливать неделями, месяцами, но этот оказался не просто наглым, а еще и дурным. Непонятно, на что он рассчитывал, когда в тот же день отправился закладывать кольца Свирской в ломбард, возможно, на то, что ориентировка по драгоценностям еще не успеет дойти до них. Учитывая, что направлялись данные не почтовыми голубями, описание похищенных драгоценностей было в ломбардах района спустя полчаса после заявления. Повезло и с сотрудницей ломбарда: мило улыбаясь, она нажала на кнопку вызова ОВО и, пока те не примчались, заговаривала преступнику зубы; и овошники не подвели, приехали через три минуты, а не через пятнадцать – были на соседней улице. Удивительное стечение обстоятельств, и такое удачное.

По второму разбою результатами, к сожалению, похвастаться не могли. Потерпевшая в себя пока не приходила, камеры наружного наблюдения на месте, где на нее напали, зафиксировали только момент, когда преступник убегал. Был он в надвинутой на лоб кепке и медицинской маске, рост и телосложение – среднее, из одежды – все черное. Пойди, найди такого. Это дело объединили с предыдущими нападениями и поставили на контроль.

– Лучше бы вот этого черта поймали, – вскользь сказал Синельников на планерке. – Пятый эпизод, скоро как насильник ваш будет, – неуловимая легенда.

Постовенцев, вспоминая глаза дочки Свирской, не мог не внести про себя поправку: лучше бы поймали И ЭТОГО.

Утро началось с очередного разноса по «серии». Спустя час грозовых раскатов на оперативном совещании Демьяненко был срочно отправлен составлять подробнейшую справку о проделанной работе, начиная с незапамятных времен.

Не успел он дойти до кабинета, как поступили сразу три заявления: изнасилование, требуют оперативника в комитет; грабеж группой лиц на другом конце света, в хуторе имени Марченко, куда добираться полтора часа – грабители задержаны, но у участкового не десять рук, нужна помощь; масштабная драка с тяжкими телесными в центре города, с этническими нюансами, туда вообще выдвинуто четыре наряда, и уж одного сотрудника угро точно нужно дать.

Учитывая, что дежурный оперативник уже находился на выезде, в здании розыска остались трое, и то третьим был Кошелев, который сменился с суток, но домой не поехал, потому что вызвал для составления протоколов трех свидетелей.

Замначальника розыска только вставил флешку, чтобы начать работать по справке, как в кабинет заглянул Вася Березяк и объявил замогильным голосом:

– В Кущино труп в коллекторе.

– Да они издеваются?! – взорвался Демьяненко. – Нам размножиться сегодня, что ли!

– Вася, я отметил одно обстоятельство, – подал голос Кошелев. – Ты приносишь только плохие новости. За последние месяцы ты восемь раз заходил в кабинет, и семь из них – с неприятностями. Один раз – ошибочно.

Зная Кошелева, статистике можно было верить.

– Какой труп, Вася?

– Не знаю, – пожал плечами Березяк. – Еще не вытаскивали. Кроссовки видны и воняет сильно.

– Вот ты и поезжай.

– Я не могу, у меня люди вызваны. Но если к вечеру, то могу, конечно.

– К вечеру!

– Я поеду, – поднялся из-за стола Кошелев. – Я тогда потом свои ОД доделаю. Только одна просьба, если ко мне придет заявитель Орлов, это который…

– Макс поедет, – перебил его Демьяненко. – Когда освободится. Или ладно, я сам съезжу. Людей вообще нет, когда такое было! Эдик, за старшего.

– Лучше оставьте Васю, – флегматично сказал Кошелев, усаживаясь обратно. – Хоть какая-то кара за постоянный негатив.

Демьяненко не стал дожидаться «уазика» со следователем и экспертом и поехал на своей машине. Единственное, что его хоть немного радовало, что труп не похож на «серию». Но вариантов могло быть множество.

Трупы в коллекторе – не всегда криминальные. Случаи, когда бомжи и наркоманы по зиме, залезая погреться, или засыпали навсегда, или умирали от кардиомиопатии или передоза, были очень распространены. Крайне редко в незакрытые люки проваливались случайные прохожие, возвращавшиеся в невменяемом состоянии и умиравшие от болевого шока, сломав себе что-то при падении. Летом, бывало, в коллекторы залезали алкоголики, прячась от дождя или просто чтобы не ночевать под деревом.

Но в люках прятали и убитых после совершенного преступления. Напрягало Демьяненко то, что временный участковый, обслуживающий территорию поселка Кущино, не брал трубку. Он был назначен совсем недавно, ходили слухи, что он просто находился в районе «на передержке», чтобы потом пойти на повышение. Но репутация у него уже была не самая лучшая. Своими обязанностями он откровенно манкировал.

Демьяненко слышал краем уха, что его и на рабочем месте в ПОМе не всегда поймаешь, не то что на территории, но столкнулся с этим впервые и теперь злился. Разумеется, свой район новый участковый, да еще такой ненадежный, в лицо не знал, но хоть из приличия должен был присутствовать. Ладно, успокаивал себя замначальника розыска, Земля круглая, и ты мне еще будешь названивать.

На место Демьяненко прибыл первым, до дежурной машины. Кружить не пришлось, звонивший довольно точно обрисовал, где обнаружил труп: первый въезд в поселок, первый спуск к реке. И точно: как только Демьяненко свернул, он сразу увидел низенького мужичка в защитного цвета майке и шортах. Неподалеку от него лежали удочки, стояло ведро. Ни одной души рядом.

– Это я звонил! – крикнул мужичок, как только сотрудник угро вышел из машины. – Вот тут оно, твою мать. Вы же из милиции?

Демьяненко молча кивнул, прошел несколько метров и остановился; слева, посередине небольшого холмика, торчали бетонные кольца коллектора.

– Я по-над берегом шел, чувствую, воняет, твою мать. – Запах действительно был крайне неприятный. – Я внутрь заглянул, а там вон оно, твою мать. Торчит. Нога, твою мать.

Демьяненко подошел к кольцам, посветил внутрь фонариком от телефона. Все, что было видно – грязная кроссовка, подошвой кверху, и дальше – что-то темное, грузное, оттуда и шел запах; мух замначальника разглядел, а вот сам труп – не смог.

– Я тут не хожу обычно, – продолжал тарахтеть мужичок, – а сегодня решил, думаю, сокращу дорогу, и сократил, твою мать… Никогда трупов не видел, и вот…

Демьяненко наклонился еще сильнее – нет, не рассмотреть. А если залезть в люк и присесть, то, пожалуй… Выругавшись про себя, Алексей полез в вонючий коллектор.

– Вы куда, твою мать! – не на шутку перепугался рыбак. – А если там есть кто, твою мать!

– Есть тут кто? – скорее саркастически крикнул в люк Демьяненко, не отозвалось даже эхо. – Нет никого. Если не вернусь, опять звони в милицию.

Он спрыгнул вниз, немного наклонился и снова посветил фонариком. Кроссовка, слева – скомканные спортивные штаны, дырявые и грязные, куча пивных жестяных банок, окурки… А вот и труп. Замначальника розыска вздохнул и засунул телефон в задний карман джинсов. Пахло в коллекторе невыносимо, нормального воздуха почти не было. Демьяненко был счастлив, когда, подтянувшись на руках, снова вдохнул хоть и не такой свежий, но без трупного запаха речной ветерок.

– Ну что, твою мать? – тревожно спросил рыбак.

Демьяненко сплюнул и достал телефон.

– Это не к нам, – сообщил он мужику, набирая номер дежурной части. – Это к коммунальщикам… Але, кто там в Кущино едет, дайте отбой. Тут собака, не человек. Ну большая, она воняла… И дозвонитесь участковому, предупредите, что я его на планерке уничтожу. Сейчас времени нет его искать. – Он нажал «отбой», посмотрел на мужичка. – Пес там издох. Упал, может, или прятался. Огромный.

– Слава тебе Господи, твою мать!

– Ну да. Так что бывай, мужик, спасибо за бдительность.

Пока Демьяненко шел к машине, злость на участкового улетучилась. Хорошо, что все оказалось так просто. Хорошо, что не было совершено убийство, не погиб человек, не найден мертвым очередной пропавший без вести. «Слава тебе Господи, твою мать».

В очередной из неспокойных дней, когда погода резко перестала быть летней и на Борисовский район обрушились дожди с градом, пришла очередная жалоба по «серии» убийств. На этот раз – в отношении всех и вся, от гражданки Бивинской А. Г., «предполагавшей, что истинный убийца ее родной сестры не найден».

Жалоба была составлена достаточно грамотно. Хуже того, к ней прилагались письма Иннокентия Алова из СИЗО, а в письмах – рвущие душу просьбы разобраться в его деле и снять обвинение в убийстве Ангелины Бивинской. Алов, несмотря на истерический тон писем-заявлений, достаточно грамотно акцентировал внимание на преступлении, совершенном в отношении Козиной. Он подчеркивал, что душить ее стал на фоне внезапно вспыхнувшей агрессии, не готовясь, не подбирая место, при этом ранее подобных деяний не совершал, и почерк преступления существенно отличается от того, что произошло с Бивинской.

Алов рассказывал о том, что явку с повинной из него выбили путем морального и физического давления, что он написал еще несколько явок, о судьбе которых не знает. Еще хуже, ко всему этому прилагались и жалобы, составленные адвокатом: он довольно подробно вник в тему «серии» и достаточно обоснованно предполагал, что на Алова пытались спихнуть преступления из «серии», но по причине алиби не вышло, так не может же отсутствие алиби на одно из преступлений делать его убийцей, когда девушек убивает явно один и тот же до сих пор не пойманный маньяк. В общем, для человека, знающего, как была получена явка с повинной, это звучало мрачно.

– И что нам с этим делать? – после того как присутствующий оперативный состав ознакомился с бумагами, поинтересовался Демьяненко.

Постовенцев фыркнул:

– Ничего. Приложить постановления об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении нас. И приговор. Он же уже по приговору уехал?

– Да вроде нет.

– Ну, обвинительное.

– Это нас опять будут в комитет дергать…

– Прокурор обвинение поддержал? Поддержал. А следак направил. Мы вообще потерялись на самой ранней стадии. У него же было медицинское освидетельствование, что он без телесняков после дачи явок. Мы нормально тогда поработали.

Демьяненко поднял глаза к небу.

– Ну, а что? – развел руками Постовенцев. – Формально – так! Значит, давления не оказывалось. Опровергнуть он не может.

– Тут еще адвокат намекает, что, когда мы найдем «серийника», нам сложнее будет оправдаться, что сидит невиновный. И лучше мы признаем свои ошибки сейчас.

– И сядем вместо Алова, ага.

– В общем, если будут вызывать, все объяснения – по старому шаблону. Сознался, показал, доказательства были. Какие там были доказательства?

– Кроссовка и еще что-то.

– Ну как «что-то» – и явка.

– Какая явка! – рассвирепел Демьяненко. – Вот вспомните, что еще, и только после этого в прокуратуру или в комитет! Всем ясно?

Ясно было всем. За то, что Алов сидит в СИЗО, ни у кого совесть не болела – Козину бы он уж точно на тот свет отправил, если бы ребята не подоспели; а то, что навесили еще труп, ну так наказание ему для исправления, теперь точно трижды подумает, как баб из-за секса душить. Но каждый при этом понимал, что поступил профессионально неправильно, и это было хуже всего.

После неприятного разговора Постовенцев вышел покурить во двор, а возвращаясь в кабинет, услышал позади себя «Здравствуйте» и обернулся.

Перед оперативником стояла высокая, красивая женщина с полностью седыми волосами, уложенными в пучок. Если бы не седина и не глубокие морщины возле губ, ей можно было бы дать лет сорок. Постовенцев напряг память. Конечно, одна из матерей «вечных потеряшек», она уже приходила год назад. Со странной фамилией Тоненькая и без особых шансов на положительный результат.

– Здравствуйте, проходите… – Он пропустил женщину вперед, указал на стул. – Присаживайтесь.

– Благодарю. Скажите. – Женщина с силой выдохнула. – Нет сведений о моей дочери?

– Нет.

Дочь ее, Жанна Тоненькая, пропала без вести девять лет назад – просто однажды не вернулась домой с работы. Последний раз ее видели выходящей из магазина, где она работала товароведом. Ни куда она направлялась, ни в какой транспорт села, ни с кем говорила – ни единой зацепки. Мобильный телефон ее работал в восточном районе города до 22:00, больше данных получить не удалось. Долгов у девушки не было, врагов, согласно многочисленным опросам, тоже. Красивая, приветливая, добрая – все характеризовали ее в один голос именно так.

Жила Тоненькая одна, ни с кем не встречалась, но и ревнивых поклонников не наблюдалось. С собой у нее не было ни драгоценностей, ни крупных денег. Также у нее не было никаких планов, кроме как на следующее утро вновь явиться на работу. Человек просто исчез.

Первую неделю, как всегда, ее искали усиленно, потом энтузиазм стал уменьшаться, через месяц он серьезно пошел на убыль, а через полгода о пропавшей без вести красавице напоминали лишь ориентировки. Мать Тоненькой сначала ходила в милицию почти каждую неделю, потом стала писать жалобы во все возможные инстанции, но спустя время перестала делать и это. Признаться, Постовенцев и подзабыл за давностью лет об этой исчезнувшей девушке, просто обновлял периодически запросы по РД.

– Никаких результатов, да? – повторила женщина. – Но так же не бывает, чтобы человек просто растворился. В огромном городе. Так же не бывает!

Сколько раз Постовенцев слышал это. «Так не бывает, чтобы не было следов», «так не бывает, чтобы человек просто исчез», «так не бывает, чтобы никто не видел»… Бывает, и убивают под носом у тысячной толпы, и никто не видит. А потеряться человеку – что может быть проще. Даже сейчас, когда, слава богу, хотя бы камеры стали вешать где надо и не надо; для оперативников – везде надо.

– Скажите. – Женщина посмотрела в окно. – Может быть такое, что она найдется живой?

Постовенцев кивнул:

– Может. И через много лет возвращаются.

Пропавшие без вести становятся жертвами насилия, их убивают, похищают, увозят или незаконно лишают свободы, они теряют память, а иногда и умирают под чужими именами. Постовенцев навсегда запомнил дикий случай, когда многодетная мать-одиночка потеряла память после ДТП, назвалась первым попавшимся именем, а, может, так ее записали нерадивые сотрудники больницы, уже не узнать, и скончалась на третьи сутки. Не составив даже описания женщины без документов, ее отправили на кладбище под вымышленным именем за государственный счет. И только через полгода, по абсолютно немыслимому стечению обстоятельств, знакомый погибшей, сопоставив факты, понял, что похоронили именно ее. Все эти полгода уголовный розыск искал пропавшую без вести Ильину Наталью Дмитриевну, а она лежала на кладбище под табличкой «Шилина». Не начни в пьяной компании медсестра рассказывать жуткие случаи о погибших в ДТП, не будь в той компании малопьющий хороший знакомый Ильиной, лежать бы ей там, а пятерым детям искать мать до конца столетия. А так личность установили после эксгумации.

Все это рассказывать Тоненькой оперативник, разумеется, не собирался. Но и лишать надежды, пока не найден труп дочери, было бы чудовищно. Как ни крути, а пропавшие без вести иногда действительно находились спустя годы – пусть не в лучшем состоянии, но находились.

– Но вы хотя бы ищете ее? Или уже похоронили?

– Не похоронили. Ищем.

Заезженный разговор, трагичный в своей банальности. За каждым таким разговором – беда, бессонные ночи родственников, беспомощность сотрудников. Тяжело вести такие беседы, тяжело отвечать, когда нечего ответить.

– Я понимаю, что жалобы писать уже бесполезно, – горько усмехнулась женщина. – Но как матери, дайте мне обещание, что будете ее искать. По-человечески дайте.

– Сделаю все, лично от меня зависящее.

– А много от вас зависит? – Женщина тяжело поднялась. – Извините. Я знаю, вы не плохой человек. Просто мне все труднее так жить.

– Понимаю вас.

– Вы не поймете. И не дай вам бог понять.

Мать пропавшей без вести, не прощаясь, вышла из кабинета.

«Сколько еще таких разговоров впереди», – мрачно подумал Постовенцев, принимаясь за бумажную работу.

Все свое свободное время, в которое положено отдыхать, встречаться с друзьями и иногда даже спать, Кошелев посвятил изучению проклятой «серии». Вот и в это воскресенье, когда он был свободен от дежурства, Эдик на своей старенькой «Ауди» отправился в хутор Темный.

Покоя ему не давала бежевая «шестерка». К экстрасенсорным видениям он относился, как и Постовенцев, но все, что удавалось получить в ходе собирания доказательств, он тщательно записывал, и светлая машина, угаданная Львом, была в тему. Кроме того, оперативнику хотелось проверить свои догадки насчет матери Фирко – могла ли она быть соучастником преступлений, если убийства совершал ее сын. Правда, сомнения насчет этого развеялись быстро – сначала соседи уверили Кошелева, что Ева почти не покидает хутор и даже редко когда на рынок выберется, а потом и сам Кошелев увидел, что мать Фирко была в инвалидной коляске. Это не мешало ей бойко управляться по хозяйству, но представить, чтобы кто-то взял ее в качестве подельника…

Женщина была открытой и разговорчивой. Кошелев довольно быстро перешел к теме убийств, выслушал сожаления, что до сих пор этот нелюдь расхаживает на свободе, и вот тут-то подсунул фразу насчет автомобиля.

– Есть подозрения, что преступления совершались на бежевом автомобиле «ВАЗ-2106».

– Как у нас, – кивнула Фирко. – Только наш совсем старенький, ему уже лет, как Олежке. Это мужа еще покойного машина.

– Но машина на ходу?

– На ходу, а что ей сделается. Ухаживаем за ней. Кто у нас берет, тот моет. Брат мой, как приезжает с северов, на СТО гоняет.

– А вы как думаете, сын ваш… может что-то знать об убийствах?

– Да весь район знает, – вздохнула женщина. – Скольких молоденьких на тот свет отправили, это ж как не знать.

– А… вы простите… какое-то отношение он иметь может? Хотя бы через автомобиль?

– Олежек? – искренне удивилась Фирко. Кошелев ожидал возмущения, негодования, фраз вроде «как вы смеете», но не разумного спокойствия. – Да нет. У него легкие слабые, кашляет. И ручки плохо двигаются. Да и с головой плохо – какой из него убийца.

– Как же ему водительское выдали?

– А ему и не выдали, – пожала плечами женщина. – Он только по хутору катается, да иногда выезжает на речку порыбачить, тут машин мало. И водит он медленно очень, быстро боится. Ой, только вы…

– Не переживайте, я же не сотрудник ДПС. Кому вы даете автомобиль?

– А ваши уже спрашивали в прошлом году. Считайте, всему хутору. Иногда сын с кем-то на рыбалку ездит, тогда он не за рулем.

– С Олегом можно поговорить?

– Да, он сейчас с гусями. Идемте, я вас провожу.

На заднем дворе Фирко открыла калитку и показала на тропинку, ведущую к водоему. Спустившись, Кошелев обнаружил там хлипкого невысокого парня, сидящего у самой воды и наблюдавшего за птицами. Разговор с ним ничего нового не дал, кроме личной уверенности Эдуарда: кто-кто, а этот к убийствам не причастен.

Но Кошелев сдаваться не собирался:

– А чаще всего кто у вас машину берет?

Фирко пожала плечами:

– Да все.

– Все мужского роду, – меланхолично уточнил сын, глядя на гусей.

– Ну да, Олежек, – похвалила мать его за уточнение. – Это правда. Мужского.

После Фирко настал черед проверять «шестерку», которую на текущий момент забрал перевезти доски «дядька с конца деревни», а заодно и дядьку.

Кошелев ехал вдоль посадок, по-над речкой с замершими в жаре камышами, по пустому хутору, где по засохшей горячей земле лениво ходила пара кур и дремали в теньке собаки. Благоденствие и тишина… И как же страшно вспоминать, что здесь совершалось. Такой покой, и столько боли.

Дядьку Эдик нашел быстро – сначала увидел «шестерку», мирно стоящую в самом конце улице Дальней – она и впрямь была Дальней, край хутора, дальше простирались поля. Багажник авто был открыт, а рядом суетился полненький низенький дядька в круглой шляпе, без рубашки, весь мокрый. Он вытаскивал из машины разного размера железки и аккуратно клал их на траву рядом с собой. На приветствие Кошелева откликнулся дружелюбно и сообщил, что его зовут дядя Юра.

– Вам машинку надо?

– Мне посмотреть. Вы часто ее берете?

– Сейчас пореже. Как эти несчастья начались, внучку перестали пускать сюда. – Дядька пригорюнился. – А раньше ее брал, катал то на рыбалку, то в лесок. Но беру, в две недели раз – точно, на ночное езжу.

– А всегда получается забрать?

– Я же сначала договариваюсь. Вам, может, лимонада холодного?

– Попозже, спасибо. А кто еще машину берет, не знаете?

– Да весь хутор, кому надо.

Кошелев обходил «шестерку», смотрел на колеса. Задние поновее, переднее левое поистерлось, правое еще прилично выглядит: рисунок как рисунок, направленный, стандартный. Надо делать «беговую дорожку», но это хорошо бы и машину изъять, а подо что ее изымешь… Он перевел взгляд на салон:

– Я погляжу?

– Да не вопрос, – махнул рукой дядя Юра. – Я пока перетягаю.

Эдик начал осмотр. Машину давно не мыли, поэтому перчатки быстро стали темными; оперативник методично, слева направо, от карманчика верхнего козырька, двигался по автомобилю. Собственно, он не знал, что искал, поэтому каждый предмет рассматривал с одинаковым спокойствием. Как и прямоугольник, который нащупал в щели между ручником и завернувшимся ковриком. Пальцы почувствовали плотный пластик. Оперативник потянул за уголок… показался прямоугольничек с фотографией и печатью.

Школьный проездной погибшей Лизы Романовой!

Кошелев замер.

Дядя Юра продолжал вытаскивать из багажника железки, греметь ими друг о друга.

Кошелев изначально допустил ошибку, когда полез в машину сам. Это стало возможным исключительно потому, что он уперся в рисунок протектора, который, если бы совпал хотя бы с одним из обнаруженных на местах преступлений, можно было бы в этот же день осмотреть под протокол и официально – никто бы на этой раздолбайке колеса менять не кинулся. Он зациклился на протекторе и забыл, что все найденное в салоне авто при изъятии должно быть зафиксировано в присутствии понятых. И что теперь делать, Кошелев не знал.

Аккуратно держа карточку, Эдик задом вылез из машины, отошел на пару шагов в сторону, набрал Демьяненко.

– Помочь чем? – крикнул от багажника дядька. Кошелев отрицательно покачал головой. – А, ну я тут!

– Леш, такая ситуация, – проговорил в телефон Эдик. – Я в машине нашел документы убитой Романовой, которая с «серии».

– Да ты что?! Какая машина?!

– «Шестерка», с хутора. Только я, короче… сам тут, без протокола лазил.

– Ага, – понял Демьяненко. – Услышал тебя. Положи документы на место, позови понятых. Изыми на протокол, потом попросим поручение под это.

– Да я уже полчаса тут копаюсь при мужике одном…

– Да и хрен на него. Или ты думаешь, он причастен?

Кошелев посмотрел на дядьку, который тащил к сараю «колено».

– Точно нет.

– Ну раз нет, вписывай и его понятым. И знаешь что? Изымай документы отдельным протоколом, сейчас следаку позвоню, заберем всю машину. Вдруг там какие следы. И шины твои проверим.

Аккуратно изъятый по всем правилам и упакованный проездной Лизы Кошелев лично, с благословения следователя, отнес в криминалистическую лабораторию, где настойчиво, раза четыре, попросил эксперта достать все, что только будет возможно, а именно – отпечатки пальцев.

– Эдик, – с сомнением сказал эксперт, – очень… не уверен. Я посмотрю, конечно…

– Это по «серии».

– Грязный, видишь, какой.

– Вижу. Мы еще машину вам пригоним.

– Да с машиной попроще, чем с этим. Ладно, оставляй.

Сразу после криминалиста оперативник пошел в кабинет, где, порывшись в своем сейфе, достал две внушительные папки и спросил у Постовенцева, опрашивающего заявителя:

– Начальник у себя?

– Вроде. Что, дела запросил?

– Нет, сам хочу показать.

– А… – И Максим утратил интерес к Кошелеву.

А тот, захватив со стола еще и свой блокнотик, отправился к начальнику розыска.

Эдик Кошелев всегда был очень обстоятельным. Это качество граничило с занудством и мешало ему знакомиться с новыми людьми, находиться в компаниях, заводить друзей. В работе это очень часто вынуждало Эдика задерживаться много дольше положенного, выполнять то, что другие успевали в течение дня, на выходных. Но обстоятельность имела и обратную сторону – все, за что он ни брался, исполнялось на двести процентов. Но даже то, что об этой обстоятельности был в курсе весь уголовный розыск, Газиев глазам своим не поверил, когда Кошелев положил ему на стол два огромных тома и сказал:

– Это наработки по «серии». Я кое-что нашел.

– Эдик, что это? – Газиев потянул к себе первый том, пролистал и посмотрел на своего сотрудника еще раз. – Что ты нашел?

– Сейчас буду объяснять.

– Так… а это терпит?

Кошелев пожал плечами.

– «Серия» продолжается девять лет. Наверное, терпит.

– Давай через два часа? И если это «серия», наверное, ребят надо позвать? Или, – Газиев вспомнил периодические всплески идей о причастности к убийствам сотрудников, – ты только мне хочешь показать?

– Можно и с ребятами. Если сбивать не будут.

– Скажу, чтоб молчали. – Хоть начальник розыска и не допускал мысли, что под его подчинением работает убийца, но ему стало поспокойнее. – Тогда здесь же в 16:00, и к кабинету, скажи, чтобы пришли.

В 16:00 собрались все работавшие по «серии» оперативники, за исключением дежурившего Ковтуновского. Но от него и толку было не слишком много, поэтому его выезда на происшествие никто не заметил. Сотрудники расположились полукругом за самым большим столом и приготовились оценивать «сыщицкую работу» Эдика Кошелева.

А работу, помимо осмотров, схем, анализов, опросов и тому подобного, Кошелев проделал гигантскую.

Он запросил сведения о судимости на всех мужчин половозрелого возраста близлежащих населенных пунктов; отобрал всех, совершавших преступления против личности, и отдельно – всех, совершивших убийства, причинения тяжких телесных повреждений, а также преступления против половой свободы и неприкосновенности. Но и на этом Эдик не остановился. По всем личностям, осужденным за указанные преступления, он запросил копии приговоров.

Газиев с изумлением листал приговоры, полученные не только из местных судов, но и из Астраханской, Белгородской, Кировской областей, из Уфы, из ЯНАО, из Краснодарского края – конца этой географии не было. Отдельным блоком шли запросы во все города и веси о преступлениях за последние двадцать лет со схожей окраской и ответы на них, тоже с копиями принятых процессуальных решений. На каждого фигуранта – адресная справка, рапорт участкового того округа, куда преступник отправлялся после отбытия наказания. Как у оперативника хватало времени с учетом его текущей нагрузки, Газиев не понимал.

– И что я нашел в итоге, – заключил Кошелев. – Только девять человек совершили за последние годы преступления, схожие с нашей «серией», и вышли на свободу раньше, чем «серия» началась в нашем районе. В других регионах сходные «серии» либо отсутствуют, либо по ним уже отбывают наказание преступники. Из девяти человек трое скончались в период времени с 2000 по 2003 год, двое снова попали в места лишения свободы и отбывают наказания по сей день, один служит батюшкой в храме под Смоленском, места проживания не покидает и участковым характеризуется положительно…

– Шибануться, – не удержался Джалимов. – Если нас так обяжут по всем преступлениям работать, я пойду в оркестр. Эдик, никому больше эти талмуды не показывай.

– Батюшкой в храме? – Глаза Постовенцева становились все шире.

Кошелев спокойно продолжал:

– Из троих оставшихся: гражданин Сумский, преступления совершены в Тверской области, местонахождение с 2006 года неизвестно. Насиловал и душил женщин, поздно возвращавшихся с работы, по дороге с электричек, в лесном массиве. Трупы закапывал. После обнаружения четвертого трупа пойман, срок наказания – восемнадцать лет лишения свободы, вышел по УДО в 1999-м. Гражданин Бехтерев изнасиловал, облил бензином и поджег несовершеннолетнюю. Двенадцать лет лишения свободы, вышел в 1998-м, зарегистрирован в Борисовском районе, ПГТ Сухое, по месту регистрации не проживает, последний раз был задержан за хулиганку полгода назад в Цимлянске. Гражданин Жонов, в городе Зеленодольске Республики Татарстан изнасиловал, задушил двух женщин, облил трупы бензином, поджег. Освободился в 1998 году, отбыл по месту регистрации в Помары, но оттуда выехал в неизвестном направлении.

– Жонов!

– Козел с хутора! – одновременно с Джалимовым подскочил и Демьяненко.

Кошелев кивнул.

– У меня есть глубокое убеждение, – так же спокойно продолжил маленький оперативник, – что нам необходимо получить постановление на обыск в домах Жонова и Бехтерева. Последний, предположительно, до настоящего времени проживает у своей любовницы в Цимлянске, адрес имеется.

– Эдик, – покачал головой Газиев. – Ты, конечно, настоящий детектив. Но обысков нам на основании одних приговоров не дадут.

– Не терпящий отлагательств давай проведем, – влез Демьяненко. – Потом узаконим.

– А если не найдем ничего?

– Тут не одни приговоры, – возразил Кошелев. – У любовницы Бехтерева есть бежевый автомобиль. А Жонов дружит с Олегом Фирко, который всем подряд дает кататься на своих бежевых «Жигулях». У Жонова и у Бехтерева частные дома, в которых легко спрятать канистры с бензином, это не в квартире их держать.

– Да нет, Эдик, это не основания.

– А если алиби нет?

– Ты и алиби проверял?!

– Проверил, – нехотя сказал Кошелев, – но они условные – «дома сидел, гулял, бухал». Подтвердить или никто не может, или подтверждает любовница. Да и не помнят они уже, столько лет прошло.

– А этот, третий? Сумский? Его списываем?

– На него я ориентировки разослал. Но эти двое прямо под рукой.

– Жонов, – теперь уже с сомнением проговорил Демьяненко. – Слишком нагло он ведет себя. На осмотры лезет.

– На осмотры он как раз не лез, это ты его потянул.

– Но рядом-то крутился.

– Да там весь хутор рядом крутился. Леш, – Газиев внимательно проглядывал листы приговора Егора Жонова, – надо что-то придумать. А здесь что… «обнаруженный в ходе обыска паспорт потерпевшей»… – Он поднял голову, посмотрел на оперативников: – Украл и спрятал паспорт! Наши тоже все без документов.

Кошелев с надеждой смотрел на начальника розыска.

– Ну?

– Эдик. – Газиев смотрел в материалы, думал. – Я сейчас со всем этим поеду в комитет. Будем просить обыски. Но мало, мало оснований… Еще бы хоть что-то.

– Просите сразу «не терпящих», – убедительно повторил Демьяненко. – Разберемся.

Постановления на обыск в жилище, как и следовало ожидать, по основаниям «есть у нас чуйка» оперативникам не дали, но на «в случаях, не терпящих отлагательств» неожиданно согласился Желин, от которого как раз содействия ждали меньше всего. Газиев был уверен, что дотошный и соблюдающий каждую запятую следователь не станет лезть в дом к даже не свидетелям, не имея на то оснований. Но Желин невозмутимо сообщил, что, если есть хоть какая-то зацепка, надо ехать, а с судом уже потом разберемся, и, если что, он лично принесет официальные извинения.

Обрадованные сотрудники запланировали выезд на следующее же раннее утро, а начать решили с Цимлянска.

– Уже сразу отбить и, если что, тащить в отдел, а нет – на обратной дороге тогда ко второму, – рассудил Демьяненко. – Все равно возвращаться. Как раз и Жонов с работы к тому времени придет.

– А где он работает?

– Не помню, но он вечно после 18:00 дома.

На обыск отправились вчетвером – Джалимов, Демьяненко, Постовенцев и Желин, который сразу же заснул на заднем сиденье и спал до въезда в город. Машина у Джалимова была хорошая – ехала плавно.

– Рус, а откуда у тебя такая тачка? – проснувшись от того, что авто заехало на заправку, поинтересовался следователь. – Ты же второй год в органах.

– Это мне на пятом курсе родители подарили. На окончание.

– Что ж ты с такими родителями в нашем райотделе?

Джалимов пожал плечами.

– Не все равно, где начинать?

– Да в большом городе, наверное, повеселее.

– И в большой город успею.

– Ты давай, здесь сначала успей. – Демьяненко не любил разговоров о переводах оперативников. – Планы строишь… В городе таких машин много, а у нас на районе – только твоя!

– И то верно…

Дом любовницы Бехтерева находился в центре города, но в частном секторе. Прилепленные друг к другу разноцветные стены, сзади – участки, уходящие вдаль. Когда машина с сотрудниками подъехала к табличке с номером 291, было 7:00 – не рано, но и не поздно.

Вышли из авто, потянулись на прохладном утреннем воздухе. Демьяненко постучал. За калиткой послышались шлепающие торопливые шаги, замок-щеколда отъехал вправо, в проем высунулась голова женщины лет сорока, с одной бигуди на челке, в халате, накинутом на джинсы и топик.

– Ой, – удивилась женщина. – Вам кого?

– Филина Олеся Семеновна?

– Ну, я. Я думала, газеты так рано. Так вам кого? Вы кто?

– Старший оперуполномоченный Демьяненко. – Оперативник развернул ксиву. – Мне бы Бехтерева Виктора увидеть. Дома он?

Женщина посмотрела на удостоверение, удивленно пожала плечами и обернулась в сторону дома, где на крыльце маячила фигура мужчины.

– Витя, то к тебе! – крикнула она. – А что случилось? – спросила она спокойным голосом, повернувшись к Алексею.

– Проверка документов.

– Да у нас нормально все… Вы по поводу участка? Витя!

– Да иду!

Бехтерев, вытирая руки полотенцем, спускался с крыльца. Увидев сотрудников, он переменился в лице и мгновенно скрылся в доме. С воплем: «Стоять, уголовный розыск!» за ним кинулись Джалимов с Демьяненко. В доме они немного замешкались, потом Джалимов крикнул: «А!» – и метнулся в сторону, через кухню, на открытую веранду, скрылся за углом. Демьяненко кинулся на помощь, и за верандой, на траве, увидел напарника, сидящего верхом на беглеце.

Вдвоем они подняли Бехтерева. Демьяненко извернулся и надел на него наручники.

– Ты чего бегаешь?

– А вам чего надо?

– Паш-шли. – Оперативники потащили Бехтерева в дом, где их ожидали следователь с понятыми и изумленная женщина. После необходимых формальностей приступили к обыску. Спустя два с половиной часа Бехтерев стал насмехаться и смотреть с презрением, его любовница – показывать нетерпение и вслух комментировать действия оперативников. Вот где медлительный и скрупулезный Желин, дай бог ему здоровья, оказался незаменим. Он методично обходил сантиметр за сантиметром, не отвлекаясь, помогая оперативникам, детально описывая каждую мелочь, чем давал сотрудникам возможность и искать, и наблюдать за реакцией хозяев дома.

Но – ничего! Даже в заброшенной голубятне, даже в сарае, даже на чердаке, в подвале, в уличном сортире. Выстрел вхолостую. А ведь это обыск, не терпящий отлагательств, его еще предстояло отстоять в суде. Не то чтобы сотрудники сильно переживали, что следственное действие признают незаконным, но все же – рушилась версия, да и не хотелось подводить следствие, которое пошло им навстречу.

Демьяненко заметил, что напарник подает ему какие-то знаки. Джалимов кивнул на подоконник. Постучал согнутым пальцем. С краю, потом посередине, потом с другого краю. Звук был разным. «И?» – беззвучно спросил Демьяненко и проследил за взглядом напарника…

Язвивший до того Бехтерев замолчал, вытянулся в струнку, прикусил нижнюю губу, глаза забегали, но все время останавливались на подоконнике, и куда-то он еще смотрел… другое окно!

– Кирилл, – позвал Демьяненко следователя. – Уважаемые понятые…

Под подоконниками обнаружились, – нет, не паспорта убитых, к сожалению, и ни одной их вещи, – но плотно набитые крохотные зип-пакетики с неизвестным веществом и упаковка патронов.

Какие-никакие, а основания для обыска нашлись. Оперативники повеселели, да и Желин, хоть и оставался невозмутимым, одобрительно кивнул Джалимову, когда тот перекладывал пакетики.

Вызвали группу из Цимлянского РОВД, написали рапорт, передали им Бехтерева. Переговорили со следователем, попросили перепроверить алиби на конкретные даты и отправились в Борисовск – предстоял второй обыск.

– Начнем сразу с подоконников, – сказал в машине Желин, – а то я на третий час больше не фиксировал, а думал, с чем завтра в суд пойду.

– Я, если что, пару пакетов у Бехтерева потянул.

– Чего?! – подпрыгнул законник-следователь.

– Пару пакетов потянул, – повторил Джалимов. – Чтобы уже не нервничать.

В Темный приехали в пять часов дня – задержались, подвозя в РОВД Демьяненко, который срочно понадобился для сведения отчетов: «вас и так там много».

Когда машина заворачивала в проулок, где в середине располагался дом Жонова, сидящий на переднем сиденье Постовенцев повернулся назад и сказал напарнику:

– Рус, пакеты при себе держи. А то потом хлебнем с этим… правдорубом.

– Да, – живо поддержал Желин, – лучше я буду извиняться за незаконный обыск, чем отписываться по поводу превышения полномочий. Оставь их тут.

Джалимов с неохотой вытащил сверточек, положил в пепельницу на ручке двери.

Понятых, как ни странно, нашли с трудом. Кто-то еще не пришел с работы, кто-то рвался на осмотр, но к этому времени был уже пьян; соседка Жонова, бабулька Мальцева, первая выскочила к машине с лейкой в руках.

– А че у вас тут? Случилось че? А? А вы вчера приезжали?

– Ее не зови, – быстро сказал Желин. – Рот не закрывается.

– Вам че, постоять надо? Посмотреть че? Убили кого?

– Нет.

– А че вы тут?

– Спецоперация, – отрезал Постовенцев. – Оставайтесь на участке. Мы позовем, как только возникнет необходимость.

– Я поливаю тут…

– Поливайте и посматривайте.

– А куда смотреть?

Когда от Мальцевой отвязались, через пару домов нашли более-менее вменяемую пару: добродушный дядя-тракторист, который повредил руку и маялся бездельем, и старая знакомая – тетя-почтальон на пенсии, которой было в радость поучаствовать в любом мероприятии. Это она последние два раза поила оперативников кофе и разрешила им вести опросы на территории своего участка. Понятые не поверили, услышав, у кого пройдет обыск.

– Егор? Да вы шо? Какой с него убивец?

– Возможно, и никакой. Нам необходимо проверить наши данные.

– Та то вы шось напутали.

Дядя-тракторист выглядел огорченным.

– Егор спокойный такой, – озадачилась и вторая понятая. – То, что он без женщины живет, так то после того, как жену схоронил… Так у нас каждый третий без женщины… Да не стал бы он.

– Мы отрабатываем версию, – разъяснял Постовенцев, – это не обязательно «искать улики», это отработка. Помните, года три назад мы подворные обходы делали? Никого же не арестовали!

– Да не приведи Господь, с убивцем рядом жить…

Главное действующее лицо появилось ближе к 18:00, с большим пакетом, из которого торчала ботва. Увидев возле своего дома толпу, Жонов спокойно продолжил путь, переложив пакет из руки в руку.

– Вечер добрый, старший следователь Желин, – представился следователь, когда фигурант поравнялся со своей калиткой. – В соответствии со статьей 182 УПК РФ в вашем жилище будет проведен обыск в случае, не терпящем отлагательства.

– Даже так. – Жонов был достаточно невозмутим. – А этот хоровод, – он обвел рукой собравшихся, – зачем? Вы показываете, что не зря получаете зарплату? Надо просить снизить налог, вас слишком много приезжает на одного гражданина. И в основном не туда, куда надо.

– Участвующие в производстве обыска лица представятся согласно протоколу. – Желин, как всегда, был невозмутим. – Перед началом обыска…

Соблюдя все формальности, которые заняли довольно длительное время, группа наконец двинулась к дому. Жонов был напряжен, но не больше, как и любой человек, в вещах которого собирается рыться следственно-оперативная группа.

Тщательный обыск веранды и прилегающих к ней туалета, маленького погреба в полу в коридоре, а также в ванной ничего не дал. Желин переместился в маленькую комнатку, почти келью. Табурет, длинная скамья вдоль стены, шкафчик. Жонов смотрел на следователя с презрением. Комната была обстукана, осмотрена, на каждой половице покатались. Жонов отпускал ехидные комментарии, настраивая и понятых на несерьезный лад.

Вторая комната, побольше, тоже – никаких результатов. Третья… На четвертом часу понятые попросили перерыва, перерыв Желин не дал, продолжил осматривать.

Все же спустя четыре с половиной часа вышли на крыльцо, кто-то закурил, кто-то попил водички. Желин молчал, сосредоточенно думал.

Продолжили следственное действие, прошли в кухню. Джалимов про себя жалел, что оставил пакеты с наркотиками в машине. Постовенцев поначалу следил за мимикой Жонова, но потом сдался. На этот раз пустышка, но хотя бы нервы правдорубу потрепали.

– Понятые, – голос следователя был бесстрастен, – прошу подойти поближе. Гражданин Жонов. Можете ли вы объяснить, что это за предметы, откуда они у вас, при каких обстоятельствах получены?

Нижняя панель духовки открыта, вытащены два чугунка, скрученный пергамент, грязная тряпка, камень, еще тряпка – а в тряпке…

– Чей это паспорт? – спросил Желин.

И тут за считаные секунды произошло следующее: Жонов, оскалившись, оттолкнул следователя, схватил с плиты сковородку и с размаху ударил стоящего к нему ближе всех Постовенцева по голове. Тот осел, понятые заверещали, а Жонов, размахнувшись, швырнул сковороду в Джалимова и кинулся на улицу.

Тот – за ним. Постовенцев, схватившись руками за голову и с трудом поднявшись, – следом. Джалимов чудом догнал мужчину у самой калитки, повалил, тот вцепился зубами ему в кисть.

– Застрелю! – заорал оперативник.

Жонов вывернулся, ударил сыщика по уху, попытался подняться, но подоспел Постовенцев, навалился сверху. Вездесущая Мальцева причитала что-то со своего огорода, в голос надрывался и ее пес.

Бился Жонов, как мог. В какой-то момент Постовенцеву с Джалимовым показалось, что они его не удержат: яростно сопротивляющийся мужик подбил Максиму глаз, с силой, до крови, въехал кулаком по виску; второму оперативнику он прокусил палец, поломав себе зуб, сам был весь в крови, но как будто обрел второе дыхание.

Желин в драку не совался, он набрал дежурку и, перемежая слова матом, кричал в трубку о помощи. Понятые стояли с открытыми ртами, бабка Мальцева голосила, собаки лаяли, кажется, по всему поселку.

Сменившийся с суток Кошелев с хорошими новостями ехал в Темный поддержать своих коллег. Эксперт, с которым он был на связи, позвонил и сказал, что на студенческом билете Романовой обнаружились пальцы одного из фигурантов – Жонова. Оперативник был чрезвычайно доволен и не стал сообщать следователю о находке по телефону, а решил объявить новость на месте. Притормозив возле служебных «Жигулей», он, едва заглушив мотор, по крикам понял, что обыск пошел не по плану, и вылетел из машины.

Подкрепление пришло вовремя: Постовенцев еле удерживал Жонова за ногу одной рукой, скрючившись от его удара в живот, а Джалимов сидел верхом, стараясь скрутить злодея, всем сердцем жалея, что нельзя выстрелить.

Кошелев с разбегу вмазал ногой Жонову по печени, тот схватил оперативника за щиколотку, повалил, но силы уже стали не равны. А через пару секунд в переулок с воем влетел получивший сигнал тревоги и первым рванувший в помощь находившийся неподалеку патруль ДПС.

После того как на Жонова надели наручники, из тайника извлекли еще два паспорта – Зориной и Беляевой, какую-то завернутую в целлофан справку, пачку фотографий. Желин, убедившись, что подозреваемый нейтрализован, снова полностью ушел в протокол, не замечая суеты вокруг.

А суета поднялась немалая: переваливаясь на кочках, наперегонки впихивались в переулок патрульный «УАЗ» с Демьяненко во главе и «Скорая помощь», одновременно примчал участковый Костя с пистолетом наготове, два стажера, прилетели с небольшим опозданием Газиев с Марченко, после – еще наряд ППС.

Оказалось, что всегда дотошный Желин на этот раз подробности опустил и передал дежурному, что на обыске убивают двух сотрудников угро. Дежурный РОВД не подкачал: собрали всех, был бы в районе досягаемости СОБР, и СОБР бы подтянули.

Хаос царил до небес, а следователь спокойно и скрупулезно демонстрировал ошалевшим понятым документы и фото из кухни, две канистры с веществом, имеющим резкий запах, схожий с бензином, обнаруженные в сарае, браслет, похожий по описанию на пропавший у убитой Пелкиной…

Обыск шел своим чередом.

– Вот идиот, – стоя возле крыльца, пыхтел Кошелев, отряхивая форму, – все сунул в один тайник. Вообще хранить это – идиотизм, но чтоб все в один тайник! Рус, зелень отстирается? – Он с сожалением осматривал круглое пятно на колене. – Надо же, так проехался… зелень же отстирывается уксусом и лимонным соком, но можно ли лимонный сок на форму? А, Рус?

– Отстирается, отстирается.

Джалимов, только сейчас начинавший чувствовать острую боль в пальце, не мог уяснить, понимает ли Эдик Кошелев, что почти в одиночку раскрыл серию убийств, над которыми почти десять лет беспомощно разводили руками специалисты трех ведомств. Он недовольно рассматривал свои штаны и что-то причитал, а за его спиной суетились и переговаривались на ходу сотрудники с перекошенными лицами.

– Если лимонный сок отбеливает, – продолжал бубнить Кошелев, – то в какой концентрации, чтобы не испортить…

– Демьян, – позвал Джалимов заместителя начальника. – Тут Эдик с ума сошел. Скажи, что ему выдадут новую форму. Я пойду, палец обработаю.

– Какую форму? – не понял Демьяненко, подходя ближе. – Эдик, что случилось?

– Испачкался.

– А что с пальцем?

– Да эта гнида прокусила. – Джалимов, прихрамывая, направился к «Скорой»: по щиколотке Жонов тоже вмазал ему ощутимо.

Демьяненко растерянно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Кошелева:

– Эдик, ты в порядке?

– Да форму вот травой измазал.

– У тебя шок, что ли?

Кошелев изумленно поднял глаза на заместителя начальника:

– Почему – шок? Побить он меня не побил, а вот форма…

Следствие над Жоновым длилось полгода и закончилось направлением дела в суд по семи эпизодам: доказать причастность Жонова к совершению убийства Дины Карасаевой не смогли. Между операми ходили утвердительные разговоры насчет того, что Жонов рассказал и об убийстве Бивинской, но никто не пошел на столько отчаянный шаг: признаваться, что «по дьявольской случайности» за это преступление сидит невиновный. Да и ради Алова стараться бы никто не стал, хотя, сними с него обвинение по Бивинцевой, глядишь, и получил бы от силы лет пять, а не восемнадцать.

Джалимова, которому пришлось в итоге зашивать прокушенный палец, Кошелева и Постовенцева, после того как он отлежался дома с сотрясением мозга, еще долго таскали то в Следственный комитет, то в прокуратуру, где они давали многочисленные объяснения по поводу жалоб обвиняемого Жонова, поступавших в немыслимом количестве.

Бехтеревские зип-пакетики с веществом зеленого цвета Джалимов от греха подальше отдал знакомому оперу из наркоконтроля в рамках «негласного межведомственного взаимодействия».

Форму Кошелев отстирал в химчистке за свой счет.