Поле было небольшим, но отлично ухоженным. Сорняков среди колосьев не так просто найти. Хлеб уже созрел, со дня на день можно будет жать. Брен называл свои посадки хлебом, хотя это была не пшеница, не рожь, не ячмень и, вообще, ни один из известных Брену злаков. Дикий хлеб рос на мокрых местах и этим напоминал рис, хотя ничто больше его с рисом не роднило. Но он растёт, колосится, зёрна веские, что ещё надо? Значит, хлеб.

Местные хлеба не сеяли, и огородов у них не было. Перебивались охотой и рыбалкой, драли все возможное дикое произрастание на лесных полянах и вдоль берега реки. Именно там колосился дикий хлеб, который Брен старался окультурить. Юртовщики ходили, сбивали зёрна палками, варили в горшках и ели в те дни, когда охота бывала неудачной. Запаса на чёрный день не делали.

Самого Брена туземцы приняли радушно, выделили место и помогли поставить юрту по образцу своих собственных. Когда Брен взялся строить балаган и коптильню для мяса и рыбы, то и тут новые соседи пришли на помощь, хотя у них никаких амбаров и в заводе не было.

За несколько лет Брен побывал во многих поречных поселениях, так что худо-бедно, язык понимал и в новом племени прижился без труда. Удивляло лишь полное нежелание жителей делать запасы на зиму. Брен ловил на удочку рыбку, коптил её и угощал соседей. Те ели с удовольствием, но сами выстроенную коптильню обходили стороной. Зерно распаривали в горшке и ели кашу. А чтобы испечь хлеб или хотя бы пресные лепёшки — этого у них не водилось.

С утра Брен собирался заняться полем: посмотреть, будет ли срезанный сноп держать колосья, или всё зерно высыпется разом, но к нему зашёл Чимга — ближний сосед, и позвал на рыбалку. Разумеется. Брен согласился, поскольку на здешней рыбалке ему быть не приходилось. Местные брали рыбу с лодки, удочек у них не было. Так что рыбалка обещала быть любопытной.

— Только у меня никаких снастей нет, — предупредил он. — Как я буду рыбачить?

— И не надо. У тебя всё получится.

Вдвоём в лодке они выгребли к противоположному берегу, где река образовывала длинные отмели. Там Чимга сложил вёсла на дно лодки, а сам встал на носу с острогой в руке. Через минуту он подал знак, указывая вниз. Брен глянул, куда указывал напарник. Там смутно маячила огромная рыбья тень.

Чимга ударил острогой. Вода вскипела, окрасившись кровью. Раненную рыбину с трудом перевалили в лодку.

«Хороша рыбка, — подумал Брен. Не меньше пуда потянет, а верней, что полтора. Жаль, что второй такой будет не взять. Шум мы подняли на всю реку. Теперь рыба уйдёт в ямы; лови её там…»

В этот миг Чимга вновь ударил острогой, и в лодке забилась ещё одна рыбина, размером не меньше первой.

Далее рыбалка стала напоминать однообразную работу. Лодку сносило по течению, Чимга, если рыба казалась недостаточно крупной, осторожно подталкивал её концом остроги, чтобы она не мешалась под рукой. А порой следовал удар, громкий плеск, и ещё одна рыбина, названия которой Брен не знал, ложилась на дно лодки.

Через час Чимга сказал:

— Довольно, а то лодку утопим.

Брен протянул весло, предусмотрительно вытащенное из-под груды битой рыбы, и лодка бодро побежала к жилому берегу.

— Тебе сколько рыбы надо? — спросил Чимга.

— Мне одну такую рыбину на неделю хватит. К тому же, я тебе в работе не помогал. Сидел на корме и глаза пялил.

— Не скажи. Ты очень хорошо помогал. Без тебя я бы ничего поймать не сумел. Рыба заметила бы тень лодки и немедленно ушла бы на глубину. А ты сидел спокойно, и ей было спокойно. Вот такой рыбёшки тебе хватит?

Рыбёшка была в длину больше двух метров, острый нос выдавал родство с осетрами.

— Такой, более, чем хватит.

— Тогда через часик я её к тебе занесу. А пока с остальной добычей разберусь. Только потом отдыхать можно будет.

Выбрав рыбу чуть меньшей величины, чем прочие, Чимга мигом распотрошил её и рассёк на несколько кусков. Брен не мог понять, как можно так ловко управляться каменным ножом. Ведь он подарил товарищу стальной клинок, но тот предпочитал пользоваться камнем.

Несколько собак и кошек собрались вокруг лодки и ждали своей доли. Чимга подвинул к ним разделанную рыбу и животные сразу накинулись на подарок. Ни малейших ссор между ними не было.

— Пусть поедят, — сказал Чимга. — а то если они останутся голодными, то могут влезть в лодку и перепортить весь улов.

От юрт уже спешили женщины с тележками, везти к домам пойманную рыбу. Мужчин не было ни одного. Вот чему Брен не уставал удивляться. Мужчины, жившие в селении, ходили на охоту и рыбалку, били зверя, ловили в реке рыбу. Больше они не делали ничего, даже поломавшийся инструмент поправляли женские руки. И обсидиановые ножи, что лучшее стальных, делались женщинами. Женщины притаскивали из тайги грибы и ягоды, били кедровую шишку. Дрова и то заготавливали женщины, а мужики полными днями валялись на постелях. Как это у них получалось, Брен понять не мог. Столько спать — тяжкий труд.

Прибывшие женщины споро разобрали улов, повезли к юртам.

— Вечером приходите на угощение! — пригласили они добытчиков.

Завтраки, обеды и ужины мужчинам тоже дозволялись. Ради такого дела мужики поднимались с постелей.

Самую большую рыбину, трёхметрового осетра, который ещё подавал признаки жизни, Чимга отволок в сторону и водрузил на ёмкую тачку.

— Отвезу для Мукато! — объявил он, и женщины дружно склонили головы.

Теперь оставалось вытащить на берег и перевернуть лодку. На этом рыбная ловля считалась законченной и больше Чимга не делал ничего, если не считать подношений неведомому Мукато.

Слово это Брен слышал не первый раз. Вероятно, это было имя местного божества, которому приносились обильные жертвы. Когда у водопоя охотники перебили группу маралов, то заколотую важенку тоже отдали Мукато. И добро бы ему только охотничьи и рыбацкие трофеи доставались. Вот девушки пошли на болото за клюквой. Принесли три полных мешка. Один из мужиков сбросил полуденный сон, выбрал тот мешок, что побольше и понёс его в дар Мукато.

Так в большом и малом. Но при этом никаких жрецов и шаманов в селении не заметно. Никто не стучит в бубны и не дует в карнаи. Неудивительно, что Брену хотелось посмотреть, как Мукато принимает жертвы.

— Мне к Мукато можно? — спросил Брен.

— Любому мужчине можно.

Вот и ещё кое-что выяснилось. Женщина, которая таскает камни и рубит дрова, не имеет права приближаться к святилищу. А сонный мужик ходит туда запросто.

Брен впрягся в повозку и потащил жертвенную рыбу в гору. Дорога была плотно утоптана. Видно было, что по ней много ходили и возили дары Мукато. Никаких строений, хотя бы самых временных, на вершине холма было не заметно.

Последнее усилие, и Брен увидел крошечное озерцо, а скорей — лужу. Вода там была непроницаемо-чёрной и даже издали казалась густой, словно хорошо вываренная смола.

— Вот и всё… — Чимга напрягся и разом скинул осетра в тёмную глыбь.

Пару секунд туша держалась на поверхности, потом без кругов и брызг бесследно потонула.

— Оно там? — осторожно поинтересовался Брен.

— Кто?

— Мукато, оно там на дне сидит?

— Нет там никого, — Чимга широко повёл рукой. — Мукато, вот это самое, всё вместе оно и есть.

Брен пожал плечами, но дальше расспрашивать не стал. Придёт время, понятно станет и без расспросов.

Дома Брен обнаружил двух девушек, которые занимались разделкой рыбы. Если рыбину оставить, как она поймана, через день она затухнет, а жители селения вообще полагали, что всё нужно съедать немедленно, как оно добыто. Конечно, Брен обычаев не придерживался, мог и рыбу до завтра оставить, а мог и сам закоптить, но всё равно, приятно, когда к тебе приходят и, не ожидая особых просьб, помогают.

На вечер было назначено пиршество. Предстояло переесть всё, что наловили Чимга и нечувствительно помогавший ему Брен. По такому случаю можно обойтись без обеда, да и без завтрака тоже. Женщины трудятся, — твердил про себя Брен, — а мужики животы экономят.

Сам Брен живот сэкономил, как лишь перед самыми обжорными праздниками приходилось. Был бы он дома один — сумел бы чем-нибудь втихаря перекусить, а на глазах у двух помощниц жрать было неловко и приходилось терпеть. Особенно донимал аромат жареной рыбы, который разносился не меньше, чем на три дня пути.

«Неужели они собираются управиться со всем за один раз? — размышлял Брен. — Ведь утробы треснут…»

Хотя, когда после поимки маралов, стряслось мясное пиршество, всё было съедено к вечеру. Впрочем, тогда Брен бежал с угощения раньше и не знал, чем кончился пир.

На этот раз еды было больше, и никто из жителей стойбища даже не пытался делать запас хотя бы на один день. Закон гласит: пойманное и добытое должно быть немедленно съедено. Неумеренное обжорство сменялось самым строгим постом. Изредка случалось, что наготовленное не удавалось сожрать за один подход, и оно оставалось на следующий день, его никто не ел, излишки бросались собакам или просто вываливались в помойную яму. И никому в голову не приходило заготовить что-нибудь на будущее время. Хотя Брена, который коптил, вялил и сушил свою долю добычи, никто не осуждал. Человек чужой, обычаи у него странные, пусть коптит на здоровье.

Брен порой думал, что начнётся, когда наступит голодная пора. Дикий хлеб осыплется и уйдёт под снег, и даже, если снега не случится, не подбирать же его с земли по одному зёрнышку. Проходная рыба скатится в море, а ерши и пескарики, что останутся в реке, звания рыбы не достойны. Острогой их не возьмёшь, а сквозь сеть они пройдут, не заметив. Лесные звери откочуют вглубь тайги, подальше от мороза и пронизывающих ветров, водопой на реке будет им не нужен, осенью можно пить из любой лужи. Зимующая птица… сотню человек куропатками и рябчиками не прокормишь. По настоящему охотиться можно на кабанов, косуль, лосей. Но это не те животные, которые позволят себя безнаказанно брать. Их в лесу ещё найти надо, а они от людского шума уйдут куда подальше.

Но пока люди жили, не заботясь о завтрашнем дне. Даже юрты у них, насколько понимал Брен, были летними, не способными сохранять тепло во время январских морозов.

У самого Брена запасов было на всю зимую Единственное, в чём ощущалась нехватка, это вяленая рыба. Самодельной удочкой, да с берега, много не наловишь. Но после совместной рыбалки об этом недостатке можно было забыть.

Девушки-помощницы живо управились в коптильне, хотя прежде им не доводилось заниматься заготовкой осетровых. Но когда руки нужным концом вставлены, всё отлично получится. Заодно и порядок в доме навели, какой Брену не снился. А там подошло время пиршества, во время которого предстояло смолотить полторы тонны самой отличной рыбы.

Суматоха в селении царила ужасная. Есть собирались на улице, никаких столов приготовлено не было, только циновки расстелены на земле. Первым делом были вынесены глиняные жаровни, на которых шипели в жиру осетровые и лососёвые печёнки, икра и молоки. Пробовать такое Брену не доводилось, и он отдал жаркому должное, хотя и понимал, что это только начало. Затем последовали разные похлёбки, рыба отварная и жареная, пироги с визигой. Очевидно, в этот день хозяюшки успели сбегать за диким хлебом и потолочь его в деревянных ступах. Брен так и не понял, когда поварихи спроворили всё это. Было ещё что-то, что Брен не опознал и не упомнил. Несколько раз он отваливался отдохнуть и снова возвращался в обжорный ряд.

Другие едоки не отставали, но было ясно, что всё съесть не получится. Это же сколько отличнейшей еды будет выброшено завтра утром!

Наутро Брен уже не предавался печальным мыслям. Он, как и все мужчины селения, лежал в постели и переваривал.

Хлеб с окультуренного поля Броен сумел собрать и высушить. Всяких заготовок получилось — одному с большим избытком, на всю зиму и весну. Но это — одному, а рядом стоит селение, многие десятки людей, которые не запасли на зиму ни единого зерна. Невозможно жевать копчёную оленину, зная, что сосед умирает с голоду. И неважно, что он сам в этом виноват.

Не раз Брену представлялось, как он, разваривает в керамической посудине зерно, крошит туда вяленое мясо и оделяет соседей малыми порциями, чтобы на дольше хватило. Самое трудное — проследить, чтобы чуть живые люди не уносили нищенский паёк в жертву Мукато.

Согревала его мысль, исполненная надежды, что те, кто выживет во время весенней голодовки, на будущий год начнут делать запасы, а жертвы грязной луже станут приносить чисто номинальные. На тебе, боже, что нам негоже.

На деле всё получилось не так, как задумывалось.

В один из вечеров, когда мужчины уже поднялись после дневного сна, а время сна ночного ещё не наступило, Чимга появился возле юрты Брена.

— Завтра с самого утра мы переселяемся в тайгу. Ты пойдёшь с нами или останешься здесь?

— Даже не знаю. У меня здесь запасов на всю зиму, но только на меня одного. А чем люди там перебиваться будут?

— Ничем. Народ будет гинуть, что мухи по осени. Иной раз до лета половина людей не доживает.

Читать мораль о необходимости делать запасы было поздновато. Стравили всё ненасытному Мукато, теперь ждите голодной смерти.

— Я, пожалуй, останусь здесь, — медленно произнёс Брен, — а ты, когда совсем прижмёт, заходи, постараюсь поделиться, если, конечно, будет чем. Завтра с утра пойду вас проводить, чтобы знать, где ваше зимнее стойбище.

С утра, ещё до рассвета, все мужчины рода проснулись и отправились на поклонение Мукато. Тащили мешки, кульки с какими-то дарами, швыряли их, не разворачивая, в непроницаемую черноту. Жратвы там, конечно, не было никакой, но и то, что было, тонуло немедленно, исчезая с глаз.

Один из неудачливых охотников, сломавший неделю назад ногу, прихромал к самому урезу жидкости и опустил туда конец своего костыля. Постоял с полминуты и вытащил наружу уже не клюку, а жалкий огрызок. Калека довольно кивнул, швырнул остаток посоха на пожрание Мукато. Надо же, он и сухое дерево лопает, проглот окаянный.

У Брена в руке тоже была зажата палка. Многолетняя привычка из дома без трости не выходить. Осторожно окунул конец трости в липкую густоту, слегка перемешал. Чёрные капли стекали с обсосанной палки. С этой дубинкой Брен ходил несколько лет, она пересохла до невозможности, но всё равно Мукато растворил её.

В глазах собравшихся можно было прочесть одобрение. Народ полагал, что Брен принёс Мукато жертву.

Освободившись от даров, мужчины возвращаются в селение. Всюду царит страшный разгром. Большие горшки, глиняные жаровни, на которых готовилось угощение для недавнего пиршества, всё куда-то делось. Унести их вряд ли получится, значит, где-то спрятаны. А может быть, их и вовсе переколотили; с этих станется.

Калеке выдали новую палку, женщины взвалили на многострадальные спины узлы с вещами, и вся громада отправилась в путь.

Было неловко прогуливаться налегке, в то время, как женщины волокут неподъёмную тяжесть. Вмешиваться Брен не стал, чужие обычаи так просто не меняются. Он всего лишь срезал тонкую рябинку и изготовил новую палку взамен съеденной изголодавшимся Мукато. Брен привык ходить по лесу с палкой и не собирался отказываться от устоявшихся привычек в угоду какой-то грязной луже.

Затем подошёл к Чимге, который тоже шёл налегке.

— Куда мы, собственно говоря, идём?

— Нам не так далеко осталось. Там бьёт горячий источник. То есть, он не вполне горячий, а просто тёплый. Но он не замерзает даже в сильный мороз, что очень удобно; к нему можно ходить за водой, а не топить снег.

— Туда, наверное, всякие звери сходятся на водопой: косули, олени, а то и лоси.

— Поначалу так и есть, а уже дня через три такая прорва народа всех пораспугает, и они уходят, не знаю куда. К тому же, там волков много. Прошлой зимой мы одними волками питались. А волки — нами. Так и жили.

Питаться волками Брену отчего-то не захотелось, и, проводив уходящих ещё немного, он повернул к дому.

Тоскливое зрелище представляет собой посёлок, из которого ушли люди. Первый день Брен никуда не пошёл и ничего делать не стал. Завалился в постель, на славу выспался, потом долго лежал, воображая себя сонным местным мужчиной. Наконец, решил всё-таки, заняться делом.

Сначала захотелось зайти в селение, посмотреть, что жители оставило в домах, и как вообще был обустроен быт. Одно дело заходить в чужую юрту под строгим приглядом хозяев, совсем иное, пусть аккуратно и ненадолго побывать там полновластным повелителем. Ближе к вечеру можно заглянуть на гору, проверить, как будет обходиться лишённый ежедневных подношений Мукато. Первый день владыка лужи скорей всего, ничего не заметит, а вот потом он должен заволноваться.

Брен собрался и направился в посёлок. Там его ждал первый удар: посёлка не было.

Вчера, отправившись провожать уходящих, Брен не раз оглядывался назад. Пустые юрты стояли на своих местах. Вид у них был не праздничный, но следов разрухи не замечалось. А сейчас не осталось ни одной целой юрты, лишь бесформенные кучи даже отдалённо не напоминающие шкуры или пласты коры, которыми юрты были покрыты ещё вчера.

Брен торопливо кинулся к своему дому. Представлялось, что там он увидит такой же беспорядочный развал вместо всех построек, ещё вчера бывших жилыми или хозяйственными.

Однако, обошлось, юрта стояла на прежнем месте. Да и что с ней могло случиться, ведь он ночевал в ней и поднялся меньше получаса назад.

Брен зашёл в кладовку, она же коптильня, намереваясь отрубить кусок оленины для супа, и замер в растерянности. Здесь его ожидал разгром. Деревянные крюки, которые он вырезал, чтобы развешивать вяленое мясо и рыбу, пообломались и ничего не держали. И добро бы запас просто попадал на пол, нет, пласты осетрины и оленьего мяса растеклись, обратившись в неопрятную слизь.

Брен метнулся к обожжённым горшкам, в которые засыпал высушенное зерно. Ни зерна, ни горшков не было, оставались лишь комья сырой глины. И, конечно, зерно обратилось в ту же слизь, что и все остальные продукты.

Кричать, плакать, биться головой или кулаками — всё было равно бесполезно. Несомненно, бедствие, что обрушилось на Брена — дело рук Мукато, хотя у него и рук нет, и делать ничего Мукато не может.

А с кого ещё спрашивать?

Постанывая, Брен двинулся к поганскому святилищу. Он прошёл больше полдороги, когда его остановила простая мысль. Что он будет делать, когда доберётся к Мукато? Обругает его на всех языках ему известных? А Мукато поймёт или хотя бы услышит? Жертвы, насколько Брен понимал, приносились молча.

Касаться рукой чёрной жиж очень не хотелось. Что при этом случится — неизвестно, но почему-то Брен был уверен, что в живых он не останется.

Ударить поганца палкой? Пробовал уже. Палку Мукато с аппетитом сожрёт, и на этом всё кончится. Тоже самое наверняка будет с костью, ведь оленуху Мукато съел целиком, не выплюнув даже копыт.

А железо? — Брен мстительно усмехнулся. — Вряд ли Мукато прежде приходилось иметь дело с металлом. У самого Брена металл тоже было негусто, только то, что он привёз с собой. Несколько стальных прутьев, большей частью пошедшие на стояки для юрты, и две мелкозвончатых цепи по два метра каждая. Трогать прутья не следовало, без них юрта стоять не будет, а цепи свободно висят, ожидая, что им найдётся дело. Вот дело и нашлось.

Брен прошёл развалины селения и в растерянности остановился. Его юрта, которую он только что покинул, тоже лежала в развалинах.

Это конец, Мукато убил его с пол пинка. Первая же, по-настоящему холодная ночь погубит его. Дома нет, тёплая одежда погибла под кучей слизи. Теперь понятно, что уносили женщины в набитых кутулях. У них одежда есть.

У костра зиму не проспасаешься. Да ещё надо посмотреть, не сожрёт ли Мукато заготовленный хворост.

Самому тоже надо чем-то питаться. В лёгкой одежонке еды на раздобудешь. Среди грязи, в которую обратилась юрта, Брен раскопал целый медный котелок и клубок тонкой стальной проволоки. Из этой проволоки, откусывая помалу, Брен мастерил рыболовные крючки, в ту пору, когда пытался рыбачить с берега. Теперь предстояло изо всей проволоки сделать и крючок, и леску. Трудно, но можно.

Нацепить на крючок сонную лягушку и попытаться вытащить из подо льда щучку или судака. Быстренько отварить улов и съесть непременно в тот же день, как то требует строгий закон Мукато.

Закон Мукато! Эти слова заставили задохнуться от гнева. Он не собирается сдаваться перед грязной лужей. Мы ещё посмотрим, кто кого!

Вместо палки Бренн выдернул стальной прут, на правую руку намотал конец цепи и быстро направился к пригорку, где ожидал Мукато.

Древняя легенда гласит, что персидский царь Ксеркс, разгневанный тем, что море осмелилось разметать выстроенный через пролив мост, приказал выпороть непокорное море плетьми. От боли и обиды море разрыдалось, и от этих слёз вода в море стала солёной. Конечно, Брен не персидский царь, но и Мукато далеко до Средиземного моря.

Брен опасался, что ужравшееся Мукато расплывётся до огромных размеров, но этого, к счастью, не произошло, лужа осталась в прежних границах, лишь середина вздулась толстым пузырём.

— Ну что? — произнёс Брен. — Поглядим, как тебе понравится мой подарок.

Коротко раскрутив цепь, Брен ударил.

Цепь не прут и не розга. Она не свистит при замахе, а если ею сильно ударить, она рассечёт что угодно, оставив жуткий шрам. Но поверхность Мукато вынесла соприкосновение со стальной цепью. На выпуклой окраине Мукато появился не рубец, а словно бы небольшая вмятина, которая принялась постепенно затягиваться.

Но всё же, это был след.

— А ещё? — выкрикнул Брен.

Вторая вмятина легла поперёк первой, не вполне затянувшейся.

Цепь после ударов оставалась чистой, а на Мукато появлялись отчётливые следы. Это тебе не море сечь, хотя результат, кажется, был очень похож.

— Вот тебе! На! На!

Рука устала. Не так просто размахивать двухметровой цепью. У Ксеркса была куча слуг, каждый лупил море, что есть силы, и ни единый не осмелился сказать повелителю, что он мается дурью. А Брен сам большой, сам маленький, сам бьёт, сам ждёт результата.

— На! На! Ещё получи!

Уже не только руки болят, всё тело ноет, ноги подкашиваются. Но останавливаться нельзя.

— На! На!

Поверхность Мукато иссечена, но ни одной раны на ней не видно.

Переменил руку и снова:

— На! Поганец! На!

Мукато уже не вздувается горбушкой, но в остальном он, кажется, не изменился. Или это только кажется?

— На… — главное не упасть. И даже если свалишься, то не в лужу. Туда упасть — победа Мукато.

Чуток отдышался, крепе сжал кулак.

— На! На! На!!! — это уже истерика.

Нет, теперь видно: мукатовая лужа уменьшилась в размерах. Кольнул стальным прутом… точно, глубина меньше, чем была.

Ещё поднажать… Жаль, что сил не осталось.

— На… На же, гадина!

Чёрное пятно на дне ямы уменьшается на глазах. Тает от касаний смертельного железа или от не гаснущей человеческой ненависти.

— Вроде бы, всё. На!