Океан спит.

Громадный корабль застыл неподвижно среди величавого безмолвия, и только белые струи рассекаемой форштевнем воды стремительно бегут к корме, напоминая о движении.

Облокотившись о фальшборт, два человека ведут неторопливую беседу — обо всём понемногу и ни о чём определённом. Они разговаривают как люди, которым некуда спешить, которые уверены в себе, в своем будущем. Собственно, мир их сосредоточен в этом корабле, но и он способен внушить уважение своими размерами, вселить уверенность в незыблемости и прочности всего, что было, есть и будет. Это плавучий город, где сконцентрированы все новинки современной цивилизации, — все чудеса техники, весь ассортимент достижений двадцатого века, предоставленный в полное распоряжение людей, уверенных, что они и часа не могли бы прожить без этого комфорта.

Шагах в пяти от собеседников — огромный мужчина в зюйд-вестке и реглане, какие носят обычно норвежские рыбаки, посасывает коротенькую трубку.

— Обрати внимание на эту глыбу, Ли, — кивает в его сторону один из собеседников. — Мой сосед по каюте, ихтиолог. За всю дорогу не слышал от него двух фраз, сказанных с интервалом менее полутора-двух часов.

Ли усмехается, смешно морщась.

— Национальная черта всех скандинавов. Тебе следует это знать, Генрих.

— Давай-ка попробуем расшевелить его… Алло, сэр! Добрый вечер, сэр!

Ихтиолог неторопливо поворачивается в их сторону, вынимает изо рта трубку, оглядывает небосвод. Потом так же не торопясь, суёт трубку обратно, важно кивает.

— Он не лишён остроумия, — шепчет Ли.

— А на мой взгляд — хамство: не ответить на приветствие!

— Ну, что ты! Он ответил, и очень обстоятельно. Только молча. После того, как ты поделился с ним своими впечатлениями от вечера, он прервал собственные размышления, перестал курить, оглядел пространство и, убедившись, что в твоих словах есть доля истины, выразил своё согласие поклоном… Ты ещё негодуешь?

— Шучу. Спустимся вниз?

— Подождём немного. Будем наслаждаться вечером. Слушай, впитывай…

Мужчина и женщина быстро проходят мимо.

— Я так счастлива, Эдвин!

— О-о…

— Мне хочется обнять океан.

— О-о…

— Пусть это продолжается вечно.

— С тобой, дорогая, я согласен на вечность.

Долговязый Генрих склоняется к маленькому Ли.

— Как, в сущности, немного нужно человеку…

Китаец медленно кивает головой. Он не согласен, но в полемику вступать не хочется: вечер слишком хорош, океан так прекрасен! Зачем портить настроение? И всё-таки он бросает куда-то в пространство:

— Для счастья нужно и много и мало. Нужно уметь быть счастливым.

Генрих улыбается — ему тоже не хочется спорить.

— Ли, почему ты не хочешь стать членом нашего клуба?

— Разве у вас там мало мебели? Я не умею спорить и громко смеяться.

— Мы не только ссоримся и смеёмся!

Ли пожимает плечами.

— Это не работа.

— Чем же мы должны заниматься?

— Думать. Творить.

— Молча? Послушай, пойдём со мной! Мы сядем где-нибудь в стороне, я покажу тебе наших парней и девушек, расскажу о них. Может быть, заинтересуешься? Там есть очень колоритные фигуры.

Тихонько вздохнув, Ли ещё раз оглядел безграничный простор океана, кивнул головой. И вдруг прямо перед собой увидел широко открытые голубые глаза девушки. Она смотрела на Ли, но обращалась, по-видимому, к стоящему позади рыжему парню в клетчатой рубашке.

— Знаете, Лоуссон, у меня такое чувство, будто вот-вот должно произойти что-то… Страшное… Что-то приближается к нам…

Откуда и когда она появилась? Ли поёжился — ему стало не по себе от этого странного, неподвижного взгляда огромных глаз.

Рыжий Лоуссон, улыбнувшись, вцепился крепкими пальцами в её руку выше локтя, властно потянул к себе.

— Оставь, Мари! Фирме Пьялетти не грозит банкротство, а ничего более страшного с тобой не может случиться. Вниз, вниз! Я хочу Танцевать с тобой!

Ли почувствовал, как рушится очарование безмолвия, как властно, тянет его туда, где ключом кипит жизнь.

И он с готовностью последовал за Генрихом.

«Клуб одиннадцати», основы и устав которого были выработаны ещё два месяца назад, когда «Везувий» стоял на внешнем рейде Неаполя, насчитывал теперь более пятидесяти человек. Устав ограничивал возраст членов клуба тридцатью годами, но первое нарушение пришлось сделать для капитана, второе — для Пьялетти, подарившего клубу легководолазные костюмы новейшего образца. Правда, фабрикант остался на берегу, уверенный в прекрасной рекламе подаренных изделий, а капитан очень редко показывался среди молодёжи, но эти два нарушения открыли двери клуба для всех желающих. Люди различного возраста, национальности, вероисповедания, имущественного положения и образования, различных политических убеждений вначале хотели только одного: развлечься, отдохнуть — молодежь легко и просто находит общий язык. Собираясь вместе, они стали обсуждать судьбы человечества, научные, философские и социальные проблемы, говорили о спорте, искусстве, спорили, сердились, ссорились, но…

Наступал очередной вечер, и снова все оказывались вместе: каждый находил новые аргументы в защиту своей точки зрения, каждый старался завоевать поддержку большинства.

Да, здесь были очень разные люди. Одни годами откладывали деньги на это путешествие, другие уже через несколько минут не смогли бы сказать точно, сколько они выложили за билет. Лишь несколько человек представляли исключение: в океане они должны были перейти на борт других кораблей, ведущих научные работы. Но и эти старались не отставать от большинства, и они стремились почувствовать себя просто путешественниками, туристами…

Остановившись у тяжёлой портьеры из какого-то синтетического материала, Ли внимательно оглядел голубой, отражённый десятками зеркал, залитый светом зал. Вдавив в ушные раковины миниатюрные радиоприёмники, настроившись на различные длины радиоволн, более двадцати пар в полной тишине старательно исполняли различные танцы — от старинной кадрили до рок-н-ролла. Было что-то неприятное в этой тишине, обнажающей нелепое движение фигур, лишённое единого ритма… Наука удовлетворяла капризным требованиям моды.

Ловкие, гибкие стюардессы, неслышно скользя среди танцующих, разносят напитки и фрукты, бесшумные аппараты нагнетают кондицированный, пахнущий весной и фиалками воздух… Туалет дам более чем откровенен: в белых платьях из ацетатного шёлка они кажутся обнажёнными. Блеск искусственных бриллиантов в причёсках и каблуках, сверканье украшений на платьях, жар золотых поясов — всё отражается десятками зеркал, всё возвращается в сотнях и тысячах лучей разнообразных оттенков… Подлинное царство ярких красок, света, лёгкой, бездумной радости! Но всё в нём продумано, взвешено, предусмотрено, всё призвано служить единственной цели: здесь человек должен забыть обо всём и быть счастливым!

— Кто она? — вполголоса спросил Ли приятеля, указывая глазами на девушку, которую они только что видели на палубе. Дождавшись, когда рыжий партнёр отвёл девушку к креслу, Генрих ответил:

— Мари Пьялетти. Отец — один из директоров треста, владелец крупнейшей на Средиземноморье фирмы, изготовляющей снаряжение для подводных работ… В последнее время переключился на космос.

— Разве я спрашивал об отце?

Генрих улыбнулся.

— О дочери мне, пожалуй, сказать нечего. Ты видишь её перед собой — и это всё. Насколько мне известно, никаких собственных достоинств, которые можно было бы отметить, нет и не предвидится. Избалованная, взбалмошная девчонка. Недурно играет в гольф, отлично танцует, увлекается подводным спортом… Это всё. С ней — Герберт Лоуссон, океанограф. Умён, но порой бывает вызывающе циничен.

Ли задумчиво покачал головой. Продолжая наблюдать за Мари Пьялетти и Лоуссоном, он не мог не видеть печальных, умных глаз девушки, которые никак не соответствовали характеристике, данной Генрихом.

— Мне почему-то кажется, что это более глубокая натура, — мёдленно сказал Ли, беря за локоть приятеля, чтобы обратить его внимание на другую пару. — Ну, а эти?

— О-о, это… — в тоне Генриха послышалось восхищение. — Видный специалист в области аннигиляции, автор многих трудов по теории поля и квантовой механике… Это — Клод Луи. Ему только тридцать, хотя на вид можно дать все сорок пять, — не так ли? Дважды горел при постановке рискованных опытов на спутниках, а сейчас — просто турист. Отдыхает… Его дама — Грэта Ронс. Журналистка, поэтесса…

Неожиданно в глаза Ли бросилась мрачная фигура в чёрном. Когда он собрался обратить внимание Генриха на это необычайное явление, к ним подошла высокая, стройная девушка. Улыбнувшись Ли, она обратилась к Генриху, заговорив вдруг поразительно чистым, мелодичным голосом.

— Я хочу танцевать! Настройся на двадцать семь и три сотых.

Генрих широко улыбнулся, достал из нагрудного кармана пару «звуковых кнопок» и, покрутив кольца настройки, вставил их в уши. Девушка раскинула руки, и они унеслись в вихре стремительного вальса.

Проводив их взглядом, Ли улыбнулся: что так понравилось ему в этом лице? Ах да — ямочки на щеках, ямочка на подбородке… И взгляд — прямой, напористый, весёлый… Потом он снова сосредоточил внимание на мрачной фигуре человека в чёрном. Ему не пришлось недоумевать слишком долго: он оказался патером. Какая-то девушка обратилась к нему, и тотчас, словно по-волшебству, на свет появилась крохотная библия, патер сделал умильное лицо, поднял глаза вверх. Ли отвернулся.

Он снова оглядел переливающийся разноцветными огнями зал и, найдя Генриха, сосредоточил на нём упорный, немигающий взгляд. Через несколько секунд немец обернулся, встретился с глазами Ли, кивнул.

— Тебе небезразлична эта девушка? — спросил Ли, когда Генрих снова оказался рядом. — Твои глаза излучают света больше, чем эта люстра… Мне кажется, ты не ошибся в выборе.

Генрих смутился.

— К сожалению, выбрала меня она, а не я — её. Впрочем, между нами ничего нет и быть не может… Почему ты так смотришь?

Ли счёл за благо промолчать. Зачем уличать человека в неосознанном чувстве? Придёт время, и Генрих сам поймёт всё.

— Она русская?

— Да. Светлана Романова. Чемпионка олимпийских игр, лыжница… Не улыбайся, мне известно твоё отношение к спорту! Кроме того, она инженер-химик, ведёт самостоятельную работу в институте высокомолекулярных соединений. Через неделю её заберёт советский корабль — она будет присутствовать на испытаниях новых материалов, из которых делаются рыболовные сети… Да ты только посмотри внимательней, сухарь эдакий, — какая грация!

— Да, она красива. Кто с ней теперь?

— Председатель нашего клуба, Нодар. Замечательный парень! Он радиоинженер из Грузии. Здесь, на «Везувии», производит какие-то таинственные опыты. Дело в том, что курс корабля очень часто пересекается орбитой девятого спутника, на котором… Ты что-нибудь слышал о «феномене пси»? Это граничит с чудом — то, что иногда рассказывает Нодар! Представь: апогей орбиты спутника — сорок тысяч километров. Там у Нодара — сестра, Мэри, которую он почему-то называет ещё Иа[1]. Так вот, он уверяет, что в любое время может сказать, что делается на спутнике, — «увидеть» обстановку глазами сестры; точно так же, якобы, сестра может «увидеть» его здесь, на борту корабля, увидеть всё, что его окружает… Они даже беседуют друг с другом! Каково? И всё это, насколько мне известно, Нодар тщательно протоколирует…

Ли нахмурился:

— Ты… не веришь ему? А ведь в Индии, да и в нашей стране это явление — передача мыслей и образов на громадные расстояния — известно с незапамятных времён… Этот инженер, по-видимому, ищет техническое решение проблемы, чтобы поставить дело на солидную основу?

Генрих передёрнул плечами.

— Кажется, да. И всё-таки мне кажется, что от всего этого сильно попахивает чертовщиной. Если бы не Нодар, а кто-нибудь другой занимался таким делом… Ну, ладно. Он же у нас — инструктор подводного плавания и наставник по всем вопросам. Коммунист… А ты ещё не видел новые акваланги? Пьялетти подарил нам пятьдесят комплектов. Это же просто чудо: никаких баллонов со сжатым воздухом — небольшой аппарат работает по принципу жабер, добывая из воды вполне достаточное количество кислорода для дыхания… Видишь этого долговязого, дёргающегося парня? Чарлз Доун, из Детройта. Пять лет проработал на атомном реакторе, схватил лучевую, врачи прописали систематическое купание. Так он теперь спит в бассейне! Да, да, — напяливает на себя маску, цепляет к ногам какой-нибудь груз и преспокойно спит… Обрати внимание на его даму: Мод Грехем, врач. Несколько лет прожила в колонии прокажённых, изучая болезнь, заразилась сама (говорят, умышленно), делала опыты над собой, пока не нашла вакцину. И знаешь где? В космосе! Только там ей удалось вырастить необходимую культуру. Вылечилась, но на лбу так и осталось пятно… Мне жаль её. Интересная женщина, но довольно странная: суеверна, презирает негров, боится грозы, держит около полусотни собак, которые съедают весь её гонорар… А вот посмотри, какие тузы там, за пальмами! До сих пор не могу понять, почему Нодар не воспользовался своим правом «вето», когда принимали этих биржевиков? Обычно он более принципиален, а тут… Светлана говорит, что у него слишком доброе сердце, он не разменивается на мелочи. Может быть, она и права… Но тебе скучно, Ли?

— Ты наивен, Генрих: здесь дело совсем не в «добром сердце». Разве когда-нибудь в борьбе за мир коммунисты пренебрегали усилиями людей других взглядов? Ведь усилия эти направлены к общей цели! В наше время коммунисты возглавили борьбу против смерти, и Нодар поступил совершенно правильно. Я думаю, «эти биржевики» не слишком мечтают о том, чтобы побыстрее перебраться в потусторонний мир. Вероятно, они мыслят достаточно здраво, чтобы не пытаться кулаком забить гвоздь в стену… Однако ты обещал показать мне колоритные фигуры. Их здесь не так уж много!

— Просто у тебя слишком высокие требования, а я — слишком плохой рассказчик. Но ты наблюдателен, посмотри лучше и убедишься, что прав всё-таки я.

Ли обвёл глазами танцующих.

— Ну, а остальные? Кто этот патер?

Генрих встрепенулся, откинул со лба выгоревшую прядь волос.

— О, я совсем забыл рассказать тебе о нём! Не скажу точно — в какой именно области знания работал этот человек, но лет пять-шесть назад его имя гремело. Это — Френклин Брук. Слышал о нём?

Ли удивлённо посмотрел на человека в чёрном.

— Френклин Брук? Если не ошибаюсь, он опубликовал несколько замечательных исследований о влиянии радиации на живую клетку, доказал возможность переноса простейших форм через космическое пространство с планеты на планету! И теперь…

— Теперь — это патер Брук. Ни больше, ни меньше. Мне неизвестно, как и почему это случилось, но ты, по-видимому, знаешь о нём больше, чем я. Да, теперь это уже не учёный. Стоит только послушать, что он говорит! Сейчас, кажется, он читает свою очередную проповедь — видишь двух этих девчонок? Им скучно — у них нет партнеров, вот они и решили «разыграть» патера… Его постоянная волна — девять ноль — три, а микрофон включён для всех желающих. Хочешь послушать?

Ли торопливо повернул диск настройки на одной из «кнопок», предложенных Генрихом, прижал её к уху, прислушался. Ему удалось поймать только несколько последних фраз, сказанных патером для девушек:

— …окружили себя вещами, которые сделали ненужными собственные физические и умственные усилия, сделали ненужной дружескую помощь. Люди отгородились друг от друга вещами, незаметно сделались рабами вещей, объединяя усилия только для того, чтобы производить вещи, а потом растаскивают их к своим очагам, — как можно скорее, как можно больше. Уже не радость молитвы объединяет их души, а злая, ими же выдуманная необходимость направляет их нечестивые помыслы и поступки… Отбросьте ненужное — всё, что мешает вашим сердцам объединиться в бедности неимущих, ищите себе братьев и сестёр по духу, чтобы в годину грозных испытаний черпать в любви их великую силу.

Ли взглянул на Генриха, который внимательно вслушивался в каждое слово, улыбнулся одними глазами.

— Из всех проповедей, которые мне доводилось слышать, эта — наиболее оригинальная.

— Да. Это проповедь человеколюбия.

— В которой нет ни слова о боге или дьяволе.

Генрих удивлённо поднял белёсые брови.

— Ты думаешь, что патер Брук — это…

— Патер Брук. Ни больше, ни меньше. Кажется, так?

Ли пожал плечами, снова взглянул в сторону патера.

— Пожалуй. Брук — это прежде всего философ. И, быть может, чуточку патер. Как бы там ни было, в этой обстановке он избрал наиболее верный способ для общения с душами паствы. Но я уверен, что ему никогда не удалось бы издать ни одну из своих проповедей в контролируемых церковью издательствах. Смотри, что это?!

Казалось, будто кто-то огромный, сильный, набрав в лёгкие воздух, дунул в зал — на весь этот блеск, суетливую, праздную весёлость. Фигуры сделались ниже, движения стали вялыми, погасли бессмысленные улыбки, опустились головы… Только одна голова осталась высоко поднятой — патер Брук к чему-то напряжённо прислушивался.

Люди недоумённо оглядывали зал, смотрели друг на друга и сразу же оказывались под властью какого-то неясного, тревожного чувства. Они торопились покинуть ставшее вдруг неприятным место, избегали смотреть в глаза друг Другу, смущённо отворачивались от всего, чем любовались всего несколько секунд назад.

— Кажется, не мы одни слушали эту проповедь, — высказал предположение Генрих. Он заглянул в тёмные глаза Ли и с удивлением обнаружил в них выражение глубокого беспокойства.

— Нет, они не слышали проповеди, — убеждённо возразил китаец. — Они танцевали. Кажется, это какая-то разновидность массового гипноза, но я никогда не думал, что кто-то или что-то может проявлять себя с такой силой. Идём наверх.

Но здесь ничего не изменилось.

Среди звёзд медленно, осторожно пробирались огоньки освещённых косыми солнечными лучами спутников. Задрав подбородки, Генрих и Ли молча следили за их движением, силясь проникнуть, схватить чувством то, с чем давно уже смирилось сознание, — там за десятки и сотни тысяч километров мчатся в космической бездне с огромными скоростями гигантские сооружения. Экипажи одних ведут астрономические и метеорологические наблюдения, изучают законы движения материи в космосе, поведение живой клетки в условиях невесомости; другие…

«Всё, что бегает, ходит, ползает, прижатое к поверхности планеты силой тяжести, обречено на биологическую смерть. Будущее принадлежит сильным и смелым, вырвавшимся в космос, в третье измерение, сбросившим с себя путы гравитационных полей. Нужно только суметь приспособиться к новым условиям, найти в себе силы и дать импульс к возникновению новой расы — расы покорителей космоса…»

Да, именно так говорил шеф, отправляя в пространство, в «третье измерение», экипаж спутника-базы «Игрек-2». Джон Саммерс до сих пор помнит каждое его слово. Слишком значительны были те последние минуты, слишком напряжённой была обстановка, словно струны, натянулись нервы астронавтов, отправляемых в этот необычный рейс.

Легко сказать — «приспособиться»! Мыслимо ли это? Невесомость!

Джон до мельчайших деталей вспомнил вдруг опыт на лекции по высокомолекулярной химии: к нити из поливинилового спирта подвешена десятиграммовая гирька… Вот лаборант высоко поднимает руку, опускает груз в прозрачный сосуд с водой. Нить продолжает выдерживать груз до тех пор, пока гирька не коснулась дна. Но как только натяжение ослабло, связь между молекулами, их ориентация по оси напряжения оказались утраченными, нить почти мгновенно растворилась в воде…

А человеческий организм? В конечном счёте и он представляет собой сложнейшую конструкцию ориентированных гравитационными силами молекул — высокомолекулярное соединение. Он чувствует себя нормально только в привычных условиях тяжести и сравнительно безболезненно, без тяжёлых последствий может переносить лишь кратковременные отклонения от нормы — и перегрузки, и невесомость. При длительном воздействии первые приводят к деформации органов, тканей, вторые… К развалу, распаду твёрдых тканей, к «растворению» их в лимфе, в крови? Бр-р-р…

Привыкнув к определённой нагрузке, к проделыванию той или иной работы изо дня в день, организм болезненно переносит всякое изменение — лишите пожилого человека возможности трудиться, и он умрёт: его организм уже не сумеет приспособиться к новым условиям, найти что-то новое. Это давно известно… Нет, шеф требовал невозможного: одной только силой воли, сознанием необходимости заставить эволюцию совершить громадный скачок, сотни миллионов лет втиснуть — нелепо даже надеяться на это! — в несколько суток полёта в космосе, предоставив невесомости расправиться с людьми по своему усмотрению!

Разве могли бы в такие сроки рыбы стать земноводными, земноводные — сухопутными, потом — птицами? Из воды — в атмосферу, из атмосферы — в космос. Каждый такой переход — это дьявольски сложная, длительная и мучительная эпопея!

Говорят, те предусмотрели всё это — создали на своих спутниках компенсацию тяготения центробежной силой. Конечно, для этого нужны дополнительные двигатели, расходы топлива. Но они не берут на борт «игрушек», которыми начинено брюхо «Игрек-2»… Действительно ли ракеты с термоядерной начинкой — такая уж необходимость?

И снова в ушах голос шефа:

«Нас выгнали с наземных баз, расположенных на территориях иностранных государств, коммунисты опередили нас в освоении Луны. Но есть ещё космическое пространство — необозримое поле деятельности для смелых. Мы займём там промежуточные позиции и будем диктовать свою волю миру. Не нужно быть идеалистами, не нужно забывать, что рано или поздно столкновение неизбежно».

Да, это так, Джон Саммерс не сомневался. В Японии он как-то разговорился с одним парнем, и тот напрямик спросил его: «Почему вы сбросили свою бомбу на Хиросиму? Нет, вы, янки, никогда не завоюете симпатий на Востоке». «А Советы? — обиделся Саммерс. — Они ведь вас тоже колотили!» «Не нас, — невозмутимо ответил парень. — Они колотили наших вояк так же, как и немецких. Но Советы не строили после войны баз на наших рисовых полях».

Саммерс хотел ещё поспорить, что-то доказать, но он старался держаться подальше от политики, к тому же истина была совершенно очевидна: отовсюду им предлагали убраться… Эти «чернокожие, меднолицые и косоглазые», как называл шеф население стран, где по стратегическим соображениям развевался полосатый флаг, поразительно быстро умнели. От требований они переходили к угрозам, от угроз — к действиям. Пришло время, когда гарнизоны баз пришлось усилить настолько, что всё это стало смахивать на оккупацию, а правительства ничего не могли поделать со своими народами…

Да, их именно выгнали с наземных баз — слово довольно неприятное, но точное. И коммунисты действительно первыми оказались на Луне. Они приглашают за собой всех желающих, но предупреждают, что не позволят возводить на Луне никаких военных сооружений. Что говорить, — им легко осуществлять контроль за выполнением этого пункта!

Саммерс часто думал о том, что было бы, окажись парни дяди Сэма на Луне первыми. О, они не подпустили бы никого и на пушечный выстрел! Они бы насажали баз в каждом цирке, они превратили бы в противоатомные убежища каждый кратер, на каждом плоскогорье основали бы стартовые площадки… И тогда ни Саммерсу, ни Фишбергу не пришлось бы сейчас болтаться в космосе: они могли бы преспокойно посиживать в одном из благоустроенных гротов на берегу моря Ясности, потягивая виски и ожидая сигнала учебной или боевой тревоги.

«Промежуточные позиции!» Попробуй драться под перекрёстным огнём, когда по тебе начнут палить сверху, снизу, слева и справа — со всех сторон! Если смотреть правде в глаза, то единственное, на что рассчитан «Игрек-2», — успеть своевременно выбросить свой страшный груз на поверхность планеты, а потом… Что будет «потом» — лучше не думать. «Столкновение неизбежно».

Мысли, мысли — куда уйти, убежать, улететь от них?

Они не дают покоя, даже когда голова, казалось бы, занята совсем другим делом: нужно прокладывать курс, составлять программу для машины, наблюдать за звёздами на экране, прислушиваться к пощелкиванию счётчиков…

«Почему так нелепо устроен мир? — продолжал размышлять Саммерс. — Что нужно им, этим коммунистам? Почему они вечно суют свой нос туда, куда их не просят? Стоит только где-нибудь, в самом глухом, самом отдалённом уголке планеты случиться волнениям, стоит черни поднять голову, как они поднимают шум на весь мир шлют мятежникам пароходы с зерном, грузовики, самолёты, танки… И в результате правительство, исправно проводившее политику Штатов; летит к чёртовой бабушке, чернь начинает распоряжаться сама да так, будто от века только и делала, что управляла государственным аппаратом, заботилась об экономике страны, поддерживала порядок в финансах, а не гнула спину на плантациях, не чахла в урановых рудниках…»

Саммерс почувствовал вдруг, что начинает мучительно краснеть: ведь собственный его отец, Саммерс-старший, тоже «чернь»! И он бунтовал, вернувшись без ноги из Кореи, — он требовал у правительства работы и хлеба, чтобы как-нибудь прокормить мать и маленького Джона. Они все втроём ходили на демонстрацию, и Джон, сидя на руках у матери, на всю жизнь запомнил тугую, словно палка, струю воды, которой полицейские хлестали по людям. Все побежали, а отец не мог бежать. Мать опустила маленького Джона, чтобы помочь отцу, и им досталось больше всех… И вот теперь он говорит: «чернь»… Нет, здесь что-то не так. Его отец закончил университет с отличием, но вместо того, чтобы работать инженером, два года работал слесарем в какой-то мастерской, а потом поехал в Корею, чтобы оставить там свою ногу, — история, каких сотни и тысячи.

А что видел он сам? Но, как бы там ни было, он жив и здоров, он получил какое-то место под солнцем и теперь готов драться за него. Разоружение? Эти коммунисты помешаны на разоружении! Конечно, недовольных всегда было и будет больше, чем довольных, и стоит только разоружиться, как они голыми руками, без всякого оружия расправятся с теми, кто что-то имеет. А что получится? На всех всё равно не хватит. Одни урвут побольше, другие — поменьше. Те, что урвали побольше, начнут потихоньку отбирать последнее у тех, кто урвал поменьше и… всё сначала? Ну, нет. Пусть всё останется так, как есть. Кто знает, что удастся урвать ему, Саммерсу, в подобной потасовке? Да и соберёт ли он после неё собственные кости? Нет, существующий порядок нужно охранять, время от времени попугивая коммунистов возможностью развязывания третьей мировой бойни. Конечно, делать это нужно аккуратно — лучше, всё-таки, не воевать. Но такова история, таковы её законы, и никто — ни один человек, ни одно правительство — не в силах оказать существенного влияния на естественный ход событий. Всё будет так, как должно быть, как предопределено, и единственное, на что способны люди — оттянуть роковой конец. Зачем? Уже сейчас накоплено столько расщепляющихся материалов, что введение их «в оборот» наверняка уничтожит биосферу. А дальше? Накопление это продолжается, с каждым днём для человечества всё меньше остаётся шансов на то, что хоть что-нибудь от него останется… Не лучше ли… теперь? Сейчас, немедленно? Современники будут проклинать его, потомки воздвигнут памятник… Подумать только: от него, Саммерса, от шеф-пилота Фишберга зависит судьба всего человечества! Они могут решить в любую секунду — быть или не быть жизни на земле, отделается ли человечество небольшим (конечно, относительно) кровопусканием, или…

Страшная это штука — космос! Страшная вещь одиночество… Тысячи самых нелепых, ужасных мыслей теснятся в голове, толкая на совершение поступка, после которого не может быть уже ничего. Человек будто заглядывает в пропасть, и безумное желание броситься вниз охватывает его с непреодолимой силой! Инстинкт самосохранения вступает в единоборство с этой силой, тащит назад, прочь от гибели, но…

Да, это будет единственно возможный выход из тупика, в который забрело человечество. Сплошная автоматизация вышвырнула на улицу новые миллионы рабочих, у пульта управления крупнейших заводов встали профессора и доктора наук, облачённые в спецовки, которые ещё несколько лет назад бесплатно выдавались каждому рабочему… Какое счастье, что ему с юношеских лет удалось сохранить своё увлечение космосом и спортивную форму! Теперь он…

— Приготовиться к атаке!

Саммерс вздрогнул. Что это?! Экспериментальный взрыв или… Или Фишберг, этот недобитый фашист, прочёл его мысли?

На экране — знакомые очертания выпуклой поверхности океана. Лёгкие тени облаков перемежаются с ослепительными «зайчиками» — солнце, прежде чем уйти «на покой», последний раз глядится в водное зеркало… Но что это за судно?!

До предела увеличив изображение, Джон разглядывает вблизи квадрата, куда через несколько секунд помчится страшная ракета, большой корабль.

— Стойте, шеф! — закричал Саммерс и тут же понял, что никакая сила не сможет уже предотвратить несчастья: с момента подачи команды автоматически включается машина, всякое вмешательство в работу которой может привести лишь к преждевременному взрыву и гибели экипажа.

«Что же будет?!» — молнией проносится в голове страшная мысль. А на смену ей тотчас приходит другая: «А разве не этого ты хотел всего несколько минут назад?»

Безумие…

— Спокойно, Джон! — нарочито бодрым тоном произносит Фишберг, но Саммерс понимает, что шеф-пилот цедит эти слова сквозь стиснутые зубы. Он, конечно, тоже увидал корабль… — Не думайте, что я действую по своей инициативе. Эксперимент запланирован ещё там… Но я ставлю сто против одного, что это какие-нибудь демонстранты. Их давно уже следует проучить, чёрт побери! Лучше приготовьтесь, осталось… семь секунд!

Да, нужно приготовиться — инстинкт самосохранения вдруг властно заговорил в мозгу Джона, заглушив все остальные мысли и чувства. Сейчас сработает катапульта, резкая перегрузка вырвет из организма сознание.

Джон напряг мышцы, взглядом скользнул по креплениям. Кажется, всё в норме… Теперь нужно закрыть глаза, постараться выдохнуть из лёгких весь воздух — во-от та-ак. И ещё — всё, что осталось…

Вой сирены, резкий толчок, перед глазами — огненные круги, потом — глубокая, бархатная ночь.

Сверкая ослепительным пламенем кормовых дюз, к Земле понёсся страшный снаряд класса «космос-воздух-земля»… Ровно через сорок минут, двадцать семь и две десятых секунды, если верить хронометру счётно-решающей машины, он войдёт в верхние слои атмосферы и, трижды обогнув земной шар по всё суживающейся спирали, вонзится в широкую грудь океана.

Когда сознание вернулось, Джон подался вперёд насколько позволяли ремни крепления, впился взглядом в экран: больше всего ему теперь хотелось, чтобы корабль оказался как можно дальше от эпицентра… Но мыслимо ли это? Следящее устройство приведёт снаряд только в центр квадрата одиннадцать, какие бы препятствия ни оказались на его пути. А корабль… Корабль идёт в квадрат одиннадцать.

Скрипнув зубами, Саммерс нажал кнопку на щите управления. Экран погас.

…Обгоняя снаряд, несётся к планете мощная волна эфирного моста, короткие, зловещие сигналы собирают морщины на лбу коротковолновиков-любителей, дежурных радистов во всех уголках планеты.

Мир настороженно замер.

Но к планете неслась не только радиоволна эфирного моста…

Бесконечно разнообразие законов природы, и лишь с помощью некоторых из них научился человек описывать движение материи. Он хотел бы распространить познанные им законы на все известные явления, но… Есть в мире вещи, которым ещё долго суждено оставаться таинственными, прежде чем мысль человеческая познает их, научится искусственно вызывать, а потом подчинит их себе. Для этого нужно время. Нужны усилия. Усилия нетерпеливых.

Нодар никогда не считал себя слишком терпеливым. Больше того — в науке он был одержимым: забывая о сне и отдыхе, не видя и не слыша ничего вокруг, он мог часами оставаться наедине со своими мыслями, с приборами. Одни считали его рассеянным, другие видели в его поведении свидетельство громадной силы воли, умение сосредоточиться на избранном. Нодар улыбался, когда приходилось выслушивать эти диаметрально противоположные мнения, и шёл своим путем — не споря, не глядя по сторонам. Он считал, что в каждом человеке должен быть какой-то «стержень», вокруг которого группируется всё. Вынь этот стержень — и человек рассыпется, почувствует себя несчастным…

Таким «стержнем» для Нодара ещё с детства стал «феномен пси»— передача и приём мыслей на расстоянии. Всё началось с поразительной способности Ии (так звал он свою голубоглазую сестрёнку Мэри) «читать» мысли брата, мгновенно угадывать его желания. В то время они не особенно задумывались — как и почему это происходит. Мэри «слышала», что говорил Нодар другим людям, находясь на большом расстоянии от неё, «видела» то, что видел он, думала о том же, о чём думал Нодар. Нередко случалось, что они одновременно начинали петь одну и ту же песенку, у обоих одновременно появлялись одни и те же желания, а когда Нодар свалился однажды с тутового дерева, Мэри ощутила сильную боль… Он заметил тогда ещё, что сестрёнка особенно остро воспринимает его «передачу» в болезненном состоянии, но на этом «научные наблюдения» Нодара в то время ограничились.

Иа обучила его своему искусству после небольшой ссоры. Однажды она ни с того, ни с сего, как казалось Нодару, обрушилась на брата с упрёками; «Почему ты не пришёл? Я же звала!» Нодар, находившийся в соседней комнате, сказал, что ничего не слышал: может быть, она только хотела позвать его и… забыла? Нет, Мэри была совершенно уверена: она звала. Молча? Ну что ж, она ведь слышит, когда Нодар зовёт её, хочет, чтобы она подошла, хотя и не говорит ни слова…

Да, в то время всё казалось простым и ясным: нужно было только помнить, что у тебя есть маленькая сестричка, думать о ней — и тогда «услышишь». Но это, оказывается, нужно было только для начала: через некоторое время Нодар понял, что может и не думать всё время о Мэри, — он чувствовал её вызов, занимаясь чем угодно и думая о чём угодно. А через некоторое время Мэри, поедая у бабушки чурчхелы, поразила старушку, когда та предложила ей отнести лакомство брату.

— Не нужно. Он сейчас сам придёт, — заявила она. Бабушка удивилась.

— Откуда ты знаешь, что он придёт? Я видела, как он только что пошёл совсем в другой конец села.

— Он вернётся. Я его позвала.

Бабушка приложила ко лбу внучки ладонь, обеспокоенно заглянула в глаза. Странно: аппетит у девочки хороший, лоб холодный… Но через несколько минут во двор стрелой влетел Нодар и ещё издали закричал: «Бабушка, и мне!»

Отец Нодара — умный, чуткий, начитанный человек, очень осторожно и с большим тактом объяснил сыну, что далеко не все люди обладают способностью передавать свои и принимать чужие мысли с таким же успехом, как это удаётся Нодару и Мэри. На столе пятнадцатилетнего мальчугана появились книги, в которых рассказывалось об опытах Бехтерева, брошюры с популярным изложением учения Павлова, подшивки научных журналов… Родители и педагоги изо всех сил, пользуясь каждым удобным случаем, старались напомнить Нодару, что ни он, ни его маленькая Иа не представляют какого-то исключения, не заслуживают никакой награды или особого внимания: все люди в той или иной степени обладают такими же способностями. Разница только в том, что далеко не все могут вызвать их к действию по своему желанию, произвольно. А Нодар и Мэри просто натренировались… «Это как в спорте».

Шли годы. Не вставая с места, брат звал сестру, сестра — брата, они «говорили» друг с другом, находясь на противоположных концах города, в разных городах. Но студент Нодар и школьница Мэри не сумели бы ответить ни себе, ни другим на очень простой вопрос: «Как? Как это у вас получается? И вообще — почему это получается?»

Тончайшие, остроумнейшие опыты, бессонные ночи, горы литературы… И в результате — только одно: поля нет! Нет материального носителя, нет волны, которая могла бы, распространяясь от человека к человеку во времени и пространстве, от мозга к мозгу, передавать мысли…

Нодар получил диплом инженера, ему принадлежит несколько выдающихся изобретений, к которым сам он относился со странной досадой: всё это — не то, не то и не то! Всё это лежит на пути к цели, это случайные находки, сделанные в результате блуждания в потемках, находки, которые не проливают никакого света на механизм таинственного «феномена пси». Но неудачи не обескураживали — злили: должна быть волна! Нужно только найти её… Но как? И что это за таинственная волна, не знающая никаких преград?

Гипнотизёр сидит в заземлённой «клетке», за свинцовым экраном, на большом расстоянии от пациента, который выполняет все его желания так же, как если бы тот находился рядом, если бы их разделял только воздух… Подводная лодка, находясь в двух тысячах миль от берега, опускается на дно, а два человека, один из которых находится на берегу, а другой — на борту лодки, рисуют одни и те же фигуры карт Зенера… Десятки, сотни, тысячи примеров! Где же волна?

Догадка пришла совершенно неожиданно, пришла совсем из другой области знания: в ядерной физике когда-то объявилась частица с массой покоя, равной нулю, лишённая заряда, — нейтрино. С точки зрения «здравого смысла» — это полнейшее ничто, однако учёные нашли способ доказать её существование: вылетая из ядра, нейтрино толкает его в противоположном направлении. Здесь наблюдается явление, аналогичное отдаче при стрельбе. По величине этой «отдачи» ядра удалось дать количественное определение энергии вылетевшего «ничто», доказать, что «ничто» в действительности представляет собой «нечто»… А что, если неуловимая волна «пси», покидая излучивший её мозг, тоже оставляет какой-то след, вызывает явление «отдачи»? Нодар сразу же понял, что для развития этой гипотезы, превращения её в теорию и постановки экспериментов потребуются знания не одного человека, даже не коллектива одного научно-исследовательского института. Здесь требовались тончайшие, многолетние опыты, здесь предстояло поработать сотням умных голов и вычислительных машин… И Нодар, подарив людям свою гипотезу, с лёгким сердцем согласился на роль «собирателя фактического материала»: предстояло испытать эффективность связи на основе «феномена пси» между людьми, один из которых находится в космическом пространстве, другой — на планете. В случае удачи это открывало громадные перспективы. Но как всегда нашлись скептики, которые утверждали, что эволюция не могла выработать в человеческом мозгу способность к излучениям такой мощности.

И вот теперь…

Иа позвала его, когда веселье было ещё в самом разгаре. Это произошло за несколько секунд до того, как общее смятение охватило танцующих…

«Нодар, Нодар! Посмотри, — что это такое?!»

Окружающее померкло, Нодар закрыл глаза: ослепительный свет рвётся сквозь иллюминаторы спутника… Рядом — начальник космичёской лаборатории Горов, на скулах его играют отблески синеватого пламени. Он стоит в напряжённой позе, упираясь руками в панель экрана внешнего обзора… Взрыв? Чего? Что могло взорваться рядом со спутником? Какое предположение может он высказать Мэри?

«Я не знаю, Иа. Это похоже на ядерный взрыв. Что было недавно рядом с вами?»

«Какая-то база… Сейчас я спрошу Николая Ивановича».

Ответ Горова слышит Мэри — слышит Нодар:

«Взорвалась космическая база, предназначенная для обстрела поверхности планеты термоядерными бомбами… Странный взрыв: я только что говорил с экипажем… Кажется, кто-то из них спасся, — видишь, вон там, правее — ИРД».

Увидела Мэри — увидел Нодар: короткий кинжал пламени индивидуального реактивного двигателя, едва заметный в гаснущем океане света, медленно приближается к спутнику.

«Нодар, у вас всё в порядке?»

Он открыл глаза.

«Ты видишь?»

«Да. Почему «Везувий» резко изменил курс?»

Стремительное, суетливое движение людей вокруг вырвало Нодара из связи. Он попытался снова сосредоточиться, но последний вопрос Мэри будто встряхнул его: «Везувий» изменил курс! Действительно, почему? О чём так таинственно переговаривались несколько часов назад капитан с ихтиологом? Нужно немедленно разузнать… У кого? Прямо к капитану? Да. Слишком всё это тревожно…

Нодар нашёл капитана на верхней палубе. Откинувшись в шезлонге, тот сидел перед низким столиком и дымил сигарой. Несколько секунд Нодар внимательно рассматривал его крупные, тяжёлые черты лица, седые виски, чёрные, лохматые брови, короткую шею… Но во всей фигуре, в полных губах и мягком, каком-то «домашнем» взгляде, которым он скользил по нижней палубе, по лицам пассажиров, было нечто такое простое, располагающее, что Нодар, оставив последние колебания, направился к его столику, коснулся двумя пальцами полей шляпы.

— Хэлло, кэп, мне почему-то кажется, что мы сбились с курса…

Лицо капитана вдруг сделалось каменно-неподвижным, из-под лохматых бровей резанул Нодара стальной холодный взгляд. Эта мгновенная перемена, которая могла бы остаться незамеченной менее внимательным человеком, насторожила и обеспокоила Нодара.

Капитан жестом указал на противоположный шезлонг. Когда Нодар опустился в него, он разогнал пухлой ладошкой клубы сизого дыма и, стараясь казаться совершенно спокойным, небрежно обронил:

— Шторм. Возможно торнадо. Не хочется подвергать скорлупку лишней встряске.

Нодар медленно оглядел громадный корабль. Лохматые брови капитана сошлись на переносице.

— В этот корабль я вложил всё своё состояние, мистер… э-э-э?

— Нодар Кикнадзе.

Глаза капитана неожиданно потеплели.

— О-о?! Грузин? У меня был друг грузин. В ту войну. Я командовал транспортом, он прикрывал меня на подлодке. Мы познакомились в Мурманске. Храбрый офицер! Я возил боеприпасы…

Капитан ронял тяжёлые, будто камни, слова, но в его глазах Нодар увидел нечто большее, чем то, что хотел выразить скупыми фразами этот англичанин.

На траверсе Гельсингфорского маяка нас однажды встретили немецкие торпедоносцы. Он подставил торпедам свою лодку. Если бы не его мужество… У меня на борту было триста человек команды да около пяти тысяч тонн взрывчатки, мистер Нодар. Такие вещи не забываются, неправда ли? Чудесный вечер… Вот, пейте. Он погиб. Выпьем за храбрых.

Он пододвинул к Нодару высокий хрустальный бокал с магнитным ободком на донышке, да краёв наполнил его. Потом чокнулись, и Нодар, запрокинув голову, выпил какую-то смесь — крепкую и горькую. Он думал о том, что капитан явно уклоняется от ответа на прямо поставленный вопрос, но решил не отступать.

— Да, война унесла много жертв… Та война, — сказал Нодар, ставя бокал. — Но некоторых она всё же не научила ничему, — он улыбнулся, взглянул прямо в глаза капитана. — Но вы так и не ответили на мой вопрос, кэп?

И снова выражение отчуждённости появилось на лице старого моряка. Он ответил сухо, почти официально:

— Курс моего корабля, мистер Нодар, — к миру. Я не забыл вашего земляка. Я тогда ещё поклялся его памятью — сделать всё, от меня зависящее, чтобы не допустить развязывания новой войны… И я делаю это.

Последнюю фразу он произнёс с особым нажимом, и Нодар понял, что капитан считает разговор оконченным. Они пожали друг другу руки и разошлись.

Снова оставшись наедине со своими мыслями, Нодар вдруг понял, что он почти физически ощущает, как течёт время, — проходят минуты, секунды… Такого с ним ещё никогда не бывало. Что бы это могло значить? Он опять спустился на нижнюю палубу, но и здесь его не покинуло странное ощущение — казалось, будто всё его тело, каждая клетка заняты только тем, что отсчитывают минуты и секунды. Вглядываясь в лица встречных, Нодар видел, что и они находятся во власти какого-то неясного предчувствия.

Если традиции, освящённые веками, вдруг нарушаются, значит, на корабле произошло что-то неладное. В двадцать часов капитан приказал подать ужин в свою каюту… Команда ела молча, без обычных шуток.

Падал барометр, падало настроение матросов, всё беспокойнее делались взгляды пассажиров. Нет, дело не только в надвигающемся шторме. Да и что такое шторм для «Везувия»? Стоит ли так беспокоиться из-за мелочей?

Казалось, сам воздух напитался вдруг каким-то странным, необъяснимым напряжением, чем-то неопределённым… А что может быть страшнее неопределённости в открытом океане? Но радары спутников по-прежнему фиксировали положение корабля на голубом фоне экранов, по-прежнему доносилось до слуха людей успокаивающее гудение атомного реактора из кормовой части. «Везувий» всё так же равномерно, со скоростью пятидесяти узлов нёсся вперёд. И всё же…

Высыпав на палубу, пассажиры с тревогой оглядывают ночное небо, всматриваются в безбрежную, колеблющуюся даль. Где-то высоко, словно туго натянутая струна, мощным басом проревел тяжёлый самолёт.

— Реактивный, не менее двадцати тысяч, — сообщил окружающим Генрих. — Интересно — куда и от…

Порыв шквального ветра забил ему в рот последнее слово. Прикрывшись ладонью, Генрих отвернулся, глазами поискал Ли. Тот стоял, вцепившись в поручни, пристально вглядываясь в горизонт. Генрих направился было к нему, но в этот момент ещё более сильный порыв ветра едва не свалил его с ног. Он вытянул вперёд руки, надеясь уцепиться за стойку тента, но откуда-то сбоку появилась Светлана, и Генрих ощутил почти мужскую силу её маленьких рук.

— Падаете? — участливо спросила девушка, поддерживая его. — Не советую.

В этот момент набежавшая волна качнула «Везувий», и Генрих, дотянувшись наконец до стойки, в свою очередь поддержал Светлану. Заметив приближение новой волны, он бросил стойку, обеими руками удержал качнувшуюся назад девушку. Они стояли ещё несколько секунд, находя опору друг в друге. Но Генриху стало стыдно: он, лётчик, молодой и сильный парень, цепляется за девчонку! И всё же ему не хотелось отпускать её.

Генрих деланно рассмеялся, пряча смущение.

— Вот уж не думал, что человек на четырёх ногах чувствует себя лучше. Впрочем, в танцзале…

Смеющиеся глаза девушки сделались серьёзными, Светлана перестала удерживать его за локти.

— Да, сейчас ты вряд ли рискнёшь выделывать свои замысловатые па. Что это?!

Она опять схватила его за локти, и Генрих, вздрогнув, обернулся. Там, впереди, разгоралось странное зарево: казалось, громадная радуга, сверкая всё более яркими, чистыми тонами, поднимается из волн, окутываясь снизу тяжёлыми грозовыми тучами. Генрих широко раскрыл глаза, потом зажмурился, почувствовав нестерпимую резь, закрыл лицо ладонями. Новая волна заставила его инстинктивно уцепиться за плечо Светланы. Откуда-то издалека донёсся голос Лоуссона: «Немедленно спускайтесь вниз, вы, оба! Это — приказ капитана».

— Генрих, идём! — крикнула Светлана, стараясь перекрыть завывания бури, нарастающий грохот волн.

Ослеплённый, он сделал шаг вперёд, ещё один. Вероятно, девушка видела хорошо: она уверенно увлекала его за собой, и Генрих доверчиво подчинялся.

За несколько минут океан разбушевался не на шутку: пока они добирались до люка, их дважды с головы до ног окатывали потоки воды, палуба то и дело уходила куда-то вниз. Но вот наконец и трап, сухое тепло, относительная тишина внутренней палубы. Кто-то из команды быстро протопал мимо тяжёлыми башмаками, потом раздался тупой звук захлопнувшихся дверей.

Зрение возвращалось медленно. Вначале Генрих различал только выплывающие из белёсого тумана какие-то тёмные провалы. Они росли, ширились, принимали всё более чёткие очертания и замерли в нерешительности вокруг ламп дневного света. Огни как-то странно трепетали, то удлиняясь, то укорачиваясь… Потом появилось бледное лицо Светланы, её руки, платок, которым девушка вытирала с лица Генриха беспрерывно набегающие слёзы.

Ещё через несколько секунд он начал различать цвета, всё более отчётливо видел светотени. Он заметил даже, как мелко дрожат губы девушки, смотрящей на него с искренней жалостью.

— Что же теперь? — спросил он, ласково глядя в её внимательные глаза.

Светлана пожала плечами.

— Пойдём туда, к своим. Узнаем всё, что возможно.

«Клуб одиннадцати» с их приходом оказался в своём начальном составе: лишние отсеялись как-то автоматически — здесь собрались только те, кто успел увидеть в «клубе» нечто большее, чем пустую забаву. Вцепившись в поручни кресел, парни сидели излишне прямо, выставив вперёд подбородки, девушки то и дело поглядывали на них испуганными глазами.

Балансируя на ускользающем полу, поддерживая друг друга. Светлана и Генрих остановились перед Нодаром. Тот мрачно взглянул на них, нахмурился.

— Ну, как там, наверху?

Генрих поднял руку, посмотрел на пальцы, зачем-то подул на них.

— Что-то произошло, но что именно — мы так и не поняли. Мы думали, что вам известно больше…

Лицо Нодара сделалось непроницаемым. За него ответила Грэта — Случилось непоправимое… Война.

У Генриха перехватило дыхание, всё поплыло, закачалось перед глазами. Несколько секунд ему казалось, что он вот-вот ослепнет снова.

— К-как… Как же эт-то… п-произош-шло? — спросил он, заикаясь, по-прежнему обращаясь только к Нодару. Тот пожал плечами.

— Не знаю. He знаю, дорогой, — ни как произошло, ни что произошло. — И, помолчав, добавил: — На девятом спутнике метеорит сбил антенну дальней связи…

Лоуссон полез со своими объяснениями.

— Праздные вопросы! Да и какое имеет это значение теперь? Пока вы там, наверху, любовались звёздами, мы блуждали по сантиметровому диапазону, — надеялись услышать отчёт экспедиции по облёту Венеры… Вдруг врывается сигнал: «Хаос!» Потом — характерные разряды, один за другим… Мы-то хорошо знаем, что творится в эфире после термоядерного взрыва!

— Ну, и… — не закончила вопрос Светлана.

— Думаю, о том, что произошло в дальнейшем, никто и никогда достоверно не узнает. Громадная ионизация атмосферы, вызванная первыми же взрывами, исключает возможность всякой радиосвязи. Но уверен, что ни один из стационарных экваториальных спутников не удержался на орбите после первого же удара. Вопрос вот в чём: кто первый это начал?! — и Лоуссон бросил многозначительный взгляд в сторону Нодара.

Ихтиолог тяжело заворочался в кресле, вынул изо рта трубку.

— Если вас интересует моё мнение, могу кое-что сказать.

Люди повернулись к нему, наступила пауза, которой снова воспользовался Лоуссон.

— Волею судеб мы сделались свидетелями этой катастрофы, а не её жертвами, — начал было он, но Мари резко перебила его.

— Радиация убьёт нас рано или поздно, — это вопрос времени.

— И места, — задумчиво добавил Ли.

Все вдруг забыли об ихтиологе, о Лоуссоне и с надеждой уставились на маленького китайца.

— Да, места, — повторил он уже более уверенно. — Как метеоролог могу заверить вас, что муссоны, дующие в этой части океана, заставят радиоактивную пыль осесть на своих внешних границах. Где мы сейчас находимся?

Он направился к стене, надеясь увидеть корабль «глазами» спутника. Генрих остановил его.

— Напрасно, Ли. Магнитная буря вертит стрелки компасов, искажает радиоволны, и ты ничего не поймёшь… Но не будем расстраиваться — давайте просто надеяться.

— И всё же я прошу, — снова начал ихтиолог, но Лоуссон уже вскочил с кресла.

— Ждать и надеяться?! Нелепость, грозящая бесславной гибелью! Я предпочитаю драку со смертью, а не трусливую игру в прятки! И потому я иду наверх. Кто со мной, ребята? Ты, Генрих?

Ему не удалось договорить: в салон, выпучив глаза, задыхаясь, ворвался стюард. Оглядев собравшихся, он глупо захохотал и, пританцовывая, тыча пальцем то в одного, то в другого, истерически закричал:

— Эге-эй, парни! Там идёт волна, и гребень её царапает тучи! Минуты через две-три она прихлопнет нас, как мух! Гоп-ля! В щепочки! Вы уже написали завещания?

Люди с отвращением глядели на него, не в силах оторвать глаз от обезумевшего, потерявшего человеческий облик существа. Они не заметили, как резко поднялся Нодар, и очнулись, лишь услышав его изменившийся до неузнаваемости голос. В нём зазвучала вдруг непреклонная воля, подчиняющая мысли и душу.

— Друзья, три минуты — это роскошь! Одеть всем маски, быстро!

Мари, не суетись! Лоуссон, где ближайшая земля? Ли, ориентируй нас по волне и ветру! Быстро, ну! От вас теперь зависит всё, скорей!

Сжав тяжёлые челюсти, подавшись вперёд всем корпусом, Лоуссон напряжённо вспоминал. Ли, прикрыв глаза, неторопливо поглаживал рубашку на груди. Он мог ответить на вопрос Нодара только после того, как даст ответ океанограф, после того, как он, Ли, выйдет наверх и с возможной точностью определит направление ветра по странам света… Лоуссон думал, но Ли не торопил его: он хорошо знал, что работу мысли нельзя ускорить понуканиями, — знал так же хорошо, как и то, что с каждой секундой всё меньше остаётся у них шансов на спасение.

Наконец Лоуссон решил:

— Два дня назад радары пятого спутника засекли и показали на экранах крохотную точку, которая тотчас окуталась туманом. Это наша единственная надежда. Теперь, мне кажется, островок должен находиться от нас на зюйд-зюйд-вест, в трёх-пяти милях.

Ли бросился наверх, словно кошка, поразив всех резким переходом от неподвижности к стремительности. Генрих хотел было бежать следом, но Светлана, схватив его за руку, дёрнула назад.

— Куда?! Маску!

Однако и после того, как он надел маску, девушка не выпустила его. Она непрерывно смотрела на хронометр Нодара, торопливо отсчитывающий минуты и секунды. Все взгляды были теперь прикованы к этому хронометру, одна и та же мысль не давала покоя всем: «успеет ли метеоролог?» Потом люди посмотрели друг на друга и одновременно подумали об одном и том же: «Две-три минуты… Почему не пять? А вдруг только одна?»

Так бывает только перед лицом общей смертельной опасности: мысли разных людей устремляются в одно русло, их сердца начинают биться в унисон, они вдруг начинают чувствовать себя частицами одного организма — коллектива.

«Успеет ли он».

Нет, не успел…

Пол под ногами вдруг круто вздыбился, превратился в стену, потом — в потолок. Корабль переворачивался, скрипя бесчисленными переборками, грохоча лопающимися швами… Потом людей со страшной силой швырнуло назад — не успев поднять громаду на гребень, волна поднимала корабль, толкала его перед собой.

Закусив губу, чтобы не закричать от боли, Генрих одновременно думал о Светлане, о шланге воздухопуска, о том, что вот сейчас, сию минуту может последовать самое страшное: удар невероятной силы, который может просто расплющить корабль, и тогда — смерть…

Но сверхпрочный корпус корабля был рассчитан и не на такую передрягу. Беда надвигалась совсем с другой стороны, корабль и его пассажиров подстерегала более грозная опасность, о которой все как-то забыли: едва крен достиг максимума и затем превысил все запасы, предусмотренные техникой, механические пальцы манипуляторов оказались не в силах удерживать кадмиевые стержни в заданном вычислительной машиной положении. Вначале они глубоко вонзились в тело уранового реактора, почти приостановив распад, затем выдвинулись до упора и… Этого оказалось достаточно: за несколько долей секунды реакция сорвалась с цепи, страшная температура превратила в пар снова начавшие входить в котёл стержни, огромное количество ионизированного радиоактивного газа под давлением в несколько десятков тысяч атмосфер обрушилось на провода, машины, механизмы, выдавило бетонные стены, прорвалось сквозь свинцовые экраны биологической защиты и, вырвавшись на свободу, с торжествующим рёвом обрушилось на палубные надстройки. Корабль дрогнул всем своим громадным телом, на какую-то долю секунды замер неподвижно и, развалившись на несколько частей, камнем пошёл вниз…

Люди в отсеках, не понимая, что происходит, отчаянно боролись за жизнь. Сдёрнув маску, Генрих торопливо протёр запачканные кровью очки, принялся искать Светлану. Он увидел её у самой стены и, бросившись к девушке, краем глаза успел заметить, как Нодар тоже сдергивает с себя маску.

— За руки, друзья, возьмитесь за руки! — услышал Генрих его повелительный голос. Светлана повисла у него на плече, кто-то схватил его за локоть, свободной рукой Генрих принялся шарить в пространстве, надеясь поймать чью-нибудь руку. В это время задняя стенка салона вдруг странно вогнулась внутрь, потом что-то огромное, упругое толкнуло Генриха в грудь, отшвырнуло к противоположной стене, и он потерял сознание.

Ещё никогда человеческий разум не порождал сооружения более страшного, чем космическая база. Ещё ни один человек не чувствовал себя более беззащитным, беспомощным, чем люди, оказавшиеся на борту этого чудовища…

Заброшенная на орбиту база-корабль остаётся с минимальным количеством горючего, рассчитанным только на посадку, на торможение при входе в верхние слои атмосферы. Она лишена свободы маневра, её легко можно сбить балластными ракетами: любая астрономическая обсерватория в состоянии вычислить её движение с точностью до секунды, до сантиметра. Она становится лёгкой добычей для ракетных самолётов, двигатели которых заправляются на стационарных спутниках Земли и Луны. Любой управляемый спутник противника в состоянии сблизиться с нею настолько, насколько это необходимо, чтобы гравитационные поля обоих тел пришли во взаимодействие, притянули их друг к другу, а потом… Кто знает — какими средствами располагает противник?

— …Доложите, что видите, Саммерс! — услышал Джон приказание шеф-пилота. — Приборы на моём пульте барахлят, не могу включить радары.

— Вижу переднюю стенку кабины, — зло ответил Джон, — на ней — доска с приборами, пригоршня звёзд на экране. Ещё вижу, что нам отсюда не выбраться иначе, как…

— Идиот! Затребуйте обстановку от кормовых НП, у меня нет управления ими!

Джон переключил экран внешнего обзора на кормовые радары. Неожиданно экран вспыхнул, и Саммерс, широко раскрыв глаза, увидел, как сверху вниз по его зеленоватому полю стремительно движется всё увеличивающаяся в размерах круглая тень. Заслоняя звёзды, она явно приближается. Это может быть только…

— Алло, Фишберг! Созвездие Скорпиона, левее, два, курсом на нас — советский спутник! Связи с кормой не имею…

— Будем удирать, Джон! — почему-то весело орёт немец, и Саммерс тотчас ощущает, как тело наливается свинцом. Нагрузка увеличивается всё стремительней, и вот уже даже мысли сделались тяжелыми, ленивыми. Конечно, не надеясь удержать сознание под чудовищной перегрузкой, пилот отдал управление машине… Она не знает пощады… Она расходует драгоценное горючее, которое необходимо для посадки… Но куда садиться? Главное сейчас — удрать от советского спутника. Они идут на сближение не для того, чтобы пожать руки экипажу «Игрек-2»! Шеф принял единственно возможное решение: сейчас нужно удрать, а потом… Потом видно будет.

Нагрузка всё нарастает. Кажется, дюзы вот-вот расплавятся от нестерпимого жара взрывов — стрелка давно перевалила за красную черту. Но машина, используя до предела все запасы прочности, действуя по заложенной пилотом программе, неумолимо увеличивает скорость.

И вдруг — снова невесомость!

Ещё не открыв глаза, не глядя на приборы, Джон понял: горючего больше нет. Тень советского спутника занимает теперь весь экран.

Джон съёжился в кресле, втянул голову в плечи — сейчас…

Нет, он никогда не был трусом! Но одно дело — смотреть в глаза смерти, другое — с секунды на секунду ожидать её с завязанными глазами.

— Алло, Саммерс, оглохли вы, что ли? Примите радиограмму! Кажется, они хотят говорить с нами… Или вы забыли, что внешняя связь находится в вашем ведении?

Голос пилота встряхнул Саммерса. Он торопливо перевёл рычажок настройки на внешнюю связь и тотчас услышал конец фразы:

— …помощи. Сообщите, если имеете такую возможность.

Джон выпрямился.

Фишберг, вы слышите? Они просят нас о какой-то помощи!

— Чушь порете! Чем мы можем им помочь? Хитрят, надеются взять голыми руками… А впрочем, вступайте в переговоры — нам уже не уйти. Только не сваляйте дурака, будьте осторожны. Переключите шлемофон на динамики.

Закусив губу, Саммерс дрожащими пальцами снова переводит настройку. Теперь остаётся только одно: тянуть время, хитрить, изворачиваться. Нужно во что бы то ни стало постараться убедить их, будто снаряд «выпал» из брюха «Игрек-2» без их ведома, будто программа была заложена ещё на планете, а в космос их отправили силой… Да мало ли что можно наплести? Конечно, разобравшись в программе машины, они быстро поймут всё. Значит, нужно уничтожить машину… Вместе с базой? Вместе с… пилотом? Да, иного выхода нет: Саммерс должен организовать взрыв, как только ИРД поднесёт его к советскому спутнику…

Страшные мысли, будто играя в чехарду, принялись обгонять одна другую, кувыркаться в мозгу — прошлое, настоящее, будущее то и дело менялись местами: «А, дьявол, кто тебя просил швырять эту бомбу? Нужно было десять раз подумать, прежде чем давать в лапы этим реваншистам хоть какие-то возможности… Вот тебе и Фишберг — один из недобитков, таскающих гитлеровские кресты возле самого сердца… А как же всё это могло получиться? Советы спасли мир от коричневой чумы, а мы снова воскресили её. Конечно, Фишберг ни секунды не сомневался, что сама Судьба поставила его начальником Саммерса! Н-ну, ничего, это мы ещё посмотрим…»

Все эти мысли пронеслись в сознании Саммерса за считанные доли секунды, но принятое решение ободрило его, из пальцев ушла противная дрожь. Он знал, чувствовал, что ненавидит всем своим существом не Фишберга-человека, а Фишберга-фашиста и фашизм в его лице. Удастся ли только обмануть его бдительность? Что будет, если он сам пожелает отправиться на советский спутник, взорвёт базу?

Нет, Саммерс ещё поборется!

Стараясь говорить как можно спокойней, он послал в космос свою первую фразу.

Я — «Игрек-2», прошу повторить. Приём.

Те тотчас откликнулись:

— Говорит начальник девятого спутника. Прямое попадание метеорита, выведена из строяантеннадальней связи и отделение питающих батарей. Нуждаюсь в помощи. Есть ли у вас запасные части? Приём.

Вздох облегчения одновременно вырвался у Саммерса и Фишберга: значит, они ничего не видели, ничего не знают! Но видели другие люди, с других спутников-лабораторий… Кажется, их около сорока… Что же делать, что делать? Оказать им помощь, открыть глаза? Трудно придумать что-нибудь более глупое! Нет, нужно осуществить первый вариант: уйти к их спутнику и сигналом-импульсом взорвать «Игрек-2»! А там будет видно.

Приготовившись к катапультированию, Саммерс проверил герметичность скафандра, наличие горючего в баках ИРД. Потом отключил внешнюю связь, спросил вполголоса:

— Ваше мнение, шеф?

По тону Фишберга он понял, что тот скалит зубы:

— Помочь коллегам — наша святая обязанность… Слушайте меня, Джон. Сейчас я отправлюсь к ним и постараюсь сделать всё, чтобы у них не осталось уже никаких надежд на исправление повреждения. Потом вы…

Медлить было нельзя.

Оборвав провод связи, Саммерс снял предохранитель, отжал рукоятку катапульты и, выброшенный взрывом в космос, огляделся. Его отбросило на порядочное расстояние, вполне достаточное для осуществления принятого решения. Включив ИРД, он приблизился к советскому спутнику и, снова оглянувшись, нажал кнопку взрывного импульса. В ту же секунду «Игрек-2» превратился в огненный шар, стремительно увеличивающийся в диаметре…

Повернувшись к нему дюзами, Саммерс помчался к гондоле спутника, вокруг которой медленно вращалось кольцо лабораторий. Всё ближе, ближе… Успеет ли он уйти от взрывной волны?

Ушёл!

И вот уже навстречу ему распахивается люк воздушного тамбура. Едва Саммерс, выключив ИРД, ощутил под ногами прочную опору, прямо перед глазами вспыхнул восклицательный знак — «внимание!» Люк закрылся, мощные компрессоры принялись нагнетать воздух, стрелка барометра дрогнула, поползла вправо. Наконец давление снаружи и внутри скафандра сравнялось, и Саммерс откинул шлем.

Почти в ту же секунду распахнулся люк внутреннего отсека, за высоким коммингсом Джон увидел плотного седого человека с удивительно моложавым лицом и задумчивыми глазами. Эти внимательные, чуть сощуренные глаза быстро скользнули по лицу, по всей фигуре Саммерса, потом снова вернулись к лицу, задержались на губах, глазах… Сделав шаг вперёд, он протянул руку.

— Давайте знакомиться. Горов, Николай Иванович Горов. Начальник космической лаборатории и командир спутника.

Саммерс не без удивления отметил безукоризненное английское произношение Горова, пожал протянутую руку, не переставая в то же время думать о своих дрожащих пальцах. Он пытался выдавить улыбку.

— Джон Саммерс, штурман корабля «Игрек-2», — представился он по-русски.

— У вас произошло несчастье? Почему взорвалась база? — Горов упорно продолжал говорить по-английски, а на последнем слове сделал едва заметное ударение. — Как это случилось?

Саммерс пожал плечами — слишком энергично, слишком поспешно… Горов ещё раз внимательно посмотрел в его глаза, потом, словно приняв какое-то решение, опустил голову, жестом указал на люк.

— Прошу, — и когда Саммерс, низко согнувшись, переступил коммингс, добавил: — Мы надеемся получить от вас исчерпывающую информацию о положении на планете. Третьи сутки сидим без связи.

А Саммерс шёл и шёл по бесконечному круглому коридору, переставляя деревянные ноги, стараясь ни о чём не думать. Он решил, что прикинется больным, его оставят в покое, и тогда он постарается обдумать всё до мельчайших деталей… В двух-трёх шагах позади него шёл Горов — тоже молча, погруженный в какие-то свои мысли. Наконец Саммерс услышал: «Теперь направо» и, вздрогнув, остановился.

Лицом к лицу с ним стояла стройная черноволосая девушка. Взгляд её голубых глаз как-то мгновенно поразил, сковал волю Саммерса, перехватил дыхание. Он ещё никогда в жизни не видел таких глаз, и если бы ему предложили попытаться объяснить, проанализировать своё впечатление, он уверенно сказал бы, что взгляд этот — «летящий», как и выражение всего лица — спокойное выражение лица человека, летящего куда-то с громадной скоростью…

Это длилось всего несколько мгновений, но Саммерсу показалось, будто прошла вечность. Он вдруг поймал себя на мысли, что перед ним какое-то неземное существо, но вот девушка сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу, и обратилась к командиру спутника:

— Николай Иванович, это страшно: Нодар не отзывается.

Седой подошёл почти вплотную, девушка наклонила голову, и он, будто забыв о присутствии Саммерса, нежно поцеловал её высокий, чистый лоб. «Дочь? — подумал Саммерс. — Не может быть, они совершенно не похожи друг на друга!» А Горов, внимательно глядя в голубые глаза, сказал что-то непонятное:

— Девочка, ты ведь одна у нас? Не забывай об этом, не расстраивайся. Я уверен: всё будет хорошо. Займись работой. Ты уже проверила данные анализов?

Она ушла, и в глазах Горова снова засветился холодок — для Саммерса, это он сразу почувствовал.

— Кажется, вы были не прочь отдохнуть… Не голодны? Хорошо. Прямо, первая дверь налево. Если что-нибудь понадобится — микрофон у стола.

Опустив руки по швам, он медленно наклонил голову. Джон отправился в отведённое ему помещение.

Светлана очнулась от пронизывающего холода. Открыв глаза, она сначала удивилась, потом испугалась: почему вода до сих пор не вынесла её наверх? И в тот же миг с ужасом ощутила на своих ногах какую-то тяжесть. Взглянув вниз, она увидела под собой человека, удерживающего её за ноги. Очертания фигуры, черты лица человека терялись в зеленоватых сумерках, тёмные волосы беспорядочно рассыпались во все стороны. Светлана поняла, каких усилий стоило ему удерживать своё и её тела под водой, спасая от сокрушительных ударов волн, бушующих на поверхности.

Согнувшись, она выбросила вперёд руки, с силой развела их в стороны. Человек тотчас отпустил её, одним рывком приблизился, заглянул в лицо… Нодар!

Светлана ощутила вдруг щемящую тоску, — почему не Генрих?

— Где Генрих? Где остальные? — крикнула она.

Нодар как-то вяло поднял руку, указал вперёд.

— Там. Ты можешь плыть? Вероятно, они уже далеко…

— Да, я могу плыть!

Она сделала несколько энергичных гребков в указанном направлении, но, посмотрев в сторону, остановилась. Нодара рядом не было.

Светлана вернулась. Приблизившись вплотную, она поняла, что сделало энергичного, волевого Нодара таким вялым, апатичным: большое тёмное пятно крови, которое он неловко пытался прикрыть рукой от взгляда девушки, расплывалось в верхней части живота… На какое-то мгновение Светлане сделалось дурно, но она быстро взяла себя в руки..

— Придётся снять рубашку! — сердито крикнула девушка.

Нодар отрицательно покачал головой. Его лицо исказилось болезненной гримасой, и Светлана поняла, какие страдания он испытывает: солёная вода, проникая в рану, жжёт, как крапива…

Ей пришлось прижаться ухом к его шлему, чтобы услышать:

— Плыви одна, если можешь… Я потерял слишком много крови.

Он почти выкрикнул последнее слово, и тотчас послал вверх тело энергичным рывком. Но Светлана успела поймать его за ногу: нет, теперь она его уже не отпустит!

Нодар позволил снять с себя рубашку, перевязать рану. Потом они медленно, страшно медленно двинулись вперёд. Нужно было экономить силы, тщательно следить за курсом, ориентируясь лишь по слабому колебанию глубинных слоёв воды, отражающих направление ревущих на поверхности волн. Не сговариваясь, они разделили труд: Светлана взяла на себя роль двигателя, Нодар — ориентировку. Однако скоро она поняла, что исход этой борьбы будет далеко не блестящим…

Позволяя Светлане тратить на себя силы, Нодар напряжённо размышлял о благородстве человека: девушка знает, что девяносто девять процентов из ста сулят ей гибель, знает, что теряет и этот единственный шанс, пытаясь спасти Нодара. Следовательно, Светлана поступает попросту неразумно; Конечно, она понимает всё. Больше того: она знает, что и Нодар сознаёт это… Что же, какая сила заставляет разумное существо поступать так неразумно? Ведь она не питает к нему никаких чувств — ей, кажется, нравился Генрих… Чувство долга? Но чувство ли это? Нет, сознание долга! И чем разумнее человек, тем сильнее должно быть развито это сознание. Но у нормального человека чувства неотделимы от разума. Что из того, что они вечно враждуют между собой? «Хочу» и «должен» — вот вечная движущая сила жизни, в борьбе двух этих начал и рождается неиссякаемая энергия!

Откуда берутся эти мысли, почему их так много?

Кажется, сейчас всё должно быть очень просто и ясно: жизнь или смерть. Именно теперь жизнь и смерть, вступив в жестокую борьбу, проверяют их волю, их человечность, их верность принципам — коммуниста Нодара и комсомолки Светланы. И Нодар уже не сомневается: они останутся жить оба, либо умрут — тоже оба.

А сил оставалось всё меньше, всё выше поднимались Светлана и Нодар к поверхности, к беспощадным, бушующим, заражённым радиацией волнам, и конца пути не было видно. Светлана чувствовала, как всё медленнее, всё неуверенней делаются её движения, как всё сильнее увлекает её вверх тело Нодара. Стиснув зубы, девушка старалась не допустить слабости. Они уже не продвигались вперёд — остатки сил уходили на то, чтобы удержать непослушное, словно деревянное, тело под водой, не позволить им обоим двигаться вверх.

Усилием воли ей удалось прогнать от себя страшные мысли. Ведь бывали люди и в более безвыходном положении? Им совсем не на что было надеяться, но они боролись. Их ожидала неминуемая смерть, путь к которой лежал через нечеловеческие пытки, но они боролись! Всё существо их жаждало смерти как избавления, но они боролись за жизнь до последнего дыхания, чтобы ещё и ещё раз обжечь взглядом своих палачей — на слова уже не было сил… А она? Нет, она будет жить, она обязана жить!

Просто немыслимо погибнуть так глупо! После стольких усилий… И, как ни странно, чем больше усилий она затрачивала, тем нелепее казались ей мысли о неизбежности гибели. Случается ведь, что будто в награду за сверхчеловеческое напряжение нежданно-негаданно приходит спасение? Нодар думает, что те, остальные, ушли вперёд. Может быть они хватятся оставшихся… подождут… вернутся…

А что, если вдруг перед ними покажется масса подводной части какого-нибудь острова? Тогда можно будет хорошенько отдохнуть… А Генрих — где же он? Не может быть, чтобы он погиб! А раз так, он вспомнит о Светлане, он вернётся, он будет искать её!

Девушка чувствовала, что последние силы оставляют её. Она заглянула в тёмные глаза Нодара, грустно улыбнулась. Но он вдруг подплыл совсем близко, и Светлана услышала:

— Смелая, славная, хорошая! Давай рискнём? В нашем положении это — последнее, на что ещё можно рассчитывать.

Неужели Нодар что-нибудь придумал? Всё, что угодно, только не эта обречённость, сознание безвыходности! Ей снова стало легко, откуда-то появились новые силы. Она нетерпеливо посмотрела на него, кивнула.

— Ты прав, я понимаю. Но что же ты предлагаешь?

Он указал вверх.

— Туда, в волны. Они несколько раз подбросят нас, мы успеем осмотреться…

Да, это единственный выход. Но стоит ли подниматься обоим?

— Я поднимусь одна. А ты подожди меня здесь.

Нодар отрицательно покачал головой.

— Нет. Вдвоём нам будет легче. Потом мы просто не найдём друг друга… Волны могут слишком далеко отнести тебя…

Светлане вдруг стало мучительно стыдно от одной мысли, что её предложение может быть истолковано превратно. Будто почувствовав смущение в её молчании, Нодар снова заговорил, глядя в сторону.

— Мы должны будем крепко держаться друг за друга, как можно крепче. Хорошо будет, если ты положишь голову на моё плечо… Мы будём иметь возможность видеть всё вокруг. Ну?

Светлана поняла. Нодар не посмел сделать этого первым, поэтому она послушно положила голову на его плечо.

Отдав себя во власть воды, они сначала медленно, потом всё быстрее помчались вверх…

Океан встретил их рёвом, грохотом, беспощадными ударами волн. Стараясь сохранить вертикальное положение и не отпустить друг друга, они напряжённо оглядывали горизонт, как только очередная волна поднимала их.

— Кажется… есть! — вдруг хрипло выкрикнул Нодар. Светлана быстро повернула голову, но они уже мчались вниз, в чёрную пропасть, а новая волна, злобно шипя клубящейся на гребне пеной, опять нависла над головой. Но вот и она обрушилась, снова вздыбилась, и девушка получила возможность взглянуть туда, куда несколько секунд назад смотрел Нодар.

Да, это была земля!

В ревущем хаосе водяных гор, непрерывно меняющих очертания, неведомый остров высился неподвижной тёмной массой, резко выделяясь на фоне фосфоресцирующей воды и глубокого звёздного неба. До него, казалось, было совсем близко, но Светлана знала, что в океане это впечатление бывает обманчивым. И всё же это было избавление, спасение, жизнь!

Светлане показалось, что она вот-вот расплачется. Девушка ещё крепче схватила Нодара, ей захотелось расцеловать его. И тут же, вспомнив о масках, улыбнулась…

Удар новой волны заставил её стать холодной и расчётливой. Пора уходить туда, вниз… Общая опасность, волнения, пережитые в эти страшные часы, сроднили их больше, чем могут породнить людей годы спокойной жизни.

Казалось, силы их удесятерились. Не прошло и часа, как впереди они различили тёмную конусообразную массу. Нодар снова подплыл вплотную.

— Нам не удастся выбраться на берег в такую волну. Может быть, посчастливится найти бухту? Кажется, вода становится теплее!

— Только кажется! — весело отозвалась девушка.

Они снова рванулись вперёд, но чем ближе оказывался остров, тем больше Светлана убеждалась, что Нодар прав: вода становится заметно теплее, а через десять — пятнадцать минут они почувствовали, что начинают задыхаться от жары…

Что это может означать?!

Наконец — вот она, земля! Коснуться рукой скалы — уже счастье… Но почему скала горячая?!

Они довольно быстро нашли какую-то расщелину, поднялись по ней на поверхность, ступили на берег. Собственно, это трудно было назвать берегом — прост? небольшая площадка над водой, с трёх сторон защищённая от волн и ветра.

Пошатываясь, они подошли к отвесной скале, повалились на камни. Не прошло и нескольких секунд, как Нодар приподнялся, снял маску, и Светлана — впервые за всё время знакомства с ним — увидела в его глазах доверчиво-обнажённое чувство: это был страх.

— Ну вот, — глухо сказал Нодар. — Мы… на вулкане. И вулкан этот — действующий.

Светлана вздрогнула. Что же это? Вместо спасения…

Она ласково положила ладонь на пылающий лоб Нодара.

— Смотри вверх, Нодар… Смотри на эти звёзды и думай, что всё будет хорошо.

Он бережно снял её руку.

— Пусть так. Звёзды — это вечность. И твои глаза — как звёзды… Я буду смотреть в них…

— Завтра, завтра, Нодар! Ты должен отдохнуть, ты весь горишь…

Нодар снова откинулся на спину. Что ж, будем смотреть на звёзды… Позвать Ию? Нет, лучше пусть она не видит его в такой обстановке. Светлана права: главное сейчас — уснуть.

Первый день, проведённый в космической лаборатории, сделал Джона Саммерса своим человеком в маленьком дружном коллективе. Он внимательно приглядывался к людям и каждый час, каждую минуту открывал в них новые, удивительные, подчас совершенно непонятные ему, черты характера. Вот когда ему пригодилось знание русского языка! Саммерс иронически улыбался, вспоминая, с каким недоумением многие курсанты встретили приказ командующего об обязательном изучении русской разговорной речи: «Ведь мы же не разведчики?!» Но этот язык изучали уже и в начальных школах, и в университетах, и в Пентагоне.

Казалось, брови Саммерса со временем застрянут где-то посредине лба, — так часто ему приходилось поднимать их. Мысленно он отмечал всякий раз, что в училище его пичкали несусветными бреднями о советской действительности и советских людях. Саммерс окунулся вдруг в совершенно новый мир, неписанные законы которого совсем не вязались с тем, что он вынес из собственного опыта, из собственной жизни.

Тысячи «почему» возникали перед ним, и Ни на одно из них он не мог найти ответа.

Почему начальник космической лаборатории берётся за любую, самую «чёрную» работу, имея в своём подчинении шесть человек? Почему грузинка Мэри терпеливо сносит ухаживания казаха Джамбаева, хотя любит Кочеткова, а Кочетков любит её, и все знают об этом? Почему врач Коробов, едва у него выдаётся свободная минута, спешит в лабораторию космического сопромата к Алахвердиевой, чтобы помочь ей? Ничего не смысля в предмете, он делает всё, что приказывает эта немного крикливая, некрасивая женщина. Только потому, что у неё много работы? А ему-то, врачу, какое до этого дело? Нет, непонятно! Или взять пилота. Кажется, вывел спутник на орбиту — и плюй в потолок… Так нет же! Когда бы ни заглянул Саммерс в отсек управления, он всегда видит Саркисяна за какими-то расчётами, графиками… Пилот, оказывается, по доброй воле взялся помогать Горову в программировании для электронного мозга задач по расчётам траекторий полёта к планетам солнечной системы.

Поздним «вечером», ложась в плетённый из синтетических волокон гамак, Саммерс долго не мог уснуть. Ему казалось, будто он всё ещё слышит голоса этих странных людей, видит их лица… Вот нежное, будто мраморное лицо Мэри, девушки с «летящим» взглядом, — чему-то удивляясь, она приоткрыла рот, дугой изогнула бровь, глаза её широко раскрыты… У Саркисяна — упрямый подбородок, мясистые губы и нос, а в карих глазах — весёлые, бесшабашные искорки… Горов хмурит высокий лоб, сердится, чтобы через минуту снова стать этаким добряком-учёным, которого не интересует решительно ничего, кроме науки… У Джамбаева лицо широкое, круглое, а глаза — словно щёлки. И никак не понять, что в них прячется. Кочетков — смешной хохолок на белобрысой голове, нос — картошкой (чем только он понравился Мэри?), а глаза — голубые, такие озорные, будто вечно у него на уме одно: как бы напроказничать? А вот Алахвердиева… Чем она вечно недовольна? Сухая, слишком умная. И лицо такое же: сухое, умное. Считает, как машина, и на лице, кажется, всё рассчитано: вот здесь, и больше нигде, должен быть нос, здесь — губы… У врача Коробова — высокого, поджарого, с руками чуть не до колен — на лице застывшее на всю жизнь вопросительное выражение: «Ну, как себя чувствуете сегодня?» Не удивительно, что Алахвердиева так быстро и просто прибрала его к рукам… А в общем? В общем-то все эти люди… Домашние — иного слова и не подберёшь. Обыкновенные люди, живут здесь, как дома, делают громадную работу, опасную, полную неожиданностей, — но делают её без всякой помпы, спокойно, будто забыв о том, что по сути каждый день, проведённый на спутнике, — подвиг.

Да, да, — именно подвиг! И никто не мог понять этого лучше, чем понимал Саммерс. Слишком много страшного знал он о космосе, чтобы отдаться во власть обманчивому чувству благополучия за этими бронированными стенами, забыть о громадных силах, беснующихся за ними, о холоде абсолютного нуля, о метеоритах… Разве можно спокойно думать о том, что в любую секунду откуда-то из глубин Вселенной может прилететь крохотная частичка вещества, с громадной скоростью вонзиться в эти стены и открыть выход драгоценному воздуху? А мгновенные, необъяснимые скачки, изменения напряжённости полей, космического излучения, когда во всех отсеках начинают мигать зловещим красным светом индикаторы, трещат, захлёбываясь, счётчики элементарных частиц, разносится душераздирающий вой сирены? Люди бросают работу, спешат надеть скафандры биологической защиты, но… Кто знает, — сколько рентген успеют они получить в эти короткие мгновения? Коробов тщательно обследует каждого, покачивая головой и пощёлкивая языком, — но и только: нужно ждать смены. А смена… Сегодня утром в лаборатории синтеза погибли запасы хлореллы, взятой с планеты, — их уничтожило резко возросшее излучение. На хлореллу скафандр не напялишь… Весь день Мэри, Коробов и Горов возились в лаборатории, спасая зеленовато-синие комочки. Да, их жизнь и работа здесь — это подвиг, но они, как ни странно, забывают от этом.

Саммерс уснул беспокойным, каким-то прерывистым сном, а наутро ему снова и снова пришлось удивляться. Он должен был не только осмыслить, но и прочувствовать очень многое, без чего — Джон отлично понимал это — ему никогда не найти себе места среди этих людей.

Вначале он не особенно задумывался о том времени, когда раскроется страшная тайна. Он считал, что ему довольно ловко удалось провести этих людей, избежать смертельной опасности, и этого казалось вполне достаточно. Самые неприятные минуты он пережил, когда Горов попросил его рассказать о положении на планете. Саммерс старался смотреть ему прямо в глаза, чтобы не выдать ничем своего напряженного состояния, тщательно взвешивал каждое слово, и, кажется, Горов поверил… Поверил, будто Саммерс ошибся, приняв какие-то помехи, замелькавшие на экране, за приближение метеоритов, будто только из-за этого пилот базы увеличил скорость, но убедившись, что им не удастся уйти с опасной траектории, передал управление машине; будто в тот момент, когда кончилось горючее, они увидели советский спутник и, начав переговоры, заметили — оба одновременно, — что по каким-то неясным причинам включилась «система страховки», нацеленная на взрыв и уничтожение базы… Шеф-пилот приказал ему, Саммерсу, покинуть базу, но сам почему-то не сделал этого, и…

Горов поверил. Или Саммерсу это только показалось? Как бы там ни было, командир советского спутника не задал ему больше ни одного вопроса, а большего Саммерсу и не требовалось.

К его величайшему удивлению, ему не навязывали никаких идей, не приставали с расспросами, не требовали выполнения никаких обязанностей. Его регулярно приглашали к столу, подчёркнуто благодарили за малейшую помощь, которую ему удавалось оказать время от времени сотрудникам.

Антенна приёмо-передаточной станции оказалась в таком плачевном состоянии, что даже беглого осмотра было достаточно, чтобы убедиться, — ремонт её представит огромные трудности…

По-видимому, Горов знал это и смирился, приготовившись ждать ещё три месяца: на спутник должна прибыть новая смена сотрудников, которые привезут с собой новости и запасные части, с их помощью можно будет заняться исправлением повреждений, чтобы сдать спутник в полном порядке. Но Саммерс знал, что на смену уставшему экипажу прийти будет некому, — ни через три месяца, ни через три года. Пройдут десятилетия, и последний из астронавтов отойдёт в небытие, так и не узнав правды о страшной роли Джона Саммерса в судьбе человечества.

Сознание этого успокаивало и одновременно терзало. Только теперь Саммерс понял, что можно обмануть бдительность одного человека, многих людей, можно убежать, спрятаться от их гнева, но нельзя обмануть самого себя, нельзя убежать от собственной совести.

Раньше он как-то не задумывался над тем, что такое совесть. Чувство это казалось Джону пустой абстракцией, выдуманной досужими бездельниками и сверхчувствительными интеллигентами.

Но человек оказался вдруг наедине со своей совестью.

Рассуждая сам с собой, рассматривая свою вину с различных точек зрения, Джон Саммерс даже мысленно старался не говорить «я»— только «мы»: мы, экипаж «Игрек—2», мы, человечество…

Чем виноват он, Джон Саммерс, что человечество получило в своё распоряжение «игрушки», до которых оно ещё не доросло? Кого нужно винить в том, что шестилетнему мальчугану представилась возможность немного пострелять в приятелей из револьвера, чтобы защитить от их посягательств кучу песка, в которой он намерен покопаться?

Так рассуждал Саммерс, и ему казалось, что рассуждения эти полностью исчерпывают существо вопроса, что они в какой-то степени оправдывают его поступок. Он не хотел задумываться над тем, что в действительности развязывают и ведут войну не шестилетние мальчуганы, а взрослые люди, которые прекрасно сознают свою ответственность перед потомками.

Нет, Саммерс не хотел и не мог рассуждать таким образом. Он уверял себя, что человек не слишком далеко ушёл от своих предков в вопросах морали. Но все эти мысли, все рассуждения не могли заглушить в нём голоса совести. Воображение рисовало ему страшные картины мучений обречённых на медленную смерть людей, их страстное стремление жить, их судорожные усилия уцепиться за краешек ускользающего сознания, чтобы сохранить жизнь — свою и потомков, сохранить накопленную многовековым трудом культуру… Человечество молодо, оно «не созрело»? Да, оно молодо, оно хочет жить и имеет на это право.

И перед Джоном во всей непримиримости, во всей остроте вставали грозные обвинения: «Ты — негодяй, действовавший вполне сознательно»… Тысячи глаз смотрели на него укоризненно, гневно, и ему начинало казаться, что он вот-вот лишится рассудка. У него вновь появилось такое же чувство, как тогда, на базе, — в то время он упивался своим могуществом, раздумывая, швырнуть или не швырнуть эту бомбу, он заглядывал в пропасть, куда намерен был толкнуть человечество, и ему казалось, будто рассудок вот-вот покинет его.

В эти минуты Джону хотелось умереть, чтобы убежать от этих мыслей, но они не отпускали его. Вот тогда он понял страшный смысл библейской легенды о Каине, убившем брата и обречённом на вечную жизнь, на вечные угрызения совести.

С каждым часом, с каждой минутой Саммерс чувствовал, что положение его становится всё более отчаянным. И самое непоправимое заключалось в том, что беда навалилась не из внешнего мира, — в этом случае Джон нашёл бы, что ей противопоставить. Непонятные разрушительные силы действовали в нём самом: в его сознании, в его сердце, и бороться с ними — значило бороться с самим собой, а здесь он чувствовал полное бессилие.

Ещё раз поговорить с Горовым? Поговорить не о том, что случилось, — поговорить вообще, прощупать почву перед решительным признанием… Но как начать такой разговор?

Ему казалось, что ноги несут его в лабораторию синтеза помимо его собственного желания. Но Саммерс не сопротивлялся странной силе, толкающей его навстречу неизвестности. Он знал, чувствовал, что иначе не может, хотя и не представлял, чем может закончиться этот разговор. Он надеялся на свою изворотливость — обстановка подскажет и нужные слова, и нужные действия.

Над оживающей хлореллой «колдовали» уже не только Горов, Коробов и Кикнадзе, — здесь собрались почти все сотрудники лаборатории. Не было только Саркисяна; Саммерс догадался, что пилот остался дежурить в отсеке управления.

«Кажется, настроение у них отличное», — мысленно отметил для себя Джон. Действительно, атмосфера в отсеке была спокойно-радостной, хотя внешне люди ничем не выдавали своего душевного состояния. Впечатление складывалось из тончайших нюансов — ровного дыхания, свободных, непринуждённых движений, в которых не чувствовалось напряженности, господствовавшей здесь лишь несколько минут назад.

Саммерс подошёл вплотную, остановился позади Мэри, через её плечо взглянул на сине-зелёный ковёр хлореллы. Вполголоса, будто для себя одного, произнёс:

— Так вот какова сила жизни! Сколько энергии таит в себе каждая клетка…

Девушка обернулась к нему, скользнула по лицу Джона своим «летящим» взглядом.

— Вы правы: эта энергия поистине неисчерпаема.

Он грустно улыбнулся.

— Всё на свете имеет своё начало и конец, мисс. Мы ещё не знаем деталей, но, говоря отвлечённо, когда-нибудь иссякнет запас и этой таинственной жизненной энергии.

Мэри удивлённо вскинула брови.

— А разум? Мы узнаем, что из себя представляет эта энергия, мы научимся воссоздавать жизнь из неживой природы. Сейчас мы только спасли хлореллу, но рано или поздно будем синтезировать её так же, как сейчас синтезируем пластические массы и волокна. Это вопрос времени.

Джон перехватил взгляд, брошенный девушкой после этих слов на Горова, и понял, что ему удалось начать задуманный разговор. Обращаясь теперь ко всем и ни к кому в отдельности, он заявил:

— Кто может в этом сомневаться? Но от хлореллы до обезьяны, не говоря уже о человеке, — сотни миллионов лет. Конечно, рациональное начало в поисках поможет пробежать этот путь несколько быстрее, но… Мыслимо ли успеть?

— А куда вы, собственно, торопитесь? — с какой-то неприязнью в тоне спросила Алахвердиева. — Кажется, признаков вырождения человечества пока не наблюдается…

— Наоборот! — подхватил Кочетков. — Население планеты непрерывно увеличивается: статистика утверждает, что в средние века Земной шар населяло всего пятьсот миллионов человек, а сейчас… Я думаю, что в дальнейшем…

Саммерс покачал головой, смущённо заулыбался.

— Да, безусловно. Сейчас наблюдается некоторый подъём. Но когда будет достигнута кульминация, когда начнётся спад? Ведь если мыслить более широкими временными категориями, жизни на планете, всей биосфере угрожает опасность хотя бы от уменьшения солнечной радиации, изменения состава космического излучения. Я не философ, но биогенетический закон Геккеля-Мюллера засел у меня в голове ещё с детства… И я не вижу оснований для сомнений в его объективности.

— Иными словами, — вступил наконец в полемику Горов, — вы хотите сказать, что человечество обречено? Что рано или поздно…

Вот именно, — поспешно согласился Саммерс.

Горов отрицательно покачал головой.

— Но почему же человечество, найдя условия для жизни на родной планете неприемлемыми и достигнув определённых ступеней развития, не может переселиться в иные миры? Уже сейчас это не представляет принципиальных трудностей…

— Миллиарды людей! — патетически воскликнул Саммерс, поднимая руки. — Их можно перебросить в другую систему, к другой звезде только вместе с планетой… Найдутся ли силы для осуществления этого? Конечно, можно сократить рождаемость до минимума, и когда на Земле останется лишь несколько сотен, пусть несколько тысяч человек, их можно будет перебросить в космических кораблях, но… опять-таки Геккель.

Алахвердиева, уже собравшись было выйти из отсека, задержалась перед коммингсом.

— Я уверена, мистер Саммерс, что человечество найдёт в себе силы совершить громадный скачок по пути знания и прогресса техники, когда в этом возникнет необходимость. Ну, а ваша ссылка на биогенетический закон, на его универсальность в свете современных воззрений вообще беспочвенна.

Считая вопрос исчерпанным, она удалилась, за ней вышла Мэри, а Саммерс, демонстрируя недоумение, оглядел поочерёдно оставшихся — «ничего не понимаю!»

Снова заговорил Горов. Он старательно выдерживал тон терпеливого учителя, в несчётный раз объясняющего туповатому ученику один и тот же урок, но время от времени Саммерс улавливал и нотки раздражения.

— Итак, мы имеем биогенетический закон: индивид повторяет историю вида. Имеем выводы из него: вид повторяет историю индивида; поскольку смертен индивид, смертен вид… Но здесь, мистер Саммерс, следует сделать одну существенную оговорку: он смертен, предоставленный самому себе. Клетка устаёт — она смертна, ограничена и её способность к самовоспроизведению. Но разве не научились мы управлять наследственностью, менять структуру белка по своему усмотрению, в интересах омоложения и продления жизни? Разве не в этом залог бессмертия человека, всего человечества? Нет, мы не станем умирать, — ни теперь, ни позже!

Спазма сдавила горло Саммерса, он непроизвольно поднял руку, проглотил мешающий комок. «Если бы Горов знал, если бы он только догадывался! Если бы все они знали… Они просто вышвырнули бы меня в космос, не потрудившись даже убить… Но ведь узнают — узнают рано или поздно. Что, если сейчас, не откладывая, не мучая себя больше, сказать: «Слушайте, люди! Это я, Джон Саммерс, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, желая заработать побольше долларов, выполнил то, что от меня требовали, — толкнул человечество в пропасть войны…»Нет, это невозможно!»

И Саммерс глубоко задумался, глядя остановившимся взглядом на какой-то блестящий предмет в углу отсека. Он не заметил, как люди один за другим покинули лабораторию, и очнулся, только услышав короткий гудок вызова внутренней связи. К экрану быстро подошёл Горов, остановился в двух шагах впереди Саммерса, немного расставив ноги, выжидая. Саммерс подался чуть вправо, тоже посмотрел на экран, — Мэри? Девушка смотрела на Горова испуганными круглыми глазами.

— Николай Иванович, извините… Нет у нас ещё связи?

— Ты же знаешь, девочка. А что случилось?

— Я говорила… Видела Нодара. Беда, Николай Иванович… Я видела — вода, кровь… Он…

Закрыв лицо ладонями, девушка отвернулась. Экран погас. Несколько секунд Саммерс стоял, будто громом поражённый, потом круто повернулся и бросился прочь из отсека. Горов удивлённо посмотрел ему вслед, пожал плечами и вернулся к прерванной вызовом Мэри работе.

Но мысли его неотступно вращались вокруг одного и того же: он знал, что должен немедленно поговорить с Мэри, успокоить девушку, властью командира потребовать прекращения её «странных опытов», но… чувствовал, что на это у него не хватит сил. И зачем? До сих пор ни Мэри, ни Нодар не ошибались, их сообщения о состоявшихся «встречах» подвергались самой тщательной, самой придирчивой проверке, — они оказались не игрой болезненного воображения. И Горов как подлинный учёный не отрицал объективные факты, а старался найти им естественно-научное объяснение. Просто люди ещё не знают чего-то, каких-то своих особых способностей, какого-то важного, качественно нового закона движения материи… Но — узнают! А пока… Пока чудесная способность Мэри и её брата — это единственная, пусть эфемерная ниточка, связывающая спутник с планетой.

Но что могло случиться с Нодаром? И почему так странно ведёт себя Саммерс, какая тайна тяготит его? Не он ли взорвал базу? Зачем? И чего ради он затеял этот разговор, зачем так старательно доказывал неизбежность биологической смерти человечества?

Странно, очень странно…

Метеоролог Ли Чан Вей умел шить, стирать, готовить пищу, строить дома, сажать деревья, ухаживать за посевами риса, ловить и разделывать рыбу, показывать фокусы, расписывать тончайшими узорами фарфоровые изделия… Он довольно хорошо знал точную механику, радио-дело, машинопись и стенографию. Трудно было найти специальность, в которой маленький китаец оказался бы совершенно несведущим.

Когда гора воды, показавшаяся на расстоянии полумили, снова спряталась в тончайшую вуаль дождя, Ли понял, что он, родившийся и выросший на берегах мутной жёлтой реки, так и не овладел весьма полезным искусством: он не научился плавать.

Убедившись, что люк во внутренние палубы уже успели наглухо задраить, что все пути к спасению для него отрезаны, Ли Чан Вей приготовился встретить смерть.

В его сердце не было страха. Он лишь сожалел о том, что всё вокруг обрушилось так неожиданно, так нелепо. Ему очень хотелось бы посмотреть, что будет потом, когда на планете начнётся совсем новая жизнь…

— Эй, парень!

Ли быстро повернулся.

Двое матросов поддерживали вертикально стоящую на корме спасательную шлюпку-малютку. Ли слышал о существовании таких спасательных снарядов и раньше, но официально пассажирам не объявлялось, что они могут рассчитывать на них: компания считала, что безопасность рейса будет только подчёркиваться отсутствием каких бы то ни было спасательных шлюпок и поясов… Очевидно, матросы оказались здесь совершенно случайно… Но почему они сами не спешат воспользоваться этой штукой? Может быть у них есть что-то другое?

Ли понял это только тогда, когда принял окончательное решение воспользоваться предложением матросов и забрался в шлюпку: едва китаец оказался внутри, матросы втиснулись в камеру, где хранилась шлюпка, захлопнули за собой створки… По-видимому, они надеялись на прочность корабля, считая, что оставаться на нём гораздо безопаснее, чем пускаться в волны на такой скорлупке. Втроём, считая и Ли, они не уместились бы в камере. Они просто пожалели его, предоставив какую-то возможность спастись.

Ли показалось, что никогда ещё ему не хотелось жить так сильно, как в эти короткие мгновения. Именно, теперь, когда он уже успел примириться с неизбежностью смерти, когда разум заставил умолкнуть чувства, судьба, стечение обстоятельств, — пусть это звучит как угодно! — предоставили ему возможность бороться за жизнь. Разум отступил в смущении, и тотчас могучее чувство, здоровое и естественное, без остатка захватило его существо: жить! Жить во что бы то ни стало!

Инстинкт самосохранения, опираясь на знания и разум, руководил теперь каждым движением Ли. Может быть, в более спокойной обстановке, когда гибель ещё не нависла над головой, Ли сумел бы проанализировать свои чувства. Он сказал бы, что жизнь прекрасна, что жизнь — это такая штука, за которую стоит цепляться. И если не ради собственной персоны, то ради будущих поколений.

В тот миг, когда волна ударом тысячетонного молота обрушилась на палубы и надстройки «Везувия», Ли принял единственно правильное решение, которое тотчас воплотилось в рефлективное действие: он с силой отжал от себя рычаг глубинных рулей, и его шлюпка-малютка, подставив под удар волны хвост, позволила «заколотить» себя в глубинные слои. Ли знал, что рискует подвергнуть хрупкую скорлупку громадному давлению, но ещё страшнее оказался бы удар падающей воды…

Почувствовав, как стремительно выносит его наверх и как подается назад рычаг глубинных рулей, Ли послушно взял его на себя и через несколько секунд оказался выброшенным на поверхность. Его появление над волнами совпало по времени со взрывом ядерного реактора на корабле, — вихрь раскалённого газа подхватил спасательный снаряд, толкнул вперёд в очередную волну и помчался дальше, срывая клочья пены, вздымая к небу густые облака пара.

В течение нескольких мгновений Ли казалось, что он вот-вот изжарится заживо, потом, когда снаряд вошёл в волны, он почувствовал несколько основательных ушибов. Ли не без основания решил, что гораздо спокойнее будет плыть под водой, и снова нырнул.

Однако здесь его ждало новое испытание: громадная голубая акула, завидев тёмную массу человеческого тела, заключённую в прозрачный футляр, бросилась наперерез его курсу. Ли заметил её, когда предпринимать что-либо было слишком поздно. Он потянулся к глубинным рулям в тот момент, когда зубы перевернувшегося на спину хищника, словно стальными тисками, сжали его хрупкое суденышко. Ли тотчас почувствовал громадную силу хищника, мотор был не в силах бороться с плавниками и хвостом акулы.

Уголки губ Ли опустились, он грустно усмехнулся: всё-таки придется умирать… Но теперь уж разуму не так легко оказалось взять верх над чувствами! Нет, он будет бороться!

В эти страшные мгновения Ли, как никогда в жизни, был уверен, что поступает так, как должен поступать настоящий человек. Будь на его месте Нодар — и он бы действовал точно так: он тоже боролся бы, боролся до конца… Не нужно только впадать в отчаяние, не нужно паниковать — нужно бороться, нужно думать… Он не станет ждать, пока громадные клыки в последнем усилии проткнут полимерную оболочку, он что-нибудь придумает… Но что, что?!

Ли показалось, что он нашёл выход.

Надеясь на лёгкую поживу, акула передними зубами схватила снаряд поперёк. Убедившись, что ей не под силу, она принялась перехватывать добычу к краям пасти. Видя, как прогибаются тонкие прозрачные стенки его убежища, Ли не сомневался, что они не выдержат натиска коренных зубов хищника…

Он Никогда не изучал системы управления снарядом, никогда не водил его. Но он умел работать на самых различных машинах. Цепкий ум и ловкие пальцы, привыкшие подчинять себе механизмы, за несколько минут овладели снарядом, и теперь Ли чувствовал себя вполне уверенно. Борясь за свою жизнь, он понимал, что прежде всего должен бороться за жизнь машины. Единственным его оружием были манёвр и гребной винт, бешено вращающийся на корме… И Ли умело воспользовался своим судёнышком.

Видя перед собой бессмысленно выпученные глаза хищника, вздымающиеся, словно гигантские мехи, розоватые жабры, Ли внимательно следил за двумя рядами громадных зубов, сжимавших снаряд, каждый раз захватывающих его всё глубже и глубже. Он заранее увеличивал скорость вращения винта, заранее подготовлял наклон глубинных рулей, прилагая все усилия к тому, чтобы корма оказалась как можно ближе к телу хищника. И вот когда прозрачные стенки, казалось, уже готовы были уступить страшному давлению оскаленной пасти, Ли последний раз переложил рули, выжал из мотора всю его силу. Гребной винт коснулся нёба акулы, и тотчас ослабли её усилия. Ли увеличил расход горючего до предела, сжав зубы, отжал рычаг глубинных рулей, и почти в ту же секунду стальные лопасти в нескольких местах располосовали открытую пасть… Потом Ли снова почувствовал себя на свободе и на несколько мгновений закрыл глаза.

Но едва снаряд вынырнул на поверхность, волны снова напомнили о жестокой необходимости бороться: снаряд отказывался повиноваться воле человека, — глубинные рули беспомощно повисли на оборванных тросах, погнулись лопасти винта, в борьбе Ли израсходовал почти половину запаса горючего. Несколько раз, оказываясь на гребне волны, Ли торопливо оглядывал горизонт, но кроме бесконечных водяных валов ничего не видел.

Нечеловеческая усталость, апатия, нахлынув вдруг откуда-то изнутри, сковали мысли и чувства. Ли снова закрыл глаза и постарался улечься так, чтобы меньше ощущать боль от ушибов. Он знал, что через несколько часов кончится запас солей регенерации воздуха, и он окажется перед весьма нелёгким выбором: захлебнуться, последний раз глотнув свежего воздуха на поверхности, или задохнуться в испарениях собственного организма…

А как поступил бы на его месте Нодар?

Снова Ли постарался представить его вместо себя. И вдруг совершенно отчётливо, каким-то внутренним зрением увидел лицо Нодара — резко очерченные брови, тонкий, нервный нос, плотно сжатые губы, твёрдый подбородок, — таким он был последний раз… Нет, даже Нодар не сумел бы ничего придумать, оказавшись в положении Ли. По-видимому, рассчитывать больше не на что.

Он усмехнулся, мысленно упрекая себя за то, что согласился на предложение матросов, за напрасную трату сил в борьбе с акулой. Но в этом упрёке не было настоящей горечи — Ли сознавал, что он выполнил свой долг перед жизнью: никто не имеет права уходить из неё без борьбы! Он боролся до конца, и никто не мог бы упрекнуть его, даже Нодар… А теперь остаётся только одно — ждать. И хотя ждать совершенно нечего, хотя не осталось никакой надежды, он никогда не станет торопить смерть, никогда не позволит отчаянию поднять его руку, чтобы нажать зелёную кнопку, распахивающую створки снаряда.

Время от времени он ещё открывал глаза, когда чувствовал, что волна подняла его на свой гребень. Он уже не надеялся — он просто выполнял свой долг перед жизнью: если где-нибудь покажется земля, он обязан придумать, как до неё добраться, — добраться с испорченным двигателем, непослушными рулями, с ограниченным запасом горючего, не умея плавать…

И вдруг, снова открыв глаза, он прямо перед собой увидел плывущего, борющегося с волнами человека. Это было так неожиданно, так неправдоподобно, что Ли решил, будто у него начинаются галлюцинации. Закрыв глаза и снова открыв их, он понял, что не галлюцинирует, — лицо человека, качающегося перед ним вверх и вниз, показалось ему даже знакомым… Наконец он узнал его: это был Киви — молчаливый ихтиолог из каюты Генриха.

Размышления Горова были прерваны появлением Саммерса. Весь его облик — плотно сжатые губы, остановившийся взгляд расширенных глаз, как-то странно растопыренные руки насторожили Горова. Не вставая, он выше поднял голову, вопросительно взглянул на штурмана.

Несколько секунд Саммерс молча стоял посреди отсека, потом сделал шаг вперёд и, глядя прямо в глаза Горову, медленно проговорил:

— Убейте меня! Я… уничтожил человечество…

Чуть заметная улыбка тронула уголки губ Горова, но в глазах тотчас появилось выражение ещё не осознанного беспокойства. Он понимал, что Саммерс — не сумасшедший, что при всей нелепости его утверждения в его словах кроется какая-то доля страшной истины.

— Я не совсем понимаю: как может один человек уничтожить всё человечество?

У Саммерса вдруг появилось такое чувство, будто ему предстоит сейчас броситься в ледяную воду… Нет, он уже бросился! — и теперь должен плыть, плыть вперёд и вперёд, хотя конца пути не видно… Но он решил выдержать всё до конца.

— Мы, шеф-пилот Фишберг и я, мы оба толкнули с горы камень, который вызвал обвал термоядерных бомб.

Горов отшатнулся, почувствовав, как бешено заколотилось сердце. «Спокойно, только спокойно! — мысленно приказывал он себе. — Это какое-то недоразумение, здесь что-то не так».

Но вот смысл сказанного окончательно дошёл до сознания, и Горов тяжело откинулся в кресле, побелевшими пальцами вцепился в поручни. Он не сводил глаз с Джона, он ждал от него новых признаний, объяснений, слов.

А Саммерс хранил упорное молчание, тупо уставившись в какую-то точку на полу. Наконец он снова заговорил — еле слышно, глухо:

— Фишберга я убил: это я взорвал базу… Боялся, что вы сразу поймёте всё… Теперь мне всё равно… жить так дальше я не могу! Не хочу… Помогите мне, убейте меня!

Он постепенно поднимал голову и последнюю фразу уже выкрикнул, — он молил о смерти как об избавлении от невыносимых мук.

Резко поднявшись, Горов вышел.

Запершись в командирском отсеке, он опустился в кресло перед пультом управления. Сжав ладонями голову, закрыл глаза, постарался привести мысли в порядок.

Итак, произошло самое страшное… Что же теперь? Как теперь должен поступить он, начальник космической лаборатории? Как вести себя перед остальными?

И вдруг эти мысли перечеркнуло острое чувство жалости, ощущение почти физической боли: «Люди, друзья! Как же так?! Зачем, за что?! Что теперь с вами, где вы?» Перед Горовым замелькали живые лица друзей — улыбающиеся и хмурые, ласковые и сердитые, печальные и радостные…

Кто виноват в случившемся?

Некоторые люди… Да, виноваты люди, не пожелавшие прислушиваться к доводам разума, не захотевшие пожертвовать призрачным, непрочным благополучием во имя будущего. Они боялись борьбы… И вот — самое главное: если бы в мире подавляющее большинство стран встало на путь социализма, война сделалась бы просто невозможной. Но что ещё можно было сделать, кого упрекнуть в случившемся? Разве народы социалистических стран не отдавали всех сил борьбе за мир? И разве не приняли посильного участия в этой борьбе люди, жившие в капиталистическом мире? Разве мало было сделано, чтобы предотвратить катастрофу?

Много! Но… недостаточно.

Конечно, на планете остались люди, но что может сделать для их спасения Горов здесь, в космосе? Материки и океаны, атмосфера — всё, должно быть, заражено на многие десятилетия, на века… Освободить новые пространства от океанских вод, затопив поражённые участки суши? Да, только так, — именно этот путь указывает гипотеза Георгия Хизанишвили.

Отклонить ось вращения планеты, осушив громадные пространства Заполярья и затопив Аляску… Со времени бронзового века полюс переместился в этом направлении только на пятьсот километров — слишком мало, почти незаметно… Что же делать? Ударить по планете зарядами антивещества, собранными со всех спутников? Нет, это будет равносильно новой катастрофе. Отклонить Луну? На это, пожалуй, сил хватит. А потом? Поле Луны, безусловно, окажет влияние на положение земной оси вращения… Титанический труд, — но единственный выход… Придётся всё-таки собрать экипаж, поговорить, посоветоваться. Всеми силами нужно будет форсировать ремонт антенны дальней связи… Не сейчас, — после окончательного разговора с Саммерсом. Кажется, он будет работать, а это теперь — главное: каждый человек — это умные, деятельные руки… Саммерс должен работать!

Кажется, теперь всё устоялось, утряслось, — мысли уже не мечутся отчаянно, есть какая-то программа действий. И всё-таки… Почему же не покидает его чувство нарочитости всего происходящего, какой-то… декоративности, что ли? Неужели это происходит только потому, что грандиозность катастрофы, постигшей человечество, воспринимаемая сознанием, «не умещается» в чувственном восприятии вся, целиком? Или разум просто потеснил чувства? А может быть, здесь что-то другое? Почему Саммерс так уверенно заявляет: «…обвал термоядерных бомб». Видел он его своими глазами? Сомнительно… А что, если…

Горов скользнул взглядом по клавиатуре сигнализации внутренней связи, нажал один из мягко пружинящих рычажков и не отпускал до тех пор, пока на экране не появилось лицо Мэри Кикнадзе.

— Ты не очень занята?

— Я нужна вам, Николай Иванович?

— Если не очень устала, приходи. Хочется поговорить…

Экран погас почти сейчас же, но Горов, напряжённо всматривающийся в выражение лица девушки, готов был поклясться: «Уже догадалась!» — у Мэри выражение глаз иногда бывало гораздо красноречивее слов.

— Я пришла, вы хотели спросить о чём-то?

Горов крякнул, покрутил головой.

— Вот именно. Да, я хотел спросить тебя, как называется ваше село, то, в котором вы выросли… ты и Нодар?

Он откинулся в кресле, прикрыл глаза ладонью: «Пусть думает, что я просто хочу поболтать. Авось…»

Чуть заметная улыбка тронула губы Мэри.

— Наше село называется Велисцихе, Николай Иванович. Теперь я знаю цену вашему обещанию: ведь вы обещали обязательно приехать на сбор винограда, а название села забыли.

— Поэтому и спрашиваю. Теперь буду помнить: Велис-ци-хе… Там у тебя мама?

— Да. Отец работает в городе, приезжает раз в неделю.

Горов опустил руку, подался вперёд. Мэри сделала вид, что не заметила напряжённого ожидания, которое прозвучало в очередном вопросе:

— А ты… Ты никогда не пробовала связаться с ней так же, как с Нодаром? Всё-таки, интересно…

— Конечно! Это было бы очень интересно… К сожалению, я не могу получить подтверждения, что я действительно «видела» то, что она делает, — мама не обладает способностями Нодара. А это лишает меня уверенности, — кому нужна такая связь? Она не может ничего сказать мне, ответить на мои вопросы, — только слушает и улыбается…

Горов потёр под столом руки, поёжился.

— Да, это обидно… А когда ты в последний…

— За пять минут до вашего вызова, Николай Иванович, я видела её в нашем дворе.

Странное выражение, мелькнувшее в глазах учёного, испугало и обрадовало Мэри. Она поняла, что вся эта беседа затеяна Горовым неспроста, что ей удалось ответить на какой-то очень важный вопрос. И Мэри весело рассмеялась.

— Знаю, Николай Иванович, вас очень беспокоит отсутствие связи с планетой, я наговорила вам всяких ужасов о Нодаре, и вы теперь беспокоитесь. Не нужно: ведь брат жив, правда, он в какой-то нелепой обстановке, вокруг него почему-то странные, полуголые люди, но всё это не так уж страшно… А сегодня утром я бродила по окраинам Тбилиси… Вы не представляете себе, как это интересно! Только иной раз бывает обидно: на самом интересном месте, как правило, человек «уходит в себя», — его мозг перестаёт отражать окружающую обстановку, импульсы исчезают, и я вынуждена нащупывать какую-нибудь другую волну…

Горов поднялся, принялся мерить шагами тесный отсек. Не в первый раз он слушает Мэри, десятки, сотни раз он задумывался над физичёской, материальной сущностью этого таинственного процесса «ясновидения», но всякий раз, кажется, будет воспринимать его с неослабевающим сложным чувством недоверия, удивления и чуть ли не возмущения: да этого просто не может быть! Когда связь с планетой велась через «нормальные» каналы, все подтверждения о «свиданиях» Мэри с братом проходили через руки Горова, и всякий раз они рождали в его мозгу целый вихрь мыслей… Она говорит о каких-то импульсах, — значит, она ощущает нечто подобное? Какие-то толчки — возбуждение появляется и исчезает. Так почему же ни один прибор, никакая сила, кроме живого человеческого мозга, не в состоянии уловить или задержать эти импульсы?

Но разве это сейчас главное? На планете — мир! Проверить это не представляется возможным, а когда удастся, Горов проверит заодно и свои чувства, — оказывается, и он может «видеть не глядя», «слышать не слушая»! У Мэри эта способность развита, обострена до высшей степени, у него — еле теплится. Но и в таком виде, значит, она может сослужить хорошую службу.

— Спасибо!

При этом Горов так ласково смотрел на девушку, что щёки Мэри начали медленно заливаться румянцем. А Горов в эти несколько мгновений будто помолодел. Мэри отлично знала, что в этом чудесном превращении она сыграла не последнюю роль, что именно ей удалось рассеять какие-то страшные мысли учёного. Но она не видела в этом никакой особенной заслуги — ведь ей это давалось без всякого напряжения, легко и просто, это было естественно, как дыхание…

— Я… пойду теперь… — прошептала она и быстро вышла из отсека.

Горов снова остался один. Лёгкая, бездумная радость, охватившая так внезапно всё его существо после рассказа Мэри, постепенно уступала место холодному рассудку.

Конечно, в ближайшее время ни Мэри, ни самого себя он не сможет проверить. Но у него есть все основания верить ей на слово: ведь раньше девушка никогда не ошибалась! А он и не подозревал, что её возможности так широки: оказывается, Мэри способна улавливать энергетические модели мыслей и образов не только Нодара, но и других людей. Это уж совсем замечательно… Интересно, в какой стадии находятся изыскания научно-исследовательских институтов в этой области?

И всё-таки по мере того, как ослабевало первое впечатление, Горов всё больше ощущал какую-то внутреннюю неудовлетворённость. В чём же дело? Да, проверка… Но теперь он смотрел на всё уже более критически. Что ж произошло? Что изменилось? Только одно: катастрофы не было. Но, если выражаться точнее, её ещё не было. Несколько минут назад он был почти уверен, что бомбы уже упали. Теперь он уверен, что они ещё не упали. Но ведь они могут упасть, их могут сбросить каждый час, каждую минуту, каждую секунду! Следовательно… Он должен, он обязан сделать всё, что от него зависит, чтобы не допустить этой катастрофы. Если же она совершится, он обязан сделать всё, чтобы свести к минимуму её гибельные последствия; должен предусмотреть все возможные варианты, разработать проект изменения орбиты Луны и поворота земной оси вращения; ускорить ремонт антенны связи с планетой; в кратчайший срок закончить опыты по изучению влияния повышенной радиации и космического излучения на живую клетку… Короче говоря, нужно работать, работать и работать!

Горов огляделся в отсеке, посмотрел на экран внешнего обзора. Пустота завораживала бархатной мглой, усеянной яркими блёстками звёзд. Пустота… Он вдруг как-то особенно остро ощутил своё одиночество, ему захотелось сейчас же, немедленно оказаться в кругу товарищей, — послушать их споры, всем существом ощутить биение их мыслей и сердец, почувствовать себя неотъемлемой частью маленького, дружного коллектива… И Горов, решительно шагнув через коммингс, направился в центральный отсек.

Придерживаясь земного распорядка дня, люди «сумерничали», — расслабленные позы, полузакрытые глаза, усталые улыбки говорили о напряжённо прожитом дне. В такие часы люди спутника обычно «играли в гипотезы»: кто-нибудь высказывал отчаянно смелое предположение, нередко идущее вразрез с устоявшимися представлениями; тут же назначался «официальный оппонент», который опровергал «докладчика», и нередко случалось, что участие в дискуссии принимали все. Сколько замечательных идей родилось в этом отсеке! Сколько предложений не оправдали себя… Обычно Горов сидел где-нибудь в уголке и старался не вмешиваться: ему казалось, что своим авторитетом, своим положением он невольно может помешать рождению истины. Но эти часы неизменно доставляли ему глубокую радость, огромное удовлетворение.

Что он услышит сегодня?

Створка люка оказалась приоткрытой, и Горов тотчас узнал речь слегка картавящего Саркисяна. По-видимому, пилот считал, что он уже доказал что-то и теперь подводил итоги.

— Вот тебе, Кочетков, и полёт в будущее! Понял? Чем быстрее будет лететь твой корабль, чем больше будет его скорость приближаться к световой, тем чаще ему придётся пересекать силовые линии полей тяготения, тем большее сопротивление эти поля будут ему оказывать. Значит, для увеличения скорости тебе придётся всё увеличивать и увеличивать количество энергии. Из формулы Эйнштейна следует, что масса эквивалентна энергии, стало быть, масса корабля с приближением его скорости к скорости света становится всё большей, — растёт и масса всего, что в этом корабле находится: масса часов, которые начинают медленнее отсчитывать время, масса человеческого организма, в котором физиологические процессы протекают гораздо медленнее. Так зачем лететь? Я предлагаю тебе более простой и дешёвый способ: ложись на пол, мы накроем тебя какой-нибудь доской и залезем на неё все, сколько нас тут есть. Ручаюсь, ты начнёшь жить медленнее! Хорошо, если ухитришься хоть один вдох сделать за два-три часа…

Кто-то расхохотался. В светлом проёме люка мелькнул хохолок Кочеткова.

— Ты опровергаешь основы теории относительности! — услышал Горов его задиристый ломающийся басок.

— Нисколько: я ведь не опровергаю, что масса тела начинает увеличиваться, когда его скорость приближается к световой? Нет, ребята? Не опровергаю. Я свято верю и в сокращение масштабов тел при таких скоростях, — они, конечно, сплющиваются в направлении движения. Но я хочу показать тебе, Кочетков, что не всё обходится одинаково благополучно для элементарных частиц и для тел при одинаковых условиях: если мю-мезон, летя сквозь атмосферу в гравитационном поле планеты, сплющится, если его «часы» замедлятся, удлинится срок его жизни в десятки, пусть в тысячи раз за счёт десятикратного увеличения массы, — это ему нипочём. Но когда дело доходит до тел, имеющих сложную структуру… Ты представь: что будет с твоим кораблём, с тобой самим, когда сзади вас будет подпирать чудовищная энергия, а набирать скорость, соответствующую этой энергии, не позволят законы гравитационных полей? Лепёшка! Блин. Я предлагаю тебе для опыта: зажмём тебя в тиски и пошлём «в будущее». Надеюсь, ты учтёшь остаточную деформацию?

— Но ведь Эйнштейн… — уныло затянул было Кочетков.

— Ничего подобного! — горячо перебил Саркисян. — Эйнштейн здесь не при чём: всё это выдумки досужих популяризаторов и фантастов. И зачем это? Чтобы краснеть, выслушивая поучения далёких потомков, собственных пра-пра-правнуков? Лететь в будущее имеет смысл только для настоящего, а из того полёта, который ты предлагаешь, даже если бы он и мог осуществиться, обратного пути нет. Вот если бы найти способ заглянуть в будущее, не уходя из настоящего, «без отрыва от производства», тогда…

— Есть одна… странная идея, — Горов узнал мелодичный голос Мэри. Ему подумалось, что девушка никогда не робела перед ним и его присутствие не помешает ей высказать вслух свою «странную идею».

Действительно, его появление было замечено только Алахвердиевой и Саркисяном, — остальные напряжённо ждали новой гипотезы, одной из тех, что сделали имя Мэри широко известным за пределами их собственной лаборатории: девушка высказывала иногда такие предположения, что перед ними становились в тупик учёные на других спутниках. Она предлагала загадку за загадкой, не ожидая ответа на прежние. Горов иногда упрекал её в непоследовательности, но Мэри только вздыхала, и Горов ясно видел, что её живой, беспокойный ум уже захвачен какой-то новой проблемой… И Горов прощал ей всё, по собственному опыту зная, что найти и сформулировать проблему в науке по рой гораздо труднее, чем решить её, — лишь немногие умы способны видеть и указывать людям препятствия, которые рано или поздно встретятся им на пути к цели… Что-то она теперь предложит, какую загадку? И кто сумеет решить её?

— Вы говорили об Эйнштейне, — тем же задумчивым, ровным голосом продолжала девушка, — и мне почему-то вспомнились его слова: «Это драма, настоящая драма идей!» Вы, конечно, знаете, что он имел в виду, — драма, которая разыгралась между основными положениями теории относительности и теории квант.

Напомни, — тихонько попросил Коробов. Девушка повернулась к врачу.

— Теория относительности опровергла гипотезу мгновенного дальнодействия Ньютона, ввела понятие о конечности скоростей во всех вообще физических процессах и явлениях. Если помните, Ньютон предполагал, что силы тяготения, свет и другие процессы мгновенно распространяются на любые расстояния. Эйнштейн доказал, что это не так: между началом и концом любого процесса всегда есть какой-то промежуток времени… И вот появились кванты: оказывается, энергия излучается не сплошным потоком, а крохотными порциями, квантами. Фотон — это тоже порция, квант энергии. Мы не знаем порции энергии меньше фотона, а потому заявляем, что её и быть не может: не может существовать полфотона, четверть фотона и так далее, — фотон рождается сразу, рождается таким, как он есть. Иначе говоря, его рождение и смерть протекают мгновенно, вне времени…

Мэри оглядела всех, ещё выше подняла брови, будто сама удивлялась этой «драме идей». Люди внимательно слушали. Горов, тоже крайне заинтересованный тем, что последует за таким многообещающим вступлением, выпрямился, подался вперёд.

— А ведь фотон — это физическое явление, — продолжала девушка, — это процесс. И конечно же, вполне материальный процесс, который должен иметь начало, кульминацию и конец… а их-то почему-то и нет. Значит, либо выводы теории относительности не соответствуют действительному положению вещей, либо… фотон существовал раньше, но ни мы, ни наши приборы не могли его обнаружить.

Несколько секунд длилось молчание, которое нарушил Горов.

— Допустим. А где же он был?

В положительном времени, — чуть растягивая слова, ответила Мэри. Теперь поднял брови Горов, а вопрос, который он собирался задать, предложил Джамбаев.

— Ты говоришь «в положительном»… Я понял — не в нашем времени, да? А наше — какое?

Мы живём в отрицательном времени, — уверенно сказала Мэри. — Все текущие на наших глазах процессы в природе объединены одним общим признаком — это вычитание либо деление, что по-существу одно и то же. Вы знаете: разлетаются прочь от какого-то центра все видимые нами галактики, разрушаются горы, стареют организмы, распадаются радиоактивные и даже некоторые стабильные элементы включают радиоактивные изотопы… Наше Солнце «худеет», наша планета вращается всё медленнее… Характер времени должен определяться сущностью текущих в нём процессов. Но одновременно в нашем мире, в том же пространстве протекают процессы концентрации — протекают в положительном времени. О них-то нашей науке известно ещё очень мало — почти ничего. Мы знаем, что и в наше время рождаются звёзды, но понятия не имеем о том, как это происходит. Мы уверены, что и сейчас где-то образуются тяжёлые и сверхтяжёлые элементы. А теперь вспомните гипотезу Наана: «пустоты не существует». Если представить себе атомы в виде шариков, то каждая пара их будет соприкасаться только в одной точке. Между атомами как будто должна образоваться пустота, но мы ведь отлично знаем, что нет пространства без материи. Допустим, пространство это заполнено энергией, квантами. Но ведь и кванты проще всего мыслить себе в виде шариков или дисков, которые тоже соприкасаются в какой-то точке, — и снова между ними «пустота»: ведь квант — это что-то наименьшее, у нас не окажется в запасе частиц, которые можно было бы запихнуть в образовавшиеся щели. Значит…

— Значит? — хором повторили несколько голосов.

— Остаётся допустить только одно: если античастицы — позитрон, антинейтрон, антипротон, как и фотон, появляются из «пустоты» и исчезают в «пустоте», они там уже были, туда и отправились. А к жизни в нашем отрицательном времени их вызывают мощные потоки энергии… И вот она, эта моя идея: мы ищем антимир, мир, в котором атомы состоят из позитронов, вращающихся вокруг антипротонов и антинейтронов, ищем где-то в глубинах Вселенной, а в действительности он… внутри нашего собственного мира, но существует в другом, положительном времени. Атомы и антиатомы соприкасаются друг с другом не в одной точке, а проникают друг в друга…

— Невозможно! Глупости! — вскакивая с кресла, заорал Саркисян. — Об аннигиляции забыла? Позитрон, столкнувшись с электроном, уничтожит его и себя, образует гамма-лучи, а соседство протона с антипротоном — это вообще… вообще… — Саркисян даже задохнулся от негодования, развёл руками, потряс шевелюрой и сел, так и не найдя слов.

Мэри, склонив голову набок, внимательно смотрела на него, слов но изучая, а Горов невольно залюбовался девушкой: он был уверен, что сейчас под этим высоким и чистым лбом идёт напряжённая работа мысли, — но как она умудряется не хмуриться, не выдавать своего волнения?

Однако же вот мы с тобой не уничтожаем друг друга, улыбнулась девушка. — И знаешь, почему? Нас разделяет некоторое расстояние, и ничто не мешает каждому из нас придерживаться своей точки зрения.

Самолюбивый Саркисян воспринял эту аналогию как намёк на его тугодумие, обиженно умолк. Мэри, казалось, прочла его мысли, и улыбка её стала ещё светлее.

Напрасно обижаешься, Вартан: ты не понял меня. Просто я хотела напомнить тебе о громадных расстояниях, которые разделяют крохотные электроны и позитроны. Галактики, насчитывающие сотни миллиардов звёзд, входят друг в друга, словно тончайшие кружева, столкновения между звёздами — величайшая редкость. Такую же устойчивость могут приобретать и взаимодействия между атомами и антиатомами, проникающими друг в друга: вероятность столкновения электрона и позитрона оказывается ничтожно малой… Впрочем, это всегда можно проверить, высчитать. Разумеется, чем тяжелее атом, чем больше нуклонов входит в состав его ядра, — тем выше вероятность таких столкновений. Это мы и наблюдаем в радиоактивных элементах, где взаимодействие между атомами и антиатомами приводит к рас паду и выделению громадной энергии. Мне думается, что при определённом «утяжелении», при получении искусственным путём всё более тяжёлых трансурановых элементов, последует новый качественный скачок: во взаимодействие вступят ядра атомов и антиатомов, начнётся аннигиляция… Ты уже не сердишься? Вот и хорошо… Но я забралась с этими рассуждениями совсем не туда, куда собиралась, и моя идея совсём не в этом. Я только хотела помочь Пете улететь в будущее, не развивая этих ужасных скоростей и не покидая стен вашей лаборатории.

— А что я должен сделать? — как-то совсем по-детски спросил Кочетков. Горов подавил улыбку.

Мэри внимательно посмотрела на Кочеткова, потом перевела взгляд на Горова, — она будто не решалась произнести вслух то, о чём думала. Горов понял, кивнул ободряюще: «Это же только игра — игра в гипотезы!»

— Есть люди, которые так же легко и просто воспринимают события, текущие в положительном времени, как мы — в отрицательном. Два времени текут навстречу друг другу… Мне кажется, Петя, что если в тебе, в твоём разуме и чувствах есть хоть искра способности ориентироваться, видеть в положительном времени, при сильном желании это может сослужить большую службу…

Горову показалось, что в мозгу его сверкнула какая-то ослепительно точная, верная мысль, но он не успел ни схватить, ни развить её. Стараясь сосредоточиться, он прикрыл глаза, опустил голову. Но откуда-то вдруг появились совсем другие, непрошеные мысли, с назойливостью крохотных буравчиков принялись сверлить мозг: «Там — Саммерс… Он ждёт решения».

Тяжело поднявшись, он прошёл среди притихших, напряжённо прислушивающихся к собственным мыслям людей, и снова ему показалось, что его ухода никто не заметил.

Ни один из членов «клуба одиннадцати» не знал того, что знал Киви, ни один из них не был подготовлен к тому, чего ждал и во что не верил молчаливый ихтиолог.

Вот почему, когда над океаном блеснул яркий огонь, Киви бросился разыскивать капитана. Одна и та же мысль неотступно сверлила его мозг: «Негодяи! Значит… посмели! Посмели!»

Ничего не видя и не слыша вокруг, он метался по кораблю, стараясь как можно скорее отыскать Грифса — своего единомышленника, капитана и хозяина «Везувия», вместе с которым они решились пойти на это рискованное, но, по глубокому убеждению обоих, совершенно необходимое предприятие.

Поиски ничего не дали. У Киви создавалось такое впечатление, будто капитан умышленно избегает встречи с ним: везде его «только что видели», но куда он направился — никто не мог сказать достоверно.

Киви не задумывался сейчас над тем, что капитан стремится сделать всё возможное, чтобы предотвратить гибель «Везувия», — но что может сделать один человек в таких обстоятельствах? Первый помощник отдавал из рубки управления весьма толковые распоряжения, и капитан довольно ухмылялся, прислушиваясь к уверенным интонациям его голоса, однако сам решил находиться в самом ответственном месте — поближе к реактору.

Здесь и нашёл его в конце концов Киви.

— Посмели! — выпалил наконец он мучившее его слово.

Капитан сочувственно кивнул.

— Я тоже не верил в это.

Потом они многозначительно помолчали.

— Больше всего меня беспокоят манипуляторы реактора, — сказал капитан. — Оборудование поставляла компания «Дженерал Электрик».

— Нужно было заказать Советам, — вздохнул Киви.

— Да, — согласился капитан.

Капитан и Киви, не отрываясь, смотрели на борьбу машин, старающихся выровнять корабль балансирами. Их взгляды были красноречивее слов: оба прекрасно понимали, что если корабль перевернётся, последует взрыв реактора.

Капитан первый понял, что надеяться не на что. Он посмотрел прямо в глаза Киви и сказал:

— Я остаюсь. Постарайтесь выкарабкаться. — у вас хватит на это сил. Только быстро. Расскажите всем.

Киви ничего не ответил. Он знал, что уговаривать капитана бесполезно. Поэтому он молча пожал протянутую руку и взлетел на верхнюю палубу.

Как раз вовремя: корабль уже вставал на дыбы, громадная волна нависла над головой… Киви быстро огляделся вокруг, постарался ухватиться за конец троса, крепящего к палубе понтоны, но в это мгновение крен увеличился настолько, что Киви не удержался на ногах и, ударяясь о палубные надстройки, о бухты канатов и тросов, кувырком полетел куда-то вниз. Потом уши резанул яростный, оглушительный свист — это прорвались газы из реактора, а ещё через секунду весь корабль содрогнулся. Киви почувствовал, как какая-то сила приподнимает его над палубой, несёт над волнами и швыряет вниз, в воду. Последнее, что он ощутил перед погружением, — обжигающее дыхание раскалённого воздуха.

Киви решил, что будет держаться под водой как можно дольше. Но на нём не было маски и уже минуты через две он понял, что должён во что бы то ни стало глотнуть свежего воздуха.

Поднявшись на поверхность, Киви не поверил своим глазам: вокруг, до самого горизонта, ничего не было видно… Не было ни корабля, ни зловещей тучи ядерного взрыва. Только волны и ветер оставались в огромном мире, в котором затерялся крохотный человек, решивший, что он должен спасти свою жизнь, чтобы выполнить последнее желание капитана, — рассказать другим людям о чём-то очень важном…

Киви был отличным пловцом, и, очутившись на поверхности, он стал спокойно и деловито бороться с волнами. Одновременно он старался отыскать подходящий предмет: если бы ему удалось найти кусок дерёва, способный поддерживать на поверхности хоть часть его веса, он счёл бы себя почти в полной безопасности.

Но сколько он ни оглядывался, вокруг по-прежнему ничего не было видно, кроме косматых валов бушующего океана. Это было выше понимания Киви: ещё никогда ему не приходилось слышать, чтобы после кораблекрушения на поверхность не всплывали хоть какие-нибудь обломки.

Правда, это было необычное кораблекрушение и вызвали его особые причины. Как бы там ни было, факт оставался фактом, а Киви с детства был приучен подчиняться и приспосабливаться по мере сил к фактам, как бы тяжелы они ни были.

Он закрыл глаза, расслабил мышцы и, на несколько минут отдав себя во власть волнам, принялся размышлять. Постепенно он представил себе примерный район катастрофы, но, как ни старался, не мог вспомнить, чтобы поблизости находился какой-либо островок. По-видимому, Лоуссон просто соврал — Киви не помнил, чтобы радары спутников засекли невесть откуда появившийся остров. Это могла быть просто атомная подводная лодка, пополнявшая запасы свежего воздуха, запустив реактор, она испарила огромное количество воды и скрылась…

Нет, островов или рифов никогда не было и быть не могло в этом районе. «Везувий» шёл удлинённым маршрутом, и Киви знал об истинных причинах отклонения от курса…

Да, тратить силы на продвижение куда бы то ни было не имеет никакого смысла. Их следует тратить только на то, чтобы как-нибудь продержаться на поверхности до утра, а там видно будет. Всякий здравомыслящий человек только так и поступил бы на его месте, так поступил бы и Нодар… Почему он вспомнил сейчас о председателе клуба этих мальчишек? Кажется, он настоящий парень: ни разу Киви не видел в его глазах насмешки — только внимание и уважение. О, Киви не умеет и не любит говорить много, зато он умеет прекрасно видеть и слышать. Нодар… Где-то он теперь? Будет просто глупо, нелепо, если такой человек погибнет. Говорят, он коммунист… Ну и что ж? Раньше он думал, что видел всё, а в действительности оказалось, что не видел очень и очень многого: в его жизни ещё не было человека, который вызвал бы в нём такие же мысли и чувства, какие сумел вызвать этот внимательный, смуглолицый, очень славный парень… Но что бы он сделал, оказавшись на месте Киви? Что вообще можно здесь предпринять?

Если уляжется ветер, с восходом солнца можно будет осмотреться, — он всё ещё не допускал мысли, что ему не удастся найти какой-нибудь обломок… А потом?

Вот именно, — а что же потом? Куда плыть? И зачем плыть? Он хорошо понимал, что жить ему осталось совсем немного. Даже если его подберёт какой-нибудь корабль, ему же не вылечиться: там, в районе катастрофы, он получил громадную дозу радиации, и теперь лучевая болезнь исподволь, неслышно делает своё ужасное дело… Собственно говоря, он уже умирает; он начал умирать с того самого мгновения, как его тела коснулись раскалённые газы, а потом с каждым часом, с каждой минутой пребывания в заражённой двумя ядерными взрывами воде доза облучения всё увеличивалась. Строго говоря, Киви уже мертвец — живой мертвец, организм которого уже ничего не усваивает, — в нём начались необратимые процессы, он только отдаёт, отдаёт всё, что было накоплено в течение всей жизни, разрушается. Сознание ещё продолжает работать, но придёт время, когда даже мозг перестанет повиноваться… Что ж, Киви готов к этому, но ему очень хочется, чтобы это случилось лишь после того, как он выполнит желание капитана, — расскажет людям о том, что произошло здесь, в океане, что произошло с ним, Киви, с множеством пассажиров и пятьюстами матросами «Везувия», с его славным капитаном…

Для этого только и стоит ещё цепляться за жизнь, стоит бороться с волнами, стоит напрягать зрение, высматривая на горизонте какой-нибудь корабль, яхту, лодку, людей. И он, Киви, сделает всё от него зависящее, чтобы довести до конца начатое дело!

Неожиданно он увидел, как в уходящей ввысь тёмной громаде мелькнуло что-то белое. Когда очередная волна вынесла его на свой гребень, Киви, вглядевшись, понял, что метрах в двадцати перед ним человек.

Добраться до него не составило большого труда. Киви узнал Ли. Но он тут же понял, что силы ему придётся тратить не только на то, чтобы самому держаться на поверхности: спасательный снаряд, которым воспользовался китаец, находился в предельно плачевном состоянии.

— Умеешь плавать?! — крикнул Киви, сильно сомневаясь, что его слова будут услышаны.

Ли, печально улыбнувшись, покачал головой.

Киви нахмурился.

Он прекрасно знал, что борьба за жизнь в таких условиях совершенно бессмысленна. Лишённый движения и управления снаряд — это балласт, толкать который перед собой просто некуда. Может быть, он без особенного сожаления бросил бы этого странного парня, который пренебрегает искусством плавания, но одно обстоятельство неожиданно изменило ход его мыслей: машинально ухватившись одной рукой за снаряд, Киви отметил, что тот не теряет плавучести. Это рождало новые надежды. Теперь он будет иметь возможность хоть немного отдохнуть…

Кажется, впервые в жизни ощутил Киви чувство неловкости. Но тут его осенила новая идея; ему показалось, что она подсказана молчанием китайца и тем впервые изведанным чувством смущения и какой-то ещё неосознанной вины… Почему снаряд испорчен? И насколько испорчен? Нельзя ли что-нибудь предпринять?

Киви в совершенстве знал оснастку рыбачьих шхун, моторную группу. Поверхностный, беглый осмотр снаряда вселил в него самые радужные надежды: он понял, что достаточно срастить тросы, выправить лопасти гребного винта, и крохотное судёнышко снова окажется на ходу.

Но управление там, внутри, в руках этого желтолицего парня… Захочет ли он плестись еле-еле, подвергая себя болтанке в волнах? К тому же ему придётся нести гораздо больший расход горючего, чтобы тащить эту двойную тяжесть… Не нырнёт ли он, почувствовав себя хозяином положения? И как угораздило Киви порвать маску!

Киви мучился сомнениями, а чудовищные волны молотили его уставшее тело. Но мысль работает даже тогда, когда человек готов потерять сознание от боли, от упадка сил. И Киви мысленно старался поставить себя на место этого парня: как бы поступил он сам? Ушёл бы, бросив на смерть выручившего его товарища?

И чувства его и сознание твердили только одно: «Нет. Нет, это совершенно невозможно!»

Всё ещё сомневаясь, финн пытливо посмотрел в глаза Ли. Тот слабо улыбнулся, и эта улыбка, отразившая мысли и чувства человека, в одно мгновение отбросила все сомнения Киви. Сердясь на себя, он дружески подмигнул Ли, потом принялся сращивать оборванные концы троса.

Это было очень трудно. Киви старался не обращать внимания на кровь, заливающую ладони, на нестерпимую боль в пальцах. Он работал, как одержимый, стараясь хоть этим заглушить неприятное чувство.

Наконец тросы были приведены в порядок, и Киви знаками попросил Ли опробовать их. Удивление, чувство глубокой благодарности отразилось на лице Ли. Он кивнул, знаками и мимикой стараясь выразить своё восхищение, но тут же с грустной улыбкой указал на панель управления двигателем…

Стальные лопасти винта долго не поддавались усилиям Киви. Даже его стальные мышцы были бессильны вернуть их в нормальное положение, — ещё никогда в жизни он не мечтал так о точке опоры! Наконец ему удалось найти такое положение, при котором его усилия приобретали максимальный эффект.

Киви не надеялся одним рывком выправить лопасть, он хорошо знал, что такое сталь. И он тянул на себя эту лопасть, с каждой секундой наращивая усилия, включая в это нечеловеческое напряжение всю силу воли, всю жажду жизни и веру в окончательную победу.

И воля победила! Киви почувствовал вдруг, будто металл перестал оказывать сопротивление, и позволил себе слегка ослабить мышцы. Ему показалось, что тело его вдруг сделалось удивительно лёгким, но он понимал — это всего лишь следствие длительного перенапряжения.

Лопасть только немного отогнулась, но уже вполне могла справиться с работой. И тут Киви вспомнил, что проделал только третью часть этого нечеловеческого труда: ведь оставалось ещё две лопасти!

Оказалось, что у него есть силы ещё на одну, а потом — на последнюю лопасть. И только после того, как Ли по знаку Киви включил двигатель, ихтиолог почувствовал себя совершенно разбитым.

Обхватив снаряд руками и ногами, он крикнул, что было силы:

— Довольно! Побереги горючее!

И уронил голову на руки… Теперь все его помыслы были направлены только на то, чтобы дышать. Дышать — это жить.

Ли не сказал ему, что может дышать всего лишь два-три часа: ведь это никак не изменило бы положения. Правда, в крайнем случае он может выбраться из снаряда и с таким же успехом держаться за него… Но тогда волна обязательно захлестнёт утлое судёнышко, оно мгновенно потеряет плавучесть. В результате вместо одного погибнут двое — тот парень, видно, совсем обессилел…

Нет, Ли умрёт молча, а тот пусть пользуется его снарядом. Нужно только дышать поменьше… Пореже… Лучше всего уснуть. Но разве это мыслимо при такой болтанке?

А Киви, казалось, одеревенел. Вцепившись в спасательный снаряд, он редко, прерывисто дышал.

Вот уже два, вот уже три часа носятся они по волнам океана, и Ли чувствует, что начинает задыхаться. Ему хочется встать, его бросает то в жар, то в холод, в голове поднимается какой-то звон, непрерывно течёт слюна. Рванув ворот рубахи, он приподнимается, ударяется головой о прозрачную стенку и, потеряв сознание, падает.

После своего страшного признания Саммерс вызывал у Горова не ненависть, а презрение, отвращение. Быть может, здесь сыграло роль утверждение Мэри — «на планете всё осталось по-прежнему». Быть может, Горов просто не научился ненавидеть: за всю жизнь ему ни разу не пришлось лицом к лицу столкнуться со смертельным врагом.

Джон сидел у стола в той же позе, уронив голову в ладони, и Горов несколько секунд помедлил у коммингса, зачем-то прислушиваясь к его прерывистому дыханию. Потом, сердясь на самого себя, решительно подошёл к креслу, громко стукнул костяшками пальцев по столу.

Саммерс вздрогнул, поднял голову.

«Спал?!» — возмутился Горов, но тут же увидел глаза Джона, — в них не было и тени сна. Горов сел, несколько секунд разглядывал его так, будто видел впервые. Потом заговорил — тяжело, устало.

— Если всё действительно случилось так, как рассказываете вы. Саммерс, вам нет и не может быть оправданий. Вы совершили величайшую подлость, перед которой меркнет даже сомнительная слава Герострата, и теперь несёте заслуженное наказание. Убить вас? Нет, это слишком мало и никому не нужно. Вы должны жить. Ещё точнее, вы обязаны жить. Жить для того, чтобы попытаться хоть в какой-то степени искупить свою вину перед человечеством, чтобы работать и бороться за его счастье. Вы очень виноваты, но не преувеличивайте свою вину: гораздо большую ответственность несут те, кто посылал в космос базу для бомбардировки планеты… Мы лишены связи, приборы наблюдения не позволяют нам судить об обстановке. То, что вы совершили, могло отбросить жизнь на миллионы лет вспять — уничтожить биосферу… Но она должна возникнуть снова! Какой же вывод следует сделать из этого, Джон Саммерс?

Горов напрасно ждал ответа несколько секунд, потом встал, прошелся по отсеку. В голову пришла неожиданная мысль: что если Саммерс совершил свой поступок, будучи не совсем… в здравом уме? Космическая психология — штука тонкая! И теперь — чёрт его знает, на что способен этот отчаявшийся человек? Может быть, следует немного его приободрить?

— Я понимаю, — снова заговорил Горов, — вас пугает астрономическая величина названной мною цифры. Но это — максимум. Это самое страшное, что может случиться. Никто из нас не знает истинной способности жизни к приспособлению. Будем оптимистами: вполне возможно, что живая клетка, приспособившись к условиям повышенной радиации, в кратчайшие сроки перестроит структуру хромосом, и на земле, рядом с качественно новыми, нарождающимися формами, некоторое время будут процветать старые… В том числе и человек! Это может случиться через сорок, через пятьдесят поколений, но всё-таки это произойдёт! Конечно, если бы ударные волны и громадные температуры не уничтожили лабораторий, научных центров, если бы осталась в живых армия учёных-биологов, наших с вами современников, человечество с их помощью гораздо быстрее и безболезненней приспособилось бы к новым условиям. Но… Итак, мистер Саммерс, отныне я буду вместе с вами нести бремя этой страшной тайны: не следует пока сообщать о случившемся сотрудникам, особенно женщинам. Сегодня же я под каким-нибудь предлогом приостановлю, а потом и вообще законсервирую работы по восстановлению антенны связи с планетой. Всё должно идти своим чередом, только работать мы должны будем ещё энергичнее…

Саммерс быстро поднял голову.

— Вы… Вы верите… мне?!

Горов пожал плечами.

— Я уверен, что вы постараетесь сделать всё, чтобы искупить свою вину перед людьми. Не так ли?

— Тогда… — Саммерс остановился в нерешительности, но, встретившись с вопросительным, спокойным взглядом Горова, решительно продолжал: — Тогда разрешите мне взяться за ремонт антенны! Я клянусь…

Горов поднял руку.

— Не нужно. Я верю вам, мистер Саммерс. Но я хотел бы, чтобы сейчас, оказавшись в роли стороннего наблюдателя, вы поняли до конца свою страшную ошибку, оценили свой безумный поступок.

— Вы говорите — «безумный»… Вы не верите, что я могу работать как человек вполне здравомыслящий? Вы считаете, что всё и вся, что противостоит вам и вашим идеям — безумие?

Горов тяжело вздохнул.

— Что бы сделали вы, мистер Саммерс, увидев на улице человека, размахивающего ножом?

— Позвал бы полисмена.

— А если бы его поблизости не оказалось? Разве вы не собрали бы вокруг себя смелых людей, которые помогли бы вам отобрать нож и отвести этого сумасшедшего куда следует? Ну? Вы молчите. «Есть власти…» А ваше дело — сторона? Но если сами «власти» начинают размахивать над головой человечества водородными бомбами?

— Да, меня обманули! — зло выкрикнул Джон, стискивая пальцы в тяжёлые кулаки. — Они всех обманули!

Горов отрицательно покачал головой.

— Сейчас слишком поздно говорить об этом. С сегодняшнего дня, с этой минуты вы должны трудиться для будущего. Мы будём помнить, что рано или поздно на нашей планете снова начнут творить и бороться разумные существа. Мы обязаны сделать всё, чтобы наш спутник принёс им как можно больше пользы. Тот из нас, кто останется жить последним, выберет подходящее место для посадки — где-нибудь на высоком плато — и время, будем надеяться, пощадит наш труд. Запасов пищи при существующем круговороте нам хватит на семьдесят-восемьдесят лет, а потом…

— У меня есть одна мысль, профессор, — робко сказал Саммерс. — Мне кажется…

— Слушаю.

— Не можете ли вы сказать, сколько спутников вращается сейчас вокруг Земли и Луны?

— Более сорока.

— И все обладают свободой манёвра?

— Да.

— Нельзя ли будет собрать их вместе? В один космический город? Освободятся резервы материалов и горючего, вместе соберутся много умных голов. На смену нам придёт новое поколение, которое дождётся, обязательно дождётся!

Горов кивнул.

— Да, так, по-видимому, когда-то поступили и марсиане. Быть может, их вынудили к этому другие причины, они преследовали иные цели, но факт остаётся фактом: история должна повториться ещё раз на памяти разумных существ… Это неплохая мысль. И, пожалуй, вы правы: нужно будет не приостанавливать, а всемерно форсировать ремонт антенны… Главное, не нужно отчаиваться. Конечно, вам предстоит пережить ещё немало тяжёлых часов, дней, может быть, лет… Всё это не так-то просто. Зато теперь у нас есть большая цель в жизни. Думайте только об этом, мистер Саммерс, думайте о будущем. Думайте о тех, кто остался на планете, кто борется за жизнь, — в огне, в волнах… Идите отдыхать, Саммерс.

И снова Горов остался наедине со своими мыслями… Было бы очень хорошо снова поговорить с Мэри…

Перед мысленным взором Горова, словно живое, встало лицо девушки… Она улыбается, задумчиво говорит что-то, а взгляд устремлён куда-то далеко-далеко, и глаза её чуть сощурены, будто она хочет рассмотреть что-то…

— Вы меня звали, Николай Иванович?

Горов вздрогнул, поднял голову. С экрана внутренней связи смотрели большие глаза Мэри. Неужели услышала? Он усмехнулся, покачал головой.

— Ты уже принимаешь даже мои мысли? Да, звал, девочка. Приходи…

…И снова они сидят рядом, но теперь Мэри рассказывает не о том, что видела она когда-то, до вызова Горова. Прикрыв глаза, застыв неподвижно в кресле, девушка тихо рассказывает о том, что делается на далёкой планете сейчас, в эти мгновения…

— Нодар не хочет принять меня, но я всё равно знаю: возле него какая-то девушка, они вдвоём среди скал, у подножия какой-то горы… Рядом плещется океан… Они уже в безопасности, а совсем недавно пережили большие потрясения. Посмотрим, что делается вокруг… Вот какой-то странный предмет в волнах — прозрачный, блестящий… Кажется, внутри него — человек… Другой человек плывёт рядом… Тому, который внутри, очень, очень плохо… А вот ещё… Девушка… под водой? Почему? Непонятно. Она чего-то пугается!..

Горов беспокойно заворочался в кресле, Мэри вздрогнула, открыла глаза.

— Что такое? Я ничего не могу понять, Николай Иванович… Кажется, с ними всеми случилось что-то очень неприятное. Но я ничего не могу сказать, пока Нодар не ответит на мои вопросы… Простите, Николай Иванович.

— Что ты, девочка! Спасибо. Есть старая мудрая пословица: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Но… знаешь, у меня к тебе большая и немного странная просьба… Не знаю даже, как и сказать тебе… Вот уж дурацкое положение! A-а, ладно! Вот что: я был бы тебе очень благодарен, если бы ты научила меня своему искусству… хоть немножко! Мыслимо это теоретически?

Мэри улыбнулась.

— Я много думала над этим, Николай Иванович. И вполне уверена: да, безусловно. Не знаю только, каковы ваши способности, каков будет результат… Но прежде всего нужно, чтобы вы поняли главное: здесь нет никакой «чертовщины», всё это можно объяснить, правда, не математически, но с естественно-научной точки зрения. Ведь вы — учёный, вам это условие совершенно необходимо, не так ли?

Горов кивнул.

— Совершенно правильно. Прежде всего я хотел бы знать вот что: может ли любой человек убедиться в том, что его мысли, его внимание почувствовал кто-то другой? Может ли он увидеть это собственными глазами?

— Да сколько угодно! — рассмеялась Мэри. Я иногда удивляюсь — как люди умудряются проходить мимо поразительных фактов, которые могли бы пролить свет на некоторые неясные вопросы, стать подтверждением странных на первый взгляд предположений… Конечно, в любой науке, в том числе и в этой новой, только зарождающейся области знания механизма «феномена пси», решающую роль играет эксперимент. Такой, в конечных результатах которого можно убедиться в любое время собственными глазами, если есть условия для опыта: два человека. Вы, Николай Иванович, старше меня, вы прожили большую жизнь… Неужели вам никогда не приходилось наблюдать, как оглядываются люди на улице? Неужели никто и никогда не оглядывался именно на вас? Вспомните, — вы идёте позади какого-нибудь человека, который чем-то заинтересовал вас. Смотрите ему в спину или в затылок. Расстояние между вами такое, что никак нельзя допустить, будто его обеспокоили ваши шаги, ваше дыхание и прочее. Кроме вас на улице ещё много людей… И вдруг этот человек оглядывается — оглядывается именно на вас! Что же произошло? Ответ может быть только один: какие-то излучения вашего мозга достигли этого незнакомого вам человека, вызвали ощущение тревоги, заставили повернуть голову. «Опыт», о котором я говорила, может проделать, как мне кажется, любой человек, — достаточно ему сосредоточить внимание на ком-нибудь, кто находится впереди него, идёт ли он по улице, сидит ли в кинозале или в театре… Разве вам никогда не приходилось слышать: «Я почувствовал, что кто-то смотрит на меня, и оглянулся»? Или так: «Я вдруг почувствовал, что здесь есть ещё кто-то». Нодар считает, что передаются не мысли, а их энергетические модели, закодированные в импульсах. Но они-то и вызывают аналогичные мысли и образы в мозгу другого человека, — ведь мы живём в одном мире, у нас, в основном, одни и те же понятия…

Горов поднялся, подошёл к иллюминатору, ткнул в него пальцем.

— Я — физик. И я совершенно не могу представить себе, каким образом мозг, этот, с позволения сказать, «генератор» умудряется посылать импульсы достаточной мощности, чтобы преодолеть почти сорок тысяч километров пустоты, электромагнитные и гравитационные силовые линии полей… Нет, не понимаю!

Мэри задумчиво посмотрела на звёзды.

— Да, это большой вопрос… Знаете, когда начинаешь думать обо всём этом, сравнения из ядерной физики напрашиваются сами собой. Вот и сейчас: быстрый нейтрон, обладающий огромной кинетической энергией, не в состоянии проникнуть в ядро, разбить его; а медленный, «тепловой», с успехом справляется с этой задачей… Почему? Короткие радиоволны принимаются на расстояниях гораздо больших, чем длинные… Здесь, по-видимому, универсальный закон природы: чем меньше волна, частица, тем меньше вероятность её столкновения, поглощения или отражения частицами вещества, тем больше шансов у неё добраться до цели… Правда, измерения качественных характеристик электромагнитных излучений мозга привели разных учёных к разным результатам, но все они в один голос утверждают, что электромагнитные импульсы, излучаемые мозгом, настолько слабы, что не в состоянии даже покинуть пределы черепа… А факты говорят обратное: не только покидают, но и воспринимаются другим мозгом! Другие импульсы, неэлектромагнитные: ведь они не «вязнут» в свинце, не глохнут в воде, их невозможно отвести в землю, мы не знаем пределов расстояний, на которые они могут распространяться… Вспомните: «природа бесконечна во всех своих измерениях, и электрон так же неисчерпаем, как и атом». Так сказал Ленин… Мы знаем, что есть электромагнитное поле, есть поле гравитационное. И всё? Неужели природа исчерпала себя в этих двух полях? С недавнего времени мы начали изучать ядерные взаимодействия, — оказалось, что поля там имеют неэлектромагнитный и негравитационный характер… По-видимому, существуют ещё не познанные нами движения материи в других силовых полях, и жизнь приспособилась к их законам, научилась использовать их в своих интересах. Пока мы только пользуемся — живём «на готовеньком», но наступит время, когда мы научимся управлять ими так же легко и просто, как управляем сейчас электромагнитным полем, как намерены подчинить себе гравитационные силы…

— Одну минуточку, — улыбнулся Горов, — ты говоришь «намерены подчинить»? А ведь они уже подчинены… электромагнитным полем!

Мэри удивлённо вскинула брови.

— Это как же?

— До смешного просто: вспомни, как движется ион? От анода к катоду, от плюса к минусу. А ион — это же атом! Он имеет инертную массу, но подчиняется уже не гравитационному полю, он не «падает» вниз, а движется слева направо, даже снизу вверх! Стало быть, если создать мощное электромагнитное поле вокруг даже значительной механической массы, можно вырвать её из подчинения гравитационному полю планеты, заставить перемещаться в электромагнитном!

— Но затраты энергии? — возразила Мэри.

— А плазменный шнур? Но это — уже вариант… Так ты говоришь, что любой человек в состоянии заставить другого почувствовать эти самые таинственные импульсы таинственного поля? Хм, любопытно… Впрочем, ты ведь почувствовала, услышала… Э-э, как бы это поточнее? Ну, в общем, поняла, что я зову тебя? Это произошло в тот момент, когда я действительно хотел, чтобы ты оказалась здесь… Ну что ж, попробуем. Действительно, наука не весьма сложная. Не знаю только — хватит ли у меня воображения?..

Очутившись в водовороте, который, казалось, вот-вот переломает ей руки и ноги, Мари сжалась в комок, закрыла глаза. Будь что будет! Но тотчас же она устыдилась: нет, так не годится! Где остальные? Где Нодар, Генрих, патер Брук, Светлана, Грэта? Где Лоуссон? Быть может, им нужна её помощь? В конце концов она жива и невредима…

Водоворот перестал вращать тело девушки, и теперь она почувствовала, как всё быстрее несёт её на поверхность. Поняв это, Мари снова раскинула руки и ноги, стараясь придать телу горизонтальное положение и одновременно воспрепятствовать движению вверх. В то же время она зорко осматривалась вокруг, надеясь увидеть кого-нибудь, — стремительно нарастало гнетущее чувство одиночества.

Конечно, её друзья здесь, в огромном океане, — невесть какая сила, но рядом с ними было бы куда спокойнее. Особенно, если это Нодар или Светлана… Подумать только: несколько дней назад они весело смеялись, напяливая маски и вышучивая преувеличенное, как им тогда казалось, «осторожничание» Нодара.

Мари глубоко вздохнула и улыбнулась. Этот рыжий верзила Лоуссон не давал ей покоя с первого дня плавания… Где он сейчас? Жив ли? Какие у него смешные рыжие баки! Нет, Мари никогда не сумела бы по-настоящему полюбить вот такого… А если бы сейчас он протянул ей дружескую руку? Что ж, это его долг, это ещё ни к чему не обязывает…

И вдруг откуда-то из мрака выплыла тёмная фигура. Вглядевшись, Мари едва не вскрикнула, поражённая странным совпадением. Из тёмной глуби океана показался Лоуссон! Вот они стремительно плывут навстречу друг другу, но… Странное дело! — Лоуссон едва кивнул Мари, словно случайной знакомой на улице шумного города, потом несколькими энергичными гребками отнёс тело вверх, вправо, и снова растворился в зеленоватых сумерках.

Мари закусила губу. Какая подлость, какая мерзость! Ей не было холодно, ощущение первого испуга прошло, она чувствовала себя совершенно нормально. Что будет — то будет. Зачем много размышлять о всяких ужасах и подлости человеческой? Всё равно, этим делу не поможешь… Но какой негодяй этот Лоуссон! Если бы только знали остальные…

Однако нужно было принимать какое-то решение. Мысль эта поразила Мари своей необычностью. Как же могло случиться, что она, Мари Пьялетти должна самостоятельно принимать какое бы то ни было решение? Пусть думают теперь те, там, наверху, — думают и решают, как спасти её, Мари Пьялетти… И тут она осознала, что «те» давно уже не наверху, а где-то глубоко внизу, что думать о чём бы то ни было они уже не в состоянии.

Мари приняла всё-таки самостоятельное решение, которое было одновременно и наивным и мудрым. Она совершенно справедливо предположила, что каждый человек, оказавшийся на её месте, будет чувствовать одиночество и не осмелится удалиться от места катастрофы до тех пор, пока не найдёт товарища или подругу. Правда, Мари уже встретилась с Лоуссоном, и встреча эта принесла ей мало радости… Не все же люди устроены одинаково? Кто-нибудь, оказавшись в таком же точно положении, захочет разделить с ней своё одиночество, свою участь… И Мари принялась неторопливо описывать большие круги вокруг того места, где, как она предполагала, опустился в пучину корабль.

Через несколько минут она увидела какую-то тёмную массу, поднимающуюся снизу, правее, а вглядевшись, чуть не закричала от радости, различив очертания человеческих фигур. Бросившись к ним навстречу, девушка ощутила боль в ушах от резкого повышения давления, но решила не обращать внимания на такие мелочи.

Люди, поднимающиеся снизу, не могли не видеть её, но, как ни странно, не проявляли никаких признаков нетерпения: они всё так же равномерно поднимались вверх… Трупы!

Она едва не потеряла сознание от ужаса, увидев остекленевшие глаза и оскаленный рот радиста «Везувия»…

Слева поднимался труп второго помощника, справа, снизу — вокруг! — поднимались ещё и ещё трупы людей со скрюченными предсмертной агонией пальцами, искажёнными лицами, раздробленными: черепами, опалённые, обугленные…

Мари бросилась наутёк. Девушке показалось, будто мертвецы устремились за ней вдогонку, будто вот-вот один из них схватит её за ногу, потянет вниз, сорвёт маску… Не отдавая отчёта в собственных действиях, она бросилась вверх, в волны.

И здесь, кидаясь от одной водяной горы к другой, стараясь продержаться на поверхности и одновременно как можно дальше уйти от страшного места, она вдруг с ужасом подумала о глубине, которая, как ей теперь казалось, кишела мертвецами.

Вдруг Мари почувствовала, что кто-то схватил её за ногу. Она завизжала так, что выдыхательный клапан на несколько секунд прилип к горловине патрона регенерации. Потом рванулась, что было сил, но тут же почувствовала, что и вторая её нога оказалась в плену. Кто-то с силой тянул её вниз, и уже через несколько секунд голова девушки оказалась под водой.

Открыв глаза, Мари выставила руки и бросилась вниз…

— Ты что, с ума сошла?! — крикнул Генрих, когда её искажённое злобой и отчаянием лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его маски. — Куда тебя несёт!

Мари отшатнулась.

Потом она долго не могла прийти в чувство, безропотно позволяя. Генриху тянуть себя вниз, а когда окончательно поняла происшедшее, разревелась.

Генрих был не один: метрах в пятнадцати под поверхностью их поджидали патер Брук и Грэта. Журналистка удерживала патера за сутану, не давая ему всплывать, хотя для этого девушке приходилось тратить много сил. Патер был в полуобморочном состоянии, и Грэта старалась дышать как можно реже, чтобы не увеличивать подъёмную силу… Незавидное положение!

— А ты молодчина: успела надеть ласты! — крикнул Генрих Мари, делая вид, что не замечает её состояния. — Теперь давай их мне. Мы разделим труд: ты сядешь на патера верхом, чтобы он не так быстро всплывал, Грэта будет тянуть спереди, а я — подталкивать сзади…

— А он… ещё живо-ой? — не переставая всхлипывать, спросила Мари. — Куда вы его тянете? Разве вы знаете, куда нужно плыть?

— Примерно, знаем! — бодро ответил Генрих. — Минут двадцать назад мы тут, неподалёку, имели свидание с акулой. Она так перепугалась развевающейся сутаны патера, что бросилась прочь. А я где-то читал, что испуганные акулы всегда бросаются в сторону, противоположную берегу. Стало быть, мы плывём к какому-то берегу, на который акула указала нам своим хвостом.

Мари наконец рассмеялась.

— Точный ориентир, ничего не скажешь! Значит, я должна сесть на шею достопочтенному? Вот так… На, снимай ласты, «двигатель»!

Настроение поднялось, и Генрих рискнул спросить:

— От кого это ты так улепётывала? Мне почему-то показалось, что ты намерена выцарапать мне глаза…

Мари коротко рассказала ему и Грэте обо всём, что произошло с ней, — о встрече с Лоуссоном, о трупах, о паническом бегстве. В свою очередь Генрих и Грэта рассказали Мари о собственных злоключениях.

Оказалось, что им удалось отделаться лишь незначительными ушибами и ссадинами. Потом Грэта обнаружила над головой чёрную сутану патера и заставила Генриха подняться за ним. К счастью, на патере оказалась маска, которая спасла его от смерти, но не предохранила от ударов волн. Не умея плавать, патер тотчас отдал себя на волю Провидения. Неизвестно, чем кончилось бы для патера это путешествие, если бы молодые люди дружными усилиями не стащили его вниз.

Патер Брук, придя в чувство, так испугался, что сдёрнул с себя маску, и если бы не своевременное вмешательство Генриха и Грэты, ему бы пришлось разделить участь большинства пассажиров «Везувия».

Возня с патером отняла много времени и сил. Генриху казалось, что вместе с силами уходят и надежды на спасение. Одновременно он видел, что девушки не понимают до конца всего ужаса их положения, всей безнадёжности, но не хотел посвящать их в свои тревожные раздумья.

— Теперь пусть отдохнёт Грэта, а ты впрягайся! — распорядился он, и Мари безропотно подчинилась. Однако не прошло и десяти минут, как она начала хныкать, капризничать.

— Отдай мои ласты, — гнусавым голосом требовала Мари. — Тебе-то хорошо… Я совсем не могу плыть без них!

В этот момент Генриху показалось, будто чуть левее их курса виднеется какая-то тёмная большая масса. Ещё не смея надеяться, он вытянул шею и, не говоря ни слова, обогнал группу, вырвался вперёд. Он боялся моргнуть, боялся обернуться, чтобы ответить на испуганный возглас Грэты — «Генрих, куда же ты?». Там, впереди, была земля, в этом он уже не сомневался!

Вернувшись, он сообщил остальным радостную новость. Девушки, схватив патера за руки, изо всех сил заработали ногами. Вскоре они уже отчётливо разглядели подводную часть острова, ощутили резкое повышение температуры.

Генрих, взглянув вверх, чтобы определить возможность выбраться на берег под ударами волн, заметил странный фосфоресцирующий предмет, который двигался в одном с ними направлении. Потом предмет этот как-то странно раздвоился, одна часть его осталась на месте, вторая приобрела формы человеческого тела. Человек отплыл в сторону, вернулся, снова проплыл вперёд, опять вернулся… Что бы это могло означать?

Несколькими энергичными рывками Генрих достиг поверхности и, вглядевшись, узнал Киви. Финн что-то кричал, указывая на неестественно изогнувшегося в спасательном снаряде человека, но что имённо — Генрих не мог расслышать. Преодолевая бешеное сопротивление волн, он подплыл к маленькому судёнышку и, узнав Ли, бросился к Киви.

— Что с ним?! — крикнул он, сдёргивая маску.

— Парень задохнулся! Он не умеет плавать. Нужно спасать!

— Что здесь у вас такое? — раздался вдруг совсем рядом голос Мари. Генрих повернулся к ней, указал на прыгающий в волнах футляр спасательного снаряда.

— Этот человек задохнулся, его нужно спасти! Это мой друг, понимаешь, Мари?

— Вскрой футляр, отдай ему свою маску.

— Уже думал. Не подойдёт — слишком велика.

— Отдай мою.

— А ты?

Не ответив, Мари сдёрнула с себя маску и, отдав её Генриху, поплыла к берегу брассом. Киви, молча и сосредоточенно наблюдавший эту сцену, бросился за ней, крикнув Генриху:

— Я спасу девушку! Спасай друга!

Снова надев на себя маску, Генрих нырнул под днище спасательного снаряда, нащупал заслонку аварийной кнопки, отодвинул её, нажал… Раскрывшийся футляр тотчас перевернулся, из него на руки Генриха вывалилось бесчувственное тело Ли. Отчаянно работая ногами, чтобы удержать голову друга над водой, Генрих принялся натягивать маску. Ему довольно быстро удалось справиться с этой задачей, но теперь он почувствовал, что израсходовал много сил. Тело Ли, ставшее вдруг ужасно тяжёлым, потянуло вниз, и Генрих не сопротивлялся. Он опускался рядом с ним, пытаясь развести сведённые судорогой руки друга, чтобы хоть как-то заставить лёгкие китайца принять живительный газ. Быть может, ему так и не удалось бы достичь этой цели, если бы Грэта, тянувшая за собой патера, не пришла ему на помощь. Вдвоём им удалось «раскачать» руки Ли, и вскоре Генрих с радостью увидел, как дрогнули его ресницы, приоткрылся рот…

Всё, что произошло в дальнейшем, походило на кошмарный сон. Продвигаясь к берегу, Генрих ни секунды не сомневался, что волны разобьют их о камни, как только они посмеют показаться на поверхности со своей ношей. И всё же он упорно плыл вперёд и вверх, увлекая за собой и Грэту. Теперь Генрих тащил тяжёлого патера, поручив Ли Грэте.

— Генрих, мы погибнем! — крикнула девушка, но он едва различил её голос в грохоте волн. По мере приближения к цели вода становилась всё горячее, но Генрих упорно продолжал двигаться вперёд, пока не понял, что перед ним — поток ещё не остывшей лавы… Это страшное открытие вселило в него мужество отчаяния.

— Оставайся здесь с патером, я вернусь за тобой! — крикнул он Грэте. Потом, взяв на руки тело Ли, пошатываясь, пошёл вверх по склону. С каждым шагом его всё ожесточённее швыряло из стороны в сторону, но Генрих будто слился воедино с безжизненным телом Ли, и, казалось, нет силы, которая могла бы заставить его выпустить свою ношу… Падая, он думал о Ли, поднимаясь, думал о Ли, прислушиваясь к зловещему шипению набегающей сзади волны, думал о Ли… Он принимал на себя десятки, сотни ударов, прикрывая своим телом беспомощного друга, не обращая внимания на боль во всех суставах, на тошноту, на головокружение… Он цеплялся за камни, чтобы не дать волне смыть себя обратно в океан, цеплялся, обламывая ногти. Упав в последний раз, поняв, что с этой секунды и Ли и сам он уже в безопасности, Генрих вспомнил об оставленных им патере и Грэте… Девушка неминуемо погибнет, даже если ей придётся выбираться одной!

Дивясь своей выносливости, он тяжело поднялся и снова бросился в громадную волну. Теперь он уже не думал, о том, что может погибнуть. Одна мысль сверлила его мозг, отгоняя прочь все сомнения и колебания: нужно победить, победить во что бы то ни стало! Нужно!

И Генрих вторично проделал весь этот страшный путь… Грэта всеми силами старалась помочь ему, но в конце концов обессилела настолько, что Генриху пришлось тащить и её. Эта двойная ноша прижимала его ко дну, но она же помогала устоять против натиска возвращающихся в океан волн. Когда Генрих уже терял сознание, чьи-то сильные руки вдруг подхватили его, кто-то разжал его пальцы, вцепившиеся в плечо Грэты. Подняв голову, он узнал Нодара…

А совсем рядом в это же самое время Киви ожесточённо боролся за жизнь Мари. Потеряв сознание после первого же удара о камни, девушка захлебнулась. Она погибла бы, но Киви успел вовремя. Подхватив на руки её бесчувственное тело, он сделал несколько отчаянных попыток вскарабкаться на почти отвесную стену, и всякий раз волна, словно издеваясь, слизывала его и сбрасывала в океан, грозя вырвать из рук тело девушки. Он понимал, что может погибнуть, если не откажется от своего намерения спасти Мари, но уже никакая сила не могла бы вырвать из его крепких рук ставшее вдруг бесконечнодорогим существо…

Снова взглянув вверх, на зловещую стену, Киви чуть не закричал от радостного удивления: там, наверху, на фоне звёздного неба, он увидел человека, размахивающего руками. Человек, безусловно, заметил их, но Киви тотчас же разочаровался, разглядев очертания жёнской фигуры… Однако прошло всего несколько секунд, и чувство разочарования сменилось безграничным удивлением — женщина бросилась в волны!

Киви снова поплыл к берегу, и через две-три минуты узнал Светлану. Она скользнула к ним с гребня ушедшей к стене волны, сняла маску.

— Плывите за мной! Что с Мари? Она не может сама?.. Не беда, я помогу. Туда, — там есть расщелина, можно будет выбраться.

Надев на Мари маску Светланы, они вдвоём втащили её на берег, на ту самую площадку, которая несколько часов назад приютила Светлану и Нодара.

Здесь собрались уже все, кому удалось спастись, — все, кроме Лоуссона, которого никто после Мари не видел. Ли окончательно пришёл в себя, патер Брук тяжело стонал, но никто не сомневался, что он будет жить. Все усилия сосредоточились на Мари. Больше всех старался Киви, сам нуждавшийся в серьёзной помощи. Но едва девушка открыла глаза, он тотчас смущённо отвернулся, отошёл в сторону.

Теперь Киви сделался просто наблюдателем и, наблюдая, поразился: неужели это те самые люди, которых он всего несколько часов назад видел на «Везувии»? Трудно было в этих избитых, окровавленных, шатающихся от усталости людях узнать элегантных, весёлых парней и девушек из танцзала океанского лайнера…

Было уже за полдень, когда, проснувшись, они увидели перед собой Лоуссона. Никто не знал, когда он пришёл, каким образом удалось ему спастись…

Опустившись на камни, Нодар попытался сосредоточиться. Сейчас, если удастся, он увидит Мэри… Знают ли уже они о том, что произошло на планете? Конечно! Тогда зачем скрывать от Ии то, что случилось с ними? Ведь он остался жив, — это уже немало… Что ж, пусть сестрёнка увидит всё его глазами… Вот ему показалось, что она откликнулась; но, странно, её слова и мысли обращены не только к Нодару, её слушают многие. Но о чём это она рассказывает? Да, гипотеза Хизанашвили…

«Что случилось у вас, Нодар? Что с тобой? Я видела тебя в крови…»

«Вы ещё ничего не знаете, На?»

«У нас нет связи: метеорит…»

«Да, я видел. Но и я знаю очень мало… Мы потерпели кораблекрушение, — взорвался атомный реактор. Кажется, спастись сумели только несколько человек. Теперь сидим вот на этом острове… И тоже без связи. Ты видишь?»

«Да. Обещай каждый день сообщать обо всём… О себе…»

«Обещаю, Иа».

Так закончился этот разговор между Землёй и космосом. Но ни брат, ни сестра не могли предвидеть, что слово, данное Нодаром, окажется невыполненным…

— Давайте подумаем, товарищи, как быстрее и эффективнее решить задачу, чтобы оказать человечеству большую услугу. Сделать это в космосе, из космоса — гораздо легче, чем находясь на планете… В программе наших работ есть тема: поворот земной оси вращения на несколько градусов. Пришло время для её детальной разработки, общее руководство возложено на меня. Я собрал вас, чтобы выслушать ваши предложения по существу. Но сначала вопросы.

Настороженным взглядом Горов медленно обвёл сотрудников. Люди недоумённо переглядывались. Неожиданно поднялся Джамбаев.

— Гипотеза Хизанашвили? — Горов вздрогнул, но тотчас справился с волнением, медленно наклонил голову. Джамбаев упёрся в стол кончиками пальцев, посерел, напрягся. — Зачем?!

— Зачем?! — повторили вопрос ещё несколько голосов.

Нет, не так-то легко спрятать за холодными словами подлинные мысли и чувства от людей, вместе с которыми не раз глядел в глаза смерти, испытывал радость побед и горечь разочарований… Нет, это просто невозможно! Но сказать сейчас… Всё? А что, собственно, «всё»? Ему самому ещё ничего достоверно не известно! Нет, тысячу раз — нет!

И Горов заставил себя улыбнуться.

Он был почти готов к этой «лжи во спасение», но не предполагал, что люди воспримут всё это так остро. А он должен был ожидать этого! Какое он имел право забывать, что у его товарищей остались близкие там, в большом мире? Какое он имел право жить только интересами порученной ему работы, — ведь для успеха её необходимо прежде всего хорошее настроение его товарищей, его помощников. Разве он один ставил опыты, анализировал, делал выводы? Как мог он забыть об этом?

Ни один настоящий учёный не имеет права забывать о конечной цели своей работы, о конечной цели усилий человеческого разума! Цель эта — счастье людей.

— Я подчёркиваю, — снова заговорил Горов. — Пока эта проблема носит теоретический характер. Но рано или поздно она неизбежно приобретёт чисто практический интерес. Вот основные соображения; во-первых, как известно, запасы полезных ископаемых в эксплуатируемых и вновь открываемых месторождениях далеко не безграничны: наступит время, когда химическая промышленность начнёт ощущать всё большую нехватку каменного угля, нефти, природных газов, а металлургия останется без руд… Во-вторых, несмотря на все старания агрономов, почва мало-помалу истощается; далее, в-третьих, в результате ядерных испытаний огромные пространства суши в большей или меньшей степени оказываются заражёнными радиоактивными веществами, имеющими весьма длительные периоды полураспада; в-четвёртых, наконец, недалеко то время, когда мы будем обязаны вплотную заняться перераспределением воды и суши в целях улучшения климата не только Заполярья, но и всей планеты в целом… Решение этой проблемы можно осуществить в два этапа: сначала необходимо найти и обуздать силы, способные остановить смещение полюсов; затем найти силы, которые окажутся способными действовать в противоположном направлении, силы, которые оказались бы в состоянии сместить земную ось вращения в заданном нами направлении, на заданную величину… Вспомните, когда-то, в период миоцена, в заполярных областях был субтропический климат. Сегодня на Шпицбергене добывают каменный уголь, — его плиты сохранили отпечатки растений субтропического пояса. Я думаю, над решением этой задачи стоит потрудиться…

Горов сел, обвёл взглядом присутствующих, подавил вздох облёгчения: в глазах, устремлённых на него, было внимание, доверчивость, работа мысли. Саммерс, забившись в самый дальний угол, напряжённо впитывал в себя обстановку, интонации, каждую секунду готовый к самому страшному… Снова поднялся Джамбаев.

— Мне кажется, сначала надо бы напомнить основные положения гипотезы Хизанашвили…

— Вот и напомни, — улыбнулся Горов.

Джамбаев беспомощно развёл руками.

— Я ведь астробиолог, многие науки забываются ещё со школьной скамьи… Но здесь есть его земляки.

Все головы повернулись в сторону Мэри Кикнадзе. Девушка покраснела. Горов кивнул, ободряюще улыбнулся.

— Это справедливо, Мэри. Твой замечательный соотечественник оказал человечеству неоценимую услугу, — тебе и рассказывать об этом. Такие открытия делаются раз в тысячу лет… Расскажи.

Мэри встала, и все вдруг увидели в строгом начальнике селенологической партии обыкновенную девушку, почти школьницу: она очень волновалась.

— Гипотеза Георгия Хизанашвили, — начала она, — действительно внесла много нового в науку, обогатила наше понимание сущности и следствий тектонических процессов, которые «смещают» материки, заставляя их становиться то океанским дном, то снова сушей. В чём здесь суть? Мы знаем, что почти в любом месте на нашей планете, даже в горах, можно найти отложения, которые свидетельствуют о том, что некогда здесь было морское дно…

И вдруг она как-то странно вздрогнула, прикрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Потом подалась вперёд и так же, не открывая глаз, продолжала говорить, но уже совсем, совсем тихо.

— А что там у вас… Нет связи… Каждый день будешь сообщать о себе?.. — Потом она, будто очнувшись, оглядела собравшихся, чему-то улыбнулась, продолжала прерванный рассказ по-прежнему спокойным, ровным голосом. — Некоторое время в геологии безраздельно господствовали две гипотезы. Согласно первой, материки периодически претерпевали вертикальные смещения — они поднимались и опускались в результате каких-то глубинных, тектонических процессов. Однако эта гипотеза не выдержала проверки фактами: геологи нигде не находили характерных изломов граничных слоёв. А раз не было следов деформации, не могло быть и речи о подобных смещениях… Вторая гипотеза пыталась объяснить чередование материковых и океанических отложений повышениями и понижениями уровня мирового океана. Но, как известно, эта гипотеза повисла в воздухе. Георгии Хизанашвили выдвинул третью, совершенно новую и, на первый взгляд, очень простую гипотезу, которой скоро суждено было превратиться в теорию. Он предположил, что не было никаких значительных вертикальных смещений материков, не было и повышения уровня океана — настолько, насколько этого хотелось бы защитникам второй гипотезы. Вместо этого он допустил, что положение оси вращения нашей планеты относительно звёзд не остаётся постоянным: она претерпевает некоторые смещения под действием различных сил. Уже во второй половине двадцатого столетия учёным удалось математически доказать влияние на положение оси вращения таких ничтожных, на первый взгляд, сил, которые возникают в результате смещения воздушных масс. Что же тогда говорить о влиянии землетрясений, о морских и океанских течениях, о тектонических силах? Таким образом, полюса не могут оставаться на одном месте… А теперь вспомним, что Земля — не шар, а геоид, что у полюсов она сплющена, и разница между экваториальным диаметром и расстоянием между полюсами составляет значительную цифру — более двадцати одного километра. Это глубина, в которой можно было бы с макушкой упрятать даже Джомолунгму! Если предположить, что в результате смещения оси вращения на несколько градусов Северный полюс начал двигаться в сторону Азии, то поверхность сфероида, обрисованная водами мирового океана, обнажит дно южной части Северного Ледовитого океана, но затопит часть Антарктиды. В основном, каждое полушарие можно условно разбить на четыре четверти, и тогда по диагонали будет наблюдаться регрессия и трансгрессия уровня океана, потепление и похолодание климата. В этом и заключается основная сущность гипотезы. Хизанашвили исчерпывающе ясно ответил на многие вопросы, разрешил многие противоречия, в частности, объяснил причины замедления вращения планеты, происхождение речных русел на дне морей и океанов, океанических отложений на материках и многое другое…

Девушка села, поднялся Кочетков.

— Но я совсем не представляю, где взять силы для такого «поворотика»? А если мы и найдём их, сумеем ли подчинить себе? А точка опоры? Уж не на нашем ли спутнике?

Горов кивнул.

— Я уже думал об этом. В принципе: запасов трансурановых, которые мы сумеем получить и сохранить по схеме Аллахвердиевой на всех спутниках, хватит, чтобы энергией аннигиляции изменить орбиту Луны. Сделать это можно будет серией взрывов. В свою очередь, гравитационное поле Луны отклонит земную ось вращения. Остальное — математика и механика… Это — один путь, космический. Есть и второй путь — земной; можно было бы растопить ледники Гренландии и Антарктиды, разложить эквивалентное количество воды на водород и кислород электрическим током… Но вы понимаете, что решение такой задачи под силу только объединённому человечеству, поэтому мы не будем заниматься её теоретической разработкой сейчас… И ещё одно. Следует всеми силами ускорить ремонт антенны связи с планетой. Ответственность за эту работу я прошу принять на себя нашего гостя, подданного Соединённых Штатов Джона Саммерса… В его группу войдут Аллахвердиева и Кочетков. Сделать это нужно быстро и качественно: мы должны знать, что изменилось за это время на планете.

Придя в чувство, патер Брук приподнялся, обвёл взором успокоившийся океан и молитвенно сложил ладони. Люди потупились: меньше всего хотелось им сейчас выслушать проповедь о всемогуществе и милосердии божием, с ведома коего, очевидно, свершилась эта катастрофа. Более того, всем им стало вдруг стыдно за патера, как может быть стыдно только за близкого человека, у которого помутился разум, и он начинает выделывать неприличные вещи.

А ведь ещё совсем недавно Мари охватывал священный трепет и она в молитвенном экстазе опускала веки, едва патер гипнотизировал её этим жестом. Всего несколько часов назад Лоуссон, этот скептик и циник, готов был признать бытие божие — единственный пункт в широчайшем диапазоне моральных устоев человека, который он избегал высмеивать. По-видимому, в его глазах цинизм такого рода был просто признаком дурного тона. А Светлана? Ведь когда-то она дала себе молчаливую клятву: всюду, где только предоставится возможность, опровергать, высмеивать, доказывать… Нодар с мудростью философа просто не замечал чужих религиозных воззрений и проявлений соответствующих чувств до тех пор, пока они не становились социально опасными. Киви никогда не ходил в церковь, но и не отрицал существования высшей силы, стоящей над миром, правящей людьми и их поступками. Он считал, что стоит вне религии и вне политики… Грэта верила по инерции, безрассудно, а Ли было просто некогда раздумывать над этим…

И вдруг сейчас общее чувство неприязни к патеру Бруку, стыда за него объединило столь разных людей. Почему? Они с удивлением читали этот молчаливый вопрос в глазах друг друга, пытаясь понять своё новое отношение к действительности. Неужели они так сильно изменились за несколько часов борьбы? Именно, борьбы! В борьбе они познали свои силы и возможности, пламя борьбы очистило их души и разум от скверны рабской морали, пытающейся оправдать собственное бессилие могуществом выдуманного существа.

Да, патер Брук молитвенно сложил руки и… не сказал ни слова. Он был ещё слишком слаб, слишком подавлен происшедшим и, что самое главное, он почувствовал вдруг, что мысли окружающих его людей совсем не соответствуют его, патера, мыслям… Теперь он просто смотрел в безбрежную, колеблющуюся даль.

Но вот плотина молчания, воздвигнутая дружными усилиями людей, прорвалась. Лоуссон решил, что на этом клочке Земли не может быть ни хорошего, ни дурного тона.

— Патер Брук, помолитесь за нас, — заговорил он голосом кающегося грешника. — Господь да услышит вас и да ниспошлёт рабам своим кусочек благодати… Скажите ему, что мы чертовски хотим жрать!

Силы, медленно возвращающиеся к патеру Бруку, позволили ему повернуть голову и послать Лоуссону взгляд, полный горького упрёка. На большее патер не был способен, к тому же он ещё не совсем разобрался в обстановке и считал, что одного взгляда священнослужителя с Лоуссона будет достаточно. Однако следующая реплика взбешённого его молчанием океанографа продемонстрировала патеру всю тщетность его надежд.

— Пока я добирался до этого дьявольского вулкана, я непрестанно молил небесные сферы, чтобы они отрядили в моё распоряжение парочку-другую архангелов, но…

Он вдруг осёкся, встретив колючий, презрительный взгляд Мари. Зябко пожав плечами, Лоуссон отошёл в сторону, но теперь встретился с глазами Нодара, укоризненно покачивающего головой.

— А зря ты затеял этот разговор, парень. Сейчас нужно действовать. Может быть, ты лучше подумаешь над тем, что нам делать прежде всего?

— Я заставлю его работать вместе со всеми! — сквозь зубы процедил Лоуссон, всё ещё чувствуя унизительное, холодное презрение Мари… Почему он тогда убежал от неё? Конечно, он испугался, что расчувствуется и не сможет бросить девушку в минуту опасности, когда гибель в равной степени будет угрожать обоим. «Зачем гибнуть и мне вместе с ней? — подумал он тогда. — Жизнь — это борьба за существование, в которой выживает и побеждает сильнейший». А теперь всё складывалось иначе: Мари тоже выжила, и Лоуссон снова оказался во власти её очарования.

Мысленно перебирая возможных соперников, которых Мари могла бы предпочесть ему, Лоуссон машинально загибал пальцы. Нодар? Нет, его сердце слишком занято Светланой. По-видимому, они без ума друг от друга. Их связывает к тому же единство взглядов, а это не так уж маловажно. Кто же остаётся? Киви? Ну, этот флегматик вообще в счёт не идёт! Генрих? Да, он был бы достойным соперником, если бы не питал, неразделённого чувства к Светлане… Ещё раз оглядев всех спасшихся, Лоуссон криво усмехнулся: трое женщин, шестеро мужчин… Не миновать драки!

Однако колющая пустота в желудке рано или поздно должна была отвлечь Лоуссона от бесплодных лихорадочных раздумий и направить его мысли на то, каким образом раздобыть пищу на этом вулкане. Отсутствие какого бы то ни было оружия, даже ножа, ставило океанографа в полный тупик. И всё же он не сомневался, что именно ему, а не другому, будет принадлежать честь открытия источника питания, источника пресной воды на острове. И эту первую пищу, первую воду он демонстративно положит к ногам Мари…

Лоуссон перестал грызть ногти, огляделся. То, что он увидел, заставило его широко открыть глаза: вся компания усердно копалась возле самой воды. Вглядевшись, Лоуссон удивился ещё более, — люди сооружали какую-то заводь с узким горлом. Даже патер Брук, подсучив широкие рукава сутаны, трудился во славу господа: он осторожно брал небольшие камни своими изнеженными белыми руками и относил их прочь, шествуя величественно и вместе с тем смиренно, как и подобает священнослужителю.

Сбежав вниз, Лоуссон схватил за плечи Киви, который, по всей видимости, распоряжался работами.

— Что это вы делаете?

Ихтиолог выпрямился, посмотрел на Лоуссона без всякого выражения и указал на узкую горловину искусственной заводи.

— Рыба.

Больше он ничего не сказал, полагая, что всё должно быть теперь предельно ясно. Ещё раз оглядев работающих, Лоуссон почувствовал неловкость. Ему следовало бы сейчас же немедленно заняться общим делом, но это было бы равносильно отступлению, падению в собственных глазах. Он готов был повернуться и уйти, но в это мгновение Киви сделал громадный прыжок и, погрузившись в воду, тотчас выскочил на берег с большой бьющейся в руках рыбой. Всё произошло так быстро, что ни Лоуссон, ни остальные не успели даже сообразить, что, собственно, случилось. Дальнейшее повергло Лоуссона в ещё большее смятение и замешательство: Киви «сделал заявку», — именно так определил бы его поступок всякий деловой человек, не только Лоуссон. Размахнувшись, он ударил рыбу головой о камень и бросил к ногам Мари.

— Нужно сварить, — сказал Киви таким тоном, как говорят у него на родине рыбаки, бросая своим жёнам какую-нибудь редкостную и вкусную морскую диковину…

Взгляд, которым Мари одарила Киви, не оставил бы сомнения даже в менее наблюдательном человеке, а Лоуссон считал себя очень наблюдательным. В Мари вдруг проглянула жена рыбака, — восторженную покорность и обожание можно было прочесть в её взгляде, чувство гордости собой, — уж не за то ли, что именно её отметил своим вниманием такой замечательный рыбак? Отважный, добрый — он и ей передаст частичку своей жизни, своей отваги…

Да, Киви «сделал заявку». Лоуссон мог бы теперь сколько угодно острить по поводу того, что Мари не удастся выполнить приказания своего повелителя, — этим уже ничего не изменишь. Он сам должен сейчас же немедленно сделать что-то такое, что перечеркнёт поступок Киви. Но что? Киви добыл рыбу. Он поймал её возле берега. Одну рыбу… О! Лоуссон наденет маску и подальше от берега поймает десяток… Тогда посмотрим!

Но ему не удалось осуществить свой план: едва он напялил на голову первую попавшуюся маску и шагнул в воду, как его остановил голос Нодара:

— Стой, парень! Ну-ка, назад!

Лоуссон задержался только для того, чтобы посмотреть на него и презрительно пожать плечами. Но едва он сделал следующий шаг, едва пригнулся, собираясь прыгнуть в волну, как Генрих схватил его за плечо.

— С ума сошёл? Нельзя!

Сдёрнув маску, Лоуссон круто повернулся.

— Какого чёрта? Почему вы меня не пускаете?

Генрих бесцеремонно положил ладонь на его рыжую макушку, с силой повернул голову в сторону океана.

— Смотри!

В нескольких кабельтовых Лоуссон увидел быстро мелькающий в волнах плавник акулы, неподалёку сверкнуло белое брюхо второго хищника.

— Тепло вулкана привлекает сюда массу планктона, — объяснил Генрих. — За ним идёт рыба, за рыбой — акулы. Теперь понял? У тебя нет ловкости Нодара или Киви. Лучше помогай нам. И если хочешь остаться жить, в будущем слушайся Нодара с первого слова.

Лоуссон швырнул маску на камни.

Да, положение у него незавидное: единственный источник пищи — океан, и тот надёжно охраняется прожорливыми хищниками. По-видимому, ему так и не удастся переплюнуть Киви. Ну и чёрт с ним, с ними со всеми! Всё равно Мари не сумеет сварить эту рыбину.

Но Лоуссон плохо знал жизнь: благодарность сделала Мари сообразительной и расторопной. Воспитанная в неге, взбалмошная, капризная девчонка только издали видела, как чистят рыбу. Она знала, что в рыбьем брюхе есть кишки, пузырь, другая гадость, при одном взгляде на которую её обычно поташнивало. А теперь она собственными руками должна их выбросить… Но для этого прежде нужно разрезать брюхо. Чем?

Мари беспомощно огляделась. Люди работали, будто не замечая её затруднений. И девушка вдруг почувствовала, что она не сможет сказать несколько самых простых слов: «Парни, дайте мне кто-нибудь нож…» Ведь нож может оказаться у Лоуссона! И она не сказала. Она взяла острый камень и принялась вспарывать им скользкое рыбье брюхо.

Наконец с большим трудом ей удалось выпотрошить рыбу. Несколько раз она больно укололась об острые кости, из указательного пальца левой руки капля за каплей сочилась кровь. С каждой секундой боль делалась всё нестерпимее… Однако Мари мгновенно забыла о ней, когда в её ушах, словно далёкое эхо, прозвучал голос Киви: «Нужно сварить».

Да, нужно сварить, — кто же станет есть сырую рыбу? Мари не знала, что рыбу можно есть и сырой, что, если хорошенько «отжать» её, полученной жидкостью можно утолить жажду, а если бы и знала, вряд ли попыталась бы испробовать это. И потому она принялась усиленно размышлять, как выполнить ей это главное распоряжение Киви — сварить. Взгляд её беспомощно скользил по лицам напряжённо работающих людей, — она ждала от них совета, но никто по-прежнему не хотел встречаться с ней взглядом. «У-у, противные, — подумала Мари, — неужели ни у кого из них нет ни спичек, ни зажигалки?» Но тут же вспомнила, что даже если бы ей удалось добыть огонь, на вулкане нет никакого топлива….

Взгляд её рассеянно скользнул вверх, к вершине, задержался на клубах дыма или пара, выбивающихся из расщелин на склонах. Брови Мари медленно поползли вверх, в глазах появилась радость. Да это же пар! Это, должно быть, такие же горячие гейзеры, как в йеллоустонском парке!

Мари подхватила тяжёлую рыбину и, гордо выпрямившись, ни на кого не глядя, не торопясь, направилась к ближайшему столбу пара. Посмотрев вслед девушке, Лоуссон сразу же понял по крайней мере две истины: Мари блестяще решила задачу Киви, доказав, что она может быть доброй подругой рыбака; Мари навсегда потеряна для него, Лоуссона…

Она вернулась минут через тридцать-сорок с волдырями на руках, но счастливая, улыбающаяся. Она положила рыбу возле Киви и только тогда, когда он кончил работать, сказала:

— Я всё сделала.

Конечно, ей хотелось сказать гораздо больше, но Киви и так всё понимал, — Мари была совершенно уверена в этом. Она была настолько поглощена своей нелёгкой победой, что даже не заметила, как огромная рыбина исчезает у неё на глазах. Одна только Светлана вспомнила вдруг о скромно сидящей в сторонке Мари.

— А что же ты, девочка? Разве ты не хочешь есть?

И она поспешила отдать Мари последний оставшийся у неё кусок несолёной, немного горьковатой, но удивительно вкусной рыбы, названия которой, по-видимому, не знал никто, кроме Киви.

Мощный электромагнит затянул внутрь тамбура тяжёлую пробку люка, и Саммерс остался один на один с бесконечностью. Золотистое сияние космоса показалось ему вдруг пугающим, таящим в своей бездне тысячи грозных неожиданностей.

Саммерс почувствовал, как противный мохнатый страх забирается в его сердце, как дрожат пальцы, лихорадочно нащупывающие кнопку сигнала возврата… И вдруг кто-то насмешливый, дерзкий, из самых глубин сознания задал вопрос: «Боишься умереть? А как же те?»

Целая буря мыслей и чувств — противоречивых, робких и настойчивых — поднялась в душе Саммерса. И в результате родилось одно коротенькое слово, подчинившее себе его разум, чувства, поступки: «Должен!» Да, он должен, должен во что бы то ни стало выполнить поручение Горова, потому что это — единственный путь возврата к людям, к жизни.

Оттолкнувшись от внешнего кольца, Саммерс послал тело к центральной гондоле, прямо в хитросплетение искорёженных метеоритом стальных прутьев. Отодвинув заслонку изотопной горелки и включив настройку кибернетического ремонтёра, Саммерс приготовился к работе. Ему предстояло пробыть на обшивке не менее полутора часов, потом на смену придёт Кочетков или Аллахвердиева… Но Джон твёрдо решил работать до тех пор, пока у него хватит сил. Если удаётся, он всё сделает самостоятельно… Конечно, в результате его работы экипаж спутника получит исчерпывающие сведения с планеты — и о происшедшем, и о его, Саммерса, роли… если найдётся кто-нибудь, кто сумеет передать эти сведения. Но об этом можно будет узнать и от экипажей других спутников. Да, он пройдёт этот путь до конца!

Кибер справился с восстановлением металлических конструкций и терпеливо дожидался указаний человека. Но теперь человек должен был работать уже сам — слишком грубы стальные пальцы машины, слишком сложной оказалась бы для неё программа действий. Саммерс убедился в этом, едва кибер отвинтил по его требованию крышку над полупроводниковой схемой.

Улёгшись на живот, Саммерс достал из бокового кармана-ранца запасные части, над которыми тридцать шесть часов подряд трудились Кочетков и Аллахвердиева, и принялся за дело. Он работал быстро, чётко, без панической спешки, рассчитывал каждое движение, придирчиво осматривал каждую пайку, каждую деталь. Джон Саммерс никогда ещё не подводил товарищей, людей, которые в него поверили!

Товарищей… А были ли у него раньше товарищи? Те, с которыми ходил к девчонкам, с которыми просиживал ночи в барах и кабаре, платя за выпивку и выслушивая комплименты своей щедрости и удачливости? Нет, они не были товарищами… Тогда, может быть, те, вместе с которыми изо дня в день готовился он к космическому полёту, тренируясь в центробежных ускорителях, в снарядах-катапультах, в страшных камерах-одиночках, куда не проникает ни один звук из внешнего мира? Да, с ними он делил трудности, горести, но… Всё это — только ради денег, не ради идеи, способной поддержать человека в самую трудную, критическую минуту!

Так кто же они, где они — товарищи?! Те, внутри, доверившие ему самое ценное — связь?.. Но какое же он имеет право называть этих славных ребят товарищами? Это ещё нужно заслужить.

Вдруг в нескольких метрах от себя, слева, Саммерс увидел ослепительную звёздочку, и почти тотчас в шлемофонах раздался голос Горова:

— Алло, Саммерс! Возвращайтесь немедленно! Радары засекли поток метеоритов по курсу. Вы слышите меня?

— Прекрасно слышу, шеф, — ответил Саммерс. — Работы осталось на несколько минут.

— Джон Саммерс, я приказываю! Немедленно!

Саммерс выключил внутреннюю связь.

И Горов решил ждать.

Наконец из динамика донёсся слабый шорох, покашливание — Саммерс снова вошёл в связь.

— Хелло, шеф, я закончил. Кибер завинчивает крышку схемы.

Горов подался вперёд всем корпусом, вцепился в подлокотники.

— Саммерс, сейчас же возвращайтесь!

— Я контролирую.

И снова глухой щелчок — Саммерс отключился.

Горов устало откинулся на спинку кресла.

Это же чёрт знает что! Будет ему жаль Саммерса, если тот погибнет? Жаль человека, который… Да, он, Горов, сейчас боится за него!

Щелчок динамика:

— Хелло, шеф, я возвращаюсь!

— Быстро, Джон, только быстро!

— Лечу! Я всё… А, дьяв…

Горов вскочил.

— Саммерс! Саммерс, отвечайте!

Из динамика — тяжёлый хрип, шипение, свист…

Горов бросился в отсек космических скафандров, оделся и, сняв электромагнитную защиту, вместе с воздухом выбросился из тамбура в космос, под дождь метеоритов… Горов подхватил бесчувственное тело Саммерса, но было поздно…

Оставив Саммерса в тамбуре, Горов вернулся в командирский отсек, включил реле настройки дальней связи. На экране мёдленно проступили контуры материков. Вот уже видны очертания больших городов, рек, озёр, горные цепи… Из динамика доносятся первые звуки — звуки родной планеты… Связь есть!

Люди! Сейчас мы услышим вас, сейчас узнаем, что произошло с вами! И вдруг — вой, свист, скрежет… Метеориты? Вонзясь в атмосферу на огромных скоростях, они ионизируют молекулы воздуха, создают непроницаемый для радиоволн экран…

Придётся ждать.

— Механизм автокаталитических реакций, развивающихся в организме в результате лучевого поражения, — говорил Нодар, обнимая за плечи Генриха и Ли, — пока недостаточно изучен. Но опыты, которые ещё в шестидесятые годы ставились учёными, дали поразительные результаты… Суть их вот в чём.

Он присел на камень, упёрся в колени смуглыми, крепкими руками. Генрих и Ли опустились рядом, остальные подошли ближе, боясь пропустить хоть одно слово.

— Брали три группы кроликов. Одной из них — контрольной — давали смертельную дозу радиации, пятьсот рентген. Все животные погибли. Вторая группа перед облучением подвергалась большой физической нагрузке — бег в третбане… И вот оказалось… — Нодар сделал паузу, оглядел внимательно слушающих его людей, поднял палец, — оказалось, что даже при увеличении дозы радиации в два и в три раза смертность среди животных уменьшилась почти на пятьдесят процентов! И, наконец, третья группа подвергалась физической нагрузке до и после облучения двойной смертельной дозой — до тысячи рентген. Выжило девяносто семь процентов животных!

— Атмосфера заражена! — закричал Лоуссон, теряя терпение. Заражены вода, рыбы, эти проклятые камни, на которых мы вынуждены провести свои последние часы. А всё это — смерть, смерть, смерть! Мы получили смертельные дозы радиации ещё там, в районе катастрофы!

— Нужно работать, — просто сказал Ли. И, видя, что Лоуссон не понимает его, покачал головой. — В короткий срок нам нужно решить чрезвычайно сложную и трудную задачу: мы должны жить быстрее. Только и всего.

Лоуссон криво усмехнулся.

— Почему-то раньше я был уверен, что вы более разумны. Вы что же, серьёзно считаете физический труд панацеей от всех бед? Посмотрим, кто из нас скорее протянет ноги на этом вулкане: вы, работая, или мы, не работая! — он посмотрел на Грэту, молчаливо приглашая её присоединиться, но девушка отрицательно покачала головой.

— Уж лучше работать…

— Труд, труд, труд! — закричал Лоуссон, воздевая руки. — Да что мы — кролики? Изнурительный физический труд! Но как, где, чем, что? Труд каторжников? Собирать камни, таскать их наверх и сбрасывать в кратер, чтобы вулкану было что выбросить нам на головы при первом же извержении? Нелепость! Друзья, я согласен с Нодаром: по-видимому, нам необходима физическая нагрузка. Но я предлагаю другое, разумное: спорт, любовь, добычу пищи! Это будет вполне естественно и, главное, осмысленно! Давайте называть вещи своими именами, рассуждать объективно. Здесь трое женщин и шестеро мужчин — прекрасный и вполне естественный повод для борьбы.

— Я исключаюсь! — поспешно сказал патер Брук, поднимая над головой руки. — Молитесь! Именем всевышнего заклинаю вас: молитесь! Не мудрствуйте, не упивайтесь несбыточными надеждами, ибо нет горше чувства, чем позднее сознание обманутых надежд… Молитесь, и смерть ваша будет лёгкой и спокойной!

Генрих не выдержал. Откинув со лба светлую прядь волос, он решительно заговорил:

— Мнений столько, сколько людей! В чём истина? Нодар и Ли проповедуют труд, Лоуссон — спорт и наслаждения… Где же истина, где выход? Нодар!

— Хотите знать моё мнение? Все вы в пылу спора невольно впадаёте в крайности. «Только труд, только наслаждение, только молитва»… «Только не труд, только не наслаждения, только не молитва»…

Светлана удивлённо подняла брови.

— Компромисс? Нодар — и вдруг…

— Не совсем так, — улыбнулся ей Нодар. — Борьба противоположностей в едином, жизнь, развитие — через борьбу! Всё должно оставаться на своём месте настолько, насколько это возможно. Всё, что есть в нас, что накопили мы в беге долгих тысячелетий, должно остаться с нами сегодня как единственное оружие и средство защиты, которое мы можем противопоставить смерти. Мы должны защищаться жизнью. Только так мы можем победить: борясь за жизнь, а не за стоические лишения в борьбе! Таково моё мнение.

— Это и есть Истина, — тихо сказал Генрих, а патер Брук в знак полного согласия наклонил седую голову.

Нодар, оставшийся по молчаливому одобрению людей и здесь председателем «клуба одиннадцати», на другой же день получил от Лоуссона иронический титул «губернатора острова святого Вулкана». Но по предложению Светланы и Ли остров был переименован в «остров Жизни», что же касается «губернатора», титул этот за Нодаром так и остался.

Мари сообщила, что на поверхности воды у берегов в течение одной только минувшей ночи каким-то чудом появилась масса водорослей. Решили собрать их как можно больше и просушить на солнце, чтобы приготовить хоть какие-нибудь подстилки: спать на голых камнях было трудно, наутро ломило всё тело. Киви уверял, что эти водоросли пригодны в пищу, если их соответствующим образом обработать и выварить в пресной воде. Однако само появление водорослей настораживало: Генрих высказал предположение, что они разрослись благодаря высокой радиоактивности воды. С его мнением согласились все, и водоросли решено было использовать только на подстилки, и то крайне осторожно.

Во время этой беседы над островом пронеслась стая птиц. Они почти скрылись из глаз, потом снова вернулись, опустились на камни и принялись деловито клевать обглоданные рыбьи головы, не обращая внимания на людей. Некоторые подходили совсем близко, а когда Генрих сделал резкое движение, две находившиеся поблизости птицы воинственно взъерошили перья и так защёлкали клювами, что он невольно попятился. Никто из присутствующих не сумел бы уверенно классифицировать этих пернатых. Размером с небольшую индейку, с ярким хвостовым оперением, сильными лапами и большим размахом крыльев, они были, безусловно, представителями флоры экваториального пояса. Завидев двух крохотных пойманных Грэтой рыбёшек, одна из птиц опустилась на колени к Светлане, потом прыгнула на плечо Нодара и, добравшись до рыбы, принялась с ожесточением клевать её голову.

Не прошло и нескольких секунд, как не менее десятка птиц оказались рядом. Вокруг двух рыбёшек закипело форменное сражение… Изловчившись, Нодар схватил за лапу ближайшую птицу, притянул к себе и сунул её голову под крыло. Его примеру тотчас последовал Киви, за ним Ли. Одна из птиц, сумевшая вырваться из рук Генриха, подняла крик, и через несколько секунд все остальные, перестав драться из-за рыбы, взлетели вверх.

— Четырнадцать штук! — торжественно объявил Лоуссон, подсчитав добычу. — На два дня мы обеспечены мясом.

— Нужно сделать силки, — сказал Нодар и усмехнулся. — В детстве я не раз получал трёпку от старших за то, что ловил разных птиц, в частности соседских кур. Так что навык у меня есть. Но нам следует подкармливать их рыбой.

— Значит, решили собирать водоросли? — спросила Светлана, поднимаясь. — Тогда давайте побыстрее: сегодня я намерена спать на мягкой постели.

Все встрепенулись, словно пробуждаясь от какого-то кошмарного сна. Конечно, нужно собирать водоросли! Нужно ловить рыбу, нужно мастерить силки, чтобы ловить птиц!.. Нужно сделать очень, очень многое, чтобы выстоять и жить…

…Уже засыпая, Нодар почувствовал смутную тревогу. Он приподнялся на локтях, прислушался… Камни подрагивали, откуда-то из-под земли доносился неясный шум… И вдруг перед глазами появилось лицо Ии — тревожный, ускользающий взгляд, вздрагивающие губы…

«Нодар, ты слышишь меня?»

«Да, Иа».

«А у нас неприятность: погиб Саммерс, он ремонтировал антенну связи с планетой».

«Я до сих пор не знаю, что случилось в мире, Иа. Помоги мне».

«Мы тоже ещё ничего не знаем — мешают метеориты. Но я видела: на планете всё осталось по-прежнему».

Снова вздрогнули камни, лицо сестры качнулось перед глазами Нодара, исчезло. Светлана, проснувшись, испуганным шёпотом спросила:

— Что происходит? Неужели… вулкан?

Нодар постарался успокоить её и забылся тревожным сном, просыпаясь от малейшего шороха…

Третий день на острове Жизни ознаменовался двумя неприятными событиями: во-первых, ожил вулкан, во-вторых, люди почувствовали первые симптомы лучевой болезни… Одновременно с началом прилива земля дрогнула, внутри горы что-то заклокотало, потом послышались частые глухие удары, из жерла вулкана вылетело несколько огромных каменных глыб, которые, к счастью, упали далеко в океане, подняв громадные столбы пара. До полудня землетрясение постепенно шло на убыль, но едва солнце оказалось в зените, началось с ещё большей силой.

Спасаясь от жара нагревшихся вулканическим теплом камней, люди вошли в воду по колено: заходить глубже было опасно из-за акул.

Часам к четырём вулкан успокоился, подземные толчки прекратились. Наскоро ощипав и сварив в струях гейзера трёх птиц, люди кое-как утолили голод, но жажда стала ещё нестерпимей.

— Меня тошнит, — объявила вдруг Грэта.

— А у меня болит голова, — сообщила Мари.

Нодар чувствовал страшную слабость, будто после долгой и напряженной физической работы. Крупные капли пота катились по его лицу, он чувствовал, как необъяснимое раздражение против всего и всех захватывает его с непреодолимой силой… Чего ради расхныкались эти девчонки? Кажется, договорились… Но о чём? Нодар попытался вспомнить, о чём, собственно, они договорились, — и неожиданно наткнулся на какой-то страшный провал в памяти. Постепенно из далекого, очень далёкого уголка сознания выплыли короткие, чёткие формулировки: «повышенная утомляемость, потливость, раздражительность, потеря аппетита, снижение памяти…»

Да, налицо все симптомы лучевой болезни. Это — первая стадия, первые грозные признаки. Потом может наступить кажущееся времённое улучшение, но болезнь навалится снова.

Но ведь они договорились! Теперь он наконец вспомнил то, что так упорно ускользало из сознания: бороться до конца! Бороться, даже умирая, бороться до тех пор, пока тлеет хоть искорка разума, пока есть хоть крупица сил для того, чтобы жить.

И Нодар заговорил, чувствуя, как много энергии отнимает каждое произнесённое слово. Больше всего ему хотелось сейчас лечь и ни о чём не думать, забыться, отдохнуть… Но он заставил себя говорить и с каждым словом, с каждой фразой чувствовал себя всё бодрее, всё увереннее: сила, которую он старался вдохнуть в людей, делала его самого сильнее, он снова осознал и почувствовал себя коммунистом, вожаком.

— Ну, вот мы и заболели… Наши знания, а не чувства, помогли нам предвидеть эту неприятность и наметить план борьбы. Мы приняли неплохую программу. Теперь нужно неукоснительно проводить её в жизнь. Вы сами понимаете — это только начало. Помните: сражаться до последнего!

Опёршись на локоть, Генрих поднял тяжёлую, будто налитую свинцом голову.

— Нодар, говори, что нужно делать?

— Думайте все! — потребовал Нодар.

— Нужно обезопасить себя на случай извержения, — заметил Ли, — Для начала я считаю необходимым выложить каменные барьеры с обеих сторон вон той скалы. Поток магмы, если он повернёт в нашу сторону, обогнёт скалу, которая укроет нас. Поток следует направить в океан под наибольшим углом.

— Да, это в первую очередь! — согласился Нодар, поднимаясь..

— Пусть патер с девушками ловит рыбу, а мы пойдём таскать камни…

Шатаясь от слабости, преодолевая мучительную головную боль и тошноту, люди принялись таскать камни к нависшей над площадкой скале, которая так недавно приютила их. Постояв несколько минут в нерешительности, Лоуссон присоединился к остальным. «Как-никак, — сказал он себе, — это осмысленный, необходимый труд».

Избавление пришло как-то незаметно: каждый раз, нагибаясь за очередным камнем, люди вначале чувствовали резкую боль в висках, каждый раз перед тем, как нагнуться, они ждали и боялись её… И вдруг она исчезла. Не все ещё поверили в своё «чудесное» исцеление. Наконец Генрих крикнул:

— Друзья! У меня прошла головная боль!

— А мою тошноту как рукой сняло, — сказал Ли.

Нодар улыбнулся. Он тоже почувствовал прилив сил и, что было особенно приятно, голод: первый признак выздоровления…

Нодар решил, что теперь можно играть отбой. Он подмигнул Киви, и вдвоём они быстро собрали оставшиеся водоросли, отнесли их наверх.

— Что-то не прибывает вода, — сказала Светлана, удивлённо глядя на Нодара. — Или сегодня прилив отменяется?

— Э-э, да у меня часы вперёд убежали! — ответил Нодар, сгибая в локте левую руку и сосредоточенно разглядывая узкую белую полоску кожи — всё, что осталось от изотопного хронометра. — Ничего, зато пораньше пообедаем… Ну, пошли.

Из-за горизонта медленно вырастала сизая громада тучи. Она темнела на глазах, увеличивалась, тонкая паутина молний оплетала её, и Нодару показалось, будто сквозь шум прибоя он различает даже отдаленное ворчание грома.

Что несёт с собой это новое испытание? Какой силы достигнет ветер, как далеко на берег станут обрушиваться тысячетонные волны? Не перебраться ли им повыше? Не сделать ли заблаговременно углубления, в которых может задержаться пресная дождевая вода? Хорошо ли укрыты просушенные водоросли?

Пошёл всего третий день их пребывания на острове, а кажется, будто прошли годы. Впрочем, это понятно: каждый час, каждая минута и секунда были до предела насыщены действием, борьбой, каждый миг оставлял в памяти неизгладимый след… И всё это — только начало, дальше будет неизмеримо труднее. Сумеют ли они найти в себе достаточно сил, чтобы жить? Справится ли он сам, сумеет ли подать пример остальным?

— Произошло несчастье, — заговорил Горов, глядя куда-то в сторону и избегая настороженных взглядов сотрудников. — Во время ремонта антенны погиб наш гость, подданный Соединённых Штатов Америки Джон Аллен Саммерс… Он умер честно… Встаньте, товарищи!

Минута прошла в тяжёлом молчании.

— Он отлично справился с работой, — сказал Горов, — но не выполнил моего приказа — не вернулся по первому требованию внутрь спутника. Джон Саммерс поплатился жизнью… Теперь мы имеем возможность поддерживать связь с планетой, и мы воспользуемся этой возможностью, как только спутник выйдет за пределы метеорного потока. По моим расчётам это произойдёт через пятьдесят шесть часов… Раньше мы не сумеем связаться с планетой из-за высокой ионизации.

— А связь с остальными спутниками? — спросил Кочетков. Горов неопределённо пожал плечами.

— Мы в центре потока. Придётся ждать.

Горов замолчал, молчали и остальные.

И вдруг страшный удар потряс корпус спутника, швырнул мгновенно ставшие невесомыми тела людей к стене. Уши резанул пронзительный свист, и Горов увидел то, что заставило его похолодеть: в верхнем углу отсека образовалась небольшая брешь, пробитая метеоритом. Драгоценный воздух быстро уходил сквозь неё в космос, уступая место лютому холоду… И вот уже заголубело вокруг, смерзаясь на глазах, воздух начал оседать вниз, вытягиваясь одновременно причудливой каплей в направлении отверстия… На людей, уже начавших задыхаться, повеяло холодом смерти…

Не отдавая себе отчёта в том, что она делает, не думая о последствиях, Мэри, которая находилась ближе всех к страшному отверстию, метнулась вперёд, зажала его ладонью, крикнула: «Держите меня! Готовьте пластырь…»

Да, её обязательно нужно было держать, — держать до тех пор, пока на смену мгновенно обмороженной, остекленевшей руке девушки можно будет поставить пластмассовый пластырь. Сердце гонит кровь к узкой, смуглой ладони, зажавшей пробоину, и кровь эта, натыкаясь на ледяное препятствие, толчками раздувает артерии, делая боль всё нестерпимее. Но Мэри не опускает руки, вцепившись в неё неподвижным взглядом, закусив губу.

— Я бессилен, — отводя глаза от немых, требовательных взглядов, сказал Коробов, когда Мэри отнесли в лабораторию. — Медицина ещё не решала подобных задач. Единственное, что я могу сделать, — заставить её ждать. Я погружу её в сон, в анабиоз. И будем надеяться, что там, в далёком будущем, наука сумеет сделать всё…

Наутро, заглянув в печальные глаза Мари, услышав жалобное «Пить… Хоть чуточку пить…», Киви взял маску и отправился в северо-западную часть острова — туда, где склоны вулкана обрывались в океан почти отвесной стеной. Оттуда три дня назад на помощь им бросилась Светлана, там, внизу, он боролся с волнами, спасая Мари. Это там Генрих вскрыл футляр снаряда, спасая Ли… Там затонула шлюпка-малютка.

Киви решил поднять затонувший спасательный снаряд, так как был твёрдо уверен, что найдёт в нём много полезных, совершенно необходимых вещей, и, что сейчас казалось ему самым главным, найдёт иониты.

Киви почувствовал вдруг, как бешено заколотилось сердце, участилось дыхание. Любовь? Но Киви никогда не понимал влюблённых, и даже теперь, если бы кто-нибудь спросил его о чувствах, которые он питает к девушке, он ответил бы, что Мари для него прежде всего — друг, человек. А потому не только он, Киви, но и всякий другой на его месте ради её спасения обязан поставить свою жизнь на карту.

У Киви не было никакого оружия, не было даже пружинного ножа, чтобы противопоставить этот единственный «зуб» десяткам оскаленных пастей и мощных хвостов шныряющих у побережья хищников. Если бы хоть немного уксусной кислоты! Разлагаясь, тело акулы выделяет экстракт сульфата меди и уксусную кислоту, — живые хищники, почуяв эти вещества, шарахаются прочь от своего мёртвого сородича… Их можно было бы обмануть, окутавшись облаком, в котором есть хоть малейшая примесь одного из этих двух веществ…

Надев маску, Киви подобрал большой обломок скалы, оплавленный вулканическим жаром, с трудом дотащил его до края площадки и, раскачав между ногами, сильным толчком послал вперёд тело как раз в тот момент, когда глыба готова была вырваться из рук. Летя вниз с пятнадцатиметровой высоты, Киви успел заметить, как вскипела вода от резких движений нескольких хищников, — заметив его падение, акулы бросились к предполагаемой жертве.

Но человек оказался хитрее: камень увлёк его на дно раньше, чем наиболее проворная из акул успела подплыть. Надеясь на лёгкую поживу, акулы одна за другой «пикировали» на Киви, но он чувствовал себя в относительной безопасности: для того, чтобы схватить жертву, акула вначале должна перевернуться на спину, но в таком положении она оказывается уже не в состоянии схватить ничего, что возвышается менее, чем на метр над дном. Киви внимательно наблюдал за всеми манёврами своих врагов, уворачиваясь всякий раз, как приближалась опасность. На его счастье, акулы затеяли между собой драку, потом, убедившись в недоступности избранной жертвы, принялись гоняться за появившимися вблизи косяками рыб. Когда поблизости не осталось ни одного хищника, Киви бросился бежать по дну.

С каждым шагом вокруг становилось темнее, всё меньше надежд оставалось разглядеть в зеленоватом сумраке двухметровый прозрачный футляр, механизм которого был ещё меньше, ещё короче…

И вдруг Киви заметил, как несколько правее того пути, по которому он до сих пор двигался, что-то поблёскивает. В то же мгновение в голову ему пришла мысль, что так могут поблёскивать только створки раскрытого спасательного снаряда, раскачиваемого теперь волнами. Победа!

Киви поспешил к спасательному снаряду. Радости его не было предела, когда он обнаружил маленький баллончик с сжатым воздухом: это было победой, спасением!

Забравшись в футляр, Киви нажал красную кнопку, и стронциановые батареи сработали безотказно. Створки захлопнулись, сжатый воздух в течение нескольких секунд вытеснил воду, и Киви взлетел вверх..

Нодар, Генрих и Ли, зайдя в воду по колено, подхватили снаряд, вытащили его на берег.

Киви быстро разыскал в багажнике под сиденьем аварийный запас, в котором оказались пакет с ионитами («на целую цистерну!»), концентраты витаминов, прессованный хлеб, соль, рыболовные крючья и масса прочих предметов, способных привести в восторг любого «робинзона».

Футляр был снова заполнен водой, и Киви торжественно опустил в него несколько ионитовых зёрен. Минут через двадцать питьевая вода была готова. Люди пили её жадными глотками. Но вдруг Ли рванулся к берегу, протянув руку в сторону океана.

— Смотрите! Что это?

Поблёскивая в косых лучах заходящего солнца, на поверхности воды быстро перемещался какой-то предмет. До него было не более пяти кабельтовых, но разглядеть его людям не удалось, — солнечные блики на волнах слепили глаза… Потом предмет начал удаляться и через несколько секунд окончательно исчез из виду.

— Кит? — высказал несмелое предположение Нодар и тут же сам отказался от него. — Откуда же этот металлический блеск? Киви, как ты думаешь, что это было? И что ты хотел сказать нам?

Но Киви не ответил: положив на колени Мари голову, он спал… Так кончился четвёртый день на острове Жизни.

«Тошнота, головокружение, сонливость… Частые кровотечения из носа и рта, утончение пальцев, высыхание кожи…» Всё говорило о том, что для патера Брука, Лоуссона и Грэты не осталось уже никаких надежд…

Но и остальные чувствовали себя плохо. Именно теперь, когда, казалось, всё начало налаживаться, когда люди на длительное время обеспечили себя питанием и пресной водой, наступил кризис. Здесь сказались и длительное нервное напряжение, и громадная физическая усталость. Лоуссон не желал признать себя побеждённым. Он вдруг вскакивал и принимался бегать по берегу, усиленно размахивая руками, делая дикие прыжки. Но проходило пять-шесть минут, и океанограф, задыхаясь, падал навзничь….

Тогда он начал перетаскивать с места на место тяжёлые камни, но вскоре оставил и это занятие. Прошло ещё несколько часов, и Лоуссон понял, что гибнет. Дикая злоба исказила его лицо, в глазах вспыхнул недобрый огонь. Вскочив на большой камень, он крикнул:

— Думаете, вы правы?! Чушь! Смерть скосит и вас, одного за другим! Так лучше уж сразу…

Не договорив, он махнул рукой и бросился наверх, к кратеру… Оцепенев, люди смотрели ему вслед, не в силах пошевелиться, выговорить хоть слово. Лоуссон срывался, падал, но продолжал исступлённо карабкаться. Наконец он достиг края кратера. Фигура его теперь чётко вырисовывалась на фоне светлого неба… Люди внизу затаили дыхание.

Вот он выставил вперёд руки и… Светлана закрыла лицо ладонями. Нодар, вскочив, сжал кулаки. Но что это?!

Лоуссон смотрит уже куда-то мимо кратера, прикладывая к глазам ладонь. Вот он машет руками, кричит что-то, потом стремительно бежит вниз.

Что случилось?!

— Там… Там… — задыхаясь, бормочет Лоуссон, — там они…

Нет, это уже не прежний Лоуссон, дерзкий и насмешливый: на глазах его — слёзы радости, и бежал-то он сюда только затем, чтобы поделиться с ними, со своими товарищами, какой-то радостной для всех новостью.

Что это?!

Едва покачиваясь на волнах, тускло поблёскивая металлической обшивкой, в каких-нибудь полутора кабельтовых. — громадная подводная лодка. На её палубе — люди, много людей… Часть из них рассматривает остров, несколько человек спускают на воду понтонную лодку.

Лодка медленно приближалась к берегу…

— Друзья, — прошептал Нодар, всё ещё не веря своим глазам, — они подходят. Они идут за нами.

Сбившись тесной кучкой, люди жались друг к другу, не сводя глаз с приближающейся лодки.

Лодка, замедлив ход, ударяется невидимым под водой носом о прибрежные скалы. Человек на палубе призывно машет рукой, что-то кричит, надрываясь… Но люди оцепенели, не находя в себе сил, чтобы сдвинуться с места: не сон ли это, не мираж ли?

Две глыбы одна за другой обрушиваются на лодку. Всплески воды у её бортов, столбы пара с громким шипением поднимаются вверх. Человек в белом резко отдёргивает руки от поручней, падает, и люди на берегу видят пятно крови на его кителе… Первой опомнилась Светлана.

— Друзья, чего же мы ждём! Скорей!

От кратера вулкана стремительно катится удушливое, плотное облако газа…

Поддерживая друг друга, люди бросаются в воду. Они знают, что позади — смерть, но ни один из них в этом последнем испытании не хочёт бросить товарищей…

Если пять дней, проведённых людьми на острове Жизни, казались им годами, то две недели на подводной лодке пролетели как несколько минут.

— Друзья, через несколько минут сюда придёт Андрей Петрович Нестеренко — человек, который спас наши жизни, — сказал Нодар. — Я думаю, что если мы расскажем ему о наших злоключениях, о своей борьбе, он не откажется стать членом нашего клуба.

— Я прошу слова! — сказал вдруг Киви, поднимаясь и вопросительно глядя на Мари. — Я давно хотел вам сказать, друзья, что всё это время вы глубоко заблуждались в одном весьма важном…

Но в этот момент в кают-компанию в сопровождении старшего штурмана вошёл капитан-лейтенант Нестеренко. Его левая рука, согнутая в локте, была ещё на перевязи, но щёки уже порозовели, полные, добрые губы растягивала улыбка, в глазах притаились смешливые искорки.

— Скучаете? А почему такое минорное настроение? Ну, расскажите же мне теперь о себе: врач сказал, что мне снова можно волноваться… Как это вас угораздило очутиться на этом окаянном вулкане?

Люди переглянулись. Потом Нодар в скупых, сжатых фразах изложил капитану всё, что произошло с ними на острове Жизни с момента гибели «Везувия».

Выслушав рассказ Нодара до конца, капитан помолчал несколько секунд, задумчиво барабаня пальцами по столу, потом заговорил, мёдленно покачивая головой.

— Да, не всякий выдержит подобные испытания. Что же, штурман, выходит, мы имели право рисковать ради спасения таких людей? — и он весело улыбнулся. — Так вот, друзья мои, могу вас обрадовать: войны не было! И, надеемся, очень надеемся, никогда не будет. Но, сдаётся мне, вы и сами до сих пор не понимаете, что с вами произошло. Дело в том, что правительства ряда государств с некоторых пор начали испытательные взрывы термоядерных бомб и ракетных снарядов без предварительного объявления о времени и месте таких испытаний. Во всех странах мира всё большее количество людей, до конца осознав, чем грозят такие испытания человечеству, делают всё возможное, чтобы сорвать их, как только дознаются о координатах во времени и пространстве. Они отправляются в предполагаемый район на прогулочных шхунах, фрахтуют для этих целей вскладчину даже крупные суда… По-видимому, ваш корабль шёл в стороне от обычных путей, а компания не информировала своевременно об этом отклонении штабы государств, проводящих такие испытания… То, что вы приняли за волну, поднятую взрывом, по всей вероятности, было цунами — обычной волной, поднятой землетрясением, во время которого появился и ваш вулкан. Может быть, здесь сыграла роль и ударная волна, — такое совпадение во времени можно допустить… Ну, а теперь, когда всё позади, вы будете чувствовать себя уже гораздо лучше.

Некоторое время люди молчали, подавленные услышанным, потом чувства гнева и ненависти исказили лица мужчин.

— Нет, цунами не могло бы поставить на корму «Везувий»! — уверенно сказал Нодар. — К тому же Генрих едва не ослеп от вспышки. Взрыв произошёл довольно близко от корабля.

— Это возможно, — кивнул Нестеренко. — Я думаю, со временем всё будет установлено достаточно точно… Вот теперь мне до конца ясен смысл странной радиограммы начальника девятого спутника, профессора Горова… Слушайте, — он вынул из нагрудного кармана кителя сложенный вчетверо листок, бережно расправил его на столе. «Всем, всем, всем, кто уцелел после катастрофы. Боритесь, люди, мы поможем вам…» Ну, и так далее. Но он-то с чего взял, что здесь, на планете, прокатилась война? Да, со временем всё разъяснится.

— Уж мы-то об этом позаботимся, — сквозь стиснутые зубы сказал Генрих. — Давно пора кончать эту идиотскую игру в самоубийц! Сегодня, к счастью, ещё не поздно, а завтра… Мы вернёмся в мир, чтобы сказать людям: проснитесь! Проснитесь, люди, проснитесь, пока не поздно. Не надейтесь на чудо, — боритесь! Не смейте забывать о самом страшном, что может случиться с нами каждую секунду… Но, чёрт меня побери, что хотел сказать нам ты, Киви?!

Киви неторопливо раскурил трубку, подаренную ему инженером-ядерщиком лодки, с которым он уже успел свести короткое знакомство, и, положив на стол сильные, жилистые руки, сказал:

— Бы это уже узнали от капитана. Я был одним из «демонстрантов». Я тоже уговаривал капитана свернуть немного в сторону… А он уговаривал нас… В общем, так мы все решили. Чтобы помешать. Но мы не успели дать радиограмму. Мы не знали точного времени — только дату и приблизительно место. Квадрат… Вот это я и хотел сказать. А остров не был заражён, — слишком далеко. И муссоны… Ли прав. Мы получили большие дозы в районе катастрофы, — ядерный взрыв да вырвавшаяся из повиновения реакция… Если бы к полученным рентгенам присоединилась радиация на острове, никто бы…

— Чего же ты молчал до сих пор?! — сердито перебил его Нодар. Киви пожал плечами.

— Нет. Я пытался…

Но тут он посмотрел на Мари и осёкся: девушка спала, положив на стиснутый кулачок белокурую головку и прижавшись к его плечу. Во сне она улыбалась чему-то.

Киви обвёл всех строгим взглядом, приложил палец к губам.

— Тс-с-с… Ей снится маленький Лори-фиорд. Друзья, это самое красивое место в мире…