Автомобиль с ревом раздирал ночную тьму в клочья, рвался вперед, хрипел, задыхался и выл при подъеме вверх по дороге…

Но скорости не снижал.

В крутые повороты черный «Ягуар» влетал с визгом покрышек, порой зависая над обрывом. Камни срывались вниз, камни иногда падали с отвесной скалы, разбуженные рычанием железного зверя. Автомобиль огрызался, уворачивался, иногда не получалось — и на черной шкуре появлялись новые ссадины и царапины…

Но скорости не снижал.

Мужчина, сидевший за рулем, сейчас был не здесь, не в салоне своего любимца. Машиной управляло подсознание, мрачно размышляя о том, что еще полчаса такой гонки, и оно не справится, не выдержит. Но призывать на помощь собственно сознание водителя было бесполезно. Потому что мыслями, душой, всем своим существом он был там, в маленьком прибрежном отеле, уютно устроившимся на ладони большой горы.

У ворот которого сейчас стоит автобус, принадлежащий известной турфирме. Автобус привез из аэропорта новую партию курортников и ждет теперь, пока в него загрузятся те, кто уже напитался солнцем, морем, запахом цветов и ритмами ночных дискотек.

Их, загорелых, отдохнувших, немного уже соскучившихся по дому, автобус повезет в аэропорт, а там они отправятся регистрироваться каждый на свой рейс и разлетятся по миру. В том числе и молодая мама, отдыхавшая с маленькой дочкой. Стройная, очень женственная, с искристыми голубыми глазами и нежной, немного смущенной улыбкой.

Его нежданное счастье, единственное и неповторимое, какого уже никогда не будет в его трудной, порой жестокой жизни. Он думал — курортный роман, повеселюсь с блондиночкой, она замужем, претендовать ни на что не будет.

Она и не претендовала… Она просто полюбила, страстно и безоглядно. И была готова бросить все — состоятельного мужа, спокойную обеспеченную жизнь, друзей, родню. И остаться с дочкой здесь, рядом с ним, начать все с нуля. Потому что видела, чувствовала — он тоже любит, всерьез, по-настоящему. Да он и говорил об этом не раз. И к дочке ее прикипел душой, готов был стать папулей. И маялся от осознания скорого расставания.

Но когда она сказала, что готова остаться, он…

Он испугался.

Испугался перспективы резко поменять свою жизнь, груза ответственности за женщину и ребенка, проблем с человеком, на которого он работал. Начал мямлить, суетиться, зачем-то побежал заказать еще кофе — они сидели в маленьком прибрежном ресторанчике. А когда вернулся — ее и малышки за столом не было…

И вместо того, чтобы броситься следом, попытаться догнать, вернуть, объясниться, он сел за стол и медленно выпил заказанный кофе.

Потому что так ведь правильно, разве нет? Она все решила сама, им действительно лучше расстаться. Ну что он может ей дать? Она сейчас в эйфории любви, готова на все, а когда столкнется с реальностью, сильно отличающейся от привычной, пожалеет о сделанном и начнет винить во всем его.

Оно ему надо?

Потом позвонил босс, пришлось срочно разруливать проблему, это заняло весь день и даже часть ночи захватило.

Потом он приехал домой, намереваясь упасть в кровать и проспать до середины следующего дня, до того момента, как ее самолет приземлится. А он продолжит жить дальше, как жил до нее. Будут еще веселые курортницы, их здесь хватает.

Но первое, что он увидел, когда вошел в квартиру — забытый ею шарфик, нежный кусок шелка. Прижав шарфик к лицу, вдыхая аромат ее духов, он сполз по стене на пол и простонал сквозь сжатые зубы:

— Что же я наделал?!

И вот теперь он несется сквозь ночь на пределе возможностей человека и машины, надеясь успеть. Перехватить. Не отпустить.

Наверное, если бы не пошел дождь, у него бы получилось. Но обрушившийся совершенно неожиданно ливень плюс особенно крутой поворот, объединившись, все же сбросили черного железного зверя с дороги.

Пассажиры автобуса, ехавшего в аэропорт, с сочувствием смотрели, как суетятся вокруг места аварии спецслужбы: пожарники, врачи, дорожные рабочие. Обсуждали — не повезло кому-то, погода ужасная, да плюс дорога, как серпантин.

Молодая женщина с дочкой не участвовала в обсуждении, она и не видела толком, что там произошло — сидела с другой стороны автобуса. Наплакавшись ночью, она дремала, прижав к себе спящую дочку.

Вдруг сердце словно кто-то сдавил мягкой лапой, стало трудно дышать. Она испуганно замерла, распахнув глаза. Еще крепче прижала к себе ребенка, попыталась глубоко вдохнуть — получилось. И сердце успокоилось, забилось ровно.

Женщина грустно улыбнулась, пропела шепотом:

— Чтоб снова дрогнуло, как в юности, в груди, и я остался пьян тобою до зари…

Улыбка выцвела, голубой цвет в глазах сменил оттенок на стальной. Даже шепот стал жестким, сухим, словно шелест мертвых листьев:

— Урок усвоен. Романтичной дуры больше нет.

— Дома чтоб была не позже десяти!

— Мам, ну ты чего? Я три года ни на какие тусовки не ходила, сессию на отлично сдала, неужели не имею права наконец-то расслабиться и повеселиться с друзьями?

— Расслабиться?! — Светлана нахмурилась. — В каком смысле?

— В том самом, мамуля, — из своей комнаты вышла Снежана, наблюдая за сборами сестры. — Секс, наркотики, рок-н-ролл.

— Снежка, что ты несешь?! — Алина почувствовала, как заполыхали щеки.

Вот ведь дурацкая особенность — всплеск эмоций никогда не удается скрыть, все в прямом и переносном смысле налицо. В данном случае это было не смущение, а злость. Старшая сестра постоянно подкалывала младшую, вроде бы беззлобно, вроде бы шутя, но смысл частенько был пакостный.

Хотя повода для такого смысла Алина как раз и не давала. Скорее, наоборот — типичная «заучка». Школу окончила с золотой медалью, поступила в экономический университет на бюджетное отделение, учится отлично, получает повышенную стипендию, за три года учебы ни разу не выбиралась с однокурсниками потусить. И парня у Алины не было, не до того, слишком большая нагрузка. Хотя ей с первого курса нравился Никита, да и он откровенно симпатизировал очаровательной одногруппнице.

По большому счету, не просто очаровательной — красивой. Причем красотой необычной, черты лица Алины нельзя было назвать идеальными. Нос вроде бы великоват, да еще и с горбинкой, брови широкие, скулы, рот, лоб — все «не такое». А вместе — завораживает. Плюс сочетание темно-карих глаз и золотистых волос, натуральное, природное. Как и все остальное: Алина никогда не экспериментировала с внешностью — в отличие от старшей сестры.

Вот кто от души оттянулся в столь увлекательном деле, как тотальный апгрейд. Ну а что, папашка деньги не жалеет, мать не особо возражает, почему не воспользоваться? Не всем же так повезло, как Альке.

Хотя, если честно, в детстве все было как раз наоборот. Маленькая Снежана выглядела очаровательной куколкой: белоснежные кудряшки, курносый носик, большие голубые глаза. А вот Алина смотрелась рядом со старшей сестрой гадким утенком. Носатая, большеротая, волосы невразумительного оттенка и прямые, их подстригали коротко, превращая девочку в мальчика. Но зато рано научилась читать и считать, и с первого класса была отличницей.

Снежана особыми успехами в учебе похвастаться не могла, от нее и не требовали. Двоек не носит, не дура — и достаточно. Красавице достаточно. Зачем ей сохнуть над учебниками, этим пусть Алька занимается, карьеру страшилки делают. Замуж таких удачно не выдать, тут взял бы кто.

Отец, пока жил с ними, больше любил Снежану, чаще брал ее с собой на прогулку, а когда гуляли все вместе, то папа был со Снежаной, мама — с Алиной. Ну а потом родители развелись, и прогулки закончились. Правда, деньгами Игорь Некрасов бывшую семью не обделял, и алименты платил исправно, и подарки покупал, и «хотелки» дочерей выполнял.

Впрочем, деньги просила у отца в основном Снежана, и чаще всего именно на пластических хирургов, косметологов, стоматологов.

Потому что свинство это! И гадство! Над же было родителям такую подлянку подкинуть старшей дочери, обмануть ее!

Да, обмануть. Да, виноваты. Ну а кто еще может быть виноват, если внешность достается именно от них, от мамы с папой? И когда ты взрослеешь, твое лицо начинает вести себя совершенно безобразно! Милый курносый носик расползается в картошку, волосы почему-то темнеют, становятся гадкого мышиного цвета. Кукольный ротик превращается в какую-то куриную задницу. И как вишенка на торте — прыщи!

Конечно же, Снежана утрировала, все было не так катастрофично, обычная подростковая незавершенность, и по мере взросления девушка стала бы очень симпатичной. Если бы…

Если бы не начала меняться внешность младшей сестры. К шестнадцати годам Алина расцвела, исчезла мальчишеская угловатость, отросли и зазолотились волосы, сформировались черты лица, плюс идеальная фарфоровая кожа.

На фоне сестры Снежана казалась себе уродиной. И едва ей исполнилось восемнадцать, она отправилась в клинику пластической хирургии, исправлять нос. Потом скулы. Губы. Само собой — виниры в лучшей стоматологии. Само собой — окраска волос в лучшем салоне красоты. Там же — уход за лицом.

Теперь Снежана себе нравилась. Она ничем не отличалась от красоток в журналах, вполне могла бы стать моделью, но рост подкачал. Да и лень, если честно, там вкалывать надо. То ли дело ее нынешняя работа — продавец в дорогом бутике мужской одежды. Не перетрудишься, плюс возможность познакомиться с перспективным мужчиной и удачно выйти замуж.

А то отец после того, как в очередной раз женился, перестал выдавать деньги по первому требованию. Женушка, небось, нашипела, змея. Да и от матери съехать давно хочется, надоело ее занудство. Пусть свою правильную доченьку продолжает дрессировать, эта мямля бесхребетная все стерпит. Ну вот зачем ей такая внешность, все равно не пользуется!

А Алина просто продолжала считать себя невзрачной. Затоптанная в детстве самооценка так и не пришла в себя окончательно, да и мать не спешила разубеждать дочку, хвалить ее внешность.

Потому что женщине следует быть сильной, ответственной, рассчитывать только на себя, не надеяться на внешность, а пробиваться умом и трудолюбием! Чтобы ни в коем случае не зависеть от мужчины, мужчины предатели по сути своей, ненадежные, легкомысленные, готовые бежать за любой юбкой. Причем чем старше мужчина, тем короче должна быть юбка и моложе та, что ее носит. Личный опыт Светланы этому подтверждение.

Игорь был примерным мужем и неплохим папой дочерям ровно до тех пор, пока был жив отец Светланы, Николай Павлович, занимавший серьезный пост в аппарате губернатора области. Собственно, и женился Игорь Некрасов по расчету, это Светлана поняла довольно быстро.

Ну а после рождения Снежаны муж охладел, перестал изображать Ромео. Но придраться было не к чему, Игорь исправно дарил цветы, украшения, помнил все семейные даты, не был замечен в изменах, ни разу не попрекнул деньгами, не контролировал расходы, не настаивал, чтобы жена после декрета вышла на работу. Да и не работала Светлана толком после окончания педагогического университета, сразу ушла в декрет. Через четыре года после Снежаны родилась Алина, еще три года дома.

Игорь очень хотел сына, может быть, поэтому к младшей дочери относился прохладнее. А вот дедушка Коля внучек обожал, мог очень многое им дать, но… Инсульт в пятьдесят восемь забрал отца у Светланы, дедушку у Снежаны с Алиной и мощную поддержку в аппарате губернатора у зятя.

Конечно, к тому времени Игорь Некрасов уже прочно стоял на ногах, уверенно руководя своей строительной фирмой. Несколько лет подряд он выигрывал самые перспективные тендеры — спасибо тестю. После смерти Николая Павловича с этим стало сложнее, но и собственные, приобретенные лично связи и знакомства помогли Некрасову удержаться на плаву и уверено идти дальше.

А вот притворяться в семье после смерти тестя он перестал. Ввел жесткий контроль за расходами, требовал отчета во всех действиях, постоянно упрекал за «неразумные» траты. Но самое тяжкое — прекратил скрывать свои походы налево. Разводиться Игорь не собирался, все же многие партнеры по бизнесу помнили, кто был его тестем, уважали память Николая Павловича, хорошо относились к его вдове и дочери. К тому же это было очень удобно — фейерверк эмоций и наслаждения с любовницей и спокойная уютная жизнь в семье.

Он был уверен, что Светлана все стерпит. Ну потому что — кому она нужна с двумя детьми и без работы? Если только маме, так теща сама на пенсии, особо помочь деньгами не сможет.

Светлана же терпеть не собиралась. Но и скандалить с воплями и битьем посуды — тоже. Зачем? Только детей травмировать, да и унизительно это, ведь реально некуда деваться.

Пока.

Пока не нашла работу, причем недалеко от родительской квартиры. В гимназии, учителем английского языка. С хорошей зарплатой, удобным графиком. Детский садик рядом.

И вот теперь Светлана подала на развод. Это стало шоком и для мужа, и для матери. Но мама в итоге поддержала дочь, разрешила переехать с дочками к себе. Игорь тоже не особо сопротивлялся, ведь инициатива разрыва была не его, перед друзьями тестя он чист. Развелись без скандала, квартиру, в которой жили с Игорем, разменяли.

И зажили каждый своей жизнью. Светлана больше замуж не выходила, полностью сосредоточившись на работе и дочерях. К тому же через несколько лет умерла ее мама, и женщине стало еще сложнее. Но она справилась. Да и следовало отдать должное бывшему мужу, финансово он серьезно поддержал.

Но и безобразно разбаловал старшую дочь, та выросла лентяйкой и эгоисткой. Учиться не хотела, постоянно зависала в ночных клубах, не скрывала своей главной цели — найти состоятельного мужа любого возраста и внешности. Светлана честно пыталась воздействовать на дочь, уговаривала поступить хотя бы в колледж, уважать себя, не виснуть так откровенно на мужчинах, покупавших дорогую одежду в бутике, где работала Снежана. Бесполезно, все заканчивалось очередным скандалом.

И Светлана сосредоточилась на младшей дочери. Вот кто радовал мать, кем можно было гордиться. Умница, скромная, искренняя, добрая, обожающая мать — солнышко, радость мамина. В глубине души Светлана понимала, что любит младшую дочь больше, чем старшую, причем это было всегда, с момента появления Алины на свет, вернее — когда она в первый раз взяла дочь на руки. И, рассмотрев ее крохотное личико, душой и сердцем прикипела к малышке навсегда.

Может быть, этому способствовал еще и чудесный характер Алины. Или то, что муж откровенно выделял старшую, а к младшей относился прохладно. Для Игоря всегда внешнее было важнее внутреннего, главное, чтобы красивенько.

Светлана старалась относиться к детям одинаково, но, судя по поведению Снежаны, старшая все же ощущала разницу. Или просто завидовала сестре — умница, красавица, все не нахвалятся, даже отец все чаще ставил младшую в пример старшей.

В общем, Снежана не упускала возможности задеть Алину, сказать в ее адрес гадость, вот как сейчас. И улыбнулась, довольная реакцией:

— Ага, покраснела! Значит, я угадала. Что, решила, наконец, переспать с Никитой? Давно пора.

— А ты откуда знаешь про Никиту? Шпионишь? — еще сильнее заполыхала Алина.

— Да очень надо! Тише надо с подружкой по телефону трещать.

— А ты не подслушивай!

— Так, замолчали обе! — Светлана хлопнула в ладоши. — Снежана, прекрати нести чепуху. Алина, что за Никита? У тебя появился парень?

— Да когда он мог у меня появиться?! Я же три года над учебниками сохну, почти всех подруг растеряла, только Милка и осталась!

— Потому что ты Милке курсовые писать помогаешь, вот она и терпит такую душнилу, — встряла Снежана.

— Неправда!

Ну вот, опять самым свинским образом повели себя слезы. Сидели бы в своих мешочках или где они там еще прячутся, так нет же! Заволокли мутной пеленой глаза, готовясь сорваться с ресниц. Ну уж нет, она сегодня впервые в жизни накрасилась, не хватало еще все размазать. А сестра довольная стоит, улыбается.

Улыбка быстро сменилась недовольной гримасой, когда мать бесцеремонно развернула Снежану и буквально вытолкала из прихожей. Дочь попыталась возмутиться:

— Эй, поосторожнее!

— Это ты со словами поосторожнее, пока по губам не прилетело!

Выпроводив старшую и прикрыв за ней дверь, Светлана повернулась к младшей. Алина стояла, запрокинув голову — чтобы слезы не пролились. Мать обняла дочку:

— Не расстраивайся, ты же знаешь, какая она. Иди, повеселись. Потом мне расскажешь, кто такой Никита, договорились? И все же постарайся вернуться к десяти, или хотя бы позвони, если будешь задерживаться.

— Обязательно, мамочка, — улыбнулась Алина.

Облегченно вздохнула, порадовалась своему отражению в зеркале — а ничего такая — и распахнула дверь навстречу веселью и новым эмоциям.

Десять лет назад, Лимасол, Кипр

Звонок в частной элитной гимназии Лимасола не орал, как в большинстве учебных заведений по всему миру, а ворковал нежными переливами, дабы не травмировать слух отпрысков самых состоятельных семей города. Вот и сейчас он старался изо всех сил, призывая юных подопечных отправиться в классы, первый урок начинается, пора, друзья мои, пора!

Большинство его друзей и отправилось, пусть и без особого энтузиазма, грызть гранит науки. Впрочем, в данном учебном заведении это был все же не гранит, а что-то более поддающееся подгрызанию… Допустим, орех.

Так вот, почти все ученики разошлись по классам, в просторном холле остались только несколько девочек лет двенадцати. Почти все они, кроме одной, самой некрасивой, волновались, теребили подругу:

— Дора, пойдем, урок уже начался! Нас накажут!

— Никто нас не накажет, родители столько им платят, что нас максимум отругают, — отмахнулась Дора, щуплая, с каким-то крысиным личиком и рыжими волосами оттенка ржавчины. — Или родителям нажалуются, это вообще ерунда.

— Для тебя, может, и ерунда, — нервничала девочка посимпатичнее, — твой отец никогда не ругается, а вот мой… Все, я ухожу! Ты не говоришь, ради чего мы тут торчим, мне надоело ждать!

— Афина, подожди, — схватила ее за руку Дора, — сейчас все узнаешь! Вы все узнаете мою главную тайну! Ой, смотрите, вот он!

Дора указала на входную дверь, в которую как раз ворвался парень лет семнадцати, очень красивый, высокий, стройный, с черным густыми кудрями. Не обращая внимания на девчонок, он промчался мимо них к лестнице. Афина раздраженно повернулась к зачаровано глядящей вслед красавчику Доре:

— И что? Ты заставила нас опоздать на урок, чтобы полюбоваться на Димитриса Кралидиса? Тоже мне, тайна! Будто мы его не видели никогда!

— Ты не поняла, — Дора надменно осмотрела подруг и торжественно произнесла. — Мимо нас только что пробежал мой будущий муж. Я так решила, и так будет!

Подружки пару мгновений озадачено смотрели на одну из самых некрасивых девочек школы, затем Афина с нарочитым сочувствием погладила Дору по плечу:

— Вот же не повезло тебе, и с внешностью беда, и с мозгами.

Девчонки дружно расхохотались и убежали, оставив Дору в одиночестве. Она криво усмехнулась, глядя им вслед:

— Посмотрим, у кого с чем беда.

Зал пульсировал в едином музыкальном ритме, в такт ему мелькали лазерные блики на стенах, лицах, потолке — везде. Это гипнотизировало, погружая в иную, параллельную реальность, где не было сессии, забот, проблем и ссор, где правила бал легкая эйфория от пары выпитых коктейлей, а рядом был он — Никита. Все остальные словно растворились, исчезли, даже Милка.

Только его глаза, только его руки, поначалу нежно обнимавшие, только его дыхание возле уха — иначе в грохоте музыки не расслышать, только его слова, от которых так сладко замирает сердце и становится так хорошо, что хочется плакать. И первый поцелуй — здесь же, при всех, во время танца. Поцелуй тоже нежный, по сути — соприкосновение губ. Но сердце заметалось в груди пойманной птицей, и Алина прижалась к груди парня, пряча счастливую улыбку.

Потом они вместе, обнявшись, вернулись к сдвинутым столам, где праздновала окончание третьего курса их группа. Их встретили аплодисментами и веселыми выкриками, суть которых сводилась к одному: «Наконец-то! Три года друг на друга только смотрели, придурки!».

А лучшая подруга Милка даже шампанского им налила и, дурачась, завопила «Горько!».

Шампанское после коктейлей было лишним, это Алина поняла, когда ее замутило. Она поднялась, пошатываясь:

— Хочу на свежий воздух, подышать.

— Пойдем, — с готовностью подхватился Никита.

— Ага, конечно, подышать, — Мила многозначительно усмехнулась. — Это сейчас так называется. Алька, ты поосторожнее дыши, а то залетишь некстати.

— Милка! — и снова эти дурацкие щеки, снова раскраснелась, как дурочка.

— Не обращай на нее внимания, это она от зависти, — рассмеялся Никита, обнимая Алину. — Пойдем на террасу, здесь действительно душно.

— Было бы чему завидовать! — выкрикнула им вслед Мила, стараясь выглядеть насмешливо-равнодушной к происходящему.

Хотя на самом деле в душе булькала и пузырилась черной смолой ревность. Ей тоже нравился Никита, и она, в отличие от заучки Линки, недотрогу из себя не строила, не раз сама подкатывала к симпатичному парню, приглашала на свидание. Но для него словно свет клином сошелся на Некрасовой! Миле порой хотелось, чтобы Линка просто исчезла куда-нибудь, чтобы не было ее! А с другой стороны — кто будет за Милу курсовые писать?

Впрочем, еще не все потеряно. Сейчас, после сближения этой парочки, самое время сделать так, чтобы Линка сама порвала с Никитой. Она же, дурища, искренне верит в честность и порядочность, и вряд ли простит измену — с учетом ее семейной истории. Сама же рассказывала, как тяжело ей дался развод родителей и амурные похождения папашки.

Мила внимательнее присмотрелась к клубной публике и довольно быстро выделила того, кто снабжал посетителей веселенькими таблеточками. Проверила деньги в кошельке — должно хватить.

Куда и зачем отправилась Мила Свириденко, оставшимся за столом ребятам было безразлично. Они пришли веселиться — они веселятся, каждый по-своему. Немного раздражали, правда, бесконечные телефонные трели из сумочки Некрасовой. Раз за разом, с перерывом с пять минут. И кто там такой надоедливый?

Светлана, в очередной раз выслушав унылую мелодию безуспешного вызова, швырнула смартфон в угол дивана и помассировала виски. Помогло мало — голова болела все сильнее. В последнее время это случалось нередко — стоило понервничать, и виски словно раскаленным железом пронзало.

Ну а как тут не нервничать, если на часах уже одиннадцать, а младшей дочери дома до сих пор нет?! И на звонки не отвечает!

К головной боли добавилась тяжесть в области сердца. Светлана снова схватила телефон, приговаривая вполголоса:

— Совсем о матери не думает, бессовестная! Вот уж от кого не ожидала!

— А от кого ожидала? — из своей комнаты вышла Снежана. — От меня, конечно же?

— Не начинай! — раздраженно отмахнулась Светлана, слушая монотонные гудки. — Не до тебя сейчас! Да что ж такое-то! Не знаешь, в какой клуб она пошла?

— Не знаю и знать не хочу, — фыркнула старшая дочь. — Я в ванную, надолго, имей в виду. Хочу в пене полежать.

— В пене?! Тебе реально все равно, что случилось с сестрой?

— Ничего с ней не случилось, отстань от нее! Вырвалась девка наконец-то на свободу, выпила, небось, развезло с непривычки, расслабилась, как и собиралась. Ну а там и Никитос, уверена, не растерялся. В некоторых ситуациях, маменька, — ехидно ухмыльнулась Снежана, — не до телефонных звонков.

— Не смей! — Светлана вскочила с дивана, судорожно зажав в руке смартфон. — Алина не такая, она честная и порядочная девочка, не то, что…

Спохватившись, замолчала, но было уже поздно. Снежана криво усмехнулась, голубые глаза словно инеем подернулись:

— Ну что же ты замолчала, мамочка, закончи фразу. Не то, что я? Неудачная проба пера, так сказать, первый блин комом? Не такая умная, не такая красивая, не такая послушная — просто не такая, как тебе хотелось бы?

— Нет, я не это имела в виду…

— Это, мамочка, это. На меня ты рукой уже махнула, я понимаю, да и не особо возражаю — уж лучше так, чем твоя гиперопека Альки. Ты же ей вздохнуть не даешь, на коротком поводке держишь, не хочешь, чтобы у нее личная, своя, не подконтрольная тебе жизнь появилась! Тебе надо, чтобы хотя бы Алька осталась старой девой и всю жизнь провела рядом с маменькой, угождая и прислуживая!

— Снежана, остановись! — Светлана с ужасом смотрела на раскрасневшееся, перекошенное лицо дочери.

— И не подумаю! Сама без мужика столько лет живешь, а теперь гробишь и нашу жизнь! Завидуешь нашей молодости! Ай!

Звук пощечины вдребезги разбил тишину квартиры. Снежана отшатнулась, прижав к щеке ладонь, пару мгновений странно смотрела на мать, затем развернулась и молча ушла в ванную, захлопнув за собой дверь.

Светлана замерла, бездумно рассматривая свои руки. В душе больше не полыхало, остался только пепел. Серый, сухой, пачкающий все вокруг. Никогда прежде она не била дочерей, ни разу.

Как же они пришли к такому?

Поцелуи становились все глубже, голова кружилась все сильнее, руки Никиты утратили мягкую нежность, став настойчивыми и даже развязными.

Алина оттолкнула от себя разгоряченного парня:

— Не надо, прекрати!

— Почему? — глаза Никиты словно масляной пленкой покрылись, в них не было мысли — только желание. — Я так долго ждал этого… Иди ко мне, у тебя такие сладкие губы… Не надо, не застегивайся… М-м-м, какая упругая грудка!

Рука парня снова хозяйничала там, где нельзя. Вернее, можно, но не так, не на террасе клуба, куда в любой момент могут зайти. И не впопыхах, спьяну, грубо…

Ведь так все хорошо началось, там, в клубе, на танцполе. И здесь продолжилось, они целовались с Никитой так, что дыхания не хватало, а бешеный стук сердца заглушал доносящийся из клуба рев музыки.

А потом Никиту словно подменили. Нежный и чуткий принц превратился в какое-то животное!

Алина попыталась снова оттолкнуть окончательно потерявшего голову парня, но он был сильнее. И вел себя все наглее, уже и платье задрал, и вторая рука повела себя совсем уж бесстыдно!

— Ну что ты, что ты, Алиночка, не бойся, я же тебя люблю, ты будешь моей, только моей, — хрипло бормотал Никита между поцелуями. И вдруг взвизгнул, прижав руку к носу. — Ты офигела?!

— Сволочь! — Алина впервые в жизни разозлилась вот так, до искр в глазах, когда разум уступает место эмоциям и именно они заставляют действовать.

В данном случае — укусить перевозбужденного парня за нос. Это настолько шокировало Никиту, что весь его запал с треском лопнул. И, совершенно не к месту в голове зазвучал голос Пятачка из старого, времен детства родителей Никиты, мультика: «Интересно, а что это так бумкнуло? И куда подевался мой воздушный шарик?».

А бумкнула, похоже, его так долго ожидаемая мечта… Алинка, центр его мыслей и желаний, девушка, о которой он мечтал вот уже три года, надеялся, что у них когда-нибудь все получится! Заставившая сердце танцевать радостную джигу, когда он впервые коснулся ее губ, когда захлебнулся от счастья, от понимания — получится, все получится, он ей тоже нравится!

Эта девушка смотрела сейчас на него с обидой и презрением. И хотелось провалиться сквозь пол, а еще лучше — отмотать время назад, хотя бы на полчаса… Но увы, это невозможно. Оставалось только промямлить:

— Алина, прости, я…

— Ты! — карие глаза девушки яростно сверкнули. — Ты животное! Не подходи ко мне больше! Никогда!

Алина развернулась и, на ходу поправляя платье, вышла с террасы. Никита еще какое-то время постоял, подставив разгоряченное лицо легкому ветерку, а затем медленно побрел следом.

За столом Алины уже не было. Как и ее сумочки. Ушла. Да что ж он за дебил такой! А может, надо догнать, объясниться? Ну или хотя бы проводить, пусть и не рядом идти, чтобы знать — она добралась домой, у нее все в порядке.

Никита начал пробираться сквозь танцующую толпу к выходу, но был перехвачен Милой. Она оттащила парня обратно к столам, прокричав ему на ухо:

— Дай ей успокоиться! Сейчас Линку лучше не трогать, поверь!

— Я хотя бы провожу, поздно ведь.

— Она такси вызвала, я слышала. На вот лучше, выпей еще, легче станет, — Мила протянула Никите бокал с вином.

Незаметно бросив туда маленькую таблетку.

Николас Ифанидис устроился в удобном кресле с бокалом коньяка в руке. Собственно, коньяка там было, как и положено, треть бокала, чтобы, согрев в ладони, можно было насладиться и ароматом, и вкусом благородного французского напитка многолетней выдержки. Самого дорогого, самого лучшего, потому что в жизни Николаса Ифанидиса абсолютно все должно быть самым лучшим и самым дорогим. Он заслужил, заработал, выгрыз у судьбы свой золотой билет и снижать планку не собирался.

Потому что изначально его планка валялась на дне сточной канавы. И это было логично — где еще она может быть у сына портовой шлюхи? Он не должен быть родиться, мать все сделала для этого. Но он родился. Он не должен был выжить — мать ничего не делала для его выживания. Но он выжил. Выжив, должен был остаться там, на дне жизни, закончив эту жизнь очень рано — передоз, нож, пуля, да просто от болезни сдохнуть.

Но Николас удивил всех, и в первую очередь свою мать. Он выжил, вырос, самостоятельно научился читать и писать, самостоятельно влился в криминальный мир Лимасола, начав с самых низов уголовной иерархии. Боссы довольно скоро обратили внимание на хитрого, умного, смелого и очень способного парнишку, к тому же не обремененного такими глупостями, как совесть, сострадание, жалость. К тридцати годам Николас Ифанидис стал правой рукой мафиози, отвечавшего за «увеселительный» бизнес Лимасола — наркотики и проституцию.

А в сорок пять возглавил этот бизнес, став при этом еще и уважаемым человеком в легальном бизнесе Кипра — благодаря сети отелей по всему средиземноморскому побережью. Это было удачное совмещение, постояльцам отелей ведь нужны развлечения? Нужны. К их услугам лучшие бордели и стимуляторы, разумеется, не нагло, не в открытую, но толковые администраторы всегда вычислят среди гостей тех, кто ищет именно таких «увеселений».

Девочек в бордели Ифанидиса отбирали самых лучших, чистых, здоровых — Николас насмотрелся в детстве на портовых шлюх и понимал, что с им подобными связываться себе дороже, проблем больше, чем прибыли. А вот молодые девчонки, наивные и глупые, мотыльками слетавшиеся, к примеру, на объявления о «работе официантками на круизных лайнерах», отрабатывали с почти стопроцентным наваром. Когда теряли товарный вид, их сменяли свеженькие — в Восточной Европе была четко отлажена сеть поставки живого товара, славянки всегда пользовались и пользуются особым спросом.

В общем, жизнь удалась. Николас Ифанидис стал уважаемым членом светского общества и признанным авторитетом в криминальном мире. Жестким, если понадобится — жестоким, всегда добивавшимся своего, безжалостно наказывающим любого, кто провинится или предаст.

Он был превосходным актером, легко и комфортно существующим в двух ипостасях: вежливого, воспитанного, неплохо образованного, умеющего поддержать светскую беседу господина Ифанидиса и пугающе равнодушного, с холодным взглядом Николаса «Каймана» Ифанидиса.

Но никто в целом мире — почти никто — не знал третью ипостась этого жестокого, хитрого, изворотливого хищника в человеческом образе.

Ипостась отца. Папочки, папули, папусика — и еще много названий, которые может придумать любимая, нет — обожаемая дочка.

Дора.

Николас и представить не мог, что способен на такие чувства и эмоции, он вырос без материнской любви, знал только один способ существования — человек человеку волк. К женщинам относился как к товару, женился тоже по расчету — в деловой мир Лимасола Николас вошел именно благодаря удачной женитьбе на очень некрасивой, засидевшейся в невестах дочери владельца небольшой (в то время) сети отелей. Хромая, большеносая, полная, да еще и с больным сердцем — кому такая нужна? Детей иметь не сможет, а отели ее папаши не родят.

Николасу дети от жены как раз и не были особо нужны, понадобится наследник — содержанка родит. А вот отели — в тему. Он женился на Елене и был, в принципе, неплохим мужем. Жену не обижал, просто не обращал на нее внимания, ему было некогда — выводил паршивенькие трехзвездочные отели тестя на более высокий уровень, строил новые в выгодных для его теневого бизнеса — уединенных — местах.

Впрочем, нельзя сказать, что совсем уж не обращал на жену внимания — заходил иногда в ее спальню. Что привело к закономерному результату — Елена забеременела. Николас не особо напрягся, был уверен, что жена сделает аборт, не с ее больным сердцем рожать.

Но Елена неожиданно для всех решила оставить ребенка. Она мечтала о материнстве, надеясь на безусловную любовь ребенка к матери. Малышу ведь без разницы, что мама толстая, хромая, некрасивая, не очень умная… Он не станет стыдиться Елены, как стыдятся (хоть и пытаются скрыть это) ее родители. Не будет отстраненно-равнодушным, как муж…

Ну а риск? Ничего, она справится, врачи помогут. Будет под их присмотром всю беременность, все обойдется.

Девять месяцев Елена послушно выполняла рекомендации врачей, принимала лекарства, периодически ложилась в клинику на сохранение. И ребенок рос, правильно развивался, все УЗИ и скрининги показывали — малыш абсолютно здоров. Вроде бы должен был родиться мальчик, но это не точно.

Родители Елены искренне радовались, даже Николас проникся важностью грядущего события — у него появится законный наследник! Тот, кому он сможет передать свою империю, кто достойно продолжит дело отца.

Рожать Елена должна была в назначенный день, через кесарево сечение — чтобы исключить нагрузку на сердце при естественных родах. За неделю до родов Николас отвез жену в лучшую клинику Лимасола, чтобы ее там подготовили к операции.

А через три дня его разбудил ночной звонок из клиники — у Елены внезапно начались роды, причем тяжелые — ребенок развернулся неправильно. Это спровоцировало сердечный приступ, все очень плохо, спасти и мать, и ребенка не получится. Надо принять решение. Сделать выбор.

В клинику приехали и родители Елены. Мать плакала, отец держался, но было видно, как трудно ему это дается. Они не могли решить. Умом понимали, что здоровый ребенок имеет больше шансов выжить, чем больная мать. Но сердцем принять это не могли. И переложили ответственность выбора на Николаса.

Даже жалели его, наверное, представляя, как тяжело сейчас зятю.

Вот только для Ифанидиса ничего сложного и мучительного в выборе не было. Ну посудите сами, с одной стороны — больная и некрасивая обуза, с другой — здоровый наследник, продолжение рода!

Елена умерла, ребенка спасли. Девочку.

Николас, узнав, что у него родилась дочь, а не сын, поначалу разозлился, почувствовав себя обманутым. Первые месяцы жизни малышки он даже не подходил к ней, предоставив заботу о дочери тестю с тещей, для которых маленькая Дора стала единственной радостью. Они словно просили прощения у Вселенной за то, что не защитили дочь, бросили ее, предали.

И теперь старики души не чаяли во внучке, наняли для нее чудесную няню, сами много времени проводили с Дорочкой, восхищаясь «невероятно развитой и умненькой девочкой!». Хотя Дора росла обычным ребенком, и ходить, и говорить училась в стандартные сроки, без опережения. Но после мучений с больной дочерью здоровенькая внучка казалась старикам чудом, и тесть, чтобы постоянно быть с Дорочкой, полностью передал управление бизнесом зятю.

Для Николаса Ифанидиса настало золотое время, он мог реализовывать все свои идеи, удачно совмещать обе стороны бизнеса. Обрастал знакомствами и связями в деловом мире Кипра, нарабатывал репутацию надежного и серьезного партнера с честным и открытым бизнесом. Его семейная история очень помогла в этом, Ифанидису сочувствовали и уважали за то, что он не спешил привести в дом новую жену, заботился о тесте с тещей, на столе у него стояли цветные фотографии Елены и Доры, мужчина с чуть смущенной улыбкой рассказывал при случае, как растет его малышка.

Хотя лично с малышкой не общался, к старикам не приезжал, информацию о дочери и ее фотографии получал по электронной почте. И для него эти фото ничем не отличались от фото чужих детей. Никаких эмоций Николас не испытывал, а в первые месяцы жизни дочь вообще казалась ему похожей на обезьянку — почти лысая и страшненькая, да еще и рыжая.

Потом волосенки на голове девочки отросли и начали чуть завиваться, личико стало чуть более оформленным и вполне симпатичным за счет очаровательной пухлости и ямочек. На новые фотографии дочери Николас начал смотреть чуть чаще и чуть дольше. И однажды, когда у него сорвалась очередная встреча и появилось незапланированное свободное время, Николас решил заехать в дом тестя и тещи.

Доре на тот момент исполнилось одиннадцать месяцев, она уже говорила несколько слов и училась ходить. Пока в ходунках, но очень шустро.

И когда Николас в сопровождении тестя вошел в просторную гостиную, в него с размаху въехало презабавное средство передвижения с перемазанным фруктовым пюре водителем внутри. Следом спешила няня, с укоризной выговаривая:

— Дора, ну куда же ты! Мы еще не закончили, надо доесть!

— Неть! — выкрикнула малышка, продолжая упорно таранить ноги Николаса.

Уступать ему дорогу она явно не собиралась, сопела, хмурилась, отходила и снова направляла ходунки на чужого дядьку, вставшего у нее на пути. Ифанидис одобрительно усмехнулся:

— Упертая!

— Да, характер у нее точно не материнский, Елена мягкая, стеснительная была, — кивнул тесть, с нежностью глядя на внучку. — А Дорочка совсем другая, с ней невозможно договориться, проще сделать так, как она хочет.

— Моя кровь, — продолжал улыбаться Ифанидис, забавляясь настойчивостью малышки.

— Да уж, вся в отца, — согласился тесть. — Но для девочки такой характер ни к чему, ей следует быть мягче. Мы пока не давим, пусть подрастет, тогда научим вести себя правильно.

— Не надо, — усмехнулся Николас, наклоняясь и поднимая девочку на руки.

— Ты о чем? — недоуменно приподнял брови тесть.

— Вам не надо учить мою дочь вести себя правильно, — Николас рассматривал личико дочери, а дочь рассматривала его.

Рассматривала смело, без обычного детского стеснения, потрогала брови, ущипнула за нос, обиженно надулась, когда отец отвел ее ручку от своего лица. Снова потянулась, но Николас грозно нахмурился, посмотрел в карие глаза дочери и жестко, как привык, сказал:

— Нельзя.

Дора пару мгновений всматривалась, кривила губки, намереваясь зареветь, а потом передумала, убрала руки за спину и больше в лицо к отцу не лезла. Но смотреть исподлобья продолжала. Николасу на мгновение показалось, что он смотрится в зеркало. Собственно, это и было маленькое зеркало — в широко распахнутых глазах дочери Николас видел отражение себя.

— Надо же! — всплеснула руками появившаяся в гостиной теща — Послушалась! А нас никогда не слушает!

— Поэтому вам и не следует больше заниматься ее воспитанием. — Николас посадил дочь в ходунки, выпрямился и повернулся к старикам. — Пусть Дора еще несколько дней поживет у вас, пока я подготовлю для нее комнату. Няню рассчитайте, выдайте выходное пособие, я найду свою.

— Но как же… — теща растеряно переводила взгляд с мужа на зятя и обратно. — Как же мы без Дорочки? Она — смысл нашей жизни, у нас больше никого нет!

— Не драматизируйте, — поморщился Николас. — Будете к нам в гости приезжать, и Дору я к вам буду привозить, раз в месяц, допустим.

Теще стало плохо с сердцем, вызвали врача, тесть пытался поговорить с зятем, убедить не забирать внучку сейчас, пусть до школы хотя бы поживет с дедом и бабушкой, у Николаса ведь реально нет времени на ребенка, он постоянно на работе. Много еще аргументов приводилось, много слез было пролито стариками, но решения своего Николас не изменил.

Через три дня Дора переехала в дом отца.

И чем старше становилась, тем больше проявлялся в ней отцовский характер. И его же эмоциональная инвалидность. Дора тоже не знала, что такое жалость, сочувствие, дружба, искренность, нежность и душевная теплота. Но, как и отец, она умела имитировать эти чувства, хитрить, обманывать, причем делала это удивительно правдоподобно, окружающие верили.

Как верили до последнего и дедушка с бабушкой, верили, что Дорочка любит их, а что редко приезжает — занята очень, учится в школе, причем лучше всех! Зато, когда приезжает, так уж обнимается, так уж нежничает, они на короткое время становятся любименькими бабулечкой и дедулечкой. Хочется баловать внученьку, дарить ей все, о чем она мечтает. И завещание, разумеется, написать на нее.

Как-то так совпало, что после оформления завещания дед через пару месяцев умер от сердечного приступа. Бабушка после смерти мужа совсем сдала, резко одряхлела, и через полгода отправилась вслед за супругом.

Дора трогательно рыдала на похоронах, а дома после похорон «любименькой бабулечки» двенадцатилетняя девочка с видимым облегчением сказала отцу:

— Надеюсь, бабка с твоей стороны не проявится? Надело сюсюкать.

— Не проявится, не переживай, — усмехнулся Николас, освобождая узел черного, в цвет черного же траурного костюма, галстука.

— Ты же не знаешь точно, сам говорил, что не видел ее с пятнадцати лет.

— Видеть — не видел, но интересовался, — Николас бросил галстук на спинку кресла, подошел к бару и задумчиво осмотрел содержимое, прикидывая, что выбрать. — Моя мать умерла до твоего рождения.

— Надеюсь, ты меня не в ее честь назвал? — фыркнула девочка, подходя к отцу. — Говорят же, что тот, кого назвали в чью-то честь, повторяет судьбу.

— Разумеется, нет, карьера дочери в портовом борделе меня не устраивает, — рассмеялся Николас.

Он ничего не скрывал от дочери, Дора была прекрасно осведомлена о всех видах деятельности своего отца, вникала во все нюансы, готовясь стать помощницей в будущем. И гордилась отцом, можно даже сказать — любила. Насколько вообще была способна любить.

И для Николаса ближе и роднее дочери не было в этом мире никого. Он так и не женился больше, зачем? У него есть семья, и для этой маленькой семьи он готов на все. И уничтожит любого, кто посмеет обидеть его дочь.

Задумавшись, Николас не заметил, что Дора уже сделала выбор напитка за него — налила в пузатый бокал коньяк и сейчас грела его в ладошках, втягивая носом аромат напитка. При этом жмурилась от удовольствия, как кошка. Заметив, что отец смотрит на нее, Дора протянула ему бокал:

— Пап, а когда мне можно будет попробовать коньяк? Он так вкусно пахнет!

— Когда исполнится шестнадцать лет.

— Целых четыре года еще ждать, долго!

И вот прошло уже девять лет, у Николаса снова в руках бокал с коньяком, как тогда. Дора выросла, стала, как и предполагалось, верной помощницей отцу, такой же хитрой, жесткой, изворотливой и абсолютно беспринципной. Но увы, имелась одна проблема — алкоголь. Дора не стала ждать своего шестнадцатилетия, впервые добралась до отцовского бара буквально через пару месяцев после того разговора и напилась в хлам, пришлось даже врача вызывать.

Из-за мальчишки Кралидиса. Заявила, что хочет за него замуж. Николас тогда не воспринял слова дочери всерьез, даже посмеялся над ней. Как оказалось, и в школе все смеялись. Вот Дора и напилась.

Потом они помирились, Николас даже пообещал дочери помочь с желанным замужеством — в душе надеясь, что через пару лет Дора забудет о Кралидисе, увлекшись кем-то еще.

Но привычка дочери снимать напряжение алкоголем осталась. И серьезно вредила ей — уж очень глупо вела себя порой Дора под воздействием спиртного.

— Мне нальешь, папульчик?

Николас вздрогнул — задумавшись, он не заметил спускавшейся по лестнице дочери. А когда рассмотрел — снова вздрогнул:

— Ты спятила?!

Алина и сама не смогла бы точно определить, что бурлит в котле ее эмоций. Злость? Обида? Гнев? Раздражение? Разочарование?

Да без разницы, в конце концов! Но видеть сейчас Никиту девушке хотелось меньше всего. Как и пьяные лица некоторых одногруппников, встретивших вернувшуюся с террасы Алину многозначительными смешками и тупыми комментариями:

— Почему так быстро? Никитос оплошал?

— Не видишь, что ли, Линка на помеле влетела? Точно слабак оказался наш Никита!

— Да брось ты его, возьми меня, тебе понравится!

— Заткнитесь все! — рявкнула на гогочущих парней Мила, поднимаясь навстречу подруге. Обняла, с сочувствием спросила. — Что случилось? Он тебя обидел?

— Да дурак он! — отмахнулась Алина. — Не знаешь, который сейчас час?

— Часов одиннадцать, наверное, а что? До закрытия еще уйма времени. Кстати, и твой телефон изорался, без конца кто-то трезвонил.

— Сколько?! — ужаснулась Алина, лихорадочно копаясь в сумочке. — Мне конец! Мама велела в десять дома быть! Да где же этот дурацкий телефон!

Алина перевернула сумочку над стулом, высыпав все содержимое, схватила телефон, страдальчески сморщилась:

— Десять пропущенных! От мамы… Блин-блин-блин… — девушка набрала номер, ответил сразу же после первого гудка, Алина торопливо зачастила — Мамульчик, прости, тут громкая музыка, я не слышала…

— Немедленно домой! — голос матери был таким ледяным, что Алина невольно поежилась от холода в ухе.

Ответить не успела, в динамике издевательски хихикали короткие гудки. Алина пару мгновений слушала их, затем нажала на отбой. Молча начала собирать содержимое сумочки, телефон убрала последним. Затем снова вытащила, повернулась к Миле, которая все это время что-то набирала в своем телефоне:

— Милка, помоги такси вызвать, у тебя же есть приложение? Покажи, как это делается.

— Не надо, я уже вызвала, — улыбнулась подруга. — Машина через три минуты будет у входа, серебристая «Тойота», номер я тебе на вайбер скину.

— А как же… Там ведь деньги с карточки сразу списываются, с твоей?

— Ничего, потом отдашь.

— Спасибо, солнце! — Алина обняла подругу. — Ты моя самая близкая, самая родная, самая понимающая, самая-пресамая!

— Ладно, ладно, не перехвали, — растрогано проворчала Мила, но затем увидела сквозь стекло возвращающегося Никиту. — Все, тебе пора, такси уже ждет.

Подхватила Алину за руку и потащила через толпу танцующих к выходу.

Светлана снова и снова набирала номер младшей дочери, выслушивала длинные гудки, с каждым разом становившиеся, казалось, все длиннее, все острее, буквально ввинчивавшиеся в мозг, тревожа воображение.

И вот уже сменяли один другого самые гадкие, самые страшные сценарии возможного развития событий, о которых даже думать было страшно. Светлана отгоняла от себя дурные мысли, сосредоточившись на одной: «Все будет хорошо, Алиночка обязательно позвонит, все будет хорошо!». Это было сейчас главным, все остальное, в том числе и ссора со Снежаной, отошло на второй план.

Ну вот почему, почему она не записала телефон Милы, подруги дочери? Боже мой, что же делать, как быть? Наверное, надо позвонить Игорю, пусть подключит свои связи!

Бывший муж долго не отвечал, а когда ответил, голос добродушием не лучился. Совсем. В трубке раздраженно гавкнули:

— Чего так поздно?

— Алинка пропала!

— В смысле? — явно напрягся Игорь. — Когда? Как?

— Сегодня ушла с группой праздновать сдачу сессии, обещала вернуться в десять, и до сих пор ее нет! И на звонки не отвечает! А уже двенадцатый час!

— Фу ты, напугала, — выдохнул бывший муж. — Была ты дурой, Светка, дурой и осталась! Какого черта панику устроила?! Девчонке двадцать лет, она впервые от мамы-клуши вырвалась, дай ты ей погулять! Хватит душить контролем, а то вырастишь такую же фригидную унылую тетку, как ты!

— Что?! Да как ты смеешь…

Объяснять, как он смеет, Игорь не стал, отключился. Обида на него, на Снежану, обвинившую мать в том же, на жизнь вообще буквально захлестнула Светлану, сбила дыхание, затмила разум, затянув его черной пеленой.

И когда прозвучал долгожданный звонок от дочери, мать ни радости, ни облегчения не почувствовала, пелена затягивала все сильнее, а под ней словно вымерзло все.

Алина вернулась, начала что-то виновато мямлить, и это непонятно почему окончательно взбесило Светлану. Что она кричала, в чем обвиняла младшую дочь, женщина потом вспомнить не могла.

Алина начала огрызаться, подключилась Снежана, торнадо скандала закручивалось все сильнее, и Светлана не сразу заметила, что Алины в квартире больше нет.

Дверь подъезда негромко звякнула за спиной — входную группу недавно заменили, и пока она вела себя прилично, закрывалась интеллигентно, без хулиганского грохота. Жильцы первых этажей могли спать спокойно.

Но выбежавшей Алине сейчас хотелось именно грохота, это больше соответствовало настроению. Впервые в жизни мама вела себя так… так некрасиво. И говорила, нет — выкрикивала ужасные слова, обзывала, унижала. Велась на провокации Снежки, сестра сразу обратила внимание на припухшие губы младшей, на некоторый беспорядок в одежде и прическе. Алине следовало бы зайти в туалет там, в клубе, привести себя в порядок, прежде чем домой ехать, но не подумала, да и разволновалась сильно из-за опоздания и ледяного тона матери.

А в результате…

А в результате Алина стояла сейчас у подъезда, не зная, что делать дальше. Возвращаться домой не хотелось, сил не было снова выслушивать оскорбления и издевательства.

Но ведь у нее еще и отец имеется, в конце концов! Алина очень редко обращалась к нему за помощью, так что злиться не должен. Да и вообще — какой отец позволит дочери оставаться на улице поздно ночью?

Отец не отвечал очень долго, а когда ответил, голос был сонный:

— Да, але…

— Пап, это Алина…

— О, нашлась. Говорил же твоей клуше матери, что все в порядке. Ты чего звонишь так поздно?

— Пап, можно я у вас переночую?

Отец ответил не сразу, в динамике послышался отдаленный женский голос, судя по интонации, новая жена Игоря Некрасова изволила недовольной быть. Да и сам господин Некрасов восторга от ночных звонков бывшей семьи явно не испытывал:

— Еще чего не хватало! Мало того, что Мариночку разбудила, а она беременна, между прочим, ей здоровый сон и покой необходимы, так еще и проблемы свои на меня вешает! Ты теперь каждый раз, поцапавшись с мамашей, будешь ко мне ломиться? Нет уж, дорогая доченька, не морочь мне голову. Иди и помирись с матерью!

Второй раз за вечер самые близкие люди, мама и папа, выстреливали в Алину очередями коротких гудков, не желая разговаривать. Ну и ладно, у нее подруга есть, самая лучшая, самая понимающая, она поможет!

Приятный женский голос вежливо сообщил Алине, что Мила временно недоступна. Небось, опять забыла телефон зарядить, с ней такое часто случается.

Адрес подруги Алина знала, не раз была у нее в гостях. Вызывать такси через мобильное приложение девушка так и не научилась, пришлось воспользоваться помощью диспетчера. Машина пришла довольно быстро, подхватила Алину, и выбежавшая из подъезда Светлана увидела только издевательски подмигнувшие ей стоп-сигналы выезжающего со двора такси. Женщина набрала номер дочери — нет ответа. Следом вышла Снежана, виновато потопталась, тронула мать за плечо:

— Мам, пойдем домой.

— Что я наделала! — голос Светланы задрожал.

— Да ничего особенного, мам. Ну поссорились, бывает. Не волнуйся за Альку, она к отцу поехала.

— Думаешь? — оживилась мать.

— Уверена. Ну куда же еще?

— Я сейчас ему позвоню… — Светлана торопливо набрала номер бывшего мужа, пару мгновений слушала, затем растеряно посмотрела на дочь. — У него телефон выключен.

— Ну и что? Не выгонит же он дочь, верно? Пойдем домой, утром поедем возвращать Альку.

— И ты поедешь?

— Конечно. Я тоже виновата.

Это был какое-то безумие, ничего подобного Никита еще не испытывал. Впрочем, парень в принципе не мог похвастать богатым сексуальным опытом, может, поэтому ощущения были таким яркими, а наслаждение — острым. Или обладание любимой девушкой, которую Никита, казалось, потерял навсегда, было всему причиной?

Да и неважно, главное — это случилось! Алинка теперь его, вся, навсегда! Немного царапнуло, конечно, на периферии сознания, неприятное открытие — он был не первым у любимой. Да и очевидная искушенность в сексе показывала, что Алина не проводила все свое время за учебниками. Но и пусть все это царапается на периферии того самого сознания, которое сейчас, в эти мгновения, в целом взяло самоотвод и оставило Никиту в тумане бешеной страсти.

Он даже толком лица Алинки рассмотреть не мог — в комнате было темно. Где они, как сюда попали — Никита не помнил, да и не важно было.

Важно только здесь и сейчас, сплетение тел, стоны, шепот, горловой приглушенный смех, крики наслаждения и снова сплетение тел, и трель звонка…

Трель звонка?!

Она ворвалась в сознание Никиты, вдребезги расколов эйфорию и прочистив мозги. Завершил процесс возвращения в реальность яркий свет — Мила, прошлепав босыми ногами по полу, щелкнула выключателем.

Стоп. Мила?!!

Никита ошалело смотрел, как девушка набрасывает на голое тело халатик и, даже не поправив взлохмаченные волосы, идет в прихожую, недовольно ворча:

— Да иду уже, иду! Кто там такой нетерпеливый?

Звонок действительно не прекращал свои трели. Для Никиты они складывались в повторяющуюся фразу: «Ты что натворил, скотина?!».

Парень замер в ступоре, пытаясь сообразить, как он сюда попал и почему рядом Мила. И стремительно вошедшая в комнату Алина застала его голым в смятой постели. Единственное, что успел сделать Никита — прикрыться простыней и растеряно проблеять:

— Алинка, я… Это…

— Не то, чем кажется? — криво усмехнулась Алина, затем повернулась к Миле. — Самая понимающая, самая верная… Дрянь!

Та насмешливо фыркнула, затем сладко потянулась, показав, что под халатиком ничего нет:

— Ой, да ладно тебе! Меньше бы корчила недотрогу, была бы сейчас на моем месте. Ты Никиту бросила, я подобрала. Насчет переночевать у меня — сама видишь, не получится.

Алина выбежала из комнаты, Никита, завернувшись в простыню, бросился следом, попытался перехватить за руку:

— Алинка, подожди! Я не знаю, как это случилось, не помню! Мне казалось, я с тобой…

Щеку обожгло хлесткой пощечиной, Никита рефлекторно прижал руку к лицу, простыня упала. Пришлось выпустить руку Алины в попытке перехватить прикрытие, но попытка ускользнула вместе с простыней.

Алина с таким презрением посмотрела на голого парня, что у Никиты впервые в жизни сдавило сердце, стало трудно дышать.

Хлопнула входная дверь, окончательно разделяя Никиту и убежавшую Алину. В прихожую вышла Мила, обняла парня, прижавшись к нему всем телом, мурлыкнула:

— Пойдем, я еще хочу.

— Ты что мне подсыпала? — сквозь зубы прошипел Никита, отталкивая от себя девушку. — Почему я ни фига не помню? Почему мне казалось, что я с Алиной? Зачем ты это сделала, ты же знала, что мне нравится она!

— А мне нравишься ты! С первого курса! Я же лучше, чем она, тебе было хорошо со мной! Постой, куда же ты?! Не уходи!

Мила пыталась помешать Никите, но не получилось — парень торопливо оделся и выбежал из душившей его квартиры. Он надеялся догнать Алину, объясниться, помочь — ведь если она приехала переночевать к Милке, значит, у нее проблемы, идти ей некуда!

Но на улице было пусто. Ночной город спал.

Надо позвонить, надеясь, что ответит. Объяснить… Ладно, попытаться объяснить, но ведь если ответит, значит, готова выслушать?

Так, пошли гудки, не отключила — уже хорошо.

Долгие, мучительно долгие гудки убивали надежду. А еще очень раздражала песня, зазвучавшая в ночи, нежная мелодия, которая раньше очень нравилась Никите — под эту музыку они с Алиной впервые танцевали. Но сейчас она была совершенно не в тему!

Гудки сменились предложением пообщаться с голосовой почтой. И одновременно прекратилась песня…

Нет, не может быть!

Никита бросился в сторону отзвучавшей мелодии и замер, надеясь, что это всего лишь галлюцинации от Милкиного средства продолжаются…

За скамейкой в траве сиротливо лежал смартфон Алины.

Николас осознавал, что дочь у него совсем не красавица. Да, случается, когда у двух не самых привлекательных людей рождаются очаровательные дети. Но это был не их с Еленой случай. Доре достался неудачный набор генов, она собрала все плохое, что было во внешности родителей: крупный и довольно бесформенный нос матери, ее же широкий рот, маленькие, близко посаженные глаза отца. От кого достался грязно-рыжий, ржавый оттенок волос, уже было неважно. Спасибо, что полнота матери решила не становиться «украшением» набора, хоть в этом повезло.

Впрочем, Дора абсолютно не комплексовала по поводу своей внешности, ее все устраивало. Повзрослев, девушка могла бы с помощью скальпеля пластического хирурга стать модельной красоткой. Могла бы. Но не захотела — зачем? Зачем рисковать здоровьем, терпеть боль, когда у нее и так все в порядке? Да, не красавица, но и отталкивающе уродливой Дору назвать было нельзя.

С чисто вымытым, свежим лицом (кожа, к счастью, ей досталась ровная и гладкая, без прыщей), с пусть и ржавыми, но здоровыми и блестящими (когда без укладки) волосами, с мягкими и нежными (когда это было необходимо) глазами — в таком виде Дора вызывала у людей симпатию. Очаровательная дурнушка, милая и скромная.

Один из образов в арсенале Доры Ифанидис, достойной наследницы своего отца, такой же наглой, жестокой, хитрой, беспринципной и коварной.

Николас был уверен, что на сегодняшнюю встречу-знакомство с семейством Кралидисов дочь выберет именно этот образ, она ведь знает — обсуждали не раз, что Костас и Атанасия — люди патриархального уклада, и в свою семью они готовы будут принять соответствующую девушку. Пусть не красавицу, но достойную и скромную.

А не вот это вот, спускающееся сейчас с лестницы. С тремя слоями косметики на лице, не скрывающими, а подчеркивающими недостатки внешности — правильно накладывать макияж Дора никогда не умела. В обтягивающем платье с блестками, которое не скрывало отсутствие нижнего белья под ним — настолько плотно прилегало к телу.

Девушка царственной походкой спускалась с лестницы, ожидая, видимо, отцовского если не восторга, то хотя бы одобрения. И грубый вопрос возымел эффект грязного валенка, метко влетевшего в парящего лебедя. Дора мгновенно разозлилась:

— Что опять не так?!

— Я тебе сто раз говорил, кто такие Кралидисы, и кого они готовы принять в качестве невестки! Милую, скромную, воспитанную девушку, а не затраханного трансвестита! Ты себя в зеркале видела?!

— Видела! — окрысилась дочура. — Всю жизнь вижу! Я что, виновата, что папочка с мамочкой мне такую уродскую внешность подарили? Исправляю, как могу!

— Уродуешь, как можешь! Смыть все немедленно и переодеться! У тебя двадцать минут!

Дора Ифанидис.

Некрасивая, зато воспитанная и скромная, а еще послушная, и в Димитриса еще со школы влюблена, будет верной и любящей женой. Но что самое важное для семьи — объединение семейных бизнесов и построение бизнес-империи. Круизные лайнеры Кралидисов плюс сети отелей Ифанидисов — от перспектив дух захватывает!

Все это Костас уже не раз объяснял сыну (и, если честно, себе), обосновывая выбор невесты. Атанасия помалкивала, было заметно, что она сочувствует Димитрису, но в целом согласна с мужем. В конце концов, сын сам виноват, вернулся бы сразу после окончания университета, приступил к работе в семейном бизнесе, доказал, что он взрослый и ответственный мужчина, тогда и получил бы право самому выбрать себе жену.

Ну а так — слушайся отца. Хотя и выбор мужа Атанасия не очень одобряла. Выгода выгодой, но уже очень некрасива эта Дора!

— И внуки, получается, тоже могут такими родиться? — Атанасия тяжело вздохнула, рассматривая в смартфоне фото Доры из интернета.

— Не обязательно, может, в отца пойдут, в Димитриса. — Костас поправил перед зеркалом узел галстука и повернулся к жене. — Да не переживай ты так, сегодня познакомимся с Дорой вживую, так сказать, посмотрим, что она собой представляет, как Димитрис на нее среагирует. И если все совсем плохо окажется — я же не враг нашему сыну! Хоть он и разгильдяй, конечно.

— Обещаешь? — улыбнулась Атанасия, поднимаясь с кресла навстречу супругу.

— Слово короля! — Костас нежно поцеловал статную, все еще красивую жену. — Пойдем, моя королева, скоро гости приедут.

— Единственное, что мне пока нравится в Доре, — оживленно заговорила Атанасия, направляясь к выходу из спальни, — это отсутствие скандальных новостей о ней. И в принципе очень мало информации, в социальных сетях Дора не сидит.

— Да некогда ей, девчонка все время проводит в офисе отца, толковая помощница, Николас очень доволен. Не то что наш обалдуй.

— Ну что же посмотрим, что там за сокровище.

В гостиной их уже ждал сын. Костас нахмурился, разглядывая домашний наряд сына — джинсы и майка-поло. Брендовые, конечно, с кармашка поло крокодильчик надменно посматривал на окружающих, но все же!

— Что за вид, Димитрис? Ты же знаешь, мы сегодня ждем гостей к обеду.

— А что тебя не устраивает? — Димитрис нарочито внимательно осмотрел свою одежду. — Вроде чистое все. Пятен нет, не воняет, в чем проблема?

— Прекрати клоунаду! — рявкнул отец.

— Действительно, Димми, — Атанасия подошла к сыну и примирительно взяла его за руку. — Что за тинейджерская выходка? Ты прекрасно знаешь светский этикет, что уместно, а что нет. И сейчас ты собираешься проявить неуважение к нашим гостям, что неприемлемо, ведь Николас Ифанидис…

— Да-да, я в курсе, спас меня от тюрьмы, а нашу семью от позора, благодетель бескорыстный! — Димитрис резко освободил руку из ладони матери, подошел к накрытому столу, потянулся к бутылке вина. — И в благодарность, а заодно и для пользы дела вы решили принести меня в жертву, женив на его страшилище!

Налить вино в бокал помешал отец, Костас забрал бутылку и поставил ее на место. Затем холодно поинтересовался у сына:

— Высказался? Истерика закончена? Мы с тобой уже не раз обсуждали эту ситуацию, и я дал слово, что, если Дора тебе совсем уж не понравится, я откажусь от этого варианта и буду искать другой. Отправляйся к себе и переоденься, гости скоро будут.

Димитрис криво усмехнулся и направился к лестнице. Поднявшись на несколько ступеней, остановился, и, не поворачиваясь к родителям, глухо произнес:

— Просто я с детства был уверен, что женюсь по любви. Как вы. И буду счастлив в браке. Как вы.

Хлопнула дверь в комнату сына. Костас и Атанасия не смогли посмотреть в глаза друг другу.

Димитрис угрюмо рассматривал свое отражение в зеркале. Собственная внешность, вполне устраивающая до недавнего времени, не нравилась категорически. Сейчас бы пузо до пояса, хомячьи щеки, рыхлую физиономию с утонувшими глазками, редеющие волосы с тщательно зачесанной залысинкой — и Димитрис Кралидис никогда не стал бы желанным трофеем на брачном рынке Лимасола.

Отражение отвратительно красивого, стройного молодого мужчины в идеально сидящем костюме хмыкнуло:

— Состояние твоего отца превратило бы и пузо, и лысину в милые достоинства. С дочкой Ифанидиса ведь сработало.

Черт возьми, за окном двадцать первый век, искусственный интеллект, цифровизация, беспилотные машины и самолеты, а семья Кралидисов застряла, похоже, в девятнадцатом. Нет, не году — если бы! В девятнадцатом веке!

Димитрис действительно был уверен, что женится исключительно по любви. Он знал — как только встретит ту самую, одну-единственную, все другие женщины просто перестанут для него существовать. И он поймет сразу — она именно та, что она родилась для него, а он — для нее.

Романтический бред, недостойный взрослого мужчины? Ничего подобного. Так было у его родителей, они рассказывали. Да и заметно по ним, семья Димитриса была солнечно-теплой, здесь все искренне любили друг друга.

И верили друг другу, и рассчитывали, и надеялись на поддержку и помощь.

А он, Димитрис, подвел семью. Сам не понял, как это получилось, он действительно намеревался отдохнуть и развеяться после окончания университета максимум пару месяцев, прежде чем встать рядом с отцом во главе семейного бизнеса.

Но пара месяцев сначала превратилась в полгода, затем — в год, два, три… Было стыдно перед родителями, перед отцом в первую очередь — Костас рассчитывал на помощь сына, заранее подготовил для него несколько самостоятельных направлений, надеялся, что теперь сможет уделять больше времени жене, чаще отдыхать…

Димитрис понимал, что повел себя безобразно, превратившись в типичного мажора, прожигающего жизнь. Раньше он таких презирал.

Не раз, просыпаясь с гудящей от похмелья головой, рядом с очередной тупенькой «Барби», Димитрис давал себе слово, что это в последний раз, и уже сегодня он позвонит отцу, извинится и скажет, что вылетает первым же рейсом.

А потом это слово откладывалось, покрывалось пылью, терялось. И продолжалось развеселое прожигание жизни, менялись только Барби. Ни одна из барышень не была «той самой», сердце Димитриса ни разу не дрогнуло. Он в принципе разуверился, что такое возможно. Ну а то, что у родителей получилось… Просто они встретились очень рано, поженились молодыми, у отца особого опыта общения с женским полом не было. Им просто повезло.

Закончилось все резко. Мирозданию, похоже, стало скучно, и оно пинком сбросило Димитриса на самое дно жизни. Ну а что может быть большим днищем, чем тюрьма?

Откуда в багажнике его «Ламборгини» взялся этот пакет с наркотиками, Димитрис до сих пор не мог понять. Кто-то из дружков (или подружек) подгадил, наверное, случайно или намеренно — уже неважно.

А важно то, что несколько дней, проведенных в тюрьме, конкретно так прочистили мозги Димитрису. Особенно первые несколько часов среди уголовников — потом его перевели в камеру-одиночку. Впервые в жизни пришлось драться, причем всерьез, отстаивая свою честь. В прямом смысле слова — смазливый паренек понравился местному завсегдатаю. Очень пригодились тренировки с одним из телохранителей отца, научившего Димитриса обороняться.

А в одиночке было время подумать. Осмыслить не самое приятное будущее — над горизонтом медленно и неотвратимо вставала полная… гм… сидят на ней обычно. Димитрис готов был все что угодно сделать, чтобы повернуть время вспять, на четыре года назад, чтобы сразу после окончания университета вернуться домой, встать рядом с отцом, зажить достойной жизнью, встретить, может быть, ту самую.

Димитрис не очень рассчитывал на помощь отца. Случись все на Кипре, Костас Кралидис смог бы, наверное, помочь, а здесь, в Швейцарии — вряд ли.

Но отец сумел.

И Димитрису теперь предстояло сделать все, что угодно. Угодно отцу.

Ну почему, почему у Ифанидиса родилась такая уродина?!

Море волнуется раз…

Море волнуется два…

Море волнуется три, морская фигура на месте замри!

Но ни море, не неведомая фигура из детской игры замирать не собирались, качка продолжалась, как и мерный шум волн. А еще дико болела голова, буквально раскалывалась от боли.

Раскалывалась?!

Слово иглой проткнуло наполненный туманом пузырь бессознательного, туман мгновенно рассеялся, и Алина вспомнила…

Она выбежала из дома, в котором остались два предателя. От злости, обиды, горечи, разочарования почему-то высохли навернувшиеся было слезы. Не будет она рыдать, еще чего не хватало! Пора уже повзрослеть, дорогуша, и выбросить вон розовые очки. Если серьезно проанализировать их с Милкой отношения, то следует признать правоту Снежаны — близкой подругой Милка никогда не была. Она с удовольствием принимала помощь от Алины, пользовалась ее поддержкой, но сама ничем и никогда не помогла, всегда находились убедительные причины, почему нет.

Все, Алька, хватит глупить, возвращайся домой, помирись с мамой. Сегодняшний вечер показал, что ближе и роднее нет никого. Ну а недавний скандал — что ж, мамуля просто перенервничала, Алина, если честно, сама виновата.

Так, надо проверить, хватит ли денег на такси, а потом позвонить маме, она, наверное, с ума там сходит. Алина открыла сумочку, намереваясь достать кошелек, но отвлеклась — ночную тишину нарушил визг покрышек.

— Нашли место для ночных гонок, — проворчала девушка, вытаскивая кошелек.

А в следующее мгновение и кошелек, и сумочка оказались в чужих руках, а сама Алина от сильного толчка — на земле. В каком-то ступоре она наблюдала, как странная девица совершенно сумасшедшего вида — босая, туфли в руках, макияж размазан, вечернее платье (очень похожее, кстати, на платье Алины) испачкано, «голливудские локоны» повисли сосульками — торопливо заталкивает в сумочку Алины небольшой пакет, из которого выглядывает уголок денежной купюры. Раздраженно отшвыривает мешающий заталкиванию смартфон владелицы сумочки, стаскивает с ног Алины туфли, примеряет, удовлетворенно кивает, оставляет возле девушки свои и убегает, так и не сказав ни слова.

— Достойное завершение дня, — ошарашено произнесла Алина, поднимаясь. — Спасибо, хоть телефон барышню не устроил. Психопатка какая-то! Туфли зачем-то сперла. Свои малы оказались, что ли?

Иной причины для смены обуви Алина не увидела, брошенные туфли были новые, причем очевидно дороже тех, что забрала грабительница. Судя по красной подошве, те самые, воспетые в песне, лабутены. Алина надела их — не босой же домой ехать. Туфли сели идеально. Оставалось только поднять телефон и позвонить маме.

Но сделать это Алина не успела. Из-за поворота с уже знакомым визгом покрышек на дурной скорости вылетел черный джип, остановился рядом с Алиной, оттуда выскочили два квадрата с бритыми затылками, вежливо сообщили Алине, что она сучка, а также уведомили, что сучка допрыгалась и мало ей не покажется. Фразы эти были щедро унавожены однообразными перлами обсценной лексики, что весьма гармонировало с обликом джентльменов.

Вступить в дискуссию Алина не успела, кулак одного из джентльменов влетел в висок девушки, и она отключилась.

И вот теперь включилась. И поняла, что качка вовсе не морская, она в багажнике джипа, и это не шум волн, а бубнеж квадратов. И если прислушаться, можно разобрать, о чем столь оживленно беседуют эти достойные мужчины.

Лучше бы не прислушивалась…

Легальная фирма предлагала девушкам работу официантками на круизных лайнерах. Все прилично, обещан полный соцпакет, оформление документов, медстраховка. Само собой, желающих было очень много, слетались девушки со всех концов страны. И часть претенденток действительно получали именно ту работу с именно теми условиями. Они писали отзывы в интернете, искренне благодарили. Их семьи тоже были довольны.

Ключевое слово — семьи. Чем больше родни имелось у девушки, тем вероятнее было официальное трудоустройство. Причем родни приличной, такой, что будет беспокоиться, подаст в розыск, если девушка вдруг исчезнет.

Потому что многие обратившиеся в фирму девушки — сироты или из маргинальных семей — как раз и исчезали. Самых красивых и здоровых отправляли в европейские бордели. Остальных принуждали работать «дома».

И вот одна из таких, оставшихся, умудрилась этим вечером сбежать, украв при этом всю наличку из сейфа хозяйки «салона массажных услуг». И прихватив заодно новые туфли бандерши. Как она это провернула, джентльмены не знали. Да им было по… пофиг, в общем. Они свою работу выполнили, девку догнали, а там пусть хозяйка разбирается.

Так вот зачем та психопатка туфли подкинула! И вовсе она не психопатка оказалась, а вполне хладнокровная особа, умеющая принимать правильные решения в трудной ситуации. Увидела похожую на себя девушку и мгновенно сообразила, что делать.

Вероника начала пинать крышку багажника, привлекая к себе внимание. Ей мило сообщили, что еще один пинок, и ей нечем будет пинать в связи с переломом обеих конечностей. На попытки сообщить, что ее схватили по ошибке джентльмены вообще не отреагировали, посоветовав заткнуться.

Оставалась надежда на разум хозяйки этих долбодятлов. Ну или хотя бы на зрение — она-то должна увидеть, что привезли не ту.

Она и увидела.

Хозяйкой борделя оказалась ухоженная, довольно стройная женщина лет сорока. Вполне светского вида, такой бы салоном красоты управлять. Или арт-галереей какой-нибудь. Но когда мадам заговорила, стало понятно, почему гамадрилы, втолкнувшие Алину в офис хозяйки, робеют в ее присутствии.

Нет, она не материлась, не орала, говорила ровно, но жестко, с властными интонациями. И первая же произнесенная мадам фраза заметно напрягла джентльменов:

— Вы кого притащили?

— Так это… — переступил с ноги на ногу один из квадратов. — Веронику.

— Скворцову, — поддакнул второй.

— Я не Вероника! — Алина поморщилась, приложив руку к ушибленному виску. — А вы дебилы!

— Ты что сказала?!

— Правду, — ледяной тон хозяйки заморозил возмущение. — Вы действительно дебилы. К тому же слепые дебилы.

Дебилы внимательнее присмотрелись к Алине, один из них озадачено почесал затылок, стимулируя, видно, умственную деятельность:

— Так это… Там темно было, и похожа она.

— И туфли ваши натянула как раз, когда мы подъехали.

— Надела, не босой же мне было домой ехать! — Алина искренне надеялась, что все образуется, надо только объяснить, как все было на самом деле. — На меня напала какая-то сумасшедшая, толкнула, забрала сумочку и туфли, бросила свои и убежала. В сумочку, кстати, она затолкала что-то очень похожее на пачку денег.

— Понятно, — протянула мадам, как-то странно, оценивающе осматривая Алину.

— А потом подлетели ваши люди, ни о чем не спрашивая, ударили меня по голове, и очнулась я уже в машине. — Алина невольно отвела глаза, ей было неуютно от взгляда сидящей за столом женщины. — В общем, все разъяснилось, я претензий не имею, мне пора домой. Мама ждет.

— Мама? Домашняя, значит, девочка? — Хозяйка поднялась из-за стола и подошла почти вплотную.

— Н-ну да… Я в университете учусь, в экономическом.

— А что ж ты делала ночью, одна, да еще в таком виде, что тебя с проституткой перепутали?

Бесцеремонность вопроса должна была разозлить Алину, и разозлила бы — в иной ситуации. Но казалось, что рядом не женщина, а змея, гипнотизирующая жертву перед тем, как съесть. И жертва послушно отвечала на вопросы:

— Мы с группой праздновали окончание сессии в клубе, я задержалась, потом с мамой поссорилась.

— А кто у нас мама? Где работает?

— В школе, учитель английского языка.

— А папа есть?

— Да, Игорь Некрасов. Они развелись с мамой давно, но мы общаемся.

— Некрасов? — нахмурилась женщина. — Игорь Владимирович?

— Да.

— Это плохо.

— Почему? У папы все в порядке с бизнесом. И меня он любит. Отпустите меня, поздно ведь!

— Понимаешь… Как, кстати, тебя зовут?

— Алина.

— Так вот, Алина. Отпустить тебя я, увы, не могу.

— Но почему? Я ведь сказала, что жаловаться не стану, никому не расскажу, что случилось. И имейте в виду, родители всех на уши поставят, если я не вернусь домой! И найдут!

— А если тебя на кусочки разрезать и закопать в разных местах, то не найдут, — ухмыльнулся один из джентльменов.

— Вы… вы меня убьете?

Больше всего захотелось проснуться и радостно рассмеяться от облегчения, прошептав: «Куда ночь, туда сон». Алина даже украдкой ущипнула себя за ногу. Боль мрачно подтвердила — увы, это реальность. Дикая, абсурдная, но реальность.

Жуткая женщина тем временем приобняла Алину за плечи и с нарочитым сочувствием произнесла:

— Ну что ты, не слушай ты этого дурака, никто тебя убивать не станет, это напрасная трата ценного ресурса. Молодая, здоровая, холеная, да еще и красотка! Один недостаток — у тебя есть родители, но ничего, я справлюсь. У меня сегодня украли приличную сумму, причем в евро. И ты мне эти деньги вернешь, да еще и с наваром, думаю. Точно буду знать после того, как тебя осмотрит наш врач.

— Какой еще врач, зачем?

— Гинеколог, конечно. И если окажется, что ты здорова, да еще и девственница, я продам тебя намного дороже.

А она и не такая уж страшная, эта Дора Ифанидис. Не фотогеничная — это да, тут не поспоришь. На фото просто кошмар, а в реальности даже миленькая.

Димитрис со снисходительной улыбкой наблюдал за потенциальной невестой, беседующей сейчас с его матерью. Как же забавно она смущается, встретившись с ним взглядом! Давно Димитрис не общался со скромницами, его Барби такими были, наверное… никогда.

А здесь просто уникум какой-то. Ни грамма макияжа, что подчеркивает идеально ровную чистую кожу. Блестящие здоровые волосы свободно рассыпаны по плечам, и их ржавый оттенок впечатления не особо портит. Да еще и очаровательная ямочка на щеке подмигивает, когда девчонка улыбается.

Да, некрасива, но очаровательна своей естественностью. И наряд очень милый — симпатичное летнее платье с кружевами и оборками, довольно длинное, до щиколоток. Ступни изящной формы, ухоженные, в удобных, но при этом красивых босоножках на невысоком каблучке. Маникюр и педикюр свежие, никаких нарощенных ногтей-когтей, лак неброский.

Что ж, надо отдать должное Ифанидису, дочь он вырастил достойную. И то, что Дора осталась такой, какая есть, не легла по скальпель пластического хирурга — хотя с деньгами отца могла себе это позволить — вызывает уважение. Девочка осознает, что нельзя жить в обмане, он все равно рано или поздно откроется.

И довольно умненькая, в бизнесе разбирается, отцу толково помогает — выяснили во время застольной беседы.

В общем, вполне нормальный вариант для женитьбы, семья будет крепкой, тыл — надежным. Некрасивая умничка станет боготворить красивого и успешного мужа. И к возможным шалостям мужа такая жена будет относиться спокойно. Совсем без шалостей? Нет, с милой, но скучной женой это не вариант.

Димитрис встал и направился к сидящим на диване дамам. Атанасия с улыбкой повернулась к сыну.

— Ты знал, что вы с Дорой в одной школе учились?

— Правда? Не помню, не встречал вроде.

— Ну откуда вам помнить, — смешная девчонка не смела взглянуть на Димитриса прямо. — Вы ведь были звездой школы, в вас первые красавицы были влюблены, вы только с ними и общались. А я уж точно ни к первым, ни к каким красавицам не относилась никогда, да и младше вас на пять лет.

— А ты? — Димитрис присел перед девушкой на корточки, пытаясь поймать ее взгляд.

— Что я? — Взгляд Доры заполошной мышкой метался в поисках убежища, кожа лица медленно розовела.

— Ты была влюблена в меня в школе?

— Димми, не смущай нашу гостью! — нарочито возмутилась Атанасия, с улыбкой наблюдая за парой. — Кто же подобные вещи спрашивает вот так, в лоб?

— Я… — розовый цвет сменился пунцовым, глаза заблестели от навернувшихся слез смущения. — Мне надо выйти!

Дора порывисто вскочила с дивана и, наклонив голову, быстро вышла, почти выбежала из гостиной. Николас прервал разговор с Костасом, удивленно посмотрел вслед дочери:

— Что случилось?

— Димитрис случился, — Атанасия старательно пыталась казаться сердитой, но не получалось, настроение у женщины было прекрасным.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Костас.

— Наш сын разучился общаться с приличными воспитанными девушками, задает неуместные вопросы.

— Ну почему же неуместные, очень даже уместные, — Димитрис вернулся к столу, налил в бокал вина, отсалютовал Николасу. — За Дору!

И под одобрительными взглядами старшего поколения выпил бокал до дна.

«Это не свадьба года, это неожиданность года!»

«Неужели дела у Кралидисов настолько плохи?!»

«Красавец и чудовище, сказка на новый лад!»

«Шантаж? Угрозы? Болезнь? В чем причина мезальянса?»

Дора с победной ухмылкой столкнула со стола кипу газет, буквально изоравшихся заголовками, посвященными свадьбе Димитриса Кралидиса и Доры Ифанидис. Этому событию были посвящены целые развороты, пестревшие фотографиями жениха и невесты. Причем выбирались самые лучшие для Димитриса и самые отвратные — Доры, чтобы диссонанс был ярче, интрига закручивалась сильнее, желание обывателей разобраться в истинных причинах — острее.

А причина была одна, самая главная. Желание Доры Ифанидис. Все и всегда в этой жизни происходит так, как она захочет. Так было, есть и будет, любой ценой.

Десять лет назад она впервые увидела Димитриса Кралидиса, он не так давно перевелся в их школу. И практически сразу стал звездой школы: самый красивый, самый умный, самый спортивный, общительный, честный, не способный на подлость и пакость — ну как не влюбиться в такого принца!

Все девчонки и влюбились. И не только девчонки, но те, которые не девчонки, сразу поняли, что им ничего не светит — после того, как самый настойчивый две недели ходил с синяком под глазом.

А Дора не влюбилась, все эти розовые сопли-слюни для романтичных дурочек, так всегда говорил отец, и Дора соглашалась. К двенадцати годам она уже знала о теневой стороне бизнеса Николаса Ифанидиса, и была уверена, что любви нет и быть не может, все покупается и продается. Не можешь купить — забери силой, обмани, подставь, да хоть убей, но получи свое.

А свое должно быть самым лучшим, доставлять удовольствие и вызывать зависть у окружающих. Димитрис Кралидис — звезда школы? Принц из сказки для дурищ? Значит, он ее достоин. И его судьба стать мужем Доры Ифанидис.

О чем она тогда и сообщила одноклассницам — подружек, как таковых, у Доры никогда не было. А эти курицы высмеяли ее, и после еще долго хихикали и подкалывали. Дора никак не реагировала, и девчонкам быстро надело, тема была закрыта.

Как они думали.

Они просто не знали — если Дора Ифанидис приняла решение, она добьется своего любой ценой. И неважно, сколько времени это займет. И что придется для этого предпринять, и ей самой, и отцу.

Да, отец Доры был на ее стороне, действуя по принципу: не можешь изменить ситуацию — измени свое отношение к ней. Убедившись, что дочь в отношении Кралидиса-младшего настроена серьезно, и, повзрослев, продолжает твердить, что замуж выйдет только за него, Николас задумался о перспективах такого брака и понял, что каприз наследницы оказался весьма в тему. Ведь на круизных лайнерах Кралидисов можно будет перевозить контрабанду: наркотики, оружие, да и живой товар тоже.

Очень кстати оказался загул Димитриса, окажись он послушным мальчиком, заполучить столь желанную добычу вряд ли удалось бы так просто — всего лишь подбросив ему в машину наркотики. А потом подставить Костасу Кралидису дружеское плечо.

Ну а ей, Доре, изображать милую скромницу даже понравилось. Правда, в конце чуть не прокололась — все труднее становилось удерживать рвущийся наружу смех, Дора чувствовала, что краснеет, на глазах слезы даже появились — когда этот клоун перед ней на корточки присел. Пришлось выбежать, «смутившись до слез», да и в туалетной комнате ладонями зажать рот, чтобы не ржать в голос — услышат ведь.

В общем, они с отцом добились своего, грядущая свадьба Доры Ифанидис и Димитриса Кралилиса стала самым обсуждаемым событием года, на нее приглашен весь высший свет Лимасола, ну а то, что злословят в прессе и в интернете, мусолят тему брака по расчету — плевать. Важен результат — именно Дора Ифанидис заполучила одного из самых завидных женихов на брачном рынке Кипра.

Кстати, о зависти. Ей ведь нужны подружки невесты? Ну те, которые в одинаковых платьях будут рядом стоят и отчаянно завидовать.

Нужны, конечно. И есть отличные кандидатки.

Дора полистала записную книжку смартфона, нажала на искомый номер, торжествующе улыбнулась, услышав манерное:

— Аллоу.

— Афина? Привет, это Дора. Поздравляю!

— Не поняла… Что за Дора и с чем ты меня поздравляешь?

— Дора Ифанидис.

— Ой, Дорочка, рада тебя слышать! — немного раздраженный тон бывшей одноклассницы сменился фальшиво-радостным. — А с чем ты меня поздравляешь? Это же тебя надо поздравлять!

— Ты будешь моей подружкой на свадьбе. И остальным скажи, завтра едем заказывать вам платья.

Вот теперь действительно совсем рядом, за бортом корабля, волновалось море. Да что там волновалось — бесилось! Похоже, разыгрался шторм, волны остервенело били по кораблю, раскачивали его, надеясь перевернуть.

Напрасно надеялись, тяжело груженое торговое судно перевернуть могли разве что океанские волны, да и то не штормовые, а цунами, рожденные землетрясением. В Черном же море цунами отродясь не водилось.

Так что усилия шторма привели лишь к довольно ощутимой качке. Но для запертых в одном из контейнеров девушек и этого было достаточно. Для чего достаточно?

Смотря для кого. У кого-то просто разыгралась морская болезнь, что явно не прибавило комфорта окружающим. Кто-то рыдал. Кто-то злился и орал на тошнотиков и плакс, агрессией нейтрализуя страх. Кто-то просто спал, их все устраивало.

Алину же мучительная качка подкатила к окончательному осознанию происходящего и его принятию. Первые две стадии горя — отрицание и гнев — пройдены.

Было все: истерики, угрозы, слезы, попытки сбежать, сопротивляться до конца, кусаться, драться и царапаться, и отчаянно надеяться, что все это всего лишь сон. Кошмарный, реалистичный, но сон. И только вот этот вонючий, душный, похожий на банку со шпротами контейнер, раскачивающийся сейчас вместе с кораблем, убедил — это новая реальность.

Во всяком случае, так происходило с Алиной, насчет остальных подруг по несчастью она ничего сказать не могла. Потому что познакомилась с ними только здесь, в вонючем и тесном контейнере, когда пришла в себя после очередной отключки — подручным бандерши удобнее было периодически вкалывать проблемной девице снотворное, чтобы транспортировать дорогостоящий товар без ущерба.

А нанести ущерб наглой и непокорной девке ой как хотелось! Ей, значит, можно пинаться, царапаться, кусаться, а им в ответ врезать — ни-ни! Попробовали при первой ее попытке брыкаться, приложили слегонца, а хозяйка разоралась так, словно ей любимую машину помяли. И лечение девки заставила оплатить, а их лепила за каждый визит такие бабки дерет — мама не горюй!

Видите ли, сучка эта — уникальный товар, редко когда попадаются такие, чтобы и красотка, и умная, и скромная, и образованная, на английском шпарит, как на родном! К тому же в девках до сих пор, никем не распечатанная ходит.

Хозяйка за нее столько подняла, что даже проблемы с родаками фифы не испугали. Разрулила на первое время, а когда всерьез искать пропажу начнут, ее уже стране не будет.

— А я не верю, слышишь — не верю! — Светлана пыталась говорить спокойно, но не получалось, постоянно срывалась на крик, и на них начинали оглядываться посетители ресторана. — Алина не могла так поступить!

— Не ори, — прошипел Игорь. — Администратор охрану вызовет.

— Пусть вызывает, — запал как-то сразу иссяк, накатила усталость. — А еще лучше — полицию. Может, на этот раз у меня примут заявление. — Усмехнулась. — Впрочем, ты опять не позволишь дать ему ход, тебе же скандал не нужен, в депутаты заксобрания собрался. А на дочь тебе плевать. Хотя чему я удивляюсь, ты никогда не любил Алину.

— Не драматизируй, — поморщился Игорь. — И не придумывай, Алинку я люблю. Но поднимать шум вокруг ее побега не намерен. Да, все случилось неожиданно, но, думаю, ты сама виновата, спровоцировала дочь своим скандалом. Вот она и решила сбежать с этим… как его… Расулом вроде.

— Да не побег это, ее похитили! Нет никакого Расула и не было, Алечка в Никиту с первого курса влюблена! Никита и нашел ее телефон, когда после ссоры выбежал за ней следом! Телефон на земле валялся, как будто его отобрали и выкинули! И паспорт ее дома остался! Ну куда она без паспорта могла сбежать, куда?!

Беда. Беда с ее девочкой, Светлана чувствовала это сердцем, душой, всем своим существом, и тяжесть этой беды сдавила женщину так, что стало трудно дышать, а из глаз опять заструились слезы. Светлана не вытирала их, смотрела мимо Игоря в никуда и шептала:

— Доченька моя, ну как же так? Родная, ты только держись, мама рядом, мама с тобой, я помогу… Доченька моя…

Горе женщины было таким всеобъемлющим, что Игорь не выдержал, пересел поближе к бывшей жене, обнял ее за плечи и успокаивающе заговорил:

— Да не убивайся ты так, Алина в порядке. Ну выкинула девчонка фортель, сбежала с мужчиной, побоялась, что мы не одобрим ее выбор, не разрешим выйти замуж за гастарбайтера. И тебе, и мне на почту пришло письмо от Алины, в котором она все объясняет, и почему телефон выбросила, и что паспорт ей не особо нужен пока, заявление в ЗАГС они потом подадут, когда вернутся. А вернутся, когда мы с тобой перестанем злиться.

— Электронное письмо мог написать кто угодно, — глухо произнесла Светлана, ссутулившись под рукой бывшего мужа.

— Но Алина рассказала мне то же самое…

— Что?! — Светлана встрепенулась и повернулась к Игорю. — Рассказала? Ты разговаривал с Алечкой? Когда? Почему мне не сказал?

— Не успел просто, ты сразу истерить начала. Сегодня утром позвонила, слышно, правда, плохо было, помехи какие-то. Наверное, там, куда они сейчас с кавалером уехали, связь не очень. Подтвердила все, что было в письме. Просила прощения за то, что заставила нас волноваться. Просила передать тебе, что у нее все в порядке.

— Это точно Алечка была?

— Ну конечно, что я, голос дочери не узнаю?

— Но почему же она мне не позвонила, неужели так обиделась?

— Сказала, что ей стыдно перед тобой, пока не готова говорить. Как только решится — сразу наберет.

— Я буду ждать.

Принятие вовсе не означало смирение. Или покорность. Или безразличие.

Оно подразумевало передачу пальмы первенства разуму. Страх, злость, боль, отчаяние на грани безумия — всем спасибо, всем отдыхать. Вашей хозяйке надо подумать. Осмыслить ситуацию, проанализировать и прикинуть, что делать дальше.

Хотя нет, не совсем так. Конечная цель была ясна — вернуться домой. А к дому вели две дороги — простая, но мерзкая, и сложная, опасная, но правильная.

В первом варианте стать послушной девочкой, постараться понравиться купившему ее упырю, ублажать его и выполнять все прихоти, дожидаясь, пока упырь ослабит внимание и появится шанс сбежать и добраться до российского посольства.

Или попытаться сбежать, не дожидаясь, пока продадут. Да, шансов на успех в разы меньше, ну и пусть. Лучше пусть убьют. Главное, сейчас вести себя тихо, чтобы бандиты ничего не заподозрили, иначе…

Елки-палки, что за визг? Свинью режут, что ли?

Алина с трудом вынырнула на поверхность реальности, пытаясь понять, что происходит. Нет, не резали, и не свинью. Хотя свиноподобное существо присутствовало, но не в качестве жертвы, наоборот — весьма упитанная бабища таскала за волосы худенькую девчонку. Источником визга была девчонка, бабища — девушкой эту монументальную особь, несмотря на ее очевидно молодое лицо, называть не получалось — ожесточенно приговаривала:

— Ты щас все языком вымоешь! Сука! Тварь! Весь матрас мой испоганила! На чем я спать буду?!

— Ай, больно! — худышка перешла на ультразвук, Алина невольно поморщилась от звона в ушах — металлические стены контейнера, похоже, резонировали. — Я нечаянно! Я не переношу качку, меня тошнит! Я не успела отбежать!

— А мне по…! — сопела бабища, пытаясь за волосы подтянуть провинившуюся к испачканному рвотой матрасу. — Щас я твоей мордой вытру!

Остальные девушки не вмешивались, хотя было видно, что не все поддерживают толстуху, просто связываться с этим бегемотом не рисковали. Худышка отчаянно сопротивлялась, но разные весовые категории не оставили ей ни шанса. И когда бабища подволокла жертву к матрасу, девчонка прекратила визжать и тихо, обреченно заскулила, готовясь к худшему. Толстуху же власть над жертвой явно заводила, она раскраснелась, глаза заблестели:

— Давно бы так… — отпустила волосы худышки, толкнула ее в спину, заставив упасть перед матрасом на четвереньки. — А теперь высунь язык, щас…

Алина не выдержала, подбежала к девчонке и рывком подняла:

— Не вздумай!

Худышка испуганно замерла, переводя взгляд с Алины на свою мучительницу. А та злобно гавкнула:

— А тебе что за дело? Какого … лезешь?

— Так нельзя! — Алина с вызовом посмотрел на толстуху. — Мало нам мучителей там, снаружи? Нам вместе надо держаться, помогать и защищать, а не издеваться, пользуясь правом сильного!

— Ну так и помоги убогой, убери ее блевоту, — гадко ухмыльнулась бабища.

— Ты прекрасно знаешь, что убирать здесь нечем, нет ни воды, ни тряпок.

— Ну так языком…

— Даже не начинай! — поморщилась Алина. — Переверни матрас испачканной стороной к полу, и проблема решена.

— А ты чего такая борзая? — толстуха набычилась и угрожающе двинулась к Алине.

Худышка испуганно пискнула и шустро спряталась за спину спасительницы. Алине от вида надвигающейся горы сала стало не по себе, драться она никогда не умела. Но и не пришлось — их с худышкой заслонили остальные девушки. Одна из них, повыше и покрепче остальных, уперлась рукой в грудь толстухи, остановив ее:

— Анжела, угомонись. Новенькая права, нам надо вместе держаться, а не гнобить друг друга. — повернулась к Алине. — Кстати, как тебя зовут?

— Вероника.

Алина знала, что ее продали под именем беглянки, Вероники Скворцовой — обезопасили себя на случай поисков. И она решила остаться с этим именем, пока находится в плену. А свое вернуть, когда сбежит.

— Я Катя.

— А я Люся, — пискнула худышка. — Спасибо тебе, Вероникочка.

Триумф.

Именно так, и не иначе.

Триумф Доры Ифанидис, добившейся своей, некоторым дурам казавшейся нереальной, цели. Сегодня она станет Дорой Кралидис, и эта фамилия идеально подходит ей, прирожденной королеве. Правда, дословный перевод этой фамилии означает «сын короля», но это уже неважно. Она — королева!

И выглядит соответствующе.

Дора победно улыбнулась, рассматривая свое отражение в зеркале. Отражение ответило такой же улыбкой, имело на это право — стилисты и модельеры постарались на славу. Платье было роскошным, сидело идеально, подчеркивая хрупкость невесты. Ржавые волосы убраны в гладкую прическу, сверкает бриллиантами диадема, фата похожа на крылья, макияж великолепен, впервые в жизни Дора выглядит если не красоткой, то вполне симпатичной девушкой. Визажист полтора часа колдовал над ее лицом, но результат того стоил, на свадебных фото будут вовсе не красавец и чудовище, а вполне гармоничная пара.

Похоже, зря она все время красилась сама, стоило признать, что делать этого не умеет. Ну и ладно, Димитриса устраивает ее внешность без макияжа, и она напрягаться не станет.

В дверь постучали, раздался голос отца:

— Дора, к тебе можно?

— Заходи!

Дора развернулась к двери, ожидая реакции отца — она еще не видел законченного образа дочери.

Реакция была правильной — радостное удивление, затем — восхищение. А в уголках глаз блеснули… слезы?! Жёсткий, циничный, известный своей бессердечностью Николас «Кайман» Ифанидис растроган?

Отец протянул руки:

— Иди ко мне, доченька! Какая же ты у меня красавица!

Дора подбежала к отцу, прижалась к его груди, замерев, как в детстве, в теплых и надежных объятиях. Прошептала:

— Спасибо, папа!

— За что?

— За помощь. Без тебя это свадьбы не было бы.

— Ну, ты и сама постаралась на славу, — улыбнулся Николас. Посмотрел на часы, нахмурился. — Ого, церемония уже через час, а мне еще надо с Алексом пересечься, деньги передать. Судно с товаром сегодня ночью придет, он встречать будет.

— А разве Агеластос на свадьбу не приглашен? Он же твоя правая рука.

— Моя правая рука при мне, — усмехнулся Николас, повертев для наглядности рукой. — А что касается Алекса — я приглашал его, но он отказался. Да ты ж его знаешь, он не любитель светских тусовок.

— Ну и ладно, — фыркнула Дора. — Так даже лучше, не будет гостей пугать своей уродливой физиономией. Ты же успеешь вернуться? Меня к алтарю отец вести должен, не забыл?

— Не волнуйся, успею. Там твои подружки уже собрались, Афина спрашивала — им сюда подняться или в гостиной тебя ждать?

— В гостиной. Скажи им, что скоро спущусь. Проверю, как они выглядят, не испортят ли мне церемонию.

— Да вроде не должны, вполне миленькие, одинаковые, — усмехнулся Николас, открывая дверь. Совсем уже собрался выйти, помедлил, затем снова повернулся к дочери: — Дора, ты только не пей ничего, даже шампанского. Обидно было бы все испортить.

— Во-первых, папуля, уже в любом случае ничего не испортить, — Дора наклонилась ближе к зеркалу, рассматривая что-то на лице. — На эту свадьбу съехался почти весь деловой Кипр, и Кралидисы вряд ли рискнут репутацией. — Взяла пуховку, провела пару раз по лицу, спокойно продолжила: — А во-вторых, я тоже не собираюсь рисковать своей репутацией. Моя свадьба должна запомниться роскошью, а не пьяными выходками невесты.

Афина с отвращением осмотрела расположившихся в гостиной Ифанидисов приятельниц. С не меньшим отвращением перевела взгляд на себя — картина была та же, удручающая. Эта мерзавка Дора постаралась максимально унизить «подружек» невесты, выбрав для них отвратительные платья.

Одинаково отвратительные.

А ведь Афине поначалу показалось, что им с девчонками повезло. Ну а как иначе — стать подружками невесты на самом громком событии светской хроники, свадьбе года! Каким образом страшилке Доре удалось заполучить красавчика Димитриса, было в принципе неважно, вопрос цены, как говорится. Понятно, что ни о какой любви и речи не шло, влюбиться в Дору? Да бросьте, это несерьезно.

К тому же о выгоде слияния бизнесов Кралидисов и Ифанидиса трубили все газеты, толпы аналитиков с важными физиономиями рассуждали об этом на экранах ТВ, так что Димитрису просто не повезло.

А Доре повезло. И когда она пригласила Афину стать главной подружкой невесты, та ничего плохого не заподозрила, искренне обрадовалась, думала, что Дора забыла, как над ней смеялись в школе.

Наивная идиотка.

Впрочем, как и остальные девчонки. С радостным предвкушением они вошли вслед за Дорой в один из самых дорогих магазинов Лимасола, где им предстояло выбрать наряды подружек невесты. Да, одинаковые, но это такая милая традиция, чтобы окружившие невесту девушки были похожи на свадебный букет — не кричаще-пестрый, а изысканно-однотонный. И туфельки соответствующие. И бальные сумочки для нужных мелочей. И то, что Дора привела их в лучший магазин города, доказывало, что и она думает так же.

Девушки с радостным щебетом направились к вешалкам с платьями, намереваясь совместно выбрать устраивающий всех наряд. Но оказалось, что Дора уже все выбрала, им предстояло только померять и подогнать по фигуре ужасные платья дурацкого персикового оттенка. И придраться ведь не к чему, платья оказались известного дизайнерского бренда, из дорогой ткани, и на вешалках смотрелись нормально. Но стоило их надеть…

А потом к ним туфли такого же цвета, широкие, удобные, на квадратном устойчивом каблуке.

И бальные сумочки, больше похожие на мешки для мусора, на затяжках такие.

В общем, бабушатник на прогулке, эротические фантазии пенсионера.

Афина, примерив там, в магазине, всю эту «красотищу», намеревалась вообще отказаться от приглашения, надо было только придумать уважительную причину. Но потом в зеркале встретилась с издевательски-насмешливым взглядом Доры, причем та даже не собиралась стирать с лица мерзкую ухмылку.

И Афина поняла — эта дрянь ничего не забыла, она намерена отыграться, отомстить за все издевательства, выставив на посмешище тех, кто глумился над Дорой Ифанидис в школе. И кто знает, что еще придумала эта крыса.

Кем она вообще себя возомнила? Да, ее папаша богат, так и у них с девчонками родители не грузчиками в порту трудятся, школа ведь элитная, лучшая в городе. Так что посмотрим, кто посмеется последним.

Афина видела разочарованные лица девчат, но они, как и сама Афина, скандалить там, в магазине не стали. Потом пошли созвоны, все возмущались, намеревались отказаться от такой «чести». Но когда Афина посвятила их в свой план, подружки были в восторге.

И сейчас предвкушали развлечение, в бальных сумочках нетерпеливо ждали своего часа полностью заряженные смартфоны — для съемки. Да, выглядели все уродски, но кто на это обратит внимание, когда начнется основное веселье!

Правда, полностью контролировать свои эмоции получалось не у всех, и появление Доры произвело-таки ожидаемый ею фурор. Уродина неожиданно для всех превратилась в принцессу, причем вполне симпатичную принцессу!

Шокированные лица собравшихся девушек сделали походку Доры еще более царственной, лицо — надменным и торжествующим. Она спускалась по широкой лестнице в гостиную медленно, не спеша, наслаждаясь произведенным эффектом.

Пока произведенный эффект не разлетелся вдребезги от пронзительного радостного визга и хлопков в ладоши.

Визжала, подпрыгивала и хлопала Афина:

— Ааааа, Дорочка, с ума сойти! Не верю своим глазам! Ты роскошная! Королева! Настоящая королева! Девочки, шампанского королеве!

— Да-да! Давайте выпьем за Дору! Дора! Дора! Дора! — начали скандировать девушки.

Дора благожелательно усмехнулась:

— Вы пейте, я пока не буду.

— Ну что ты, Дорочка, так нельзя, плохая примета, — Афина уже спешила к пирамиде из бокалов с шампанским. — Мы всего по одному бокалу выпьем, за твое счастье!

— Ну если по одному…

— Конечно, чисто символически!

Дора тоже направилась вслед за Афиной, но ее с восторженным щебетом окружили девушки, закрыв собой обзор.

И Дора не заметила, как Афина вытащила из своей бальной сумочки маленькую фляжку и в один из бокалов полился чистый медицинский спирт.

Превращая элитное шампанское в убойный, мгновенно опьяняющий коктейль.

Сколько дней они были в пути? Пять? Восемь? Сто?

Время исчезло, растворилось в бесконечности, контейнер не позволял определить даже утро сейчас или день. Окон ведь не было, а тусклый свет горел постоянно. Только появление охранников, приносивших еду и воду для пленниц, позволяло хоть как-то ориентироваться во времени.

Поначалу Алина пыталась вести отсчет дней, а потом ей стало безразлично. К тому же охранники наносили визиты не только ради еды и воды. Иногда они выбирали кого-то из девушек для «уборки». «Счастливице» предстояло вынести вонючее ведро, заменяющее девушкам туалет, помыть его и принести обратно. Теоретически пленница должна была вернуться довольно скоро, но…

Возвращалась она очень нескоро. Уставшая, едва стоявшая на ногах. Но зато пьяненькая и сытая. Причем, по рассказам уже прошедших через «уборку» пленниц, кормили охранники своих игрушек намного лучше, со своего стола.

Поэтому никто особо не сопротивлялся, а некоторые — та же Анжела, к примеру — сами просились забрать их на «уборку».

Алину, к счастью, не забрали ни разу, и вовсе не потому, что девушка старалась забиться в самый темный угол, чтобы не попасться на глаза похабно ухмыляющимся самцам. В тесном контейнере спрятаться сложно, и Алину уже на третий раз заметил один из охранников. Радостно гыгыкнув, вытащил ее за руку из убежища, что-то приговаривая на греческом — так, во всяком случае, пленницы определили язык охранников, по звучанию имен тюремщиков.

Алина брыкалась, пыталась вырваться, но все было бесполезно.

— Чего выпендриваешься, — усмехнулась Анжела, — от тебя не убудет. Радуйся, хоть пожрешь нормально.

— А тебе лишь бы жрать, — угрюмо процедила Катя.

— И не только, — Анжела сладко потянулась, нарочито тряхнув внушительным бюстом перед вторым охранником.

Но бюст, похоже, прыгал напрасно, второй охранник перехватил руку того, что волок Алину, рявкнул на него, заставил отпустить пленницу. Коллега попытался что-то доказать, но аргументы должного впечатления не произвели, пинок под зад завершил дискуссию. Ведро заставили выносить просиявшую Анжелу. Бюст все же сработал.

И с тех пор Алине можно было не прятаться.

Впрочем, как и некоторым другим пленницам, в том числе и Люсе. Худышка теперь все время старалась держаться рядом со своей спасительницей. Девушки подружились, отчасти потому, что история Люси оказалась немного похожей. Она окончила кулинарный колледж, два года проработала поваром в столовой, а потом решила поискать место получше — зарплата в столовой не устроила. Люся жила вдвоем с мамой, обе зарабатывали копейки, на нормальную одежду и обувь не хватало, а тут еще и мать заболела, понадобились дорогие лекарства. Люся очень обрадовалась, увидев объявление о наборе поваров и официанток на круизные лайнеры.

А в итоге оказалась здесь, в вонючем душном контейнере.

Никаких близких отношений с мужчинами у Люси тоже не было, так что причина, по которой некоторых пленниц не забирали на «уборку», прояснилась.

Алине стал казаться, что этот контейнер — навсегда, и другой жизни уже не будет. И когда качка вдруг прекратилась, а спустя какое-то время дверь контейнера распахнулась, выпуская пленниц — Алина не поверила. Она не двинулась с места, наоборот — вжалась в угол, обеими руками вцепившись в край матраса. Люся тоже осталась сидеть, испуганно переводя взгляд с подруги на насмешливо гогочущих охранников.

И снова Алину хватают за руку, и снова она отбивается, кричит, требуя оставить ее в покое, ну или утопить в конце концов — чтобы все закончилось раз и навсегда!

Закончилось. И довольно скоро — от повелительного окрика.

Охранники послушно отпустили Алину и отошли к стенке контейнера, давая дорогу высокому плечистому мужчине средних лет. Наверное, раньше он считался даже красивым — на это указывала правая половина лица. А вот левая была изуродована жутким шрамом, пересекающим лицо от линии волос до подбородка. В довершение ко всему у мужчины не было левой руки, ее заменил бионический протез.

— Ой, — испуганно пискнула Люся, прячась за спиной Алины. — Страшный какой, прямо Франкенштейн!

Сказала вслух, ведь русского языка здесь никто не знает, верно?

До этого момента было верно.

А вот незнакомец усмехнулся и произнес:

— Страшным был не Виктор Франкенштейн, а сотворенный им монстр.

По-русски он говорил свободно, правда, с заметным акцентом.

— Какие грамотные бандиты пошли, — Алина с вызовом посмотрела на мужчину. — И Мери Шелли читали, и иностранными языками владеют. Позвольте поинтересоваться, в какой церковно-приходской школе учиться изволили, сударь? В Оксфорде или в Гарварде?

— В Хогвартсе, — усмешка мужчина потеплела, превратившись в нормальную улыбку, во взгляде появился искренний интерес.

Он подошел ближе, нагнулся и протянул Алине руку:

— Вставайте, сударыня, вы прибыли к месту назначения. Карета подана.

— Мое место назначения — дома, с мамой!

Голос Алины предательски дрогнул, внезапно до обморока захотелось именно к маме, прижаться к ней, почувствовать тепло маминых рук, услышать ласковый голос. Совершенно бессовестным образом защипало в носу, а из глаз скользнули первые слезинки. Алина зло вытерла их ладонью и отвернулась, проигнорировав руку мужчины.

Один их охранников подбежал и пнул девушку ногой, гаркнув что-то повелительное. Видимо, предложил даме встать, подобострастно посматривая на мужчину — смотри, какой я молодец, отметь это.

Отметил, правда, совсем не так, как ожидалось. Увесистой такой зуботычиной, от которой охранник с грохотом врезался в стенку контейнера. Второму был отдан короткий приказ на греческом, и бандит поспешил выполнять. Подошел к Алине и аккуратно, но с очевидной силой поднял девушку с матраса и под локоть повел к двери. Сопротивляться больше не хотелось, душу затянуло мутной пеленой апатии.

Люся поторопилась следом, постаравшись обойти на максимально возможном удалении напугавшего ее мужчину. Заметно было, что настроение незнакомца резко ухудшилось, он пинком поднял проштрафившегося бандита и буквально вытолкал его из контейнера.

Ну что это за жизнь такая? Ведь реально классный парень попался, и симпатичный, и при машине, и работает в банке. Да, пока обычным менеджером по кредитам, но говорит, что руководство его заметило, считает перспективным кадром. Понятно, что вокруг Кирилла толпа девиц кружит, как щуки вокруг жирного карася. Того и гляди слопают, оглянуться не успеешь! А ей самой слопать хочется, опередить конкуренток, выделиться среди них. Но чем?

Да вся проблема, что нечем! Внешность заурядная. Да, пластические хирурги сделали ее красивой, но — стандартно красивой, без изюминки. Женская манкость и обаяние — среднестатистические. Интеллектуалкой не назовешь, учиться никогда не любила, остроумную беседу поддержать не в состоянии. Богатенькие родители? Ну, тут сложно, мамаша — училка, папаша мог бы котироваться, но ему есть на кого свои бабки тратить, новая жена всего на три года старше падчерицы, к тому же новый бебик скоро родится, тогда вообще ловить нечего будет.

А вот своя квартира — вариант, тут не просто выделиться — засверкать можно! Но увы, приходится жить с матерью в бабкиной квартире, а однушку, оставшуюся после размена бывшей родительской, мамаша сдает. Оно понятно, конечно, учительской зарплаты на нормальную жизнь не хватает, но обидно же!

Снежана раздраженно пнула ни в чем не повинный стул, стул обиженно скрипнул и грохнулся в обморок. Словно сочувствуя ему, заголосил смартфон. Кто там еще? О, легок на помине! Снежана старательно улыбнулась — так голос звучит приветливее:

— Привет, папульчик! А я только что о тебе думала.

— Ты дома? — озадачиваться приветствием отец не стал.

— Ага.

— А мать?

— Нет, еще в школе.

— Тогда я поднимусь, я у подъезда.

— Да, конечно, заходи!

Интересно, что папаше понадобилось? Он сто лет к ним не заезжал, обычно в городе пересекались. А впрочем, какая разница, если приехал — значит, надо. А если ему что-то надо, можно и взамен что-то попросить.

Впрочем, просить не пришлось, отец сам предложил, причем такое, что Снежана сначала не поверила своим ушам.

— Машину?! Ты купишь мне машину?!!

— Да. Но только если ты сумеешь угомонить мать. Это же надо додуматься — согласилась участвовать в дурацком ток-шоу, да еще и на федеральном канале! У меня выборы на носу, конкуренты только и ждут скандальчика, причем погрязнее!

— Ну вообще-то ничего такого уж грязного вроде нет. Мать сказала, что ток-шоу о мигрантах, и она хочет с экрана обратиться за помощью к диаспорам, чтобы помогли найти Алинку. Они ж с этим Расулом явно где-то у своих прячутся.

— Дура твоя мать! — Игорь отшвырнул чайную ложку, которой только что размешивал сахар в чашке. — Сначала выяснила бы до конца, что конкретно будет на ток-шоу, какие вопросы намерены поднимать.

— И какие именно?

— Криминал, понимаешь? Криминальные проблемы, связанные с мигрантами! Избиения, оскорбления, торговля наркотиками, похищения! И ситуацию с Алинкой будут мусолить как раз в теме похищений!

— Но редактор программы сказала маме…

— Лапши она на уши ей навешала! Абсолютно уверен, что это кто-то из моих конкурентов посоветовал редактору программы с твоей мамашей-курицей связаться, и координаты все услужливо предоставил. В общем, так, — Игорь поднялся из-за стола и направился к выходу, — постарайся успокоить мать, убедить ее в том, что с Алинкой ничего страшного не происходит, что у нее все в порядке. Ведь и подружка ее, Мила, подтвердила, что Алина давно уже тайно встречалась с этим гастером. Так что пусть мамаша твоя живет себе дальше и спокойно ждет, когда молодые к ней с повинной приедут. А может, уже и с внуком. Справишься — получишь ключи от собственной машины.

Да что ж так погано-то!

И причин особых вроде нет, навязанная родителями невеста отрицательных эмоций не вызывала, даже наоборот — ее скромность и застенчивость оживили в душе Димитриса подзабытое желание оберегать и защищать. Такая забавная девчушка, влюбленная в него по уши.

Ведь этого вполне достаточно для семейного счастья — когда хотя бы один из супругов любит? Его, вернее — ее любви вполне хватит на двоих, Дора счастлива до слез, это заметно, и она постарается сделать счастливым мужа, будет верной и послушной женой. К тому же умница, а дети вроде наследуют интеллект по матери. Ну а внешность… Да нормальная у Доры внешность, она просто нефотогенична, в жизни лучше.

Все это Димитрис много раз слышал от родителей, убеждал себя, соглашался и с родителями, и с собой, разумом понимал — все правильно, все идет как надо, короли по любви не женятся, его родители — исключение. Разум стал его союзником, его другом, его поддержкой. И все было бы прекрасно, если бы не слабачка душа. Она вроде бы приняла аргументы разума, сделал вид, что согласна. Затаилась.

Ровно до сегодняшнего дня, дня свадьбы.

Причем с утра все шло нормально, Димитриса закружила карусель сборов: прическа, костюм, где мои новые туфли, дурацкую бабочку не надену, да не хочу я есть и все такое прочее.

И вот пора выезжать, родители и друзья уже рассаживались по машинам, Димитрис на пути к выходу мельком глянул в зеркало — убедиться, что все в порядке. Из зеркала на него смотрел безупречный красавчик: стильно подстрижен, гладко выбрит, костюм сидит прекрасно — придраться не к чему.

Если не смотреть ему в глаза. Где тонет в болоте тоски совсем не безупречная душа, и кричит, захлебываясь…

Что же ты творишь со своей жизнью?! Как ты мог забыть свои юношеские мечты, свой сон, всегда один и тот же сон: берег моря, волны лениво накатывают, пытаясь смыть следы тех, кто метров на сто опередил Димитриса. Стройную молодую женщину и девчушку лет пяти, они смеются, закрываясь от брызг, поднимаемых весело скачущим псом. Димитрис спешит к ним, зовет, они оглядываются, но рассмотреть лица он не успевает — просыпается. И долго еще улыбается, наслаждаясь ощущением бесконечного счастья.

Всегда один и тот же сон, ни единого раза не досмотренный до конца. Единственный узнаваемый персонаж — пес. Черный лабрадор.

В юности сон приходил довольно часто, но чем старше становился Димитрис, чем глубже погружался в светскую жизнь, тем реже снились женщина и девочка. А за годы его загула вообще перестали появляться.

Налипший за годы веселухи цинизм смог убедить Димитриса — это был всего лишь дурацкий сон, рожденный пубертатом. Что? Подростковые гормоны совсем другие сны должны провоцировать? С тетками, но без малышек и собачек? Не аргумент. Был сон и нету.

Но где-то глубоко-глубоко, на самом донышке души — спрятавшись от цинизма — свернулась в комочек крохотная надежда.

Надежда узнать при встрече ту самую женщину из сна.

Надежда старалась не привлекать к себе внимания, но каждый раз вспыхивала теплой искоркой при знакомстве Димитриса с кем-то из девушек. Вспыхивала и сразу гасла, торопливо возвращаясь в ставшее привычным донышко души.

А вот при знакомстве с Дорой надежда не то, что вспыхнуть — даже выбраться из своего убежища не захотела. Видимо потому, что знакомство было вынужденным.

Тогда Димитрис даже обрадовался — наконец-то он окончательно повзрослел и избавился от юношеских фантазий. Хватит мечтать, пора всерьез заняться карьерой и обустройством семейного гнезда.

И все было нормально до этой минуты, до встречи с самим собой и своей душой…

Захотелось напиться и забыться, и проснуться уже женатым. Миновав дурацкую церемонию, суету светских репортеров, первые поцелуи при всех, первую брачную ночь наедине…

— Димми, ты там уснул, что ли? — в дверях стояла рассерженная Атанасия. — Мы уже опаздываем, это неприлично!

— Ничего, успеем.

Димитрис встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, подхватил мать под руку и увлек ее за собой.

— Ты же мне обещала!

— Успокойся, папуля! — Дора чмокнула разъяренного отца и, чуть покачнувшись, старательно стерла след от губной помады с его щеки. — Я в порядке.

— Да какое в порядке, ты ж на ногах стоять не можешь! Кто тебя напоил? Эти курицы?!

Под жестким взглядом Николаса Ифанидиса и криминальные авторитеты порой старались стать меньше ростом, а перепуганным девушкам в одинаковых платьях вообще срочно в туалет захотелось. Афина попыталась оправдаться, но обнаружила, что ее связная речь отправилась медитировать, оставив вместо себя невнятное блеяние и хныканье.

Дора рассмеялась, приобняла главную подружку невесты:

— Да не трясись ты! — повернулась к отцу. — А ты не рычи! Мы всего лишь по бокалу шампанского выпили, не больше! Что я, дура, что ли?

— А шатает тебя от чего?

— Это туфли! — Дора выставила из-под подола ногу в туфельке на высоченном каблуке. — Надо было на них потренироваться ходить, прежде чем надевать.

— Надень другие, — проворчал Николас, успокаиваясь.

— Нет, хочу в этих, я их специально к свадьбе купила! Не волнуйся, я же за тебя держаться буду, когда к алтарю пойду. — Дора обняла отца. — Папуля, я такая счастливая!

Николас улыбнулся, но затем снова нахмурился, принюхиваясь:

— Бокал шампанского, говоришь? А пахнет от тебя водкой. Не думаю, что Димитрису это понравится.

Афина надеялась, что никто не заметил, как она вздрогнула. Дора, во всяком случае, точно не заметила, продолжая пузыриться прекрасным настроением:

— Не придумывай, не было никакой водки. А чтобы не травмировать нежную душу моего жениха, я сделаю вот так.

Дора ловко отцепила фату, поколдовала над ней, затем кивнула Афине:

— Помоги мне.

Вместе они вернули фату на место, но теперь лицо Доры оказалось закрыто вуалью. Она подошла к отцу, и, встав на цыпочки, проговорила прямо в лицо:

— Ну как, теперь не пахнет?

Николас улыбнулся, церемонно предложил дочери взять его под руку и повел к выходу. Подружки, облегченно выдохнув, посеменили следом.

Да уж, расстарались родители! Даже перестарались — судя по собравшейся на свадебную церемонию толпе. Толпа светских репортеров была ненамного меньше, тут и там вспыхивали мини-скандальчики — за место для подглядывания получше.

Димитрис невольно поежился, вспоминая, с каким трудом им удалось пробиться сквозь стаю папарацци — они галдели, словно неделю не видавшие рыбы чайки, слепили вспышками камер, совали в лицо микрофоны. Спасибо охране, вовремя подоспели и расчистили проход.

И теперь он стоял в увитой цветами арке, дожидаясь появления невесты. Гости уже расселись, ряды тоже украшенных цветами стульев уходили за горизонт — так, во всяком случае, казалось уже немного раздраженному жениху.

Ну а как не психовать, устроили цирк какой-то! Зачем было весь Кипр и окрестности на свадьбу звать? Его лично вполне устроила бы скромная церемония в храме, а не спектакль на лужайке размером с футбольное поле. Кстати, в храме было бы и прохладно, а здесь от палящего солнца не особо спасали шатры.

Взмокла спина, по вискам тоже заструился пот. Атанасия заметила это, вскочила со своего места и поспешила к сыну, на ходу вытаскивая из сумочки белоснежный носовой платок. Потянулась промокнуть ему лицо, но Димитрис перехватил руку матери, выхватил платок:

— Не надо, я сам!

— Димми, ты сделал мне больно! — прошипела мать, потирая руку и продолжая при этом ласково улыбаться.

— Извини, — буркнул Димитрис, возвращая мокрый от его пота платок. — Но имей в виду, если невеста не появится в ближайшее время, я ухожу! Что за дела, она опаздывает уже на полчаса! Как-то не похоже на милую скромницу, мечтающую выйти за меня.

— Наверное, что-то по дороге произошло, не надо злиться. Ой, а вот и она! И девушки-подружки, какие забавные, одинаковые! Ну, сынок, с богом!

Атанасия легонько пожала руку сына и поспешила на свое место.

А Димитрис замер, рассматривая медленно приближающуюся девушку. Дора выглядела чудесно — стройная, в роскошном платье, особенно хрупкая рядом с кряжистым отцом. Сквозь вуаль ее лицо кажется даже красивым. В общем, настоящая принцесса на фоне довольно нелепо одетых подружек невесты.

Димитрису не раз попадались видео с чужих свадеб, где жених при виде невесты бывает растроган до слез. А ему с трудом удавалось удержаться от насмешливой ухмылки — слишком очевидным было желание невесты унизить своих подруг.

А ты вовсе не такая скромница и милашка, Дора Ифанидис!

Как-то неуютно стало, словно потянуло холодным сквозняком. И почему-то копившееся раздражение, вроде бы ушедшее при появлении невесты, вдруг вернулось.

Так, Димитрис, хватит истерить. Будь мужиком, в конце концов, засунь свои эмоции куда подальше и, как там говорил император Марк Аврелий?

«Делай что должен и свершится чему суждено».

Вот и делай.

Димитрис старательно улыбнулся подошедшим отцу с дочерью. Николас жестко посмотрел в глаза будущему зятю и негромко произнес:

— Отдаю тебе дочь, береги ее.

— Постараюсь.

Дора отцепилась от локтя отца и шагнула к жениху. Пошатнулась, и упала бы — не поддержи ее Димитрис. Глупо хихикнула:

— Дурацкие туфли, за все цепляются. А ты такой ми-и-илый, такой си-и-ильный, мой любимый Димми! Дай поцелую!

Откинула фату, потянулась губами к лицу жениха. Сквозь аромат дорогих духов тараном пробился алкогольный выхлоп, и Димитрис невольно отвернулся и сморщился:

— Да ты пьяна!

— Неправда! — расслаблено-умиротворенное выражение лица Доры, испуганно пискнув, куда-то исчезло, мгновенно сменившись злобным. — Ты что сейчас сделал?! Ты… ты от меня отвернулся? Я уродина, да? Не понравилась красавчику Димми?

— Что ты несешь? — Димитрис ошарашено смотрел на превратившееся в крысиную мордочку только что вполне симпатичное — благодаря макияжу — лицо своей невесты.

А невеста оттолкнула от себя Димитриса, топнула ногой:

— Проси прощения!

— Дора, успокойся, — Николас попытался обнять дочь, но она вывернулась из-под руки, сжала кулачки и перешла на визг:

— Я кому сказала — проси прощения! На коленях! Иначе никакого «да» ты от меня нее услышишь!

— Да не очень-то и хотелось! — усмехнулся Димитрис и, ощущая невероятное облегчение, развернулся и ушел.

— В общем так, мама, — Снежана отставила чашку с недопитым чаем и поднялась из-за стола. — Либо ты выполняешь просьбу отца, либо теряешь и вторую дочь.

— Что ты такое говоришь, Снежнуля? — Светлана старалась заглянуть в глаза своей девочки, увидеть там хоть каплю понимания и сочувствия, но Снежана упорно отводила взгляд, а лицо ее оставалось отчужденно-холодным. — Ты готова предать сестру, бросить ее в беде ради отцовской подачки?

— Боже, как драматично! — фыркнула дочь. — Меньше бы ты турецких сериалов смотрела, маменька. В жизни все не так красиво и пафосно, сплошная бытовуха. Никто Альку не похищал, тебе все уже объяснили — и отец, и Милка. Прими как данность — твоя любимица, скромница и отличница тебя обманывала. Изображала невинную овечку, а сама трахалась со своим чуреком!

— Прекрати! Не смей так говорить! Это отвратительно и по отношению к сестре, и по отношению к ее мужчине!

— А-а-а, поверила, наконец-то! — Снежана торжествующе улыбнулась и примирительно подняла руки. — Окей, окей, буду относиться к новому родственнику если не с уважением, то хотя бы нормально. А ты угомонись и прекрати гнать волну. И тогда, думаю, Алька с бойфрендом объявятся.

— Думаешь?

— Уверена!

— Ну хорошо, — Светлана печально улыбнулась, — передай отцу, что я больше никуда обращаться не буду. Но и он, когда Алечка опять ему позвонит, путь постарается уговорить ее вернуться. Я не буду ругать.

— Супер! — просияла Снежана и искренне обняла мать. — Спасибо, мамочка! Я тебя так люблю!

— И я тебя, родная моя, — Светлана прижалась к дочери, с трудом скрывая слезы. — Хотя бы ты не бросай меня.

— Никогда!

Просыпаться не хотелось.

Каждое утро не хотелось. Там, во сне, была ласковая и заботливая мамулечка, была вреднюха Снежка, но даже ее вредность казалась такой домашней, привычной. А еще снились Милка, универ, студенческие посиделки, Никита… Или она просто гуляла по родному городу, ела мороженое, смеялась, каталась на колесе обозрения, и сердце вновь замирало от сладкого ужаса, когда кабинка оказывалась на самой макушечке колеса.

А потом в сон угрюмо вваливался грохот — так охрана будила живой товар. Кулаком или ногой колотили в дверь, выдергивая из уютного сна в гнусную реальность.

И гнусность этой реальности с каждым днем становилась все больше, вырастала, закрывая собой будущее. Приближая день аукциона.

Именно так. Алину, Люсю и остальных девственниц выставили в качестве лотов на аукционе.

Их было пятеро — из тридцати семи, таким оказался улов работорговцев на этот раз. Остальных сразу после прибытия в порт Лимасола рассортировали — молодых, стройных и симпатичных отправили в элитные бордели, девушек поплоше — в припортовые. Красивых и ухоженных — таких тоже было мало — направили в службы эскорта.

Девственниц отвезли в загородный дом, где заперли в одной комнате и занялись подготовкой к торгам — товар следовало привести в надлежащий вид: отмыть, откормить, подлечить — по необходимости. Но главное — научить вести себя правильно, быть послушными, услужливыми и ласковыми. Осознать и принять свое новое место в жизни.

Место игрушки.

Алина когда-то смотрела французский фильм «Игрушка» — еще девочкой, вместе с мамой, это было один из маминых любимых. И была немного напугана сюжетом. Комедийным сюжетом с великолепным Пьером Ришаром в главной роли. Но именно там маленькая Алина впервые увидела, как обезличивают человека, вычеркивают его мысли и желания, его душу.

Превращают в игрушку, покорную воле хозяина.

Да, в кино все закончилось хорошо, малыш и его игрушка подружились, мальчик не захотел быть похожим на отца.

Но здесь, сейчас, живым куклам надеяться на такой финал не приходилось.

Девушек сразу начали ломать психологически, уничтожая волю и стирая личность. Издевались морально, унижали, пугали — крысами, к примеру. При необходимости — били, но очень умело, не оставляя следов.

Люся и трое остальных девочек сломались быстро, сразу после первого рандеву с крысами — когда их заперли в подвале, где было много крыс и мало света. И сколько Алина ни успокаивала визжащих девчонок, сколько ни взывала к их разуму, объясняя, что крысы явно накормлены, никто не стал бы оставлять их наедине с голодными грызунами — искусанные куклы никому не нужны — бесполезно, истерика продолжилась. И к моменту появления охранников девчонки настолько обезумели, что кинулись на грудь гогочущим самцам, умоляя спасти и соглашаясь на любые условия.

И с тех пор действительно покорно выполняли все, что приказывали, тем более что ничего плохого им не предлагали, сосредоточившись на улучшении внешности: фитнес, бассейн, массажи, косметолог. Учили говорить на греческом языке, хотя бы основные фразы. Пленницам даже понравилось, и Люся не раз просила Алину прекратить сопротивляться и стать послушной.

Но Алине даже думать о таком было тошно. Лучше терпеть боль физическую, чем душевную. Наверное, можно было бы притвориться, что ее сломали, дожидаясь удобного для побега случая, но Алина боялась, что притворство прилипнет навсегда, и она превратится в такую же глупенькую самочку, какими стали ее сокамерницы.

— Ты посмотри, какая кожа! — Люся только что вернулась от косметолога и с восторгом рассматривала в зеркале свое отражение. — Нежная, мягкая, просто светится изнутри! Я и не думала, что могу быть такой красивой. Прямо модель!

Дверь распахнулась, один из охранников молча зашел в комнату и поставил на тумбочку возле кровати Люси тарелку с большим куском торта.

— Это мне? — Люся была похожа на ребенка, получившего неожиданный подарок. — Но почему только мне? А Веронике? А другим девочкам?

— Откармливают тебя, — усмехнулась Алина, — слишком ты худенькая по их мнению.

— Ну и ладно, — беспечно махнула рукой Люся. — Я не против.

Охранник так же молча направился к двери, никак не отреагировав. А Люся радостно подбежала к тумбочке и, схватив тарелку, протянула ее Алине:

— Угощайся!

— Но, но! — гавкнул секьюрити.

Торопливо вернулся, силой усадил Люсю на кровать, схватил торт и начал совать его девушке в рот, заставляя есть.

Алина дернулась было помочь подруге, но распахнутая дверь укоризненно нахмурилась — чего встала, это же шанс, используй его! Сумеешь убежать — поможешь Люсе гораздо эффективнее.

И шанс был использован по максимуму — Алина юрким зверьком выскользнула из комнаты, захлопнула за собой дверь и торопливо задвинула засов. Вовремя — дверь судорожно затряслась под ударами опомнившегося охранника. Но пока держалась, крепкая была, дубовая. Надежная.

Алина приблизительно знала планировку дома, успела изучить. Их держали в подвале, из которого вели два выхода — один прямо в дом, другой наружу, на задний двор. В дом Алину почти не водили, там занимались покорными пленницами. А вот на заднем дворе ей приходилось бывать — строптивую девку иногда привязывали к столбу и оставляли на несколько часов без воды. К счастью, столб был под навесом, иначе солнце серьезно подпортило бы товар. Но и в тени стоять без движения несколько часов, не имея возможности сходить в туалет, было мучением не только физическим, но и моральным.

Зато Алина досконально изучила и сам участок, и распорядок дня обитателей этого дома. Знала, где находится ключ от боковой калитки, а еще — что в это время суток почти все, кроме дежурных, дрыхнут. Сиеста у них.

Поэтому девушка ни на миг не задержалась, выбежав из подвала. Пара минут — и она уже отпирает калитку, захлопывает ее за собой, выбрасывает ключ и…

И замирает на мгновение, осознав — удалось! Она свободна! Ну почти. Надо еще до ближайшего города добраться, попытаться найти русских туристов — их на Кипре в разгар сезона должно быть много. А они помогут связаться с посольством.

Вот только добраться будет не так просто — Алина помнила, что их из порта везли сюда около часа, а значит, дом расположен далеко от курортной цивилизации. Зато в глуши — узкая дорога пряталась в тени деревьев, и деревья эти росли довольно густо. На привычный лес не очень похоже, но заросли вполне подходящие для того, чтобы скрытно добраться до города.

Ну что, погнали?

Идти было на удивление легко, Алина не чувствовала усталости, хотя прошло уже несколько часов — солнце садилось. Чувство свободы окрыляло, хотелось петь — и она пела. Нашла ручеек, умылась, напилась вволю, с запасом, чтобы больше не задерживаться и дойти до города еще затемно. Иначе придется ночевать в лесу, ведь держать направление Алина могла только по солнцу.

Ее сияющий ориентир неумолимо скатывался к горизонту, сумерки сгущались, становилось ощутимо прохладнее, а вокруг угрюмо шелестел листвой все тот же почти лес. И никакого просвета.

Хотелось плакать, но Алина держалась. Сто метров, двести, очередные заросли раздвинуть, а за ними…

А за ними — дорога. Нормальная такая, асфальтированная. Не шоссе, конечно, но и не та грунтовка, что вела к дому-тюрьме. Самая лучшая в мире дорога, потому что она, попетляв вдоль склона невысокой горы, шаловливо пряталась в раскинувшемся у подножия горы городе.

— Ура-а-а-а! — Алина не смогла удержаться от победного вопля, вскинула руки, закружилась. — Я смогла! Слышишь, мамульчик, я смогла!

И ей ответили. Но не мама, нет.

Яростный собачий лай там, позади, из леса. И лай этот приближался.

Нет, не может быть, это нечестно! Она же почти дошла!

Алина сорвалась с места и помчалась по дороге, надеясь на встречу хоть с каким-нибудь автомобилем. Нет, не лоб в лоб, конечно, просто она проголосует, и человек обязательно остановится — не бросать же девушку одну в горах ночью!

Но дорога был пуста. А собачий лай все ближе. И радостные вопли охранников — тоже. Увидели, значит.

Нет, стойте, не все потеряно! Далеко впереди мигнул фарами едущий навстречу автомобиль. Алине показалось, что за спиной выросли крылья — так быстро она побежала-полетела навстречу своему спасению.

А в следующее мгновение в спину ударили собачьи лапы, опрокидывая девушку на землю. Алина ждала, что острые клыки сейчас вонзятся в ногу или руку, даже зажмурилась от страха, но пес только шумно дышал, капая слюной. Хотя и подняться не разрешал, угрожающе рыча при малейшем движении.

Через пару минут мимо промчался так и не ставший спасением автомобиль. А еще через минуту появился запыхавшийся хозяин собаки. И в следующее мгновение Алина задохнулась от удара ногой в живот.

Подбежали другие охранники, удары посыпались один за другим, один из них зацепил висок, и все исчезло.

— Почему?! Почему он до сих пор жив?!! — Дора смахнула со стола нагло ухмыляющуюся кричащими заголовками газету и повернулась к вошедшему в гостиную отцу.

От ярости девушку трясло, воспаленные от недосыпа глаза лихорадочно блестели, она осунулась — почти не ела после несостоявшейся свадьбы и взорвавшегося фейерверком дерьма скандала.

Все без исключения средства массовой информации — пресса, телевидение, новостные интернет-порталы, блогеры-миллионники — все мусолили эту тему вот уже две недели, и пока интерес к ней не особо угасал.

Ну еще бы! Это же голливудское кино наяву! И сколько бы Дора не пыталась закрыться от щедро льющегося на нее потока грязи, причем закрыться в прямом смысле, уехав на загородную виллу и отключив интернет и телефон, все было бесполезно. Пережитый позор догонял ее снова и снова — подброшенной на террасу газетой, к примеру, вот как сегодня.

Дора вышла сюда, намереваясь устроиться в уютном, похожем на подвешенную каплю, кресле-качелях из лозы. И обнаружила на мягкой подушке вот эту гнусную газетенку, с первой полосы которой на Дору смотрел отвратительно красивый Димитрис Кралидис. Он не улыбался, вовсе нет, наоборот — лицо молодого мужчины было перекошено от гнева, он протянул руку к папарацци, явно намереваясь выхватить у того фотоаппарат. Но даже в таком, перекошенном виде, несостоявшийся муж Доры был чертовски хорош. А рядом, для контраста, конечно, чтобы поглумиться — очередные фотографии ее, Доры Ифанидис, с той проклятой свадьбы.

Самые мерзкие из возможных фотографии, не красавицы невесты, гордой принцессы, а пьяной шалашовки с размазанным макияжем. Вот Дора (выбрано максимально уродское выражение лица в моменте) орет на Димитриса, пальцем указывая на землю — когда требовала стать на колени. Крупный план — выражение лица Димитриса, с четко читаемым отвращением. Вот отец сдерживает рвущуюся вслед за уходящим женихом дочь, причем заметно, что невеста вовсе не раскаивается, в глазах «принцессы» лютая злоба.

А вот фотографии более позднего времени, папарацци засек момент отъезда Доры на виллу. Здесь она вообще без макияжа, с заплаканным лицом — когда глаза припухли, нос вообще потерял изначальную форму. Хотя и изначальная форма была не особо идеальна, но на фото вообще комок грязи посреди лица получился. Итог — омерзительная жаба, а не девушка.

Но первая полоса этой сволочной газетенки оказалась пусть и гадким, но еще цветочком. Самые вонючие и гнилые ягодки были припасены на развороте, щедро унавоженном комментариями «подруг», «друзей», других гостей несостоявшейся свадьбы. Люди серьезные, бизнесмены и политики, само собой, мараться не стали и участие в этой вакханалии не принимали, выставив в ответ на все вопросы табличку «без комментариев».

А вот эта вот шваль, приглашенная в первую очередь Дорой — для полноты своего триумфа — они как раз максимально использовали возможность хоть на время стать персонажами светской хроники. Да еще и подзаработали на этом, кочуя с одного ток-шоу на другое и насмехаясь над оскандалившейся неудачницей.

Чаще других приглашали Афину — она считалась лучшей подругой невесты, к тому же была красоткой. И та, следовало отдать ей должное, никогда откровенно не глумилась над Дорой, не хихикала, не смеялась. Она вроде бы искренне сочувствовала бедненькой некрасивой девочке, с детства по уши влюбленной в недоступного ей принца. Попыталась, бедняжка, купить себе счастье папиными деньгами, но увы, не сложилось…

И в этой газетенке с разворота сочувственно смотрела красивая, ухоженная, стильно причесанная и модно одетая Афина, довольно существенно отличающаяся от Афины-подружки невесты на свадьбе. Само собой, об этом ее тоже спрашивали — почему подружки невесты выглядели так нелепо? На что мерзавка лишь многозначительно улыбалась и пожимала плечиками, давая понять, что это был не их с девочками выбор.

Газета, плавно взмахнув крыльями, опустилась на пол, разворотом кверху. Николас подошел ближе и носком ботинка указал на фото Афины:

— Это все она.

— Что — она?

— Алекс провел небольшое расследование, поговорил кое с кем из твоей свадебной свиты. И выяснил, что был сговор. Они знали, что алкоголь плохо влияет на тебя, и решили тайком напоить. Подмешали спирт в шампанское, поэтому тебя развезло от одного бокала. Инициатором стала Афина, она же налила спирт в бокал.

— Но… — поначалу растерянность, и ничего больше. Дора пока не до конца осознала информацию, она искренне не могла понять: — За что? Что я ей сделала? Что я им всем сделала?

— Захотела унизить их, выбрав ужасные наряды. Они это поняли и решили отомстить тем же — унизив тебя. Они не думали, что все закончится именно так.

— Не думали?! — а вот теперь Дору накрыло. Накрыло удушливой волной гнева, в глазах потемнело, впервые в жизни захотелось кого-то убить. Лично. Чтобы наблюдать за тем, как стекленеют глаза жертвы, как из них уходит жизнь. Девушка криво усмехнулась: — Не думали, значит, не предполагали. Но это не помешало тварям ползать по ток-шоу и раздавать интервью. — Взглянула на отца, и в холодном взгляде дочери Николас увидел отражение себя. — Папа, они должны быть наказаны. Все. Начнем с Афины и компании. А потом уже мой несостоявшийся муженек.

— Накажем. Но не сразу, сама понимаешь.

— С девками поступай по своему усмотрению, но убивать не надо. А вот Димитрис жить не должен.

— Смерть — слишком легкое наказание, раз — и все, — усмехнулся Николас. — Я намереваюсь опозорить эту сволочь, уничтожить, раздавить морально, заставить страдать. Это намного больнее, тебе ли не знать. К тому же пусть Кралидисы возместят финансовые потери семье Ифанидисов, поработают на нас.

— Понимаю. — Дора задумчиво прищурилась. — У тебя уже есть план?

— В разработке.

— Я хочу участвовать.

— Разумеется.

Николас одобрительно смотрел на как-то сразу успокоившуюся дочь. А то даже напрягся немного, уж очень по-бабски вела себя Дора эти дни: рыдала, била посуду, отказывалась есть и пить, от истерики переходила к унылости.

А сейчас перед ним стояла очевидно что-то решившая, уверенная в себе девушка с ледяным взглядом змеиных глаз.

Моя девочка, моя. Достойная наследница.

Цифры, цифры, цифры. Они заполонили экран монитора, солидно рассевшись по своим местам. Именно солидно, потому что бухгалтерский отчет, предоставленный Димитрису, показывал — с управлением доверенным ему отцом подразделением Димитрис справляется успешно, прибыль пусть немного, но возросла.

Хотя с учетом безобразного скандала, негативно сказавшегося на репутации младшего Кралидиса, вполне можно было ожидать неудач — разрыва прежних договоров, отказа заключать новые. Кто захочет иметь дело с мажором, не способным держать себя в руках?

Поначалу, в первые дни, так и было. Договора, конечно, разрывать не стали, но вести дела конкретно с Димитрисом никто не хотел, предпочитая общаться исключительно с Кралидисом-старшим.

И Костас, и Атанасия уговаривали сына на какое-то время уехать из страны, подождать, пока все затихнет, но Димитрис уперся. С какого перепугу он должен бежать, прятаться? Он честно пытался выполнить обещание, готов был жениться на выбранной родителями скромной и милой девушке. Но никак не на пьяной хамке с замашками диктатора.

Очень вовремя слетела маска с очаровашки, сразу вспомнилась сказка Андерсена «Старый дом», где стены говорили: «Позолота вся сотрется, свиная кожа остается».

Да, решение уйти со свадьбы было спонтанным, сиюминутным, но, как оказалось, единственно правильным. За ним тогда побежала мать, уговаривала не пороть горячку, подождать, пока Дору приведут в порядок, объясняла выходку невесты волнением, на самом деле Дорочка ведь не такая, Димми знает!

Мать хватала его за руку, пытаясь остановить, глаза слепили вспышки возбудившихся папарацци, за спиной орала, переходя на визг, Дора, хороводом кружили любопытные, осуждающие, иногда — одобрительные, лица гостей. Разочарование, раздражение, жалость, стыд, осознание вины, облегчение, радость — эмоции бушевали в душе, смешиваясь в совершенно дикий, безумный коктейль.

Хотелось заорать, расшвырять напирающих репортеров, отцепить повисшую на руке мать, уехать как можно дальше, в самую глушь, и там напиться до бесчувствия в каком-нибудь зачуханном баре, где знать не знают ни Димитриса Кралидиса, ни Доры Ифанидис.

Но Димитрис сдержался. Он остановился, вежливо, но настойчиво освободил руку от материнского захвата и, стараясь не обращать внимания на направленные в его сторону микрофоны и смартфоны, процедил, не глядя на мать:

— Мама, прекрати. Помолвка расторгнута, свадьбы не будет. Позже я принесу свои извинения семье Ифанидис.

— Но так ведь нельзя! — Атанасия явно не могла поверить в происходящее, она смотрела на сына с искренним недоумением. — Ты разве не понимаешь, что…

— Я все понимаю, мама, — устало вздохнул Димитрис. — Но не вернусь.

Он приняла решение. И ни разу, ни единой секунды, не пожалел об этом. Было ли ему жалко Дору? Разумеется, да. Было ли стыдно? Конечно, ведь он понимал, что опозорил девушку на весь Кипр.

Но он ведь извинился перед Дорой и ее отцом, правда, письменно. Был готов принести свои извинения лично, но Ифанидисы отказались встречаться с ним.

Попросил прощения открыто, во всех средствах массовой информации, согласился на участие в ток-шоу, где тоже взял всю вину на себя и ни единого плохого слова не сказал в адрес Доры. Сделал один раз и больше к этой теме не возвращался, с головой уйдя в работу.

И это было оценено теми людьми, чьим мнением Кралидисы действительно дорожили — серьезными бизнесменами и политиками, друзьями и знакомыми Костаса. Тем более что многие из них присутствовали на несостоявшейся свадьбе, все видели своими глазами, и отчасти могли понять поступок Димитриса.

Поэтому сейчас, спустя месяц после скандала, цифры в отчетах и могли вести себя солидно, радуя разум.

Но не душу. Душа устало сидела в пыльном углу, запертая на сто замков. Впрочем, одинокой она не была — серую тоску продолжал развеивать крохотный огонек надежды.

Надежды на встречу с Ней.

— Света, мне некогда, через полчаса интервью.

— Тебе все время некогда, — горечь в голосе бывшей жены нервировала, будила в душе уснувшее, казалось, окончательно чувство тревоги. — История с Алечкой тебе откровенно мешает, понимаю, портит твой безупречный предвыборный лубок. Снежану ты купил — машиной, она теперь твоя самая горячая поклонница. И с энтузиазмом участвует в твоих семейных фотосессиях, ей даже нравится — по городу твои предвыборные баннеры с такой умилительной картинкой: уважаемый бизнесмен Игорь Некрасов с красивой молодой женой, очаровательным двухмесячным сынишкой и взрослой дочерью от первого брака. Вот ведь отец-молодец какой! А то, что у отца-молодца еще одна дочь есть…

Голос Светланы прервался, послышался всхлип. Игорь страдальчески поморщился, кивнул вошедшему помощнику, Андрею Петрунько, жестом велел садиться. Глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь, продолжил максимально мягко:

— Света, не делай из меня чудовище. Я тоже переживаю за Алинку, меня все больше напрягает ее молчание. Я поручил своему помощнику нанять частного детектива, и как только что-то прояснится… — при этих словах Андрей поднял принесенную папку, привлекая внимание. Выражение его лица Игорю совсем не понравилось, и Некрасов поспешил закончить разговор. — Все, Света, мне реально пора. Будут новости — наберу. Снежане привет.

— Вряд ли передам, она со мной не видится, общаемся только по телефону, да и то если я позвоню. Зря я подарила ей на день рождения однушку, конечно, но я не думала, что она туда тут же переселится, выгнав квартирантов! И теперь у дочери новая жизнь, в которой матери места нет.

— У тебя, я слышал, тоже. Снежана мне рассказала о твоем ухажере. Так что она, скорее всего, тебе мешать не хочет.

— Что за ерунда, Иннокентий просто знакомый…

— Да мне без разницы. На связи!

Игорь завершил звонок, отложил в сторону смартфон, тяжело вздохнул и кивнул на папку, лежащую перед помощником на столе:

— Почему-то мне не хочется знать, что там.

— Игорь Сергеевич, я не знаю, как сказать… — отвел взгляд Петрунько.

— Говори, как есть, — слева в груди кольнуло, впервые в жизни.

Помощник расстегнул папку, вытащил несколько фотографий, собрал в стопочку, положил изображением вниз, не решаясь передать их Некрасову:

— В области в лесу был обнаружен труп девушки, по заключению экспертов, убили ее около трех месяцев назад…

— Как раз когда пропала Алина, — глухо произнес Игорь. — Дай мне фотографии.

— Игорь Сергеевич, я бы не советовал смотреть, тело пытались сжечь, от лица почти ничего не осталось…

— Тогда почему решили, что это Алина?

— Совпадает возраст, телосложение, а еще — вот, — Петрунько выбрал из пачки фотографии, на которых тело было снято фрагментарно, указал на слегка обугленные, но узнаваемые туфли, затем — на лежавшую рядом с рукой бальную сумочку. — Вот, видите, туфли, сумка, уцелевшая часть платья… Там больше всего голова обгорела, наверное, специально, чтобы не опознали.

— Кто же мне тогда звонил? — с трудом выговорил Игорь — мешал комок в горле. — От имени Алины…

— Может, и она сама, ведь ее подруга подтвердила наличие гастера в кавалерах у вашей дочери. А потом что-то случилось, то ли поссорились, то ли родне гастера ваша дочь не глянулась… Да и вообще, платье, сумочка и туфли еще не доказательство, может, сперли. Нужна экспертиза ДНК.

— Разумеется, я готов! — Игорь отшвырнул от себя фотографии и встал из-за стола. — Поехали. Светлане пока ни слова! Хотя… Черт! Ведь если…

Устало опустился обратно в кресло, с силой провел ладонями по лицу, словно стирая что-то, затем глухо произнес:

— На экспертизу поедет Снежана. Родство ведь и по сестре установить можно?

— Конечно, — Петрунько растеряно посмотрел на шефа. — Но ей ведь придется объяснить причину, и тогда…

— Поедет Снежана, — жестко произнес Некрасов. — Матери она не скажет, я предупрежу.

Не получилось.

Сбежать не получилось.

И умереть не получилось — от побоев рассвирепевших охранников. Хотя они старались, отрицать нельзя. Сколько продолжалось избиение, Алина не знала, вовремя потеряла сознание. И почему прекратилось — тоже без понятия, перед ней никто не отчитывался. Видимо, устали, бедняжки.

Или им приказали.

В пользу этой версии говорило, вернее орало смутно знакомым голосом одно обстоятельство — когда к Алине в первый раз робко постучалось сознание, и она с трудом разлепила слипшиеся от крови веки, сквозь мутную пелену девушка увидела мужчину со шрамом, встречавшего их там, на корабле.

И мужчина этот был в бешенстве, о чем свидетельствовали валявшиеся на земле и подвывавшие охранники. Незнакомец как раз занимался вразумлением очередного, громко, на форсаже связок, объясняя сотрясавшемуся от ударов секьюрити, насколько он был неправ. Что-что, а ругательства на греческом языке Алина была вынуждена изучить в первую очередь, охранявшие пленниц персонажи помогли.

Больше ничего девушка увидеть не смогла, после слуха и зрения спохватились нервные окончания, обрушив на хозяйку лавину боли. И реальность снова схлопнулась, вернув Алину в спасительное Ничто — без боли, без страха, без прошлого и без будущего.

Мерзкого и теперь неотвратимого будущего. Это первое, что поняла Алина, снова вернувшись в реальность.

Хотя никаких предпосылок для уныния вроде и не было, реальность выглядела вполне симпатично: светлая уютная комната, в окна заглядывает солнце, гоняясь за своими зайчиками, разбежавшимся по стенам. Алине показалось, что это сон, всего лишь чудесный сон.

А потом дверь распахнулась, кто-то прошептал:

— Я посмотрю, как там она, а ты карауль Франкенштейна. Увидишь — предупреди.

И в комнату заглянула Люся.

Увидела смотрящую на нее Алину, просияла:

— Ты очнулась?! — Торопливо подбежала, наклонилась, осторожно обняла, присела на краешек кровати: — Никочка, ну зачем?

— Что — зачем? — еле слышно произнесла Алина.

— Зачем ты пыталась сбежать? Ну куда бы ты пошла, даже если бы добралась до города? Ты не представляешь, как взбесились охранники!

— Почему же, — Алина криво усмехнулась и поморщилась от боли, похоже, лицу досталось основательно, — представляю. Они с энтузиазмом мне это объяснили. Надеюсь, достаточно подкорректировали мою внешность, и продать меня уже не получится, кому нужны уродки.

— Уродок к морякам отправляют, им после месяцев в море все равно, — легкомысленно отмахнулась Люся, спохватилась, зачастила: — Но ты не переживай, у тебя на лице только синяки, ничего не сломано, шрамов тоже нет.

— Вот радость-то…

— А я рада! — Люся решительно приподняла подбородок. — Рада, что тебя не изуродовали, и у тебя остался шанс на нормальную жизнь. В припортовом борделе девочки долго не живут, максимум пару лет, а потом или передоз, или СПИД, или просто убьют. А нам, если повезет…

— И хозяин попадется нормальный, будет беречь свою рабыню, — в тон подруге продолжила Алина.

— Ну почему сразу рабыню! А если влюбится?

— Фильм «Красотка 2», в главной роли вместо Джулии Робертс Люсьена Терещук. Дура ты, Люська, глупенькая и наивная.

— Не Люсьена, а Людмила, — обиженно буркнула подружка. — И вовсе я не дура, такие случаи не только в кино бывают, девчонки рассказывали…

— Извини, Люся, я устала.

Алина действительно устала, и от боли, и от разговора.

Но в первую очередь — от навалившегося и мешавшего дышать ощущения безысходности. И дурацкие фантазии глупышки Люси только усиливали это чувство. Видеть ее безмятежное личико не хотелось, и Алина отвернулась к стене.

Люся сочувственно погладила подругу по руке и поднялась:

— Ты отдыхай, набирайся сил. А я…

В комнату заглянула одна из пленниц, шепотом зачастила:

— Франкенштейн идет! Я его голос слышала!

Люся испуганно ойкнула и поспешила к выходу. Дверь за ней закрылась абсолютно бесшумно.

Ну почему, зачем этот дурацкий мужик со шрамом вмешался? Почему собака не помогла расправе? Догнала и самоустранилась! А ведь могла помочь, загрызть, всего лишь пару раз рванула бы зубищами своими…

Но ведь зубы и у тебя есть, между прочим. И неплохие, вполне крепкие и здоровые. Не клыки, конечно, но вену-то порвать смогут?

Смогут, наверное. Теоретически.

Ну и чего разлеглась? Чего ждешь? Действуй!

Алина полностью развернулась спиной к двери, чтобы оттуда не было заметно, что она делает. Каждое движение стреляло болью, иногда острой, но все это сейчас неважно, осталось потерпеть совсем чуть-чуть. И новая, неизвестная пока боль, не пугала.

Алина подняла руку, приблизив запястье ко рту. Вот они, синеватые тонкие вены, кожа над ними почти прозрачная, должно получиться. Главное — не бояться, не размышлять, делать!

Зажмурилась, с размаху впилась зубами в запястье, рванула. Новая боль оказалась не сильнее уже ставшей привычной, а вот от вкуса крови во рту едва не стошнило.

Слабовато как-то течет, надо глубже порвать.

— Ты что творишь, идиотка?!

Кто-то зажал запястье Алины большой и теплой ладонью, второй рукой удерживая голову. Приговаривая при этом:

— Ну куда, куда ты собралась? Опять сбежать решила, таким вот образом? Что за девчонка неугомонная!

Говорит по-русски. И рука, державшая голову, неживая — протез, пусть и самый навороченный, ни с чем не спутать.

Опять он.

Франкенштейн.

Ну кто бы мог подумать, что событие, изначально вызывавшее завистливую изжогу, окажется подарком судьбы, превратив пусть и обеспеченную, но скучную жизнь в сияющий фейерверк! И Афина Федораки станет настоящей светской львицей, узнаваемой и популярной, а от желающих взять у нее интервью или пригласить на ток-шоу отбоя не будет! Главное, теперь не упустить свой шанс и использовать его по максимуму. Завести, к примеру, собственный блог. Сейчас подписчики сами набегут радостной толпой, а ее задача — поддерживать интерес толпы хомячков даже тогда, когда тема скандальной свадьбы будет выжата до последней капли.

Ничего, она справится, дурой никогда не была.

Афина с удовлетворением осмотрела результат полуторачасового рандеву с внушительным арсеналом кистей, спонжей, теней, пудры, тональника, туши для ресниц и бровей, румян и прочих средств создания «естественной красоты». Результат порадовал, макияж выглядел натурально, подчеркивал достоинства, прятал недостатки.

Впрочем, особых недостатков во внешности и не наблюдалось, Афине не на что было жаловаться, в школе она считалась одной из самых симпатичных девочек. Но ведь нет предела совершенству, верно? Особенно когда направляешься на кастинг ведущих того самого ток-шоу, на котором ты недавно блистала в качестве приглашенной гостьи.

Именно блистала, к Афине тогда после съемок подошел режиссер и похвалил за грамотную речь, умение свободно держаться перед камерой, артистизм и чувство юмора. И предложил поучаствовать в кастинге.

В общем, спасибо тебе, страшилка Дора, спасибо за твою мстительность! Не появись у тебя желание унизить и поглумиться, никто бы не стал тебя подставлять. Да и не было, честно, намерения сорвать свадьбу, тут ты сама постаралась.

Жалко, конечно. Хотя нет, не жалко. Давно надо было сбросить обнаглевшую девицу с построенного ее папашей пьедестала.

Так, последний штрих — сбрызнуть лицо термальной водичкой из пульверизатора, чтобы макияж окончательно приобрел натуральный вид.

Афина взяла в руки изящный баллончик с термальной водой и несколько раз пшикнула на лицо, стараясь увлажнить всю поверхность кожи. Пшикнула привычно, быстро, как делала это всегда, практически на автомате. И долю секунды шокировано смотрела в зеркало, наблюдая, как буквально расползается кожа на лице ее отражения.

А потом пришла боль. Жуткая, невозможная, никогда прежде не испытанная, стирающая разум боль.

— Димми, ты преувеличиваешь! — Атанасия укоризненно покачала головой, с осуждением глядя на сына. — Я абсолютно убеждена, что ни Дора, ни ее отец никакого отношения к трагедии с Афиной не имеют.

— Это же очевидно, мама! Папарацци разнюхали, что именно Афина была инициатором заговора подружек невесты, именно она напоила Дору, а потом благодаря скандалу почти сделал себе карьеру. У моей, к счастью, несостоявшейся жены была более чем веская причина расправиться с беднягой.

— С каких пор ты стал читать желтую прессу, сынок? — усмехнулся Костас, доливая в бокал вина. — А самое главное — с каких пор ты начал верить чуши, что там публикуется?

— Наверное, с тех самых пор, как благодаря вашей дурацкой затее со свадьбой стал хедлайнером этой прессы, — отзеркалил усмешку отца Димитрис.

— Только ли нашей? Тебя вроде на аркане не тянули, ты сам принял решение. И я предполагал, что мой сын умеет держать свое слово, что он, наконец, повзрослел. А оказалось, что он все тот же капризный, избалованный, идущий на поводу своих желаний мальчишка!

— Ты еще добавь — опозоривший бедную несчастную девушку на весь Кипр! И про репутацию семьи ввернуть не забудь!

— Довольно! — хлопнула ладонью по столу Атанасия. — Не надо снова мусолить эту тему, договорились же оставить ее в прошлом! Три месяца прошло, шум утих, жизнь продолжается. Да, некрасиво вышло, но, в конце концов, Ифанидисы изначально ввели нас в заблуждение, пытаясь скрыть алкогольную зависимость Доры. Хотя где-то понять эту слабость девочки можно — рано лишилась матери, да и с внешностью не особо повезло. Но предположить, что именно Дора заменила термальную воду Афины серной кислотой?! Это полный бред!

— Ну не сама, конечно, — проворчал Димитрис, — уверен, что они с папашей заодно действуют, наказания придумывают. А найти исполнителей Ифанидису труда не составит. Да взять хотя бы его верного пса, Агеластоса! Жуткий тип.

— Не надо судить о человеке по внешности, — сухо заметил Костас. — Алекс Агеластос — отличный профессионал, много лет возглавляет службу безопасности Ифанидиса, ни в каком криминале замечен не был.

— Ага, а шрам на физиономии? С лестницы упал? Там же руку потерял?

— И шрам, и рука — результат жуткой автокатастрофы много лет назад. Алекс тогда чудом выжил, в основном благодаря помощи Ифанидиса. Тот и лучшую клинику нашел, и уникального хирурга из Германии личным самолетом доставил, и с протезом помог. И теперь вернее человека у Николаса нет.

— Ну и как это противоречит моему предположению? Верный пес все и подстроил. Я, между прочим, после этой жути с Афиной решил по соцсетям посмотреть, как там дела у остальных подружек невесты.

— И как у них дела? — Атанасия даже не пыталась убрать из голоса скепсис. — Все наказаны?

— Почти все.

— Почти? — фыркнул отец. — Именно наказаны? Что там случилось с бедняжками? Ноготь сломали? Сумочку украли? Браво, сын, ты раскрыл подлый заговор Ифанидисов!

— Меньше сарказма, папа. Не знаю, может, это и совпадение, но у нескольких из несостоявшихся подружек невесты хоть какая-то пакость, да случилась. Кого-то ограбили, кого-то изнасиловали, одна с отравлением в больнице, не смертельным, но довольно паршивым, другую арестовали — наркотики в машине нашли. Кстати, тебе это ничего не напоминает, папа?

— Перестань, — поморщился Костас. — Это уже паранойей отдает. Не делай из Ифанидиса монстра, он серьезный бизнесмен, уважаемый человек, где он, а где понос у какой-то девицы? Афину, безусловно, жаль, не повезло девочке, но Дора здесь совершенно не при чем.

— Скорее всего, это связано с успехом Афины на телевидении, — уверенно заявила Атанасия. — Она в тот день как раз на кастинг ведущих собиралась, вроде бы режиссер решил убрать прежнюю ведущую ток-шоу. Полиция, между прочим, именно эту версию разрабатывает. Так что закрыли тему. И больше имени Доры я слышать в своем доме не хочу. Надо постараться поскорее забыть этот прискорбный случай.

— Вот с этим я согласен, мамуля, забыть, как страшный сон, — примирительно улыбнулся Димитрис и все же не удержался: — Который едва не стал явью.

— Димми!

— Молчу, молчу. Забыть так забыть. И надеяться, что забудем не только мы.

А может, и хорошо, что все так получилось с этой свадьбой?

Ну что ее ожидало, сложись все иначе? Нудная семейная жизнь с равнодушным к ней красавчиком, который обязательно начал бы изменять. И наказать его за это было бы нельзя — во всяком случае, как минимум несколько лет, пока не родится их общий ребенок — наследник и Кралидисов, и Ифанидисов. Вот тогда можно было бы и избавиться от муженька, если надоел. И от его родителей, но тоже сильно не сразу, пришлось бы ждать, сдерживая свою натуру.

Да и проявилась бы она, ее внутренняя сущность, в семейной жизни без особых потрясений? Ведь именно шок от подставы мерзких куриц и наглой выходки красавчика, затем сменившая шок ярость, выкристаллизовавшаяся в лютую ненависть, и помогли ей окончательно повзрослеть и понять себя и свои желания.

Вернее, свое главное желание — управлять чужими судьбами. Иметь неограниченную ничем — ни законом, ни дурацкими условностями — власть.

Такую, как у ее отца.

Дора наконец полностью осознала, насколько ей повезло быть дочерью именно Николаса Ифанидиса, человека, живущего именно так, как намерена жить она. И давно уже ставшего вершителем чужих судеб.

А как приятно было видеть гордость в его глазах, когда Дора успешно справилась с первым самостоятельным заданием — разработать и реализовать способы наказания «подружек невесты», тех, кто был на вторых ролях, всего лишь помогая мерзавке Афине.

Дора — девушка справедливая, судит и наказывает строго по степени вины. Поэтому девки легко отделались, в отличие от главной гадины.

Месть Афине тоже придумала Дора, но реализацию полностью взял на себя отец. Да, для разборок с «подружками» он выделил своих людей, велев им выполнять все приказы дочери, то есть руководила всем она. Но там ничего сложного и не было, ребята справились, не наследили, никто случившееся с курицами не связал с именем Доры.

С Афиной было сложнее, отец даже хотел привлечь своего пса, Агеластоса, но тот отказался. Еще и оскорбился — не его уровень, видите ли, бабские разборки устраивать! Ну и ладно, и без него обошлись, и прекрасно обошлись!

Дора испытала острое, ранее никогда не испытанное удовольствие, наблюдая за тем, как чудовищные язвы разъедают безупречную кожу бывшей красотки, как она воет и корчится на полу. Спасибо маленькой камере видеозаписи, установленной исполнителем, подменившим баллончик с термальной водой.

Да, Афину подлечили в лучшей клинике Лимасола, сейчас родители отвезли ее в Швейцарию, в элитную клинику пластической хирургии, но прежней красотка уже не станет никогда. Ей хотя бы на человека снова стать похожей, а не на рептилию, как сейчас.

Ну что же, эти получили по заслугам, теперь самое сладкое, самое вкусное, самое возбуждающее — дальнейшая судьба Димитриса Кралидиса.

Для него Дора с отцом придумали кое-что особенное.

Убить? Ну что вы, это слишком просто, раз — и все. Его следует уничтожить морально, опозорить, раздавить, заставить страдать, разрушить его жизнь.

Но сначала пусть поработает на Ифанидисов вместе со своим папашей.

Правда, для осуществления задуманного придется серьезно подготовиться, потратить и силы, и время, но оно того стоит.

Странно как-то на душе, пусто, что ли. И непонятно, чего на самом деле хочется — чтобы смерть Алинки подтвердилась, или чтобы нет?

Снежана уже привыкла жить без младшей сестры, став единственной у матери с отцом. Хотя нет, у отца еще и сын теперь есть, но там совсем мелкий клоп, сам пока ничего не просит, да и не надо ему ничего, кроме мамкиного молока да сухого памперса.

А ей, Снежане, надо, и отец дает, практически все, о чем дочь попросит. Машину вот купил, как и обещал. Мать дарственную на однушку преподнесла в день рождения, наверное, пропажа Алинки так подействовала, захотела единственную оставшуюся дочь порадовать.

А теперь папаша пообещал отличный ремонт там оплатить, если Снежана согласится на тест ДНК, за моральный ущерб, так сказать. Понятно, что это из-за предвыборной гонки, но и потом, если папаша выиграет и станет депутатом, репутация будет важна для него.

Впрочем, ремонт обещан не только за моральный ущерб, но и за обещание держать все в тайне от матери, пока не придет результат ДНК-экспертизы. Чтобы не травмировать раньше срока.

Но Снежана в любом случае не стала бы ничего говорить, ей реально жалко мать. Она и так за несколько месяцев превратилась из молодой и красивой женщины в непонятно что. Удивительно, что именно сейчас у нее ухажер появился, и вполне симпатичный, хоть и душнила, конечно.

Впрочем, появление этого Иннокентия оказалось даже кстати — если вдруг тело, которое нашли в лесу, именно Алькино… И ее младшей сестренки, такой смешной и забавной в детстве; совсем не надоедливой, когда они стали постарше; доброй и заботливой, когда повзрослели — ее больше нет.

Перед глазами все расплылось. Слезы? Нет, не надо, не раскисай раньше времени. Скоро все прояснится.

Лаборант, бравший анализ, пообещал ей первой позвонить, было видно, что Снежана ему понравилась. Смущался, краснел, сопел, руки дрожали, в глаза стеснялся смотреть. Еще и потел, фу. Он весь был фу — рыхлый какой-то, нос картошкой, волосенки редкие, прыщи на лбу, хотя не юноша вовсе, лет сорок мужику. И изо рта у него воняет — то ли желудок не в порядке, то ли к стоматологу давно не ходил.

Вздрогнул и истерично заголосил смартфон. Вздрогнула и чертыхнулась Снежана — надо громкость сигнала убавить, все время собираюсь, и все время забываю. Отвечу на звонок и сделаю. Так, номер незнакомый, может, как раз и лаборант.

— Да, слушаю.

— З-здравствуйте, Снежана Игоревна. Это вас из генетической лаборатории беспокоят.

Он, рыхлый Ромео. Он, кстати, как раз Роман. Надо с ним полюбезнее, женские чары расчехлить — вдруг пригодится.

— Добрый день, Рома, — мурлыкнула Снежана.

— Ик, — ответил смартфон.

Так, теперь контрольный, в голову. Томно и с придыханием:

— Я так ждала твоего звонка…

— П-правда? Понимаю, да… Все же сестра, волновались…

— Разумеется, волнуюсь, но не только из-за результата, — громко вздохнуть в микрофон.

Собеседник шумно сглотнул слюну — да, все же очень громкий динамик у нового смартфона. Снежане показалось, что в воздухе отчетливо завоняло потом — настолько очевидно возбудился собеседник. Но все это девушка отметила подсознательно, игра отошла на второй план — сейчас она узнает, есть у нее еще сестра или нет.

— Вы не волнуйтесь, Снежана Игоревна, — сипло произнес Роман, прочистил горло и радостно сообщил, — найденное в лесу тело не имеет никакого отношения к вашей сестре!

Алька жива! Ну и хорошо.

Так, погоди… А что ж хорошего-то?

— Ромочка, вы пока ничего не сообщайте моему отцу, хорошо?

— Но как же, я обязан сразу…

— Вы уже обедали сегодня?

— Рановато вообще-то, еще двенадцати нет…

— Ну и замечательно, давайте пообедаем вместе. У меня дома…

— Ик!

Звонок с последнего урока всегда казался Светлане выстрелом стартового пистолета на скачках — результат был схожий. Стук копыт, громкое ржание, шум падения, невнятные выкрики, лишь отдаленно смахивающие на «ДосвиданьСвтланаДмтрвна!». Все это продолжалось буквально пару минут, а затем наступала тишина — опять же как на скачках, когда разгоряченные лошади проносились мимо трибун, и зрителям оставалось ждать их возвращения после очередного круга по ипподрому. И ученики тоже вернутся в кабинет английского языка после очередного — суточного — круга жизни.

Светлана усмехнулась собственным мыслям — надо же, ипподром вспомнила! Ведь и была-то на скачках всего один раз, давным-давно, в другой жизни.

Счастливой, шальной, страстной, но такой короткой жизни, всего-то две недели…

Две недели под горячим солнцем Кипра.

Две недели рядом с единственным на свете, самым лучшим мужчиной, любимым и любящим — так ей тогда казалось. Да нет, не казалось, он любил, по-настоящему, это читалось в его глазах.

И она любила. Впервые в жизни полюбила, хотя и была уже замужем, и дочка родилась, Снежана. Но за Игоря Светлана вышла больше по настоянию матери. «Не упусти Игорька, дочка, хороший ведь парень, самостоятельный, серьезный, из приличной семьи, тебя любит. Квартира своя уже есть, пусть и однушка, но это ж только начало. Ну чего еще тебе надо? Не любишь его? Ох, доченька, глупая ты у меня еще, совсем глупая, жизни не знаешь. В семье главное, чтобы мужчина любил. А женщине эту любовь принимать и стараться быть хорошей женой. И будет вам счастье. Не жди ты свою любовь, так и всю жизнь прождать можно. И не дождаться»

Светлана послушалась мать, к тому же Игорь ей нравился. Любить — не любила, но с ним было вполне комфортно, в постели приятно, да и отцом он стал неплохим, с дочкой играл и гулял с удовольствием.

В тот отпуск на Кипр они собирались всей семьей, но за три дня до отъезда у Игоря внезапно наметилась командировка в Омск, что-то там с поставками затормозилось. Светлана намеревалась сдать путевки, но Игорь был против, буквально заставил жену с дочкой улететь на отдых.

Много позже выяснилось, что никакой командировки не было, Игорь все выдумал, чтобы отправиться с любовницей в Дубай. С очередной любовницей.

Но Светлане было уже все равно. Там, на Кипре, она узнала, что такое любовь. И даже была готова остаться рядом с любимым мужчиной, начать все с нуля, бросив свою вполне обеспеченную жизнь. О том, что она лишает дочь родного отца, Светлана не думала, да и была уверена, что любимый станет прекрасным папой, он замечательно ладил с трехлетней Снежаной. И русский язык начал учить ради общения с малышкой — между собой они общались на английском.

Она была готова остаться, он, как оказалось, нет.

Светлана до последней секунды, и в отеле, и потом в аэропорту ждала, что он появится, не позволит им с дочкой улететь. Не появился. Позволил.

Возвращаться оказалось тяжело. Смотреть в глаза мужу, ложиться с ним в постель, жить прежней жизнью. Порой Светлане даже хотелось, чтобы дочка проговорилась, рассказала про дядю. Но Снежана тогда очень плохо разговаривала, это Алинка уже в полтора года вполне связно болтала.

Алинка, Алиночка, Аленький… Привезенный с Кипра лучик счастья.

Когда Светлана поняла, что беременна, точно сказать, кто отец ребенка, не могла. Ровно до тех пор, пока не увидела дочку там, в роддоме. Вернее, пока дочка не открыла глаза.

Глаза отца…

Может быть, поэтому Светлана немного иначе относилась к младшей дочери. Нельзя сказать, что любила больше, чем Снежану, просто — иначе. Старшая, когда подросла, это почувствовала, начала ревновать, задирать младшую, девочки ссорились, Светлана вмешивалась, злилась, порой срывалась…

И теперь не может понять, как, когда, в какой момент Алечка, всегда делившаяся с мамой своими секретами, добрая и открытая девочка, вдруг закрылась, перестала доверять. Откуда в ней столько равнодушия, жестокого равнодушия? Она ведь не может не знать, как больно сейчас матери, как тяжело жить, да просто — дышать…

Дверь кабинета распахнулась, сверкнули стекла модных очков — Иннокентий собственной ухоженной персоной. Сорокалетний холостяк, учитель географии, предмет обожания незамужних учительниц и материнской заботы — замужних. Особенно Кешу стали опекать в последние полгода, с тех пор как умерла его мать, с которой он и жил, благодаря которой и не женился — мама не одобрила ни одну кандидатуру.

Не красавец, не урод, такой… среднестатистический. Но всегда опрятно одет, аккуратно подстрижен, чисто выбрит. Оправа очков модная, меняет довольно часто.

Для Светланы Иннокентий всегда был просто коллегой, как мужчину она его не воспринимала. Да и Кеша не выделял учительницу английского языка, относился ровно.

До недавних пор.

Непонятно по какой причине Иннокентий активно пошел на сближение, начал все чаще провожать Светлану до дома, напрашиваться в гости. Насчет гостевания пока безуспешно, но домой вместе уже ездили, и Кеша даже попробовал один раз поцеловать Светлану на прощание, когда она собралась выходить из его машины.

С поцелуем не сложилось, пощечина вполне доходчиво объяснила Кеше, что он был неправ. Светлана прекратила вообще всякое общение, отказывалась от провожания домой. Незамужние коллеги, искренне недоумевавшие, что Иннокентий Аристархович нашел в этой угрюмой мымре, воспряли духом, но…

Но Кеша оказался на удивление настойчивым. Светлане даже начало казаться, что мужчина действительно влюблен — ну а чем еще объяснить его интерес? Именно сейчас, когда Светлана махнула на свою внешность рукой, внешность обиделась и подурнела.

А Иннокентий словно не замечал этого, продолжая обволакивать Светлану заботой и участием.

Именно они, забота и участие, звучали сейчас в его голосе:

— Светочка, ты в порядке?

— Да, все нормально.

— Ну и слава богу! А то я волноваться начал, двадцать минут как звонок прозвенел, а тебя все нет.

— Двадцать минут? — Светлана достала телефон и проверила время. — Действительно…

Поднялась из-за стола, устало улыбнулась Иннокентию:

— Заработалась. Пора домой.

— Я провожу?

— Не стоит, я сама прекрасно доберусь.

— Света, я же обещал, больше такого не повторится! Я тебе дружескую помощь предлагаю.

— Все равно не…

В руке встрепенулся и завибрировал телефон — звонок Светлана на время уроков отключала. Звонил Игорь.

Сердце почему-то замерло, отвечать на звонок не хотелось. А вот отбросить от себя дрожащий аппарат очень даже хотелось. Инстинктивно, как мерзкую жабу.

— Света, что с тобой? — Иннокентий подошел поближе. — Ты вдруг побледнела. Помощь нужна?

— Нет-нет, спасибо, — криво улыбнулась Светлана и ответила на звонок: — Здравствуй, Игорь.

— Света… — голос бывшего мужа звучал глухо, но каждое слово отдавалось в ушах женщины набатом. — Я не знаю, как сказать…

— Алечка?..

— Она мертва. Ее убили.

Набат сделался невыносимо громким, в глазах потемнело, воздух в классе внезапно закончился. Смартфон выскользнул из ладони на пол, Светлана устремилась вслед за ним, но упасть ей не дал Иннокентий, вовремя подхватив потерявшую сознание женщину.

Синяки исчезали отвратительно быстро, ссадины — тоже, и ребра срослись, почти не болели. В общем, отражение в зеркале уже могло бы порадовать любую девушку, но не Алину.

Потому что на днях должен был состояться тот самый унизительный аукцион.

Для Алины унизительный, для Люси и остальных девчонок — долгожданный. Эти дурынды по-прежнему верили, что ничего плохого с ними не случится, что аукцион — это что-то типа выбора наложницы для гарема.

Ведь столько и времени средств потрачено на подготовку «лотов»: обучение хорошим манерам, греческому языку, с девушками работали массажистки, косметологи, стилисты, их учили правильно и красиво двигаться. Разумеется, обучали и всем способам доставлять удовольствие мужчине, но это как раз в интересах самих девушек — чтобы мужчина был всегда доволен. А может, и влюбится, и женится!

Алина уже давно прекратила попытки сорвать и растоптать розовые очки у Люси сотоварищи, это было бесполезно. Очки приросли намертво, и будущие «куклы наследника Тутти» начинали злиться, стоило Алине в очередной раз запустить грязным валенком реальности в парящего лебедя их мечты.

Ну и ладно, каждый сам кузнец своего… гм… «счастья».

В итоге получилось так, что даже Люся стала меньше общаться с Алиной, опасаясь, что строптивость подруги может рикошетом отразиться и на ней.

Да, Алина продолжала бунтовать, отказавшись посещать курс молодой бойцицы постельного фронта («Никуся, ну зачем так вульгарно называть, ты нас обижаешь!»). Все остальное просто терпела, а вот урокам греческого языка уделяла максимум внимания и усердия.

И внимание с усердием не подвели, да и врожденная способность к языкам поспешила на помощь. В общем, спустя месяц после неудачного побега Алина уже могла вполне сносно говорить на греческом. И теперь, когда она снова окажется на свободе — именно когда, а не если — ей будет проще добраться до российского посольства.

Алина очень надеялась, что полученные благодаря вздорному характеру охранников травмы помогут ей избежать участия в намеченном аукционе, и ее оставят долечиваться до следующего. А пока будут муштровать очередную партию пленниц, Алина подготовится к очередному побегу намного основательнее, продумает все мелочи и учтет все нюансы.

И сбежит.

Но увы, и синяки, и переломы, и травмы повели себя самым бессовестным образом. Только шрамы на запястьях оказались настоящими друзьями и превращаться в тонкие незаметные полоски даже не собирались.

Да и откуда взяться тонким полоскам на месте рваных ран? Хороших таких, глубоко и надежно рваных, не оставляющих венам ни единого шанса справиться с вытекающей кровью самостоятельно. Тогда даже вмешательство Франкенштейна не гарантировало благоприятного исхода, наложенные им тугие повязки лишь замедляли кровотечение.

Алина умоляла оставить ее в покое, дать умереть, но этот упертый тип и слышать ничего не хотел! Умудрился вызвать вертолет, одновременно созвонившись с сосудистым хирургом, и к моменту доставки Алины в частную клинику ее уже ждала операционная бригада.

Вены сшили, восстановив вырванные участки. Работа была кропотливая, операция шла несколько часов. Запаса донорской крови не хватило — уж очень много ее вытекло из Алины. А группа крови у нее была не самая редкая, но и не самая распространенная — третья положительная.

Такая же оказалась у Франкенштейна, так что последний шанс Алины отправиться на тот свет он опять отобрал. Переживал, видимо, из-за возможной утраты товара, сволочь.

В клинике Алина провела двое суток — в реанимации. Как только появилась возможность перевода ее в обычную палату, Франкенштейн доставил ценный груз тем же вертолетом обратно. И выхаживали девушку уже здесь, в осточертевшей загородной тюрьме. Первое время руки были привязаны мягкими бинтами к бортам кровати, и это было унизительно! Ведь приходилось каждый раз звать охранника, когда хотелось в туалет. И терпеть его ухмылки, его сопение под дверью уборной.

Пришлось дать слово Франкенштейну, что больше попыток дегустации своих конечностей Алина предпринимать не будет. Слово было дано, мерзкий тип слово принял. Он вообще как-то странно начал себя вести, появлялся в доме чаще, чем до побега Алины, пытался с ней разговаривать на русском, расспрашивать о семье. Алина общаться отказывалась, отвечала односложно, вопросы о семье вообще игнорировала — о своей она рассказывать не собиралась, а о семье Вероники Скворцовой вообще ничего не знала.

Люся была уверена, что Франкенштейн влюбился в Алину. Эта романтическая дурочка по-прежнему считала, что живет внутри сериала. Вот и сейчас она вошла в комнату, увидела Алину у зеркала, просияла:

— Прихорашиваешься? Правильно! Там твой кавалер приехал, снова охрану о тебе расспрашивал — как ела, как пила, как себя чувствуешь. Т-а-акой заботливый мужчина! Повезло тебе.

— В чем же? — усмехнулась Алина, через зеркало глядя на Люсю.

— Ну как, ты же не хотела участвовать в аукционе, ну и не будешь, тебя Франкенштейн заберет себе. А что, неплохой вариант! Еще не старый, сильный, высокий, а если бы не шрам — вообще красавчик был бы. Ну а то, что руки нет, не так уж и важно, у него протез почти как рука. И дядька он неплохой, ни разу никого из нас не обидел, дуболомов наших наказывает, за нас заступается. Такой и жениться может, если полюбит.

— Люська, тебе бы сценарии к сопледрамам на сто серий писать, с такой-то фантазией. Франик просто намерен весь ассортимент на аукцион выставить, вот и грузит меня своим вниманием.

— Ой, не кокетничай! — Люся тоже подошла к зеркалу, наклонилась ближе к стеклу, внимательно рассматривая что-то на лице. — А то ты не замечала, как он на тебя смотрит!

— Обыкновенно, — пожала плечами Алина. — Оценивающе, как на всех нас. Прикидывает, сколько за нас выручить можно.

— Ничего подобного! И я, и девчонки — мы давно заметили, что он на тебя пялится постоянно, причем иногда украдкой. Всматривается так пристально, да еще хмурится иногда при этом, словно вспомнить пытается. А Машка видела как-то раз, что он твое личное дело на компе просматривал.

— И как же она поняла, что именно мое?

— Ну здрасьте! Там на весь экран твоя фотка, имя — Вероника Скворцова, крупным планом дата рождения. И он довольный такой сидел, расслабленный, даже насвистывал что-то веселенькое. Машка говорила, что было похоже, как будто он чего-то опасался, а потом успокоился.

— Еще одна сценаристка, — насмешливо фыркнула Алина, отходя от зеркала. — Хотя нет, писательница!

— Вот увидишь — тебя с аукциона снимут! Тогда и посмотрим, кто тут сценаристка и писательница!

Люся развернулась к Алине, намереваясь продолжить спор, но ей помешали. Вернее, помешал — тот, о ком только что говорили.

Франкенштейн вошел в комнату, кивнул девушкам, с улыбкой произнес (он всегда общался с ними на русском, словно ему нравилось):

— Хорошо выглядите, молодцы. Алина, покажи руки.

Алина молча вытянула вперед руки запястьями вверх, с надеждой глядя на все еще немного воспаленные выпуклые толстые шрамы. Ну они же гадкие, правда? С такими никто не купит!

Мужчина подошел ближе, мягко взял в ладони руки девушки, пальцем осторожно пощупал шрамы, посмотрел на Алину:

— Так больно?

— Да, очень!

— Не ври.

— А ты не спрашивай! Тебе-то какая разница, больно мне или нет?

— Не хами, тебе не идет.

Отпустил руки Алины, направился к двери. На пороге остановился, обернулся к девушкам:

— Послезавтра аукцион, будьте готовы. — Алине: — Ты тоже участвуешь.

— Но ведь… — девушка растеряно указала на шрамы.

Мужчина усмехнулся:

— Для тебя мы широкие браслеты на запястья найдем.

Дверь за ним захлопнулась. Алина исподлобья посмотрела на Люсю, та отвела взгляд.

Дора медленно пролистывала фотографии девушек, надеясь понять, почувствовать — вот она. Та, что станет безупречным орудием мести, превратит жизнь мерзавца Димитриса в ад, высушит его душу. Не понимая при этом, что делает. Вернее, что делают с ее помощью.

Из-за двери послышался голос отца:

— Дора, ты у себя?

— Да, папа, заходи.

Николас удобно устроился рядом с дочерью на диване, посмотрел на экран лежащего на коленях Доры ноутбука, поинтересовался:

— Ну как дела, хоть кого-то отобрала?

— Штук шесть вроде бы, в отдельной папке.

— Покажи, — хмыкнул отец, — штуки.

Дора открыла на экране отложенную папку, передала ноутбук отцу, и пока тот просматривал фото, со вздохом отметила:

— Да не то это все, не то и не те!

— Ну почему же, вот эта, мне кажется, вполне подойдет, — Николас одобрительно рассматривал фото очень красивой блондинки с небесно-голубыми огромными глазами. — Красотка, умелая, неглупая, воспитанная, послушная — так здесь написано.

— Но у нее на лбу написано — эскорт! Димитрис может ею заинтересоваться исключительно с потребительской целью, ни о чем серьезном там и речи быть не может! Я его немного изучила, в глубине души он романтик — пожалел ведь влюбленную в него страшилку. Димми если и влюбится когда-нибудь, то только в чистую, честную, искреннюю и порядочную девушку, при этом желательно еще и умницу.

— Ну а где я тебе такую найду, в моем бизнесе искренних, умных, добрых и честных нет, не выживают такие. А со стороны не привлечешь, девушка должна полностью от нас зависеть.

— Пап, а ты мне говорил, что у тебя аукционы девственниц проходят. Неужели среди них подходящей не найдется?

Николас с веселым изумлением посмотрел на дочь:

— Точно! А я и забыл! Молодец!

Это не могло быть правдой.

Это всего лишь сон, ужасный сон, такие еще кошмарами называют. Находиться в нем невыносимо жутко, но зато и просыпаться так радостно, так сладко! Открывать глаза, осознавать, что это был всего лишь сон, улыбаться облегченно!

И сейчас — надо только проснуться…

Светлана закрыла глаза, слегка поморщилась — под веки словно песка насыпали, было больно. А боль обычно прогоняет сон, возвращая в реальность. И сейчас она вернется, правильная, так необходимая сейчас измученной душе женщины реальность, в которой у нее две дочери.

— Светочка, хорошая моя, ты держись, — кто-то мягко поддержал женщину под локоть. — Помни, я всегда рядом.

Не надейся. Есть только эта, новая, страшная реальность, где больше нет Алинки. И под веками не песок, а соль. Соль от слез.

Открывай глаза, прими свою судьбу, смирись с ней.

С огромным, пафосным залом для прощания с покойным — Игорь расстарался, нанял элитное похоронное агентство, и теперь траурная церемония проходила по высшему разряду. Большой зал, ровные ряды стульев для пришедших проститься, много цветов и — гроб. Роскошный, очевидно дорогущий, закрытый…

Игорь и Снежана не хотели, чтобы Светлана увидела тело младшей дочери. Убеждали, что не надо, не стоит, но она настояла. Светлана должна была проститься со своей девочкой, попросить у нее прощения. Ведь это она, только она виновата в случившемся! Если бы не тот бессмысленный скандал, если бы Светлана догнала дочь, если бы, если бы, если бы…

Она должна увидеть. Обнять. Поцеловать в последний раз.

Увидела. Но обнять и поцеловать не смогла — потеряла сознание от увиденного. Иннокентий опять поддержал, вынес на руках — как ей потом рассказала Снежана.

Он теперь всегда был рядом, с того страшного момента, когда Игорь позвонил и сообщил о смерти дочери. Он даже жил в ее квартире, но никак не форсировал события, просто был рядом. Заставлял есть и пить, сопровождал всегда и везде, даже одежду для похорон купил, угадав с размером.

Потому что не было у Светланы подходящей одежды, она не собиралась хоронить дочь, это неправильно! Родители не должны хоронить своих детей!

Накатило, захлестнуло в очередной раз осознание страшной, непоправимой беды. Ноги подкосились — Иннокентий снова подхватил, не дал упасть. Но удержать, когда Светлана рванулась к гробу, не смог.

И взлетел к потолку, сквозь него, дальше, к небу, страшный крик-вой:

— Доченька моя, ну как же так?!

— Ты в очередной раз доказала, что я могу быть спокоен за будущее нашего бизнеса. — Николас протянул дочери бокал с шампанским. — Давай выпьем, дочка, за удачное начало!

— Мне, если честно, до сих пор не верится, что задуманное нами может получиться, — Дора приняла бокал, поудобнее устроилась в кресле напротив отца и взяла лежавшую на столе фотографию. — Внешность этой, как там ее…

— Вероника Скворцова.

— Имя, кстати, почти наше, будет Никой. Так вот, внешность этой Ники действительно может заинтересовать Димитриса, но станет ли она нашей послушной марионеткой? Агеластос ведь честно предупредил — девушка непокорная, уже один раз пыталась сбежать, потом — самоубиться. Кстати, все забываю спросить — как это наш фанаберистый господин Агеластос снизошел до участия? Это же было слишком мелко для него.

— Разборки с девчонками — да, не его уровень. А сейчас речь идет о расширении бизнеса и вовлечении кораблей Кралидисов в наш трафик. Алекс прекрасно понимает, насколько это перспективное для меня направление, и поэтому приложит максимум усилий для успешной реализации задуманного.

— Никогда не понимала его собачьей преданности. А то, чего я не понимаю, меня напрягает. Мне кажется, ты слишком доверяешь Агеластосу, а доверять можно только себе — сам меня так учил.

— И правильно учил, — довольно улыбнулся Николас. — Но даже себе я доверяю порой меньше, чем Алексу. Он меня никогда не предаст, я спас ему жизнь.

— Я в курсе, ну и что? Это не гарантия…

— Для Алекса — гарантия. У него свой, внутренний кодекс чести, как бы выспренно это не звучало. Ты просто плохо его знаешь.

— Да и не хочу знать, он твой пес, не мой.

— Довольно, — голос Николаса похолодел. — Не называй его так.

— Как скажешь, папуля, — равнодушно пожала плечами Дора. — Так вот, о Нике. В отчете твоего любимца указано, что она сейчас под особым контролем, потому что явно намерена снова удрать. С характером девушка.

— Это как раз то, что нужно, такую и нашему красавчику Димитрису завоевать будет трудно. А все мужчины по натуре охотники, так что серьезный интерес с его стороны гарантирован.

— Согласна, но тот же характер помешает и нам, разве нет? Она будет пытаться сбежать и от нас. Нам что, ее на привязи держать?

— Может помешать, если будем торопиться и давить. На привязи, говоришь? — Николас усмехнулся. — В каком-то смысле именно так. На привязанности. Нам с тобой придется приручить девчонку, стать ее семьей — любящим папочкой и доброй сестренкой.

— Как это?

— Сейчас объясню.

Платье было красивое — нежная расцветка, очень милый и женственный фасон (с длинным рукавом, конечно), вполне нормальной длины, до середины икр примерно. Примерно, потому что надевать его Алина не спешила, платье пока сиротливо лежало на кровати, краем подола свесившись до изящных туфелек, тоже новых и тоже очень милых.

В общем, было понятно, какой образ выбрали для Алины — нежной скромницы. Именно выбрали, потому что все пять сегодняшних «лотов» кардинально отличались друг от друга. Помимо скромницы уважаемой публике будут представлены надменная принцесса, языческая жрица, колдунья и дикарка. Люсе достался образ принцессы, чему она радовалась, как ребенок.

По задумке организаторов аукцион начинался с театрализованного шоу, в котором каждая из участниц обыгрывала свой образ. А поскольку Алина в список игнорируемых занятий добавила и репетиции шоу, ей и предстояло выйти «в свет» молчаливой стесняшкой.

Наверное, упираться сейчас было уже поздно, следовало напялить на себя это дурацкое платье и терпеливо пережить позор, отвлекая себя разработкой возможных вариантов побега уже от покупателя. Но Алина не могла себя заставить.

Щоу уже началось, даже сюда доносились ритмы музыки, а она все сидела рядом с платьем, оттягивая неизбежное. Неизбежному надоело оттягиваться, и оно явилось само.

Амбассадором неизбежного стал, конечно же, Франкенштейн. Вернее, первым стал его голос из коридора:

— Ника, ты готова? Через десять минут начинаются торги, тебе пора.

Он без стука вошел в комнату, тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой:

— Не надоело еще?

— Я никуда не пойду.

— А знаешь, и не надо, — мужчина устало прислонился к дверному косяку. — Надоело мне с тобой возиться.

— Серьезно? — недоверчиво нахмурилась Алина. — Я могу остаться здесь?

— Оставайся. До завтра.

— А что будет завтра?

— А завтра тебя отправят в бордель. Не переживай, не в портовой, это потом, когда потеряешь товарный вид. Но отрабатывать боссу упущенную сегодня выгоду тебе придется по полной программе.

— Не придется, — девушка упрямо задрала подбородок. — И ты знаешь, почему.

— Может, и так, ты упрямая, — пожал плечами Франкенштейн и развернулся уходить. — Но это будет уже не моя проблема.

Почему-то стало обидно от равнодушия этого человека. Оказалось, что в глубине души Алина все же надеялась на его особое отношение. Поэтому она со слезами выкрикнула ему в спину:

— Ну и ладно, ну и пусть! Стать игрушкой какого-то извращенца ненамного лучше! А может, и хуже!

— Ну почему сразу извращенца, — Франкенштейн снова повернулся к девушке. — Конечно, всякое бывает, но сегодня конкретно тобой предварительно заинтересовался вполне приличный человек. Причем интерес его больше отцовский, чем мужской. Так мне показалось, во всяком случае.

— Что за ерунда… — Алина искренне растерялась, уж очень дико сочетался отцовский интерес с аукционом живых кукол.

— Может, мне действительно показалось, но человек реально неплохой, солидный бизнесмен. В любом случае тебе с ним будет лучше, чем в публичном доме. Если, конечно, прекратишь упрямиться и присоединишься к остальным.

А может, он прав? Или врет, чтобы лот не выкобенивался? Да вроде и не замечен был никогда в подлости и обмане, во всяком случае, за время общения здесь. Но и времени этого было не так уж много. Что же делать?

Ай, ладно. Надо рискнуть. Вдруг действительно повезет?

— Хорошо, я… я приду.

— Вот и молодец. Одевайся, я за дверью подожду.

Ну что же, все вроде складывается неплохо, да что там — прекрасно! Если получится, конечно. Ну а почему бы и не получиться, ведь столько времени ушло на сбор и анализ информации, на составление бизнес-плана, на предварительные переговоры, в конце концов! Порой приходилось оставаться в офисе далеко за полночь, а иногда и ночевать.

Но он справился.

И сегодня состоится подписание соглашения о сотрудничестве с Сэмюэлем Бернье, владельцем довольно крупной международной сети отелей. Не «Мариотт» и не «Хилтон», конечно, но для начала весьма неплохо — отели Бернье было удачно расположены вдоль побережья Европейского континента, отели небольшие, клубного типа, очень уютные и приличные. То, что надо для семейного отдыха.

Именно семейного, в этом и состояла бизнес-идея Димитриса — организация семейных круизов. Спокойных, без шумных дискотек и воплей до утра, без грохота музыки и пьяных развлечений. С кинотеатром и детскими аниматорами, с концертами, с играми, с клубами по интересам, с ранними ужинами и ранними же завтраками — в общем, все для семей с детьми и пенсионеров.

Да, на огромных круизных лайнерах вроде бы есть развлечения для всех, но взаимных претензий всегда накапливается очень много. Одним мешает громкая музыка и вопли до утра, другим — путающиеся под ногами и капризничающие детишки или ворчливые старики.

Предварительные исследования показали, что спрос на семейные круизы ожидается довольно высокий, причем привлекает именно камерность круиза — не гигантский океанский лайнер на пять-шесть тысяч человек, а суда относительно небольшие, до двух тысяч пассажиров.

В общем, первое самостоятельное направление, полностью задуманное и проработанное Димитрисом, выглядело весьма и весьма перспективно. Некоторый дискомфорт, правда, доставляла мысль о том, что идея эта была отчасти основана на несостоявшемся объединении бизнесов Кралидисов и Ифанидиса: их корабли, его отели.

Но там речь шла об обычных, стандартных круизах, а вот идея о спокойном отдыхе — его, Димитриса. И всю предварительную работу провел он сам.

Хотя нет, все же не сам, без помощи Ираиды не справился бы. С ассистенткой ему повезло, и здесь следовало сказать спасибо отцу — именно он порекомендовал взять в помощницы Ираиду Георгиади, давно переросшую в профессиональном плане свою скромную должность в экономическом отделе компании Кралидисов.

Ираида очень быстро доказала, что выбор ее в качестве ассистентки оказался верным. Очень толковая, организованная, с аналитическим умом и бизнес-чутьем, плюс высшее экономическое образование, плюс искренняя преданность боссу.

Преданность, основанная на влюбленности, это Димитрис быстро понял, это чувствовалось. Но следовало отдать Ираиде должное — она ни на что вроде и не претендовала, прекрасно осознавая бесперспективность своего чувства: ей сорок два года, некрасивая, да еще и инвалид — одна нога короче другой.

Осознавала, понимала, принимала и просто любила, стараясь сделать для любимого мужчины все, что было в ее силах. Стать незаменимой, быть всегда рядом. Ну а потом — кто знает? Может быть, Димитрис привыкнет к ней, не сможет обходиться, и позволит… Позволит быть рядом не только по работе.

Димитрис, разобравшись в чувствах ассистентки, напрягся, не зная, как себя вести. И даже хотел подыскать другую помощницу, а еще лучше — помощника. Чтобы гарантировано избежать романтических отклонений. Впрочем, в современном искаженном мире и мужчина-помощник — не гарантия исключительно рабочих отношений.

Димитрис намеревался обратиться к отцу за советом, а заодно и с просьбой — подыскать другую помощницу. И даже пометку себе сделал в ежедневнике: «Поговорить с отцом насчет новой помощницы». А ежедневник этот оставил открытым на столе, как раз на странице с пометкой — не намеренно, так получилось.

И конечно же, Ираида увидела запись, когда принесла очередные бумаги на согласование. Сначала виду не подала, а вот позже, уже после окончания рабочего дня, когда Димитрис ушел домой, дала волю эмоциям.

Вырвавшиеся на волю отрицательные эмоции у всех ведут себя по-разному. Кто-то вопит, кто-то крушит все вокруг, кто-то рыдает, кто-то ругается — в общем, отрицают все хорошее, на то они и отрицательные. Ираида же тихо плакала, жалобно поскуливая, как брошенный щенок.

Вернувшийся в офис за забытыми ключами от машины Димитрис еще в коридоре услышал это странное поскуливание. Подумал сначала, что кто-то щенка забыл, и даже рассердиться успел — не на щенка, а на безголового хозяина. Но чем ближе он подходил к своему кабинету, тем громче звучал скулеж. Но он ведь точно знал — никаких щенков ни в его кабинете, ни в смежной комнате ассистентки не было!

Ерунда какая-то.

Ерунда, увидев босса, ахнула и мгновенно опустила голову, пряча лицо. Скулеж прекратился. Димитрис озадачено нахмурился:

— Ираида, что случилось?

— Ничего, все в порядке. Вы что-то забыли?

Ага, в порядке. Трубит в нос, как слоненок на водопое. Димитрис подошел к с столу ассистентки. Женщина еще ниже наклонила голову, отвернувшись от босса.

— Ираида, посмотри на меня.

— Господин Кралидис, я…

— С чего вдруг «господин Кралидиис», мы же вроде договорились на просто Димитриса?

Молчание, судорожное дыхание, скрывающее всхлипы.

— Да что происходит, в конце концов?!

Ираида вздрогнула от неожиданности — Димитрис никогда еще на нее не кричал. И окрик этот стал триггером, прорвавшим плотину сдержанности. Женщина подняла заплаканное лицо и, с вызовом глядя в отвратительно красивые глаза молодого босса, прямо спросила:

— Почему вы решили меня уволить?

— С чего ты взяла? — совершенно искренне озадачился Димитрис, ведь увольнять Ираиду он не собирался, всего лишь перевести обратно в экономический отдел.

— А вы хороший актер, — отчаяние придало женщине уверенности. — С вашей внешностью и с таким талантом вам бы в кино сниматься или на театральную сцену податься.

— Ираида, ты выпила, что ли?

— Я не пью. Вообще.

Ираида встала из-за стола, осмотрелась, увидела в углу картонную коробку с бумагой для принтера, решительно направилась к ней, аккуратно переложила пачки с бумагой на принтер, а в коробку начала складывать свои вещи со стола. Димитрис пару минут наблюдал за ней, явно ничего не понимая, затем так же решительно отобрал коробку и почти силой усадил женщину обратно на стул. Сел напротив и, поморщившись, помассировал виски:

— Ты можешь мне спокойно объяснить, что происходит? Я зверски устал сегодня, голова раскалывается. У меня нет сил загадки разгадывать.

— Я просто решила облегчить вам задачу, — сухо пояснила Ираида, упрямо глядя в сторону. — Я знаю, что вы ищете нового ассистента, а значит, моя работа вас по какой-то причине не устраивает. Видимо, я недостаточно компетентна. Или вы усомнились в моей лояльности? Узнали, что ко мне Ифанидис обращался?

— Ифанидис?!

— А, не знали. Значит, все же мои профессиональные…

— Да погоди ты! Что хотел от тебя Ифанидис?

— Сотрудничество предлагал, тайное и очень хорошо оплачиваемое. Хотел узнать, что вы затеяли.

— Вот же крыса!

— Не волнуйтесь, я отказалась. Я вас никогда не предам! — было видно, что женщина готова на признание, что она решилась. — Потому что я…

— Я знаю! — поспешно прервал ее Димитрис. Вот теперь настал его черед отводить взгляд. — Я это понял, почувствовал. И именно поэтому решил вас перевести обратно в экономический отдел, но не волнуйтесь, уже с повышением, и в должности, и в зарплате. Потому что…

Как же объяснить-то? Чтобы снова не обидеть.

Но объясняться не пришлось, Ираида мягко улыбнулась, успокаивающе и немного грустно:

— Вы боялись, что моя… что мое к вам отношение может помешать работе?

— Если честно, то — да, именно так.

— То есть как профессионал я вас устраиваю?

— Более чем.

— Тогда просто примите как данность мои чувства, и забудьте о них. Я даю слово, что никогда не буду претендовать ни на что, кроме рабочих отношений. В идеале — дружбы. Ваша личная жизнь меня не касается. И касаться не будет.

— Ну давайте попробуем, — облегченно улыбнулся Димитрис и тут же снова болезненно сморщился. — Черт, в висок словно раскаленную иглу вогнали!

— У меня есть таблетки от головной боли, сейчас дам.

Обещание свое Ираида выполнила, работалось с ней удивительно легко, и сегодняшнее подписание соглашения с Бернье было в немалой степени и ее заслугой.

Повезло с помощницей, в общем.

Омерзительное действо!

Собственно, как Алина и предполагала.

Нет, организовано все было на хорошем уровне. Их дом-тюрьма оказался многофункциональным, здесь имелись помещения для любых целей. В том числе и большой зал, где и проводили аукционы.

Судя по небольшой сцене, зал изначально проектировался для зрелищных мероприятий, причем максимально комфортных для клиентов — им предлагалось сидеть в удобных креслах, возле которых манерно пристроились круглые столики. На столиках — легкие закуски, алкоголь по выбору гостя, и изящные таблички, их следовало поднимать для участия в торгах.

К моменту появления Алины публика уже была достаточно возбуждена, им явно понравилось устроенное организаторами шоу. Вот только на их лицах, в их глазах не было восхищения артистизмом девушек, там булькало и переливалось гнилое болото похоти и стремления поскорее заполучить вожделенную игрушку.

Именно игрушку, на этом сделали акцент организаторы. На сцене сейчас располагалось пять больших, в человеческий рост, кукольных коробок, для каждой куклы — своя: «Принцесса», «Дикарка», «Колдунья», «Жрица», «Скромница». Раскрасневшиеся, очевидно довольные «лоты» уже заняли предназначенные им места, глупышки по-прежнему воспринимали происходящее как приключение, их глаза сияли. Люся, увидев Алину, радостно улыбнулась и приветственно помахала рукой.

Ведущий при виде Алины завопил:

— А вот и наша долгожданная скромница! Вы посмотрите, господа, какое прелестное невинное создание! Смотрите, как забавно она стесняется! Ну что же ты остановилась, милое дитя, проходи в свою коробочку, устраивайся поудобнее.

— Сам иди в коробочку, — сквозь зубы негромко произнесла Алина, не двигаясь с места. — Но сначала захлопни свою.

Произнесла на русском языке, поэтому ведущий ничего не понял — в отличие от Люси, ее коробка стояла ближе остальных. Люся, продолжая улыбаться, прошипела Алине:

— Прекрати выпендриваться, ты все испортишь! Посмотри, какие приличные люди здесь собрались!

— Было бы что портить, — буркнула Алина. — Сборище моральных уродов.

Ощутимый толчок в спину заставил сделать несколько шагов, тут же подоспел ведущий и, жестко подхватив под локоть, буквально дотащил Алину до пустой коробки, затолкнул туда, закрыл стеклянную дверцу-крышку, продолжая при этом улыбаться и тараторить на публику. Между прочим, у остальных «лотов» дверцы остались открытыми. Послушные овцы.

Ну что же, надо набраться терпения, надо выдержать, надеясь на лучшее. Хотя откуда здесь взяться лучшему?!

Внешне собравшаяся здесь публика действительно выглядела вполне прилично — дорого одеты, ухожены, видно, что люди с деньгами. Вот только… люди ли?

Эти лица, раскрасневшиеся, потные, алчные. Эти глаза, в которых застыла тьма. Неужели девчонки не видят, не чувствуют — все плохо, все очень плохо! Может, даже лучше было бы оказаться в обычном борделе, там бывают разные люди, и вполне нормальные тоже.

Здесь же нормальных не было. Возможно, Алине просто так казалось, из-за изначального предубеждения, но, на кого бы девушка не решилась посмотреть, ничего, кроме вожделения и азарта, в их глазах не находила. Обещанного отцовского чувства не находила.

Обманул все же Франкенштейн…

Аукцион уже завершался, как раз ушла с молотка Люся, ушла счастливой, ей явно понравился новый хозяин — моложавый мужчина с благородной сединой на висках. Не красавец, но и не урод, обычный.

С мертвыми глазами.

Алина всего раз встретилась с ним взглядом, и сердце внезапно словно ледяной коркой покрылось, от чего на кожу по всему телу с топотом выбежал батальон мурашек. Ох, Люська… Пусть я окажусь просто истеричкой, и с тобой ничего плохого не случится, принцесса ты моя глупенькая!

Ты о себе вспомни, курица. Девчонок уже продали, осталась только ты. А в зале по-прежнему ни одного человеческого лица…

Ведущий тем временем хряснул молоточком и объявил:

— Итак, остался всего один лот, наша милая скромница! На мой взгляд, самый интригующий лот, ведь остальные девушки показали себя во время шоу, а эта пряталась. И на что она способна, чего от нее ожидать, не знает никто!

Он продолжал верещать, разжигая интерес покупателей, но Алина больше не вслушивалась, не пыталась перевести, понять, что он говорит. Накатило, накрыло пыльным покрывалом безразличие. В голове пульсировала только одна мысль: «Вот и все…».

Ведущий вопил, гости поднимали таблички, перекрывая друг друга. Табличек становилось все меньше, поднимались они все реже, и вот уже остались двое: Франкенштейн и какой-то…

Стоп. Франкенштейн?!

— А он справится?

— Алекс? Разумеется. Что там сложного.

— Ну не знаю, — пожала плечами Дора, — аукционы для меня — темный лес. Вдруг кто-то не захочет уступать? И будет готов заплатить любые деньги? До какого предела твой верный… гм… твой Агеластос может поднимать цену?

— Ты серьезно? — Костас удивлено посмотрел на дочь и расхохотался. — До какого предела? Да нет предела, хоть миллион пусть предложит!

— Но… — Дора сначала опешила, а потом до нее явно дошло, девушка фыркнула. — Я забыла! Это же твой аукцион! Но тогда… Тогда зачем вообще было устраивать этот фарс, можно ведь было просто забрать девушку себе.

— А как бы ты объяснила это Нике? Как это вписалось бы в придуманную нами легенду? Я ведь добропорядочный бизнесмен, решивший помочь попавшей в беду русской девочке. И каким ж образом добропорядочный бизнесмен смог бы вытащить несчастную из лап торговцев живым товаром, кроме как выкупить ее на аукционе? Но сам участвовать в этом безобразии не смог, стыдно, вот и нашел посредника.

— Какой ты у меня добрый и чуткий, папочка! — манерно пропищала Дора, поправляя очки на носу.

— Не кривляйся, — нахмурился Костас. — Мы с тобой сто раз уже это обсуждали — не надо кого-то изображать, надо быть естественной. Рекламной версией себя, такой, как при общении с семьей Кралидисов.

— Да-да, помню. Доброй, отзывчивой, чуткой и скромной умницей-страшилкой. Способной стать любящей сестренкой для бедной, оказавшейся на чужбине сиротки. Она ведь сиротка?

— Почти. Там только мать, и та алкоголичка. Если вообще еще жива.

— Пап, а мне обязательно таскать на носу это уродство? — Дора сняла очки, с достаточно дорогой и модной оправой, но совершенно не подходящие девушке, делающие ее еще более некрасивой. — Вдруг Ника заметит, что в них простые стекла, без диоптрий?

— Ничего она не заметит, — отмахнулся отец. — А очки нужны, ты в них до того нелепая, что хочется тебя пожалеть и обнять.

Костас посмотрел на часы, нахмурился. Собрался что-то сказать, но смартфон опередил владельца, утробно закурлыкав. Ифанидис посмотрел на дисплей, довольно улыбнулся, ответил на звонок:

— Ну наконец-то! Я уже напрягся было. Как все прошло? — кивнул дочери и показал большой палец. — Отлично! Вези ее в тот дом. Мы с Дорой тоже туда направляемся.

Франкенштейн победил.

Сколько он заплатил, Алина не знала, она не прислушивалась. Просто замерла в своей коробке, зажмурилась и ждала.

В глубине души, на самом-самом донышке все же надеясь, что этот странный мужчина со шрамом выиграет в азартном поединке. Потому что второй покупатель оказался уж очень мерзким. Нет, такого ужаса, как хозяин Люси, этот тип не вызывал, а вот отвращение — да.

Болезненно толстый, буквально растекшийся, обильно потеющий, с полными, какими-то вывернутыми губами, с потерявшимися в щеках масляными пуговками глаз — ну гадость же! Алину от одной мысли оказаться в полной его власти тошнило.

И она искренне обрадовалась, когда табличку в итоге поднял только Франкенштейн, а толстяк досадливо отшвырнул свою и залпом допил виски из стакана.

Коробку прямо с Алиной охранники унесли со сцены — так же уносили и остальных. Поставили в холле и ушли, потеряв к пленнице всякий интерес. Товар продан, это уже не их ответственность.

Вот он, шанс! Надо попробовать сбежать.

Выбраться из коробки самостоятельно не получалось, дверца закрывалась снаружи. Попробовала пинать дверцу — бесполезно. Сняла туфельку, намереваясь разбить стекло, но в этот момент в холл вышел тот самый мерзкий толстяк.

Увидел одиноко стоявшую коробку, глазки снова заблестели. Оглянулся по сторонам — никого. Торопливо направился к коробке, какое-то время возился с замком, судя по всему, мешали дрожащие от возбуждения пальцы.

Наконец замок поддался, толстяк, что-то бормоча сиплым голосом, потянул Алину за руку из коробки. Ладонь была липкой от пота, от омерзения девушку затрясло. Она пыталась сопротивляться, но силы оказались неравными, толстяк буквально выдернул Алину из коробки, прижал к стене и начал жадно облапывать. Губы-вареники приблизились к лицу девушки, одна мерзкая лапа стиснула грудь, вторая полезла под подол. Придавленная пузом к стене, Алина даже пошевелиться не могла.

А вот кричать изо всех сил могла, плюнуть в гнусную харю — тоже. Что она и сделала, но толстяка это, похоже, только еще больше раззадорило, его рука уже орудовала под трусиками, а толстый палец вот-вот…

Но до вот-вот не дошло, жирный мерзавец вдруг завизжал совершенно по-бабьи и, подвывая, отлепился от Алины — его в буквально смысле оттащили за уши.

Вернее, за одно ухо, но тянули жестко, ухо даже начало отрываться в районе мочки. Толстяк выл, пытаясь освободиться от захвата, но все было бесполезно, удары сыпались на него один за другим. Причем удары унизительные — звонкие пощечины. Но весьма увесистые пощечины, вскоре рыдало кровью не только ухо, но и разбитые нос с губами.

Уж очень толстяк разозлил Франкенштейна своей наглостью.

Прибежавшие на шум охранники не вмешивались, с удовольствием наблюдали за расправой со стороны. Гость нарушил правила, посягнул на чужую собственность, получил по заслугам. Пусть скажет спасибо, что ухо осталось на месте.

Что ж он так психанул-то?

Ведь нажил себе очередного врага, причем врага довольно опасного — Сол Козицки только казался безобидным жирдяем, способным лишь жрать в три горла и иметь все, что движется. Нет, жрать он как раз жрал, и на почве секса был повернут неслабо, а вот по безобидности его можно сравнить со скорпионом. Или с гадюкой, жирной и подлой.

И такого унижения эта жирная и подлая гадюка точно не простит, постарается отомстить, так что теперь ходи и оглядывайся, Алекс. Оно того стоило? Ну подпортил бы урод товар, да и фиг с ним, в конце-то концов! Заплатил бы штраф. Ведь девственность Ники большого значения в задуманной шефом игре не имеет. Она уже через многое прошла, пережила бы и это унижение. Девчонка всего лишь орудие, ее дальнейшая судьба после завершения игры никого не волнует. Кстати, не самая страшная судьба, жить будет, правда, в тюрьме.

Алекс давно уже научился равнодушно относиться к живому товару в бизнесе Ифанидиса. Первое время коробило, но потом привык. Тем более что надзор за этой стороной бизнеса и не входил в перечень прямых обязанностей Алекса Агеластоса, просто человека, занимавшегося приемом и сортировкой новых поступлений, подстрелили в одной из заварушек. И пока он долечивался после ранения, девушками пришлось заняться главному секьюрити Николаса Ифанидиса.

Эта ершистая девчонка сразу обратила на себя внимание, еще там, в грязном и провонявшемся контейнере. Тогда Алекс толком и не рассмотрел ее, тем более что все девушки после нескольких дней, проведенных в металлической душной коробке, выглядели, мягко говоря, непрезентабельно.

Ника тогда выделилась смелостью и непокорностью. Такие девчонки порой попадались и раньше, но в итоге все же смирялись с судьбой и надеялись на удачу и везение. Эта же смиряться не собиралась, умудрилась облапошить охрану и сбежать. Хорошо, что он успел вовремя, и в тот раз, в лесу, когда Нику убивали рассвирепевшие из-за собственного косяка бабуины, и потом, когда убить себя она пыталась сама.

Чувствовался в девчонке внутренний стержень, может, именно этим она и понравилась ему? Хотя нет, понравилась — не совсем верно, Нику хотелось оберегать, защищать, хотелось помочь вернуться домой. А это было неправильно. И странно. Никогда прежде Алекс ничего подобного не испытывал, он в принципе был человеком жестким и славился именно отсутствием каких-либо эмоций.

Вот только… насчет «никогда прежде» ты погорячился, дружище. Были в твоей жизни и любовь, и нежность, и страсть, и желание защитить от всех бед, беречь и заботиться. Была любимая женщина, была ее маленькая дочь, которая за короткое время стала для Алекса родным ребенком. Его два светлых лучика в привычном уже мраке криминального мира.

Именно светлых…

Света, Светланка, Лана-Олененок, Свет его жизни. И крошка Снежана, Нежнулька, со светлыми же кудряшками. Как же он полюбил их, своих девочек! Они стали смыслом его жизни, надеждой на счастье, на новую жизнь. Рядом с ними он становился другим, все плохое плавилось в его душе под теплыми лучами их света. И можно, нужно было просто перечеркнуть прошлую жизнь, начать с чистого листа — Лана была готова уйти с ним в никуда, доверить ему их с дочерью судьбу.

А он испугался.

Нет, изначально он придумал себе оправдание — босс не позволит ему уйти, будет искать, чтобы наказать, придется всю жизнь прятаться. Он не может подвергнуть такому риску любимую женщину и ее ребенка!

Вот только на самом деле все это было чушью. Да, Ифанидис славился своей мстительностью и жесткостью, он любил показательные карательные акции за предательство и трусость. Но на тот момент Алекс еще не был самым доверенным помощником босса, его правой рукой. Он и мизинцем правой руки не был, обычный рядовой сотрудник личной охраны босса.

Ну хорошо, не совсем обычный, уже выделился из толпы — случай помог. Спас маленькую дочь босса от вырвавшихся из вольера сторожевых псов. Остальные охранники тогда убежали в сторожку — якобы за оружием. Может, и не якобы, оружия при них действительно не оказалось. Да, разгильдяйство, да, расслабились — ну потому что…

Кто решится посреди белого дня нагло атаковать виллу Николаса Ифанидиса, уважаемого бизнесмена? Где на тот момент самого хозяина не было, а вот маленькая Дора с нянькой — присутствовали. Прямо во дворе, малышка возилась в песочнице, нянька сидела рядом на скамейке.

Никто и не решился атаковать. Никто, кроме разозленных псов — дебилы-охранники и разозлили. Скучно им стало, решили позабавиться, начали дразнить собак и тупо ржать, когда здоровенные ротвейлеры бросались на сетку вольера, хрипя и брызжа слюной.

Алекс тогда просил придурков угомониться, но кто же новичка слушать будет! Продолжали тыкать сквозь сетку палкой, стремясь ударить в пасть. Уверены были в безопасности забавы.

Кстати, тогда Алекс обратил внимание на странную реакцию маленькой Доры. Казалось бы, девчушке следовало испугаться бешеного лая и рычания, ну или пожалеть песиков, им ведь больно! Но нет, она наблюдала за забавой придурков с искренним интересом, глазки разгорелись, направилась было к вольеру, но нянька вовремя перехватила. Хотела увести в дом — Дора разоралась.

Алекс отвлекся на них и не заметил, в какой момент псы вырвались. Как позже выяснилось, они давно начали подкапывать сетку. В спокойном состоянии лезть в подкоп не решились бы — сетка еще задевала спину, больно. Но ярость ослепила ротвейлеров, и они, раздирая спину, один за другим рванули в подкоп…

Алекс сначала увидел побелевшее лицо няньки, смотревшей куда-то ему за спину. Потом услышал вопли охранников, испуганные вопли, а не тупое ржание. А еще отметил, что бешеный лай прекратился, сменившись хриплым дыханием, рычанием и топотом.

Потому что, вырвавшись на свободу, псы не лаяли, они охотились. И им было уже безразлично, кто из двуногих окажется поблизости, сейчас они ненавидели всех. В том числе и человеческого детеныша, хотя обычно собаки детей стараются не обижать.

Вот только конкретно этого детеныша ротвейлерам давно хотелось обидеть, уж очень вредный был щенок. Камни бросала и радостно в ладоши хлопала, когда получалось попасть, и собака взвизгивала от боли.

Так что посмотрим, кто будет сейчас визжать!

Первой завизжала нянька. Завизжала, попыталась схватить Дору и унести в дом, но девочка начала брыкаться. Она по-прежнему не боялась, решила, наверное, что это новая игра. В догонялки.

И нянька убежала в дом одна.

А Дора, рассмеявшись, побежала от собак, оглядываясь и поддразнивая. Она что-то кричала псам, но что именно — понять было нельзя, разговаривала на тот момент еще плохо.

Страшненькая была картинка, если честно: хохочущая малышка с радостным визгом убегает от двух здоровенных псов с красными от злости глазами и капающей из пасти слюной. И понятно, что убежать ей не удастся, огромные клыки вот-вот сомкнутся на тонкой шейке…

Алекс, в отличие от остальных охранников, пистолет всегда держал при себе, в наплечной кобуре. И стрелял метко.

Ифанидис позже просмотрел записи камер видеонаблюдения, и Алекс видел, как судорожно сжались его пальцы в кулак, когда псы почти догнали Дору. И как босс облегченно выдохнул, когда оба пса, один за другим, упали замертво. А его маленькая дочь обиженно затопала ногами и заплакала — игра кончилась.

Больше Алекс ни няньку, ни провинившихся охранников не видел. И что с ними стало, не знал. Если честно, и знать не хотел.

А вот его Ифанидис отметил. И перевел в личную охрану, пока рядовым бойцом. Но и это было повышением, обещавшим неплохие перспективы в будущем.

Именно тогда и случилась в его жизни Светлана. И пришлось выбирать — или семья, или работа на Ифанидиса. Совместить и то, и другое нельзя — в этом Алекс был уверен. Будь Светлана местной, уроженкой Кипра, еще можно было бы попробовать совместить. Но Светлана была здесь чужой. И самым лучшим вариантом развития событий стал бы переезд Алекса в Россию. Там его никакой Ифанидис не достал бы. А он, Алекс, был бы счастлив…

Это Алекс понял не сразу.

А когда понял и попытался все исправить — не смог. Не успел.

Он вообще тогда чудом выжил. Если бы не босс, давно бы в могиле лежал. Неожиданно для многих Ифанидис бросил немало сил и средств на спасение обычного секьюрити, помог с реабилитацией, с подбором самого современного бионического протеза.

И Алекс отплатил безусловной преданностью. Он знал, что его за глаза зовут псом Ифанидиса, ну и что? Плевать.

На все и на всех. В жизни Алекса больше не было любви, нежности, дурацких мыслей о счастье, о семье, о свете в глазах любимой женщине. О Свете — тоже.

Хотя тогда, много лет назад, когда Алекс долго и мучительно восстанавливался после полученных травм, он думал только о ней. О Светланке. И даже русский язык учить продолжил — ради нее. Ифанидис, изредка навещавший своего подопечного, однажды увидел у него учебник русского языка. Конечно же, поинтересовался — зачем Алексу это?

Обманывать своего благодетеля Алекс не захотел, честно рассказал обо всем. И о своей надежде все исправить, поехать в Россию, забрать Светлану и Снежану, обрести семью. Даже о том, что собирался жить в России, но теперь заберет любимую женщину сюда, на Кипр.

Ифанидис тогда выслушал, никак не прокомментировал, молча ушел. А через неделю Алексу прислали на телефон небольшое видео, на котором была счастливая семья: заметно беременная Светлана, ее муж и их маленькая дочь Снежана. Они смеялись, было видно, что счастливы.

Вот тогда душа мужчины и выгорела.

Они ехали молча — Франкенштейн за рулем, Алина забилась в угол на заднем сидении. Мужчина вел машину практически на автопилоте, было заметно, что мыслями он сейчас не здесь. А хотелось бы, чтобы все же был именно здесь — горной дороге, освещаемой только светом фар, требовалось все внимание водителя.

Так, во всяком случае, казалось Алине, особенно когда она видела за окном мелькающую практически в полуметре пропасть. Может, это была и не пропасть, в ночной темноте толком не разглядеть, но было страшно.

Когда огромный черный джип в очередной раз, не сбрасывая скорость, едва вписался в поворот — о чем свидетельствовал возмущенный визг покрышек и разочарованно ухнувшая черная пасть обрыва, Алина не выдержала:

— Допустим, вы решили эффектно уйти из жизни, улетев в пропасть. И даже слова предсмертные придумали: «Мама, я умею летать!». Но меня-то зачем с собой решили утащить? Не поспеваю за ходом ваших мыслей — сначала вы не позволяете мне покончить с собой, выхаживаете меня, потом тратите немаленькую, насколько я поняла, сумму, чтобы выкупить меня, и все это потому, что в одиночестве умирать страшно? Окей, но зачем было деньги-то тратить? Так любите своего шефа? Или кто там устроитель аукциона? Это что-то типа завещания, да? Вот вам мою денюжку, не поминайте лихом! А в качестве бонуса — вот вам консервная банка с двумя трупами внутри. На голодный год.

— Что ты несешь?! — рассмеялся мужчина.

Поначалу он явно не прислушивался к болтовне спутницы, оставался таким же напряженно-задумчивым, но теперь расслабился и хохотал от души, словно очищал ее, душу, смехом. И вести машину стал аккуратнее, чего, собственно, Алина и добивалась. Теперь можно и поговорить. Вдруг получится?

— Зачем я вам? Зачем вообще было на меня деньги тратить — вам лично? Я ведь и так в вашей власти была.

— Я не свои тратил. И права распоряжаться тобой, как и остальными, не имел. Моя задача — сберечь…

Запнулся на полуслове, Алина закончила фразу:

— Сберечь товар?

Ответа не было, Франкенштейн снова нахмурился.

Вот кто тебя за язык тянул? Сейчас снова уйдет в дебри своих мыслей, а там явно темно и тоскливо. Давай, исправляй ситуацию.

— Хорошо, тратили вы не свои, а чьи тогда? Кто меня купил?

— Я же тебе говорил перед аукционом.

— А, тот, с отцовскими, типа, чувствами?

— Именно.

— И ты меня сейчас к нему везешь?

— Как ты догадалась?

— Потому что я умная. Хотя это не очевидно, понимаю.

Улыбнулся — в зеркале заднего вида отразилось. Может, сейчас снова попробовать? Попробовать отыскать остатки совести в его душе, должны же они быть — если судить по его поведению. Пусть отпустит. Даже никуда везти не надо, просто пусть даст уйти. Да, деньги заплатил, чужие деньги, но она возместит — когда домой доберется! Отец ведь даст, не может не дать.

— Послушайте…

— Приехали.

Джип притормозил у ворот, Франкенштейн, не глуша двигатель, коротко просигналил.

Ну вот, не успела. Заболталась и даже не заметила, когда они свернули с дороги и въехали в эти заросли. Именно заросли — лес подступал к самому забору. Что там вокруг, сейчас разглядеть было нельзя — темно.

Ворота вздрогнули, словно просыпаясь, и медленно, нехотя, поехали в сторону, открывая путь.

Путь в неизвестное.

За воротами скрывался просторный участок. Или узкий и вытянутый участок, в темноте не разобрать. Во всяком случае, джип медленно проехал довольно далеко от ворот, прежде чем снова остановился. На этот раз Франкенштейн заглушил двигатель и повернулся к Алине:

— Ну что же, вот ты и дома.

— Издеваетесь, да? Какой же это дом, это новая тюрьма!

— Скоро ты поймешь, как ошибалась. О, а вон и твоя новая семья — отец и сестра.

Мужчина указал на открывшуюся входную дверь дома, откуда вышли невысокий плотный мужчина лет пятидесяти и очень похожая на него девушка — такая же некрасивая. И если в мужском варианте грубую внешность можно было назвать хотя бы брутальной, то в девичьем все было совсем печально. Ситуацию ухудшали очень модные, стильные, но категорически не идущие барышне очки. Девушка прижалась к плечу отца и напряженно смотрела на джип — увидеть тех, кто внутри, было невозможно, стекла дразнили тонировкой.

Франкенштейн вышел из автомобиля, подошел к мужчине, перебросился с ним парой слов и направился обратно к джипу. Открыл дверцу со стороны Алины, протянул ей руку:

— Выходи.

— Я… — изображать сейчас гордую, дерзкую и непокорную пленницу больше не получалось, Алина слишком устала от происходящего. Волнение тоже делало свое дело, ведь именно сейчас решалась ее судьба, по-настоящему решалась. Страшный и грязный этап рабства позади, удалось избежать самого мерзкого. Вроде бы удалось… Но эта пара, отец и дочь, не выглядели страшными, они были обычными. И именно поэтому Алина разволновалась, дыхание перехватило, голос задрожал. — Мне страшно…

— Не волнуйся, — мягко улыбнулся Франкенштейн, — все будет хорошо. Я знаю господина Ифанидиса, это очень приличный человек, уважаемый бизнесмен, прекрасный отец. Да ты сейчас сама поймешь. Иди.

Ну что же, надо идти.

Франкенштейн помог девушке выбраться из джипа, но к ожидающей паре подводить не стал. Снова сел за руль, и, не глядя на Алину, включил зажигание, джип задним ходом двинулся к воротам.

Даже обидно как-то. Ну и ладно, ну и пусть. Алина пару мгновений помедлила, а затем решительно направилась к мужчине с девушкой. И чем ближе подходила Алина, тем приветливее становилось лицо девушки. Да что там приветливее — теперь незнакомка смотрела восхищенно. И восторженно ахнула, едва Алина приблизилась:

— Какая же ты красивая!

Алина уже знала греческий язык вполне сносно, поэтому невольно улыбнулась в ответ на искренность дурнушки. Та буквально просияла и порывисто обняла Алину:

— Я всегда мечтала иметь сестренку, но о такой красивой и думать не смела! Меня Дора зовут, а ты — Ника, я знаю!

— Ты очень хорошая, Дора, я вижу, — бегло говорить на греческом Алина пока не могла, приходилось подбирать слова. — Но разве сестер покупают?

— Да, но… — Дора отстранилась и растеряно оглянулась на отца. — Но папа ведь тебя не купил, он тебя спас от ужасных людей! Дядя Алекс, ну, тот, что тебя привез, он рассказал папе о тебе. О том, что ты хочешь сбежать, так хочешь, что даже убить себя готова была!

— Дора, давай я поясню, — тот, кого Фран… нет, оказывается, Алекс назвал господином Ифанидисом, подошел ближе. — Прежде всего позвольте представиться — Николас Ифанидис, а это моя дочь Дора. Я решил тебе помочь, потому что ты напомнила мне одну русскую женщину, которую я любил когда-то. Она отдыхала с маленькой дочкой здесь, на Кипре. Я очень любил мою Светланку, и дочку ее полюбил…

Алина удивленно приподняла брови, переводя взгляд с мужчины на его дочь. Дора заметила это, улыбнулась:

— Я знаю эту историю! Не помню — я совсем маленькая тогда была, но знаю, мне папа рассказывал. На момент встречи папы со Светланой моей мамы уже не было в живых, она умерла во время родов, сердце.

— Сочувствую.

— Спасибо. И я, если честно, была бы рада, останься эта Светлана с нами — у меня появились бы мама и сестричка. Но она не захотела, испугалась, наверное. А папа так и не женился, любил очень свою Светлану.

— Мою маму тоже Светлана зовут…

Стоп, ты что ляпнула сейчас?! Разве мать Ники так зовут? Кажется, не так… Ифанидис нахмурился:

— Повтори, как зовут твою маму?

Пофиг, буду стоять на своем. На своем оно, знаете ли, проще, свое не подведет. Алина спокойно повторила.

— Светлана. А что вас смущает?

— По документам ее имя Наталья.

— Ну и что? Я соврала!

— Тогда или сейчас?

— Тогда.

— Допустим. А когда ты родилась?

Упс… Таких подробностей Алина не знала, паспорт, по которому ее вывезли, ей, разумеется, не показали. И вообще, если решила стоять на своем, на нем и стой. Не все ли уже равно, в конце концов?

Алина с вызовом посмотрела в глаза Ифанидису:

— Меня зовут Алина Некрасова. Мою маму — Светлана, отца — Игорь. Есть старшая сестра, ее зовут Снежана. Десятого апреля мне исполнилось двадцать лет.

— Но почему… — Ифанидис был шокирован и очевидно растерян.

Как и его дочь, и именно она сформулировала общий вопрос:

— А зачем ты назвалась Вероникой Скворцовой?

— А меня никто не спрашивал. Эта Вероника, похоже, сбежала от бандитов, и они меня с ней перепутали. Похитили прямо на улице и отправили в рабство.

— Какой ужас! — прижала ладошки к щекам Дора. — Что же теперь делать?

— Если действительно хотите мне помочь, то надо в посольство России обратиться за помощью. Деньги, потраченные на мой выкуп, отец вам вернет.

Ну вот и все, можно выдохнуть и окончательно успокоиться.

Они справились!

Да, можно было, конечно, горделиво выпятить грудь, раскрыть веер разноцветных перьев самомнения и хвастовства, и эдаким павлином вышагивать сейчас, поглядывая свысока на окружающих. Это он, он лично справился, он все сделал сам, он гений, падите ниц! Что? Помощь отца, Ираиды, участие Бернье в конце концов? Право, об этом не стоит и говорить, сущая ерунда.

Стоит — говорить, признавать, быть благодарным. Ведь даже сеть отелей Бернье подыскала и предложила Ираида. Да, потом Димитрис лично вел переговоры, осматривал места, оценивал инфраструктуру поселков, где прятались уютные семейные отели. Но нашла — она.

После подписания договора о сотрудничестве уже вместе с Сэмюэелем составляли маршрут первого круиза, стараясь учесть все нюансы.

Димитрис до конца опасался, что его бизнес-проект станет убыточным, а семейные круизы окажутся не востребованными. Но всего за неделю после старта продаж все места на лайнере были выкуплены, а спрос оказался таким высоким, что предварительных заявок набралось уже на два круиза.

О чем только что и сообщила Ираида. Помощница старалась держаться строго официально, но переполнявшие ее радость и гордость пузырились в глазах женщины — она искренне переживала за удачу и успех босса.

Димитрис же скрывать свои эмоции не собирался — зачем? Если есть повод радоваться — надо держаться за этот повод, идти к радости. Ну а пока — ликующий вопль:

— И-и-иха! Мы сделали это!

Вскочил с места, подхватил замершую от неожиданности Ираиду за талию, повел за собой в танце сиртаки, подпевая в такт:

— Кто молодцы? Мы молодцы! Кто молодцы? Мы молодцы!

Ассистентка «отморозилась» не сразу, очень уж внезапен был порыв босса. Но быстро поддалась его настроению, тем более что их настроения совпадали. Да и танцевать с Димитрисом было так приятно — ощущать тепло его руки, двигаться с ним в одном ритме, вдыхать его запах. Такой мужской, такой влекущий…

Больше всего на свете Ираиде сейчас хотелось прижаться к любимому мужчине, узнать вкус его губ, почувствовать ответное желание. Но она дала слово, и слово свое должна держать, хоть оно сейчас и пытается вырваться на волю.

Вот если Димитрис сам проявит инициативу, тогда…

Не проявил. Хотелось бы верить, что помешал стук в дверь, но увы — в сияющих глазах молодого босса и намека на страсть не было. Он просто прекратил отплясывать и повернулся к вошедшему отцу:

— Привет, пап!

Костас немного удивленно улыбнулся, рассматривая разгоряченных сына и его помощницу:

— А что у вас тут происходит? Я еще в коридоре услышал странные вопли из ваших владений.

— Добрый день, господин Кралидис, — Ираиде казалось, что она сейчас заполыхает открытым огнем — так горели от стыда щеки. — Мы… Я просто…

Димитрис рассмеялся и дружески приобнял смущенную женщину за плечи:

— Да успокойся ты! Мы с тобой имеем право подурачиться, заслужили. — Повернулся к отцу. — И кстати, это были вовсе не странные вопли, а моя песня победителя. И танцевали мы с Ираидой танец победителей.

— Да, Бернье мне уже звонил, хвалил тебя, — улыбнулся Костас. — Очень доволен и стартом, и перспективами.

— А уж как я доволен! Думаю, это следует отметить.

— Согласен. Мама будет рада.

— Ираида, займись, пожалуйста, — Димитрису сейчас хотелось обнять весь мир, в том числе и свою верную помощницу, но сдержался — бедняжка и без того никак в себя не придет от смущения. Надо загрузить ее делами, это поможет возвращению в себя. — Закажи столик в моем любимом ресторане на… допустим, на субботу? — вопросительно посмотрел на отца, тот кивнул. — Значит, на субботу, на семь часов вечера.

— Поняла, — переход на деловой тон реально помог ассистентке справиться с эмоциями, — суббота, семь вечера, столик на троих.

— Почему на троих, на четверых, — продолжал возмутительно сиять глазами босс, еще и подмигнул — издевается, что ли?

— Господин Бернье прилетит?

— Нет, госпожа Георгиади придет. Я надеюсь.

— Что? В смысле… Вы обо мне? — рабочее настроение, только-только вернувшееся, с изумленным бульком снова утонуло в смущении.

— Ну о ком же еще? — рассмеялся Димитрис. — Ты не меньше меня имеешь право отпраздновать наш успех. Верно, отец?

— Совершенно верно, — одобрительно кивнул Костас.

Алина напряженно ждала ответа, сердце обезумевшей птицей билось внутри клетки. Грудной клетки, но клеткой для рвавшегося на свободу сердца она стала настоящей. Не выпускала, морщилась порой от слишком болезненных толчков, но терпела. Потому что понимала, потому что разделяла тревогу сердца.

Отец и дочь переглянулись, девушка растеряно, мужчина — задумчиво. Он и заговорил:

— Не думаю, что это сейчас возможно.

— Но почему? — Алина изо всех сил старалась удержать устремившиеся к уголкам глаз слезы. — Или ваши слова о помощи — вранье? И вы всего лишь купили живую игрушку своей дочери?

— Зачем ты так? — губы Доры задрожали, но Алине сейчас были безразличны чувства незнакомой, по сути, барышни, она слишком устала.

— А ты думала, я сейчас расплачусь от умиления — ах, у меня теперь сестричка есть! Но дело в том, что сестричка у меня всю жизнь есть, и новая мне не нужна!

— Папа! — ну вот, разрыдалась, к отцу на грудь упала, тот обнял дочку и с укоризной посмотрел на Алину:

— Ты не права, девочка. Понимаю, ты столкнулась с изнанкой жизни, натерпелась в плену, еще и аукцион этот ужасный, но все же не стоит во всех людях видеть врагов.

— Но вы же отказались…

— Не перебивай меня, пожалуйста, — звякнул металлом в голосе господин Ифанидис. — В конце концов, ты сейчас в моей власти, и не мешало бы вести себя повежливее.

— Ну вот, наконец, и правда, — усмехнулась Алина. — Теперь верю. — Ноги внезапно стали ватными, держать отказались. Девушка опустилась ступеньку крыльца, спрятала лицо в ладонях. — Как же я устала…

Дора отлепилась от груди отца, всхлипнула и собралась было что-то сказать, скорее всего — возразить, но отец мягким жестом остановил ее. Затем продолжил:

— Я ничего тебе доказывать не собираюсь. Но все же предлагаю выслушать меня до конца и постараться понять и принять информацию. Прежде всего хочу напомнить, что я не отказывался обратиться в посольство России, я просто сказал, что сейчас это невозможно. А теперь поясню, почему. Твое появление в посольстве вызовет массу вопросов, ну а если ты расскажешь все, как было, у владельцев криминального бизнеса возникнут серьезные проблемы. А эти люди не любят проблем, они решают вопросы кардинально. Может начаться зачистка свидетелей, и прежде всего в опасности окажемся мы с дочерью. И Алекс, конечно же, как мое доверенное лицо на аукционе. Да там много кто окажется в списке, те девушки, что были с тобой — тоже. Ты, скорее всего, не пострадаешь, на территории посольства до тебя не дотянутся.

Ой, как стыдно! Она ведь действительно не думала о последствиях своего визита в посольство, ей просто хотелось домой.

И все же… забыть холод в глазах господина Ифанидиса, когда он напомнил о власти над ней, не получалось. А вот перед искренней Дорой реально было стыдно. Но и выяснять отношения не хотелось, накатившее безразличие не отпускало. Алина продолжала сидеть в прежней позе, мечтая только обо одном — услышать вместо размеренного голоса этого чужого человека теплый и родной мамин.

Ифанидис, видимо, ожидал хоть какой-то реакции на свои слова, он даже приумолк на пару мгновений, глядя на Алину. Девушка по-прежнему прятала лицо в ладонях, и понять, о чем она думает, не получалось.

Дора вопросительно посмотрела на отца, тот едва заметно пожал плечами и кивнул дочери — займись. Дора поправила сползающие с носа очки, подошла к пленнице и легонько тронула за плечо:

— Пойдем. Уже очень поздно, нам всем надо отдохнуть. Утром поговорим.

Алина безразлично пожала плечами, поднялась и вслед за Дорой вошла в дом. Она была уверена, что ее снова запрут в каком-нибудь подвале, ну или в комнате с решетками на окнах. Но оказалось, что для нее подготовили очень милую, просторную комнату на втором этаже. И никаких решеток на окне не было, самой серьезной преградой были симпатичные шторы. И дверь запиралась изнутри, а не снаружи, а это было неправильно! Неправильно для тюрьмы.

Дора заметила удивление гостьи, грустно улыбнулась:

— Ожидала увидеть камеру с засовом снаружи?

— Если честно — да. Извини.

Спрашивать — за что? — Дора не стала. Мягко улыбнулась, махнула рукой:

— Все нормально, не переживай. Ты голодная?

Алина вдруг поняла — она действительно зверски проголодалась, ведь только завтракала сегодня, а уже почти ночь. Смущенно улыбнулась:

— Очень.

— Тогда пойдем.

Девушки снова спустились на первый этаж, прошли через гостиную на кухню. Отца Доры нигде не было видно, и Алине сразу стало легче — не хотелось сейчас смотреть в глаза этому человеку. А то еще хрюкнула бы ненароком, не выйдя до конца из роли бессовестной свиньи.

Опа… А ведь придется еще побыть в этой роли — бессовестной и неблагодарной свиньи.

И попытаться незаметно стянуть забытый кем-то на кухонном столе смартфон. И спросить, где здесь туалет. И закрыться в нем. И набрать любимый номер. И замереть в предвкушении — сейчас, вот сейчас она услышит родной голос, голос мамулечки.

Но вместо теплого и ласкового голоса в ухо ввинтился монотонный бубнеж робота, сообщающий, что абонент не абонент.

Алина набрала номер отца, здесь соединение было, пошли длинные гудки. А потом — сонный голос отца:

— Алло…

— Папочка, это я, Алина!

— Кто?!

— Алина! Папочка, помоги, я в беде, я…

— Ах ты, дрянь! — отец явно рассвирепел. — Совсем совесть потеряла! Думаешь, если звонишь с закрытого номера, я тебя не найду?

— Папа, ты что…

— Не смей меня так называть, мерзавка! Моя дочь умерла!

Пи-пи-пи… Отключился. Алина растеряно посмотрела на пищащий телефон, но времени на осмысление не было — из-за двери донесся встревоженный голос Доры:

— Алина, у тебя все в порядке?

А откуда-то издалека — голос Ифанидиса:

— Дора, ты не видела мой телефон? Он здесь лежал.

Так, надо спешить. Снова гудки, но ответили быстрее, причем слышно было, что откуда-то из ночного клуба, судя по громкой музыке:

— Да, але, кто это?

— Снежана, это я, Алина!

— Аля… — она узнала, точно узнала, голос задрожал!

— Я, я! Скажи маме…

— Девушка, вы в своем уме? — голос сестры заледенел. — Моя сестра умерла, ее убили!

И снова короткие гудки. Что за ерунда?!

В дверь заколотили со всей дури, Ифанидисы хором требовали немедленно открыть! Что Алина и сделала, отступив на шаг — чтобы ее не сбили с ног. Она была настолько шокирована услышанным, что совершенно не обратила внимания на перекошенные от злости лица милейших отца с дочерью. И на злобный рык Костаса тоже не отреагировала:

— Ты куда звонила?!

Алина растеряно подняла на него глаза:

— Кажется, я умерла…

Маетно как-то, все из рук валится. Столько дел на сегодня запланировано, выборы через три дня, надо еще многое успеть.

А это значит — не стоять сейчас столбом у окна, не пялиться на, в общем-то, чудесный вид мегаполиса, а взять себя за шиворот и оттащить к выходу, а потом — к лифту, в холл, далее — по плану.

Четкому, согласованному, весьма насыщенному встречами и переговорами плану.

Но — не получалось, и все из-за этой дурацкой маеты. А маета эта — из-за еще более дурацкого ночного звонка. Это же надо быть такой сволочью — изображать умершую дочь человека! Понятно, что это козни его конкурентов, хотели выбить из колеи накануне решающих дней. Надеялись, что напьется Игорь Некрасов с горя, растревоженный идиотским розыгрышем?

Не надейтесь, уроды.

И все же отвлечься от звонка, забыть о нем Некрасов не мог. Уж очень похож был голос на Алькин! Невероятно похож, и интонации те же…

Ночью он даже не задумался об этом, просто разозлился и сбросил звонок. А потом понял, что голос реально был ее, Алины. Но этого не может быть! Экспертиза ДНК ведь четко указала на родство найденной девушки со Снежаной.

Так, хватит маяться, надо все выяснить здесь и сейчас. Ведь если звонила все же Алина — да, бред, но даже в порядке бреда — то почему она позвонила не матери, что было бы логично, а именно ему?

А вот сейчас и узнаем, был ли звонок Светлане. Но надо осторожно, Светка никак не оправится после похорон.

Некрасов набрал номер бывшей жены — вне зоны доступа. Странно. Но и объясняет, почему ночью незнакомка звонила ему. Незнакомка ли.

Да что ж такое-то?! Прекрати истерить, слюнтяй! Нет, Алины, умерла она, умерла и похоронена! Похоже, твои недруги все-таки добились своего, ты вместо работы дурью маешься.

Хорошо, последний звонок и — за работу.

Игорь терпеливо слушал длинные гудки, надеясь, что старшая дочь не потеряла или не забыла где-то телефон.

Нет, не потеряла и не забыла, дрыхла — судя по сонному сиплому клекоту в трубке:

— Але…

— Привет.

— Ой, папульчик? — мгновенно проснулась Снежана. — Привет-привет! Рада тебя слышать! Знаешь, а я соскучилась!

По моим деньгам ты соскучилась.

— Тебе ночью никто не звонил?

— Ночью? Нет, никто. Какой идиот будет звонить ночью?

Показалось, или в голосе дочери тренькнуло напряжение?

— Тот, кому нужна помощь, к примеру.

— Ты маму имеешь в виду? Ну да, она в больнице сейчас, но с ней все нормально уже, помощь не нужна.

— Погоди… Светлана в больнице? Так вот почему ее телефон выключен! А что с ней?

— Да толком ничего понять не могут, плохо ей, слабость, голова кружится, сознание терять начала. В общем, положили на обследование. А телефон выключен, потому что она зарядку дома забыла, Кеша ей привезти сегодня должен.

— Кеша, значит. Похоже, там все серьезно?

— Ну вроде да. Иннокентий реально маме помогает пережить весь этот кошмар. Не знаю, как бы она справилась без него.

— Ясно. Ну ладно, мне пора. Привет ей передавай.

— Хорошо.

— Так ночью тебе не звонили?

— Ну па-а-ап! Ну нет, сказала же!

Некрасов облегченно вздохнул, встряхнул головой, отгоняя прочь маету и дурные мысли, убрал смартфон в карман пиджака, взял со стола портфель с бумагами и уверенно направился к выходу.

Значит, все-таки это была она.

Алька.

Ночью Снежана сразу узнала голос сестры, и ответила, как сестре. И от неожиданности, и потому что несколько коктейлей булькало внутри.

Ну а потом… потом она повела себя в строгом соответствии с поговоркой: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». И отказалась от Альки. Потому что ей понравилось быть единственной дочкой у отца.

Именно у отца, с матерью пока было сложно общаться. Она ведь винила в случившемся не только себя, но и Снежану, якобы та раздраконила, подняла нерв в тот злосчастный вечер. А главное — отговорила мать бежать следом за Алькой. Между прочим, за руки не хватала, захотела бы маменька — побежала бы.

И не ныла бы сейчас, не делилась со Снежаной пеплом, который высыпает себе на голову. Она, Снежана, никакой вины за собой не чувствует. И что там на самом деле произошло с младшей сестрой, знать не желает. Как оказалось — жива. Ну и ладно. Пусть живет, но подальше от них, ведь если вернется, с нее же пылинки сдувать начнут, а о старшей дочери забудут.

К тому же всплывет обман, папаша наедет на генетическую лабораторию, те прижмут специалиста, проводившего сравнение ДНК, ну а чучело молчать не будет — несмотря на то, что до сих пор считает себя бойфрендом Снежаны и ей иногда приходится спать с этим уродом.

И не факт, что после разоблачения отец не отберет у нее машину — в наказание. А мать — квартиру. Хотя нет, квартиру не получится, подарок ведь.

Все это Снежана придумала для оправдания своего поступка позже, а тогда, во время разговора, она просто поняла, что не хочет возвращения сестры. Что Алина не нужна — здесь, рядом не нужна.

Но вот оказалось, что она и отцу успела позвонить! Тот, конечно, спросонья явно не сообразил, что к чему, мог еще и наорать на Альку, а вот теперь напрягся.

Остается надеяться, что ей удалось отбрехаться, и папаша поверил.

Как все-таки вовремя мать забыла зарядку для своего телефона дома. Ведь Алька сто процентов сначала позвонила ей. И только потом — далее по списку. А мать мгновенно узнала бы голос потеряшки, и тогда…

Но все обошлось. Кажется.

Какое красивое утро!

Ярко-синее небо, воздух прозрачный и какой-то хрупкий, деревья в больничном сквере тоже замерли, еле-еле заметно перешептываются разноцветной осенней листвой — боятся, наверное, разбить воздух на осколки. Ведь осколки упадут на землю, испачкаются, и вместо прозрачности сгустится сумрак.

А сумрака в жизни Светланы и так хватало. Собственно, она пока из него и не выбралась, некому было скомандовать: «Всем выйти из сумрака!». Именно скомандовать, заставить, за шиворот выволочь, в конце концов!

Потому что сама Светлана справиться не могла. Не получалось.

Не получалось смириться со смертью Алины. Алечки. Аленького солнышка. Родного маминого зернышка, любимой бусинки.

Сердце и душа Светланы отказывались поверить в то, что в дорогущем, роскошно украшенном гробу лежала именно ее дочь. Ну потому что невозможно было соединить два образа: ее красивой, нежной, такой родной и любимой дочери и обугленного нечто.

Да, экспертиза ДНК все подтвердила, но бывают же ошибки! Светлана настаивала на повторной, чтобы не со Снежаной сравнивали, а с ней, с матерью. Игорь отговаривал, беспокоясь за нее, но не особо настойчиво. А вот Снежана закатила истерику. Рыдала, обижалась на родителей, она ведь ради них согласилась, вернее — ради мамы по просьбе папы. Зачем перепроверять, ей не верят?

Глупости, конечно, при чем тут она, не она ведь экспертизу проводила. Просто девочка тоже очень переживает, горе-то общее. Она обязательно поймет мать и поддержит ее. Потому что другой поддержки у Светланы больше нет…

И Снежана действительно и поняла, и поддержала, и даже отвезла мать в генетическую лабораторию. Перебросилась парой слов с лаборантом, и тот отнесся к Светлане очень участливо.

Результат, увы, был прежним…

Но почему, почему Алина продолжает сниться? Почему она, Светлана, продолжает ощущать невидимую связь с дочерью, как было всегда с момента ее появления на свет? Почему иногда сердце буквально заходится от боли и страха за Алину, словно в этот момент с ней происходит что-то плохое?

Сегодня ночью даже показалось, что зазвонил выключенный телефон — он разрядился еще вечером. А ночью Светлану буквально вытолкнуло из сна громкой трелью, причем это была мелодия, которую она поставила на номер Алины.

Она трясущимися руками схватила смартфон — он, конечно же, пребывал в анабиозе, дожидаясь, пока его подключат к системе жизнеобеспечения. Систему эту должен принести Иннокентий, обещал приехать сразу после уроков.

Так что звонок от дочери просто приснился.

Но почему так тяжело на душе? Почему кажется, что она упустила что-то очень важное?

Почему?!

— Что ты там бурчишь? — рявкнул Ифанидис. — Говори на греческом!

Алина послушно перешла на требуемый язык:

— Они сказали, что я умерла.

— Кто — они?! Хватит мямлить!

Дора нахмурилась, дернула отца за рукав:

— Прекрати рычать! Ты что, не видишь, в каком Ника состоянии?

— Я не Ника… Я Алина. Хотя нет… — Алина криво усмехнулась. — Алина Некрасова, оказывается, мертва.

Дора подошла к пленнице, участливо обняла ее за плечи:

— Расскажи.

А может, эта некрасивая смешная девчонка и на самом деле ее настоящая сестра? Она, чужая и незнакомая, проявляет больше тепла и сочувствия, чем родная по крови. Ведь Снежана узнала сестру, это было понятно по голосу. Узнала — и предала. Отказалась. Бросила в беде. И папа…

Обида на близких людей стала, похоже, той самой последней, и весьма увесистой каплей, переполнившей чашу терпения. Слишком он оказался трудным, трудным и страшным, этот долгий и мучительный день. Сдерживаться больше не получалось, сил не осталось, совсем.

Алина обняла Дору и горько расплакалась, причитая сквозь всхлипы:

— Я папе позвонила… Он накричал… Тогда сестре… Она предала… А мамин телефон выключен… Они говорят, что я умерла… Но как это может быть?.. Почему?..

Дора многозначительно посмотрела на отца, тот откашлялся и совсем другим, мягким тоном произнес:

— Не плачь, не надо. Извини, если напугал. Все будет хорошо, вот увидишь, мы с Дорой тебе поможем. Ты сейчас иди, ложись спать, тебе отдохнуть надо. А я утром попытаюсь разузнать, что там за история с твоей якобы смертью.

Алина с надеждой посмотрела на мужчину:

— Обещаете?

— Обещаю, — улыбнулся Ифанидис. — Если понадобится — своего человека отправлю в Россию за информацией. Но и ты пообещай, что больше не будешь нас обманывать. Мы же тебе только добра желаем, мы тебе доверяем. Вернее, доверяли…

— Папа, не надо, — нахмурилась Дора. — Нашел время для нравоучений.

— Нет, он прав, — судорожно вздохнула, успокаиваясь, Алина. — Я действительно плохо поступила, украв телефон. Просто… Я так соскучилась по маме с папой…

Ну откуда, откуда у нее столько слез? Вроде все выплакала, а они опять ручьем!

Дора настойчиво увлекла пленницу за собой:

— Все-все, пойдем. Тебе надо выспаться. Завтра поговорим.

Наверное, он сейчас должен был бы ощущать невероятное облегчение — сбагрил, наконец-то, проблемную девчонку боссу, доставил в целости и сохранности. И теперь ее дальнейшая судьба его не касается. Тем более что судьба эта была Алексу в общих чертах известна. Не самая плохая судьба — с учетом всех вводных.

Но почему так погано на душе? Почему не хотелось оставлять эту Нику во власти парочки кайманов? Что отец, что дочь — хищные твари.

А еще — едва он отъехал от дома, появилось странное чувство. Словно кто-то толкал его обратно, убеждал вернуться под любым предлогом — чтобы узнать что-то важное. Очень важное.

Чушь какая-то!

Просто он устал сегодня. Еще и стычка с этим идиотом Козицки! Толстяк — существо злопамятное, на тормозах случившееся не спустит, тем более случившееся при свидетелях. Остается только гадать, где и когда прилетит ответка.

Алекс свернул с центральной, пусть и пустой в ночное время, но все же хорошо освещенной улицы в переулок, ведущий к его дому. Фонари в переулке были, но тусклые, в основном приходилось рассчитывать только на свет фар.

И фары всегда справлялись, как справились и сейчас — услужливо уткнувшись в бок перегородившей улицу машины. Большой и серьезной машины по имени Кадиллак Эскалейд, грузная такая туша.

Как и содержимое автомобиля. Тоже грузная, но, в отличие от вполне брутального Кадиллака, еще и омерзительно рыхлая и гнусная туша. По имени Сол Козицки.

Ответка не заставила себя долго ждать. Ну и хорошо, ну и славно, разберемся здесь и сейчас.

Глушить двигатель Алекс не стал, давать задний ход, чтобы убежать — тоже. Просто сидел в машине и ждал, с любопытством рассматривая толстяка — а неслабо он, оказывается, отметелил похотливую скотину! Еще бы на ухо взглянуть, но оно спрятано под бинтами.

Страха не было. Хотя следовало бы — бояться. Потому что «храбрец» Сол не собирался разбираться по-мужски, один на один. Ну или — с учетом недавнего эксцесса — хотя бы два на одного, ну в крайнем случае три на одного.

Нет, отважный господин Козицки притащил с собой, похоже, всех, кого смог срочно собрать. Человек восемь. А может, и больше, но в свете фар Алекс насчитал именно восемь гуманоидов. Сол был девятым. Ну, или первым — с его точки зрения. Эгоистичной и черной, как его душа, точки.

Рассмотреть, кто находится в джипе Алекса, Козицки не мог, и не только потому, что стекла с тонировкой. Темно просто в переулке.

Поэтому толстяк пока активных действий не предпринимал, решив начать с переговоров:

— Отдай девчонку, Агеластос, и я, возможно, смогу забыть о нанесенном оскорблении. Сначала мои ребята, разумеется, попинают тебя чуток, иначе никак, но потом мы забудем друг о друге.

Ну конечно, он же уверен, что Алекс купил «лот» для себя. Вот и решил забрать силой то, что не смог получить законным (относительно законным, конечно) путем. Видимо, придется пошуметь.

Отвечать Алекс не стал, молча полез в бардачок, вытащил пистолет. Намеревался проверить обойму, но разорался телефон. Звонил Ифанидис. Что там еще случилось, ведь ночь на дворе!

Звонок почему-то напряг Алекса большее, чем устроенная толстяком засада.

— Да, слушаю.

— Больше ты заниматься поставками живого товара не будешь! — холодно уведомил Ифанидис.

— Спасибо, рад слышать, — искренне поблагодарил Алекс. — Но об этом можно было и утром сообщить, что за срочность?

— И ты не хочешь узнать, почему?

— Если честно, нет. Во-первых, мне все равно, а во-вторых, я немного занят.

— Чем же, интересно, ты так занят посреди ночи?

— Господин Козицки гневаться изволят, сатисфакции требует.

— Сол Козицки? — искренне озадачился босс. — С чего вдруг?

— Я вам не успел отчитаться, когда Нику привез. Сол был вашим главным конкурентом на торгах, бился до последнего. А когда все же проиграл, решил… м-м-м… скажем так, в темпе обесценить товар, лишив Нику девственности.

— Что?! Он охренел?

— Видимо. В общем, я подоспел вовремя и, объясняя господину Козицки, в чем он был неправ, увлекся и немного перестарался. И толстяк, похоже, обиделся. Прибыл к моему дому со свитой в восемь человек и требует отдать ему Нику.

— Наглый ублюдок, — процедил Ифанидис. — Я…

Продолжения фразы Алекс не услышал — Солу надоело ждать, он что-то приказал своим громилам, и те бесшумно скользнули в разные стороны, скрывшись в темноте. Алекс отбросил телефон на сидение рядом, поудобнее перехватил пистолет и сосредоточился.

Так, ну и что дальше? Что ты задумал, господин Козицки? Стрельбы Алекс не опасался, все же центр города. Пусть и глухой переулок, но шуметь толстяк вряд ли рискнет.

Сам Алекс как раз и собирался использовать пистолет по прямому назначению, но для этого ему надо было выйти из машины. А это было неразумно — в джипе он все-таки защищен, автомобиль бронированный, замок центральный, уже заблокирован изнутри.

Вот и гости.

Один ковыряется возле лючка бензобака, пытаясь открыть. Двое других крутятся у задних дверей, стараются рассмотреть, есть ли кто внутри. Кто-то скребется под днищем — они что, мину туда крепят? Так решили выманить — угрозой взрыва? Серьезно?

Увы, серьезней некуда. Только не мина, это же еще более шумно, чем стрельба. А вот газ — и бесшумно, и эффективно.

Это Алекс понял, почувствовав головокружение. А за пару секунд до этого — тихое шипение из системы вентиляции салона. Вот же зараза, а? Перехитрил.

Терять сознание не хотелось, мало ли что в голову придет мстительному уроду! Попробуем прорваться. Хорошо все-таки, что он один, без Ники.

Алекс прикрыл лицо валявшимся на заднем сидении джемпером, в темпе перебрался на заднее сидение и открыл заднюю дверцу с противоположной от водителя стороны.

Там, конечно, ждали, но ждали хрупкую испуганную девушку, находящуюся в полуобморочном от действия газа состоянии. А вылетел очень недружественно настроенный мужик, крепкий, спортивный и с какой-то неправильной рукой — нечеловечески твердой, прямо дубина, а не рука!

Алекс успел сходу уложить двоих, затем подстрелил еще одного, прежде чем услышал, как кто-то завопил:

— Он один, девчонки в машине нет!

— Убейте его! — завопил Козицки, торопливо усаживаясь в Кадиллак. — Пристрелите, и уходим!

Возможно, его гамадрилам и удалось бы выполнить приказ — Алекс все же успел надышаться газом и сознание меркло. Но в переулок с визгом покрышек ворвались несколько полицейских машин и…

Что там было дальше, Алекс уже не увидел.

— Он в порядке? Что? Нет, в муниципальную не надо, везите в клинику доктора Спаноса, я туда позвоню, предупрежу.

Ифанидис раздраженно нажал на отбой и набрал другой номер. Да что ж за день такой, а? Косяк за косяком, и обвинить некого, если только провидение — скучно ему, видимо, стало, решило поразвлечься.

Николас закончил разговор с врачом частной клиники и устало опустился на плетеный диванчик, уютно устроившийся в ажурной беседке — идти обратно к дому не хотелось, здесь, на свежем воздухе, намного комфортнее. Да и свободнее — не надо было изображать доброго дядюшку, контролировать эмоции, следить за речью.

В реальности задуманное с дочерью оказалось намного сложнее, чем планировалось. Может, из-за неожиданного и, надо сказать, шокировавшего поначалу сюрприза. Хорошо, что Алекс вовремя убрался, иначе…

Додумать альтернативную версию развития событий Ифанидис не успел — в беседку вошла Дора. Зевнула, зябко передернула плечами, присела рядом с отцом:

— Заснула, наконец-то. Пришлось снотворное ей добавить в чай, для надежности.

— А сама почему не пошла спать?

— Я собиралась, но увидела в окно, как ты по телефону разговариваешь, и поняла — что-то случилось. Это тебя так Агеластос разозлил? Вообще-то не его вина, что Ника оказалась Алиной, это твои компаньоны в России напортачили.

— Ты заступаешься за Алекса? — усмехнулся Ифанидис. — А мне казалось, что ты его терпеть не можешь.

— Во-первых, не заступаюсь, твой пес… извини, твой помощник в моей защите не нуждается. А во-вторых, я к нему отношусь… — Дора пару мгновений помедлила, обдумывая ответ, затем пожала плечами. — Да никак не отношусь, если честно. Агеластос мне безразличен. Просто я объективна — в ситуации с этой русской девчонкой Алекс не виноват, он не мог знать…

— И очень хорошо, что не мог, — Николас обнял дочь за плечи и прижал к себе. — И не должен узнать. Иначе мне, скорее всего, придется с ним распрощаться. Навсегда.

— Навсегда? — Дора удивленно посмотрела на отца. — Я правильно понимаю — ты его убьешь?

— Правильно понимаешь.

— Но… почему?! Это же самый верный, самый преданный тебе человек, ты сам это не раз говорил.

— Говорил. И до сегодняшнего искренне верил в это. А теперь… Как ты думаешь, если перед Алексом станет выбор — я или его дочь, кого он предпочтет?

— Какая еще дочь, откуда, он же одинок… Стоп! — Дора вскочила с диванчика. — Ты хочешь сказать… Ника? Тьфу ты — Алина?!

— С большой долей вероятности — да.

— Но… как это может быть?!

— То, что я наплел сегодня девчонке, было историей Алекса. Это он много лет назад влюбился в русскую женщину Светлану, приехавшую отдыхать на Кипр вместе с маленькой дочерью Снежаной. Это за ней он помчался ночью, в ливень, по горной дороге — и разбился.

— Может, совпадение? Светлана — не самое редкое имя в России.

— А Снежана? Да и не только это. Я ведь тогда отправил своего человека в Россию — собрать информацию о Светлане.

— Зачем? Алекс попросил?

— Нет, он не просил. Я сам хотел помочь, пока Алекс восстанавливался.

— И снова — зачем? Почему ты вообще так заботился о нем?

— Потому что был ему должен.

— В смысле? Денег? Ты?!

— Ты удивишься, но не все измеряется деньгами, — усмехнулся Ифанидис. — Я был ему должен жизнь.

— А, он тебя спас.

— Спас. Но не меня — тебя.

— Меня?! Не было такого, я бы запомнила!

— Ты маленькая была, потом расскажу. В общем, Алекс очень любил эту женщину, переживал — захочет ли она быть с ним, из-за этого медленно выздоравливал. Вот я и решил прояснить ситуацию. А ситуация была проста — Светлана даже не вспоминала о летнем приключении, была счастлива с мужем и беременна вторым ребенком. Так, во всяком случае, выглядело со стороны. Я рассказал об этом Алексу, показал фотографии счастливого семейства, и парень успокоился. Переживал поначалу, конечно, но в итоге вычеркнул ту историю из жизни.

— Ну и почему ты решил, что Алина — его дочь? Даже если все совпало — и имена, и фамилия, то…

— И дата рождения Алины. По срокам она вполне может быть дочерью Алекса. Проверять — так это или нет — я не собираюсь. А вот Алекс обязательно проверит. И если окажется, что эта девчонка его дочь…

— Я поняла. Но почему ты так в этом уверен? Ну дочь, ну и что? Светлана эта его — обычная мошенница по сути своей: мужа обманула, Алекса обманула, дочь, в конце концов, обманула. Так что вряд ли Агеластос снова воспылает любовью к ней. И дочь от обманщицы — зачем она ему? Сколько я помню твоего помощничка, по эмоциональности он где-то на одном уровне с камнем.

— Может быть. Но рисковать я не хочу. Давай лучше придумаем, как выбираться из этой ситуации. Как убедить Алину добровольно остаться на Кипре?

— Для начала тебе надо реально отправить в Россию кого-то из своих людей. Вот только кого? Алекс подходил лучше всех, он знает русский язык, но его нельзя.

— Да он и не сможет, физически. Его сейчас в больницу везут, откачивать. Газом надышался. Не критично, но полежать в клинике придется.

— Когда успел? — хмыкнула Дора.

— Не поверишь — снова Алина причастна, из-за нее Алекс в передрягу попал. Но я своему человеку в полиции позвонил, там вовремя подъехали, помогли. Что касается ситуации с Никой-Алиной — попрошу своих русских компаньонов помочь. Они меня обманули — они пусть и разруливают.

Дора встала с диванчика, прошлась по беседке, о чем-то размышляя, а затем повернулась к отцу:

— Знаешь, я, кажется, придумала, как нам убедить Алину остаться. Помнишь, что она сказала о реакции сестры на ее звонок?

Да все она правильно сделала, хватит себя грызть!

Ну хорошо, не то, чтобы грызть, но подгрызать — точно. Душу подгрызать, добираясь до мягкой серединки, где ныла и зудела совесть. И пакостила исподтишка, подбрасывая картинки из детства — где они вместе с Алиной. Играют, хохочут, шепчутся, помогают друг дружке, защищают, поддерживают.

Это потом, позже, когда повзрослели, и разница в четыре года разделила их на девушку и девчонку, начались ссоры, обиды, пакости. Если честно, пакостила и провоцировала ссоры в основном она, Снежана, характер такой. А мелкая все прощала, и продолжала помогать и поддерживать…

Так, стоп! Довольно! Хватит рефлексировать!

Оглянись вокруг: ты сидишь в крутом модном кафе, зашла сюда позавтракать — блинчики с куриным филе и грибами, яйцо-пашот, круассаны, раф-кофе. На парковке тебя ждет собственная тачка, новая, между прочим, не подержанное корыто. В стильной сумочке лежат ключи от твоей, только твоей квартиры, ты дорого и модно одета, после кафе едешь в салон красоты, тебе не надо больше работать в опостылевшем бутике, денег от отца и так хватает. Пока, во всяком случае, хватает. И ты готова все это потерять, потому что тебе стыдно перед сестрой?

Нет уж, дорогуша, побольше твердости, исключи саму возможность грызть твою душу, помести ее в камень — ведь камень не угрызешь, зубы обломаешь.

В конце концов, номер телефона, с которого звонила Алька, не определился, где ее искать — неизвестно. А матери, между прочим, сейчас лишние волнения ни к чему, она и так еле справляется. Подарить ей надежду, что Алька жива, но ничем это не подтвердить — жестоко.

Так что ради мамы надо забыть о звонке. Исключительно ради мамы. Ну а если Алька сможет все-таки еще раз дать о себе знать… Будем решать проблемы по мере их поступления.

Снежана с наслаждением доела блинчики и яйцо-пашот, похрустела свежайшим круассаном, жмурясь от удовольствия, выпила раф-кофе и сыто улыбнулась — а жизнь-то определенно удалась! Теперь — в салон красоты, перышки чистить.

Но встать из-за стола ей не позволили — за стол рядом с ней и напротив бесцеремонно уселись типичные «братки»: квадратные бритые затылки, квадратные шеи, квадратные… нет, все же круглые, но абсолютно пустые, холодные глаза рептилий.

Ничего себе! Центр города, дорогое заведение, а публика из окраинной пивнухи. Снежана презрительно сморщила носик:

— Ребята, вы меня явно с кем-то перепутали.

— Рот закрой и слушай, — равнодушно прогудел тот, что устроился напротив.

— Да что вы себе позволяете! — Снежана попыталась вскочить, но сидевший рядом квадрат бесцеремонно дернул ее за руку, заставив сесть на место.

Девушка беспомощно оглянулась в поисках поддержки, здесь ведь охранник есть, на входе, она сама видела! И администратор на зале, приятная такая дама, она хотя бы должна полицию вызвать.

Но ни охранника, ни администратора видно не было. Остальные редкие утренние посетители не обращали (или делали вид, что не обращали) внимания на происходящее.

Бред какой-то…

— Что вам нужно? — жалобно прохныкала Снежана, растирая руку.

— Тебе сестра звонила? — тип напротив по-прежнему не проявлял никаких эмоций.

Во что же ты вляпалась, Алька? И меня за собой утянуть собралась? Нет уж, сама справляйся, дорогая сестричка.

— Какая еще сестра? Никто мне не звонил, а моя сестра умерла.

— Правильный ответ, — гыгыкнул квадрат сбоку, — сообразительная телка. И ничего такая!

Снежана почувствовал, как потная лапа поползла вверх по ноге, под юбку. Девушка вздрогнула и попыталась сбросить ползущую гадость, но безрезультатно. Впрочем, результат все же был, но не тот, на который рассчитывала Снежана — бугай рядом возбужденно засопел.

Это заметил его коллега и лениво отреагировал:

— Дыня, угомонись. Тебе на работе девок мало?

— Там таких, как эта, нет.

— Угомонись, сказал!

— Ладно, ладно, не психуй.

Лапа переместилась на стол, то, что было к лапе прицеплено, скучающе уставилось в окно, предоставив вести беседу напарнику. Напарник продолжил:

— Сделаешь все правильно — получишь штуку баксов.

— А что от меня требуется?

— Ты должна убедить сестру не возвращаться домой.

Какое оно, счастье?

В юности Ираида была уверена, что счастье — это что-то искрящееся, яркое, наполненное радостью, наслаждением, восторгом. Когда эмоции переполняют, кровь пузырится в венах, как шампанское, и хочется плакать от невозможности выразить все это словами.

Сейчас ничего подобного с ней не происходило, но Ираида была счастлива. Ее счастье оказалось тихим, спокойным, для кого-то, возможно, блеклым и скучным, но это было ее счастье. Можно сказать, выстраданное, скорее всего — временное, но оно было.

И это главное.

Она рядом с любимым мужчиной, она стала ему необходима, незаменима, они сблизились, стали друзьями.

Да, всего лишь друзьями, но этого Ираиде было достаточно. Они с Димитрисом теперь вместе обедали, а иногда — и ужинали. Вместе ходили на презентации, на выставки, пару раз сгоняли развеяться в горы. Смеялись, подшучивали друг над другом, вместе им было легко и свободно.

И родители Димитриса относились к Ираиде очень дружелюбно. Возможно, Атанасия и понимала, какие чувства испытывает на самом деле ассистентка сына, но вида не подавала, общалась со сдержанным теплом.

Постоянной девушки у Димитриса не имелось, он явно не был пока готов к серьезным отношениям, поэтому и появлялся повсюду с помощницей. В каком-то смысле с дамой, и в то же время — нет.

Когда-нибудь Димитрис встретит, конечно же, свою любовь, все изменится, но здесь и сейчас Ираида была счастлива.

Они как раз закончили ужинать в уютном рыбном ресторанчике на побережье, Димитрис просматривал на планшете составленное Ираидой расписание встреч и мероприятий на завтра, а она… она просто смотрела на него и наслаждалась моментом.

Димитрис вернул помощнице планшет и шутливо проворчал:

— Ирис, ты моей смерти хочешь.

— Ни в коем случае, где же я еще такое теплое местечко найду!

— Тогда зачем на завтра столько запланировала? Ни минуты отдыха бедному боссу не выделила! Ты же знаешь, что делают с загнанными лошадями?

— Пристреливают, — деловито кивнула Ираида, убирая планшет в сумку. — Но тебе это не грозит, не кокетничай. Ты у нас сильный, ты справишься.

— Злая ты, нечуткая совсем, — тяжело вздохнул Димитрис, пряча в принесенный официантом счет несколько купюр. — Ну что ж, тогда по домам, мне надо выспаться перед завтрашней нагроможденной тобой кучей дел.

— И вовсе куча не нагромождена, она очень упорядочена, — рассмеялась Ираида, вставая из-за стола.

Потом они вместе дошли до парковки, попрощались до завтра, сели каждый в свой автомобиль и разъехались в разные стороны.

Ираида вела машину и улыбалась, нежась в своем тихом и ласковом счастье.

И умерла счастливой, не успев понять, что происходит — когда ее маленький автомобильчик был сброшен в пропасть огромным грузовиком.

Это было странно, если задуматься.

Но задумываться не хотелось, да что там — вообще думать не хотелось, ни о чем и ни о ком. Хотелось просто жить. Просыпаться утром, жмурясь от шаловливых солнечных зайчиков, пробиравшихся сквозь плотно задернутые шторы. Сладко потянувшись, вставать с постели, отдергивать шторы и несколько минут купаться в хлынувшем из окна солнечном свете.

Потом умываться, спускаться вниз, где на кухне уже хозяйничает сестренка, добрая, заботливая, немного нелепая и наивная, но очень искренняя и милая.

Дора.

Это и было странным — за несколько дней, проведенных в этом уютном, просторном, светлом доме, спрятавшемся от городского шума на склоне горы, Алина ни разу не задумалась, кто она, как здесь оказалась, кем ей приходятся эти двое — отец и дочь.

Разум словно отгородился от прошлого, окуклился в настоящем, выращивая из измученной гусенички души отдохнувшую красивую бабочку. И Алина жила сегодняшним днем, не воспоминая вчерашний и не задумываясь о завтрашнем.

Она очень сблизилась за эти дни с названной сестрой, Дорой. Много времени проводили вместе, причем не бездельничали, не убивали время бесцельной болтовней. Время ведь не любит, когда его убивают — а кто любит? — и безжалостно мстит убийцам, заканчиваясь внезапно.

Дора занималась с Алиной греческим языком, много рассказывала о Кипре, его истории, они вместе смотрели новостные программы, ток-шоу — чтобы Алина училась понимать разговорную речь. Узнав, что Алина училась в экономическом университете, Дора попросила отца привезти местные вузовские учебники и помогала Алине продираться сквозь специфически научные термины на греческом языке.

Поначалу было трудно, но Алине нравилось — она с радостным удивлением обнаружила, что их университетская программа намного сложнее местной. И объем знаний, полученные за три года в родном универе, вполне соответствует степени бакалавра наук. Об этом ей с искренним восхищением заявила Дора:

— С ума сойти! Да ты легко можешь получить диплом бакалавра и устроиться на хорошую работу! Надо только греческий до совершенства довести, но это у тебя легко получится, ты очень способная.

Занимались они, как правило, на свежем воздухе, в ажурной беседке, где кокетливо расположились плетеные диванчики и такой же стол. Беседка была увита цветами, да и весь участок вокруг дома кружил голову цветочным ароматом с утра до вечера — одни цветы делились ароматом утром, другие предпочитали вечернюю негу. Не верилось, что на календаре октябрь — небо щурилось синевой, солнце ласково гладило макушку.

Дома, в России, сейчас тоже красиво — золотая осень. Разноцветная листва, в лесу прячутся от маньяков с ножами и корзинками испуганные грибы, все — кроме задиристых опят. Те дружной ватагой выбегают на пни, карабкаются на стволы деревьев, дразнятся — всех не заберешь! А когда все же оказываются в корзинке или ведре, затеивают там драку, ломая ножки и теряя шляпки с юбками.

Лесные трофеи обычно перебирали и заготавливали они с мамой, Снежана сразу вспоминала неотложное дело, не позволяющее ей присоединиться. А они не возражали, им вдвоем было хорошо — весело, уютно и дружно…

Внезапно, резко, нестерпимо захотелось домой. Словно треснул кокон, выпуская отдохнувшую душу, и душа сразу все вспомнила. И заныла, замаялась, сдавила сердце.

Алина как раз зашла на кухню, намереваясь присоединиться к завтракавшей Доре. Подруга радостно улыбнулась ей:

— Доброе утро, Алина! Присоединяйся, я твою любимую шакшуку приготовила.

Алина отрицательно покачала головой и направилась к кофеварке:

— Спасибо, что-то не хочется. Я только кофе выпью и пойду к себе.

Дора озабочено нахмурилась:

— Ты не заболела? Бледная какая-то.

— Нет, я в порядке.

— Не обманывай! Я тебя уже хорошо понимаю, и вижу — ты грустная, хоть и стараешься это скрыть.

Алина, не оборачиваясь, лишь пожала плечами, отвечать не хотелось. Она услышала, как отодвинулся стул, и вот уже ее ласково обнимают за плечи, и голос названой сестры участливо интересуется:

— По дому скучаешь, да?

Откуда, как она поняла? Ведь за все дни этой темы не касались ни разу! Она действительно очень добрая и чуткая, эта смешная и некрасивая Дора.

Как это обычно бывает, от чужого сочувствия окончательно пали бастионы сдержанности и по щекам одна за другой, торопясь и опережая друг друга, заструились слезинки. Алина по-прежнему не поворачивалась к Доре, пряча от нее лицо, но скрыть плач не получилось.

Дора обняла еще крепче, ее голос задрожал:

— Не плачь, не надо! Папа поможет, он обещал!

— Обещал — помогу.

От неожиданности обе девушки вздрогнули и повернулись к двери — там стоял Ифанидис. Его не было три дня, в его отсутствие прислугой командовала дочь.

Она и бросилась к отцу, обняла, поцеловала в щеку, затормошила:

— Ну как, ну что? Удалось что-нибудь выяснить про Алину?

Ифанидис тяжело вздохнул:

— Удалось, но… — посмотрел на Алину. — Боюсь, тебе это не очень понравится.

Алина салфеткой вытерла слезы, налила в чашку кофе, сжимая ее ладонями, присела за стол и твердо произнесла:

— Рассказывайте.

Ифанидис вытащил из портфеля ноутбук, сел рядом с Алиной, включил компьютер, нашел нужный файл. Дора устроилась с другой стороны.

Ифанидис развернул ноутбук экраном к Алине:

— Рассказывать буду не я.

На экране была Снежана. Она очень изменилась за эти месяцы, похорошела, модно одета, стильно причесана, с идеальным макияжем. Стояла возле красивой машины, над головой у нее раскинул крылья большой баннер. А с баннера сиял голливудской улыбкой их отец, кандидат в депутаты Игорь Некрасов.

Снежана холодно смотрела в объектив камеры, ей явно подали знак, и сестра заговорила:

— Привет, Алина. Я не знаю и знать не хочу, во что ты вляпалась. Мы тебя искали, очень долго. Мать начала сходить с ума от неизвестности, а еще — она винила себя в случившемся. Это было ужасно! — Снежана попыталась изобразить страдание, получилось плохо. — А потом в лесу нашли обгоревший труп девушки, больше всего пострадали лицо и руки. Рядом — твоя сумочка и твои туфли. Тест ДНК подтвердил, что это ты. — Криво усмехнулась — Да, сестричка, так бывает. Особенно когда очень нужна хоть какая-то определенность — чтобы мать не страдала. Хотя для нее это и стало страшным ударом, мать даже пришлось лечить в психиатрической лечебнице. — На экране появились фотографии Светланы в больничном интерьере, выглядела женщина ужасно. — Но она справилась, с трудом, но справилась. Ну и новая любовь помогла. — Снова фотографии, Светлана рядом с каким-то мужчиной, в руках цветы, улыбается, мужчина нежно обнимает ее. — Отец выиграл на выборах, стал депутатом, у него много замыслов. Мне он купил машину, мама подарила мне ту однушку, чтобы и я могла устроить личную жизнь, и ей не мешала сделать то же самое. Нас всех сплотила твоя смерть. Ты поняла меня? Смерть! Мы научились жить без тебя! И твое внезапное возвращение никому не принесет добра! Мать точно опять загремит в клинику, ее психика очень нестабильна. У отца возникнут проблемы — твоя история ведь явно криминальная, его конкуренты сразу воспользуются возможностью нагадить. Мне ты тоже навредишь — возникнут вопросы по тесту ДНК. — Снова холодная усмешка. — В общем, так, дорогая сестричка. Сиди там, где сидишь и не вздумай возвращаться! Тебя больше нет. Алина Некрасова умерла.

Крупный план фотографии, снятой на кладбище. Роскошный памятник на заваленной венками могиле, с памятника на Алину смотрит она сама…

Димитрис с тоской смотрел на утонувший под бумагами стол. Теперь это была настоящая, классическая, запущенная куча дел, а не упорядоченная, как шутила Ираида.

Ох, Ирис, Ирис, ну почему? Почему так несправедлива жизнь? Почему она так внезапно заканчивается у добрых, умных, хороших людей и длится до старческого маразма у подлых сволочей?

Когда Димитрису сообщили, что его ассистентка погибла, он не поверил. Это какая-то ошибка! Его ассистентка прекрасно водит машину, очень аккуратно, тем более по горному серпантину. Она не могла слететь в пропасть, дичь какая-то!

Увы, все подтвердилось — погибла именно она, его незаменимая Ирис. Причину, по которой ее маленький автомобильчик оказался на дне пропасти, удалось установить с большим трудом — уж очень искорежена была машина, да еще и взорвался бензобак, все очень сильно обгорело. Это затрудняло проведение экспертизы.

Лопнул тормозной шланг. Сам, никто его не подрезал. Дело было закрыто.

И вот уже месяц прошел после случившегося, Димитрису все сложнее было обходиться без помощницы, но найти замену Ираиде он пока не мог. Все кандидатуры, подобранные менеджером по персоналу, по разным причинам не устраивали.

Наверное, проблема все же была вовсе не в кандидатах, а в нем самом. Он хотел видеть в соседней комнате именно Ирис, его подругу, с которой было легко и удобно. Работать, конечно, но и дружить. Говорить обо всем на свете, шутить, смеяться, подкалывать друг друга.

И главное — абсолютная преданность и надежность. Плюс компетентность, собранность, острый ум, чувство юмора.

Ну где он найдет такую же!

Неорганизованная куча бумаг на столе ехидно зашуршала листами — меньше капризничать надо, господин Кралидис, не ищите вторую Ирис, иначе мы вас скоро завалим окончательно. И вас, и ваш бизнес.

Димитрис поднялся из-за стола, намереваясь закрыть окно — сквозняк бумаги сдувает, они шуршат как-то странно, словно разговаривают. Да и прохладно стало, все же ноябрь заканчивается.

Заголосил смартфон, с дисплея сиял голливудской улыбкой Сэмюэль Бернье. Отвечать на звонок Димитрис не спешил, он еще не просмотрел допсоглашение к их договору, бумаги где-то в общей неорганизованной куче.

Он сначала к окну сходит, закроет его, неторопливо и тщательно, и только потом вернется к возмущенно ерзающему по столу смартфону. А к тому времени Сэму надоест ждать ответа, он решит перезвонить попозже и смартфон замолчит. Ну а Димитрис постарается выкопать из кучи допсоглашение и, наконец, вдумчиво просмотреть его.

Но Бернье явно был настроен именно сейчас пообщаться с партнером по бизнесу, смартфон продолжал ерзать и голосить. Что ж, придется оправдываться, а этого Димитрис терпеть не мог.

— Добрый день, Сэмюэль!

— Привет, Димитрис, — проворчал Бернье. — Ты в порядке?

— С утра был, а с чего вдруг интересуешься?

— Долго к телефону шел. Или не хотел отвечать? Видимо, за допсоглашение еще даже не брался?

Вот как он это делает? Экстрасенс, что ли? Димитрис прямо и спросил об этом. Бернье добродушно рассмеялся:

— Элементарная дедукция. Я тебя уже неплохо знаю, и в курсе, что телефон всегда при тебе, ты его не бросаешь где попало. В машине пользуешься системой хэндс-фри. В общем, стараешься постоянно быть на связи. И если долго не отвечаешь, то это означает только одно — ты не хочешь отвечать. В моем случае — тебе пока нечего сказать, не уложился в срок.

— Если честно, то да, именно так. Я ничего не успеваю, без ассистентки очень трудно.

— Разбаловала тебя Ираида.

— Просто мне очень повезло с ней.

— Это да, толковая была, мне нравилась. Но ведь уже месяц прошел, даже чуть больше, неужели за это время замены не смог найти? Или не искал?

— Менеджер по персоналу ищет, и вроде находит, и неплохих, но все не то. Или не те?

— Мне кажется, ты пока не готов объективно подходить к этом вопросу, подсознательно ищешь недостатки у кандидатов на эту должность.

— Может, и так, — тяжело вздохнул Димитрис. — Но и ты меня пойми, мне должно быть психологически комфортно работать с помощником или помощницей, плюс доверие, плюс надежность и преданность, плюс…

— Все, я понял, — слышно было, что Бернье усмехнулся. — Сам ты не справишься.

— Ну почему же…

— Потому же. В общем, так. Поиском твоей ассистентки или ассистента я займусь лично. Не волнуйся, буду искать, как для себя. Да и, по сути, это и так частично для меня, мы же партнеры.

Ага, подберет он — именно для себя. Того подберет, кто будет самозабвенно шпионить в пользу Бернье. У них, конечно, сложились отличные деловые отношения, бизнес стартовал удачно, но доверять человеку, присланному Сэмом, было бы глупо.

— Извини, Сэм, но я все же решу эту проблему самостоятельно.

— Тогда не тяни, — голос Бернье похолодел. — Когда мы сможем обсудить допсоглашение?

— Сегодня вечером. Устроит?

— Вполне. Надеюсь, к вечеру и вопрос с помощником тоже будет решен.

— Возможно.

Вроде бы и не разругались, мирно закончили разговор, а на душе было как-то серо.

Серо и уныло. Устал он от всего этого, хватит сомневаться, чего-то ждать, придираться и капризничать. Надо просто взять на испытательный срок очередного кандидата, подобранного менеджером по персоналу, кем бы он или она не были. Ну а там видно будет.

— Ну что же, — Ифанидис одобрительно улыбнулся и отложил в сторону планшет, — ты справилась на удивление достойно, не знал бы лично — не поверил, что можно так хорошо выучить иностранный язык за пару месяцев.

— Я же говорила тебе — Ника у нас умница! — Дора с гордостью посмотрела на Алину.

— Вам спасибо, — улыбнулась Алина. — Вам обоим. За помощь, за тепло, за поддержку, за возвращенную веру в добро. За новую жизнь.

— Кстати, о новой жизни, — Ифанидис повернулся к дочери. — Дора, принеси, пожалуйста, из кабинета мой портфель.

Девушка радостно кивнула и выбежала из гостиной.

Наверное, Алине сейчас следовало сгорать от любопытства, уж очень торжественно смотрел на нее Николас, словно готовился вручить медаль. Но ни сгорать, ни даже тлеть не хотелось. Если честно, вообще ничего не хотелось, на душе уже давно было пусто. Ровно с того момента, когда увидела на экране ноутбука свою могилу.

И смирилась с тем, что Алина Некрасова умерла. Нет ее.

А есть Ника Скворцова и ее новая семья — названые отец Николас и сестра Дора. Они спасли Нику, окружили теплом и заботой, помогают освоиться в новой жизни, найти здесь свое место, волнуются за нее. Сегодня вот Николас экзамен по греческому языку у нее принимал, остался доволен.

И Дора довольна.

Значит, и Нике Скворцовой следует быть довольной.

И радоваться жизни. Но не получалось — радоваться. Алина жила по инерции, научившись отзеркаливать эмоции своей новой семьи. Поэтому и улыбалась сейчас в ответ на улыбку Ифанидиса.

В гостиную вернулась Дора, протянула отцу портфель, замерла, с трудом скрывая бурлящую внутри радость. Но радость скрываться не хотела, она сияла в устремленных на Алину глазах девушки.

Николас открыл портфель, достал оттуда небольшой пакет и направился к Алине. Дора семенила следом. Оба выглядели так торжественно, что Алина невольно поднялась навстречу.

Приблизившись, Ифанидис развернул пакет — внутри оказались паспорт, водительские права, диплом и связка ключей. Все это мужчина протянул Алине:

— Возьми, это твое. Ключи от твоей квартиры, паспорт и диплом бакалавра бизнес-администрирования на имя Ники Панайотис. Теперь это твое имя. Ты сирота, тебя удочерила греческая семейная пара, принимавшая детдомовских детей из России, которых вывозили на отдых в Грецию. Приемные родители умерли вскоре после твоего переезда на Кипр — ты поступила в Кипрский университет. Не волнуйся, проблем с легендой не будет, я все устроил.

— Я не волнуюсь, я вам верю, — Алина благодарно улыбнулась Николасу и обняла Дору. — Как скажете, так и будет. Вы же теперь моя семья.

— Вот и правильно, слушайся меня и все у тебя будет хорошо, — удовлетворенно кивнул Ифанидис. Покопался в портфеле, нахмурился. — Неужели забыл?

— В наружном отделении посмотри, — с улыбкой подсказала Дора.

Николас усмехнулся, проверяя указанное место:

— Дочь меня знает лучше, чем я сам. — Вытащил автомобильные ключи, протянул Алине. — Машина не новая, но вполне надежная лошадка, «Рено».

— Но я не умею водить! — растерялась Алина.

Ифанидис озадачено нахмурился:

— Серьезно?

— Я научу, не волнуйся, папа! — успокоила отца Дора.

— Ну вот вроде и все, — Николас приобнял Алину за плечи. — Добро пожаловать в новую жизнь. Только одна просьба — никому не говори о том, что мы тебе помогаем. Что мы вообще знакомы.

— Почему? — искренне удивилась Алина.

— Это могут неправильно истолковать, — расстроено вздохнула Дора. — Никто не поверит в искренность папы, в то, что он видит в тебе дочь. Ты слишком красива для этого. Все будет думать, что ты его любовница, и на работе всерьез относиться не станут.

— На работе? На какой работе? — напряглась Алина, почему-то сразу вспомнился аукцион.

Ифанидис заметил это и рассмеялся:

— Не переживай, на отличной работе! Я договорился, тебя берут на испытательный срок ассистенткой Димитриса Кралидиса.

Так, вроде все взяла, ничего не забыла.

Алина еще раз поверила содержимое сумочки — паспорт, водительское удостоверение, документы на машину, рабочий планшет, смартфон, расческа, портмоне. Присутствует, все свое ношу с собой.

А на языке первоисточника? Легко. Omnia mea mecum porto.

Правда, Цицерон имел в виду как раз не материальное, а духовное — знания и умения. Так ведь и знаний, полученных в родном универе, вполне хватало, тем более что Алина продолжала учиться, сама, по вечерам после работы. И с умениями тоже все нормально, машину вот водить научилась, да и с работой ассистентки вроде справляется, во всяком случае, нареканий от шефа за прошедший месяц не было.

Хотя кто его знает, этого шефа, с ним непонятно. Общение исключительно по делу — это как раз Алину устраивало. А вот разобраться, все она правильно делает или нет, не получается, Кралидиис никак не комментирует выполненное поручение.

В первое время это сильно напрягало, Алина и так волновалась до дрожи в руках, боялась всего — что разоблачат, что накосячит, что не научится не только говорить, но и думать на греческом, чтобы не переводить в уме фразы, не тормозить. Боялась, что неправильно поймет сказанное Димитрисом, и сделает не то.

Но либо все делала правильно, либо шеф просто присматривается, копит количество косяков, чтобы по окончании испытательного срока уволить бестолковую помощницу.

А увольняться Алине не хотелось, ей понравилось работа — никакого однообразия и офисной скукоты, постоянный драйв, а еще — поездки по всему побережью, то в отель, то в порт, то в прибрежный ресторанчик. Везде, куда заходили круизные корабли Кралидисов, и где постоянно надо было все держать на контроле.

Но главное — насыщенный рабочий день плюс учеба по вечерам и ночам не оставляли времени на тоску по дому, по прошлой жизни, по маме… Алина отключалась еще на пути к подушке, а утром после звонка будильника ныряла в новый день, день Ники Панайотис.

В жизнь Ники Панайотис.

И эта жизнь Алину вполне устраивала. В ней была интересная работа, была замечательная подруга-сестра, Дора. Была надежная опора — названый отец, Николас Ифанидис, он всегда придет на помощь, если понадобится.

Правда, и с Дорой, и с Николасом видеться не получалось, было банально некогда. Плюс их нежелание афишировать дружбу — это исключало совместные обеды в каком-нибудь уютном реторанчике в выходной день.

Но есть ведь видеосвязь в мессенджерах, им с Дорой вполне хватало такого общения, тем более что созванивались почти каждый день — Дора искренне переживала за названную сестру, расспрашивала в подробностях, как прошел день, чем Алина занималась, куда ездила. Как складываются ее отношения с боссом, Димитрис ведь такой красавчик, неужели Алине он не нравится?

Подружка не могла поверить в то, что Алина не воспринимает босса как мужчину, что внешность Димитриса ей безразлична, и рядом с ним единственный трепет, испытываемый девушкой — страх накосячить.

Дора так забавно обижалась, думая, что Алина просто не хочет с ней делиться своими чувствами. Ну а что делать, если чувств нет, никаких? Они у Алины Некрасовой были, наивной и восторженной глупышки, маминой дочки и отличницы. А у Ники Панайотис нет и времени, ни желания на такую ерунду.

И очень хорошо, что Димитрис Кралидис, похоже, солидарен в этом с Никой Панайотис. На работе он говорит только о работе. Никаких фривольных намеков и заигрываний, всегда ровный деловой тон — и это прекрасно!

Еще и поэтому Алина так быстро освоилась в новой жизни, разобралась со своими рабочими обязанностями, смогла доказать свою компетентность, стать полезной. Во всяком случае, ей очень хотелось верить, что это так.

Сегодня Алине предстояло заняться выбором ресторана для новогодней вечеринки сотрудников компании Кралидисов. Не всех сотрудников, конечно, а макушечки этой пирамиды — семейство Кралидисов плюс семейство Бернье.

С Сэмюэлем Бернье Алина уже была знакома, и почему-то этот добродушный улыбчивый дядька ей категорически не нравился. Хотя причин для этого не было, ни одной — Бернье ни словом, ни жестом не обидел, не пытался унизить, относился с уважением, разговаривал всегда вежливо, был тактичен. И все равно — рядом с ним Алине становилось душно, словно что-то давило на грудь, мешая дышать.

Ерунда какая-то, в общем. Нервы, со временем пройдет.

Наверное, можно было проскочить на мигающий зеленый, собственно, Алекс так всегда и делал. Но сегодня спешить не хотелось, настроение не то.

Да и некуда особо спешить, после стычки с толстяком Козицки и последовавшего за этим довольно долгого и нудного восстановления в больничке шеф Алекса не особо загружал работой. Нет, от его прямых обязанностей — руководства службой безопасности — Агеластоса, разумеется, никто не освобождал, но от дополнительных, как та же возня с русскими девчонками, его, к счастью, Ифанидис избавил. Тем более что в строй вернулся тот, кто и отвечал за это направление бизнеса.

И в комнадировки шеф своего главного секьюрити пока не посылал, находил других исполнителей. Демис, помощник Алекса, куда-то ездил, пока Агеластос в больнице отлеживался. Куда, зачем — не говорил, да его никто и не расспрашивал, шеф слишком любопытных в команде не держал.

Алекс своего помощника на днях, кстати, подвозил, на автосервис — у того машина забарахлила. И они болтали о чем угодно, но только не о заданиях босса, разумеется.

В общем, уже пару месяцев Алекс жил как-то расслабленно, шеф и его дочь почти все время проводил в доме, где они поселили Нику Скворцову — готовили свою мину замедленного действия для Кралидисов в максимально интенсивном режиме. Алексу там появляться было запрещено, ведь по легенде он никакого отношения к Ифанидисам не имел.

Агеластос туда и не стремился, зачем? Пока он отлеживался в больнице, странное чувство к этой русской девчонке исчезло. И, кстати, очень хорошо, что исчезло — оно мешало жить привычной уже жизнью, будило в душе уснувшие уже давно, забытые, ненужные, ослабляющие эмоции.

Красный свет на перекрестке горел как-то долговато, Алекс скучающе перевел взгляд на стоявшую рядом маленькую, типично женскую машинку. За рулем предсказуемо сидела молодая девушка, она как раз времени зря не тратила, просматривала что-то на планшете. Строгий костюмчик, гладкая прическа, минимум косметики — бизнес-леди да и только. Хотя какая там леди — ледик. Леденыш. Молоденькая совсем, лет двадцать. Кстати, на Нику похожа.

Девушка, почувствовав его взгляд, подняла глаза и испуганно отшатнулась.

Это и на самом деле была она, Ника. Алекс искренне обрадовался, улыбнулся, кивнул девушке, помахал рукой, но ответной реакции не дождался — Ника отвернулась, бросила на соседнее сидение планшет и судорожно вцепилась в руль, словно искала у своего автомобильчика спасения. И, едва светофор переключился на зеленый, торопливо стартанула, стремясь уехать как можно быстрее.

Даже как-то обидно стало, хотя реакция девчонки была вполне объяснима — Алекс для нее ассоциировался с самым страшным и темным периодом жизни. Сейчас у нее — стараниями семейки Ифанидис — все очень даже неплохо. И даже то, что ждет ее в будущем, все равно не страшнее сексуального рабства. Ну а она своего будущего, разумеется, не знает, поэтому и убегает сейчас от напоминания о прошлом.

Все равно было неприятно. Ну да ладно, не хватало еще загоняться из-за посторонней, чужой ему девчонки.

Но курить захотелось, а ведь он почти бросил. Да что за ерунда происходит!

Расслабленнось, угрюмо ворча, ушлепала прочь, сменившись раздражением. Алекс потянуся к бардачку — там вроде завалялась пачка сигарет. Автомобиль вильнул, вызвав возмущенное блеяние соседей по трассе. Ладно, лучше остановиться и потом уже шарить по закоулкам машины в поисках дурман-травы. А там, глядишь, и дымить расхочется.

Агеластос перестроился в крайний правый ряд и, включив аварийку, остановился. Снова потянулся к бардачку и боковым зрением заметил под пассажирским сидением комок мятой бумаги.

— Вот же свинский свин, — проворчал Алекс. — Все, Демис, больше я тебя в свою машину не пущу, вызывай такси.

Кряхтя, дотянулся до бумажки, поднял и собрался было выбросить в специальный пакет для мусора, но комок чуть развернулся, и Алекс увидел написанную корявым почерком Демиса фамилию — Некрасова.

Сердце глухо бухнулось в грудную клетку. Алекс торопливо развернул бумажку, слегка поморщившиись от вида своих трясущихся пальцев — истеричка ты, а не главный секьюрити.

И застыл, тупо глядя на всю запись: “Алина Некрасова, двадцать лет, родилась 10 апреля, мать — Светлана Некрасова, старшая сестра — Снежана”.

Светлана и Снежана. Двадцать лет. Апрель. Минус девять месяцев — июль. Их со Светланой июль.

Дочь?!

Но кто она, где она?

Неужели…

— Ну и что будем делать? — Ифанидис откинулся на спинку кресла и устало помассировал виски. — Почему мы вообще решили, что Димитрис влюбится в эту девчонку, захочет жениться? Мне кажется, этот тип вообще не умеет любить. Максимум, чего сможет добиться от него эта русская — стать его любовницей. Так ведь она и добиваться не собирается, насколько я понял из твоих слов. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься, все именно так, — Дора подошла к мини-бару, налила отцу коньяк, себе — вино, вернулась, отдала бокал отцу, отпила вина и устроилась напротив в таком же кресле. — Ника пока не видит в Димитрисе мужчину, боится его, рядом с ним постоянно напряжена, сосредоточена только на работе.

— Ну вот, что ж хорошего? Кому нужна испуганная офисная мышь? Что в ней сексуального?

— Много чего хорошего, папа, — усмехнулась Дора. — Все-таки хорошо, что я вместе с тобой участвую в реализации нашего плана. Сам бы ты не справился.

— Ишь ты! — хмыкнул Ифанидис. — А не слишком ты самоуверенна, доченька?

— В меру, папочка, — тем же тоном ответила дочь. — Я больше, чем ты, сблизилась с Никой, я знаю и понимаю ее. А еще я знаю и понимаю Димитриса. Поэтому то, что сейчас происходит между ними…

— Да в том-то и дело, что ничего не происходит!

— Происходит, папуля, происходит. Димитрис привыкает к новой ассистентке, уже привык, я думаю. Успокоился, начинает ей доверять.

— Успокоился?

— Именно так. После того как на него надавил по твоей просьбе Бернье, Димитрис был готов взять на испытательный кого угодно…

— Кого угодно нам, — улыбнулся Ифанидис.

— Само собой. И когда появилась молодая и красивая девушка, Кралидис стопроцентно напрягся, ожидая, что та начнет ему строить глазки и заигрывать. Предупреждая твой вопрос…

— Какой вопрос? — настроение Николаса явно улучшилось, он смотрел на дочь с одобрением.

— Откуда я знаю, что чувствует Димитрис. Так?

— Так. И откуда?

— Пап, я ведь действительно хотела за него замуж. Я следила за его жизнью, за его увлечениями, за его романами. Я знаю и понимаю Димитриса Кралидиса, пожалуй, лучше, чем он сам. Плюс то, что докладывает тебе их менеджер по персоналу. Практически все претендентки на должность помощницы в той или иной степени флиртовали во время собеседования. Думаю, это было на уровне подсознания, уж очень мощное в красавчике Кралидисе мужское начало. Ну а он явно не намерен заводить романчики на работе, мозгов на это хватает.

— А Ираида? Она ж была влюблена, как кошка, все это видели и знали. Все, кроме Димитриса, хочешь сказать?

— И он знал. Просто Ираида была умна, ей хватало дружбы с любимым мужчиной. Но ее ты убрал с шахматной доски, так что вернемся к Нике. Именно ее замороженность и помогла Димитрису успокоиться и расслабиться. Снять внутреннюю оборону, так сказать.

— Допустим. Но сама Ника? Она когда отморозится?

— А мы ей поможем.

Казалось бы — ну что тут такого? Случайная мимолетная встреча, причем только глазами. Вполне ожидаемо, между прочим, Лимасол не такой уж огромный город. Тем более что настроен Франкентштейн… нет, Алекс, его зовут Алекс. Так вот настроен Алекс был вполне доброожелательно, улыбнулся, рукой помахал.

А она чуть заикаться не начала от нахлынувшего внезапно ужаса. Даже завоняло вдруг в машине так же мерзко, как в том контейнере. И так же стало душно. И голова закружилась, пришлось даже в руль вцепиться, зафиксироваться.

Дальше все было как в тумане: вот загорается зеленый, она стартует с визгом покрышек, несется практически наугад, главное — подальше от него. Как только в аварию не попала? Учитывая не самый большой водительский стаж. Ангел-хранитель, наверное, месячный запас сил на панику подопечной истратил.

Позавчера все случилось, вернее — ничего не случилось, кроме беспричинной истерики, а она все оглядывается по сторонам, не в силах отделаться от ощущения слежки. До паранойи доходит, показалось вчера вечером, что в ее квартире побывал чужой.

Нет, все вещи были на месте, ничего не сдвинуто, никаких следов, и в замке никто не ковырялся, и запахов посторонних нет, все как обычно — а она почти не спала ночью, утром умчалась, даже не позавтракав.

Это как раз не проблема — завтрак. В кафе неподалеку от офиса пекут замечательные булочки, и кофе здесь чудесный.

Алина доела булочку с марципаном и с удовольствием посмотрела на вторую — пухленькую, щедро посыпанную сахарной пудрой. А и хорошо, что убежала сегодня без завтрака, мюсли с молоком уже осточертели. То ли дело — плюшка!

Что? Сама стану плюшкой? Плевать! Даже лучше — растолстею, и никто меня не узнает, и бояться будет нечего!

Алина с наслаждением укусила булочку за бок, та мстительно обсыпала нос девушки сахарной пудрой, спровоцировав смешной, похожий на кошачий, чих.

Набюдавший за ней из автомобиля Димитрис тихо рассмеялся, едва удержавшись от громкого пожелания здоровья. Не надо ее пугать еще больше, она и так его боится.

В офисе Ника Панайотис закована в ледяной панцирь напряжения и сдержанности, говорит всегда ровно, деловым тоном, в глаза не смотрит, больше похожа на андроида, чем на человека. Очень толкового андроида.

Выстрел наугад — в выборе помощницы — оказался на удивление точным, ассистентка его вполне устраивает. Надо будет сказать ей сегодня, что испытательный срок окончен, ее берут на постоянной основе. Удивится, наверное, ведь до официального окончания испытательного срока еще три недели.

И менеджер по кадрам удивится.

Да он и сам бы удивился еще полчаса назад. В принципе, помощница в целом его устраивала, Ника довольно быстро освоилась, на удивление быстро, если учитывать, что никакого опыта работы у нее не было, пришла сразу после получения диплома.

Димитрис вообще не стал бы рассматривать ее кандидатуру, появись Ника Панайотис сразу после гибели Ираиды. Молодая, без опыта работы, да еще и такая красивая, очень красивая, причем красота натуральная, от природы. И макияжа почти никакого, только чуть тронуты помадой губы и подкрашены ресницы. И фигурка что надо, и вообще…

Все это Димитрис отметил для себя сразу, едва Ника пришла на собеседование. Отметил и мысленно поморщился, но деваться было некуда — либо эта куколка, либо Бернье пришлет свою шпионку.

Тот самый выстрел наугад.

И все равно он намеревался дождаться конца испытательного срока, чтобы окончательно утвердиться в своем решении.

А потом, паркуясь у офиса, увидел очаровательного андроида в кафе. Вот она, жмурясь от удовольствия, так вкусно откусывает булочку, что Димитрису тоже захотелось зайти в это кафе, заказать булочек и кофе, сесть рядом и жмуриться от удвольствия вместе.

И дружно чихать от залетевшей в нос сахарной пудры.

И… В общем, с ассистенткой он определился, пусть работает.

Алекс довольно долго просидел тогда в машине, дожидаясь, пока хоть немного успокоится бушевавший в душе шторм.

Шторм из мыслей и эмоций, бешено налетавших друг на друга, воевавших, мирившихся, угасавших, снова взрывавшихся. Разбудивших давно, казалось, умершие, а на самом деле впавшие в летаргический сон чувства.

И память. И ощущения. И вкусы, и запахи, и…

Жизнь.

Ту, которая у него была. И ту, которую потерял — когда поверил. И не проверил сам. Не поехал. Не убедился. Не заглянул в глаза любимой женщины.

Тебе было достаточно фото? На котором твоя женщина улыбалась другому? И ты сразу решил, что ее беременность не имеет к тебе отношения, что отец — тот, другой. Муж. А ты был всего лишь курортным романом.

Ты даже не вспомнил, что твоя женщина была готова остаться с тобой, рискнув своим благополучием и судьбой дочери.

Ты поверил в ее предательство сразу и безоговорочно. Хотя нет, не так, ты нашел своей слабости оправдание — зачем Светлане такой урод, да еще и безрукий? У нее все хорошо, муж вполне симпатичный, а главное — здоровый. Второго ребенка скоро ему родит.

Она и родила. Вот только кому?

И — кого? Кто такая Алина Некрасова?

То, что командировка Демиса была связана именно с этой девушкой, сомнений не вызывало. Но зачем Ифанидису понадобилась эта информация? Что-то хочет от него, Алекса, нужен рычаг давления? А смысл? Двадцать лет спустя, когда и сам Алекс уже забыл о своей любви? Тем более что давить на него не надо, он и так предан Ифандису.

Остается один вариант, самый невероятный.

Ника Скворцова. Девчонка, так странно влиявшая на него.

Но почему, как?

Ладно, как и почему — потом разберешься. Сейчас главное — проверить свою догадку. Каким образом? Да очень просто — ДНК-тест.

Выяснить, где живет Ника Панайотис, труда не составило. Незаметно проникнуть в ее квартиру — тоже. Оставалось снять несколько волосков с массажной щетки для волос, проверить, не наследил ли, и благополучно уйти, аккуратно заперев за собой дверь.

А потом с нетерпением ждать.

Получив запечатанный конверт с результатом генетической экспертизы, Алекс какое-то время медлил, не решаясь открыть конверт. Было страшно. Он уже почти поверил, что Ника на самом деле Алина, его дочь. Что он не один. Что у него есть семья, пусть и маленькая, но — есть.

А вдруг — нет? Ничего нет? И никого…

Довольно! Открой конверт, слабак!

Алекс долго всматривался в расплывающиеся буквы и цифры: “Вероятность отцовства 99, 9 %”. Почему они такие нечеткие? Почему плывут и дрожат?

Потому что ты плачешь, папуля.

Щелкнул замок входной двери, в прихожей зажегся свет, послышался бодрый голос Иннокентия:

— Света, ты дома?

Светлана с трудом открыла глаза, посмотрела на часы и ахнула — уже седьмой час! Ничего себе прилегла на часок! Попыталась вскочить с дивана, но голова закружилась, затошнило. В комнату заглянул Иннокентий, включил свет, удивленно посмотрел на Светлану:

— Спишь? В такое время?

— Да я днем прилегла отдохнуть, устала сегодня очень, и вот… — женщина смущенно развела руками. — Не заметила, как уснула.

Иннокентий, нехотя изобразив понимающую улыбку, кивнул:

— Погода меняется, бывает. Я пойду переоденусь, а ты пока на стол накрывай, ужинать будем.

— Кешенька, ты только не злись, — Светлана виновато улыбнулась, с трудом поднимаясь с дивана. — Ужина нет, я не успела приготовить. Прости. Там в морозилке пельмени есть, я сейчас быстренько…

— Не надо пельменей, не хочу, — недовольно поджал губы Кешенька. — Это еда одиноких холостяков, а у меня вроде жена есть.

— В том-то и дело, что вроде жена, — мутило так, что на капризы занудливого сожителя сил не осталось, Светлана откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, с трудом сдержиивая тошноту. — Сожительница, проще говоря.

— Опять ты за свое! — раздраженно фыркнул Иннокентий.

— Ну а за чье же еще? — глаза открывать не хотелось, казалось, что от одного вида этого, в общем-то, симпатичного и нравившегося ей мужчины сейчас стошнит. Почему-то он стал амбассадором сегодняшнего отвратительного самочувствия. — Ты неплохо устроился, Кеша. Живешь у меня на всем готовом, свою квартиру сдаешь, деньги, полученные за сдачу квартиры, копишь на какой-то мифический черный день, еще и претензии предъявляешь! Ужин ему не приготовили, видите ли! Не нравится — уходи! Не держу.

— Света, что с тобой? — недовольства в голосе мужчины больше не было, только удивление, совершенно искреннее — в подобном тоне Светлана с ним раньше никогда не разговаривала. — Ну хорошо, если тебе это так важно, пойдем и распишемся. Но я всегда считал штамп в паспорте простой формальностью. Людей вместе удерживает любовь, а не штамп.

— То есть ты меня любишь?

— Ну конечно! И не раз тебе об этом говорил, а вот от тебя ничего подобного не слышал.

— А что такое, по-твоему, любовь?

— Ну как…

Вот же пристала, чего ее на откровения потянуло? Нормально ведь жили, он, Иннокентий, был уверен, что не ошибся в выборе женщины, способной обеспечить ему удобную и беспроблемную жизнь.

Сначала такой женщиной была мать. Она родила своего Кешунчика поздно, “для себя”. И с момента своего появвления на свет сын стал для нее смыслом жизни. Ее мальчик ни в чем не нуждался, жизнь его была легка и беспроблемна, весь мир вращался вокруг этого солнца, вокруг Кешеньки.

И Кешеньке это нравилось, Кешенька считал это единственно правильным порядком вещей, воспринимая обожание матери как само собой разумеющееся. О том, чтобы создать свою семью, родить детей, заботиться о них, Кешенька даже думать не хотел. Еще чего не хватало! Заботиться все и всегда должны только о нем.

Романы Иннокентий заводил легко, но на серьезные отношения его пассиям рассчитывать не приходилось. Стоило очередной даме сердца… впрочем, не сердца, в отношениях с противоположным полом этот орган никогда не участовал. В общем, едва очередная подружка заводила речь о свадьбе, Кеша мгновенно исчезал из ее жизни, блокируя все контакты.

Мать этому только радовалась, делить свое сокровище с другой женщиной она не хотела. Но время берет свое, и к сорока годам Кеша осиротел, жизнь его стала неудобной и порой проблемной.

Все эти счета, коммунальные платежи, уборка, покупка продуктов, приготовление пищи — ужас! Да, выручала доставка на дом, виртуальные платежи, интернет-магазины, но всем этим все равно надо было заниматься! Держать на контроле, тратить на ерунду время, которое можно было посвятить удовольствиям или отдыху.

К тому же оказалось, что его учительской зарплаты не хватает на оплату всех хотелок. Сначала пришлось отказаться от услуг клининговой компании и начать убираться в квартире самому. Потом настала очередь прачечной, химчистки, все реже удавалось вкусно поужинать в ресторане или в крайнем случае в кафе. Да и женщины давно не было, а Кеша ведь вполне молодой и здоровый мужчина, ему необходима полноценная половая жизнь, а то так и до простатита довоздерживатся можно!

В общем, Кешенька осознал — пора. Пора найти постоянную женщину.

Дело ответственное, к нему надо с умом подойти.

Иннокентий и его ум даже список пожеланий к претендентке на выигрыш в жизненную лотерею составили: своя квартира, причем не однушка — свою Кеша намерен был сдавать, а тесниться в однокомнатной намерен не был; без маленьких детей, взрослые, если живут отдельно, пусть будут; чтобы совместных детей не просила, а всю заботу сосредточила на драгоценном пупочке Земли — Иннокентии Аристарховиче Брунько. Ну и внешняя привлекательность обязательна, чтобы Кеше не стыдно рядом находиться.

Джек-пот сорвала коллега, учительница английского языка Светлана Некрасова. Иннокентию она всегда нравилась — красивая, ухоженная, умная, с чувством юмора. Он даже пробовал сразу после прихода в эту школу легкий романчик с Некрасовой завести, но тогда не сложилось, Светлана все в шутку перевела. А о серьезных отношения Кеша еще не задумывался, мать была жива.

К моменту, когда мужчина и его ум приступили к кастингу потенциальных невест, у Некрасовой очень удачно освободилась квартира — младшую дочь убили, старшей Светлана доставшуюся ей после развода однушку подарила (кстати, зря, ну да ладно). И женщина осталась одна в прекрасной трехкомнатной квартире! Только дурак не использовал бы такой шанс. А Кеша не дурак, у Кеши ум имеется, умище!

Так Светка и сорвала свой джек-пот, заполучив в мужья красивого, умного, достойного мужчину. Пришлось, конечно, поднапрячься, поухаживать, проявить заботу — Некрасова после похорон дочери больше куклу напоминала, чем человека, ей все было безразлично. Но именно это — равнодушие и моральное выгорание убитой горем женщины — и помогло Иннокентию поселиться в ее квартире в роли мужа.

Вернее, сожителя, но до сегодняшнего дня Светлана претензий по этому поводу не предъявляла. И о деньгах за аренду его квартиры не заикалась, и на его зарплату не претендовала. Стала именно той, удобной для Кеши, женщиной.

Все ведь отлично было, что началось-то?

С какого перепугу ее на философствование потянуло? Дурацкий вопрос, между прочим — что такое любовь. Кто ж ее знает, это у каждого по-своему. Но как-то выруливать из ситуации придется, тут главное правильно выбрать линию поведения.

Можно продолжать качать права, обидеться и демонстративно заказать себе пиццу. Но тогда конфликт затянется, а этого не хотелось бы, Кеша терпеть не мог разборки, они мешали удобной жизни. Либо проявить заботу и участие, обнять, пожалеть, наплести веночков из красивых слов — женщины ведь ушам любят.

Иннокентий мягко улыбнулся, сел рядом со Светланой, обнял ее и, покачивая, как ребенка, заворковал:

— Ты моя самая любимая, самая красивая, самая добрая и самая нежная. Ну что с тобой сегодня, девочка моя? Плохо себя чуствуешь? Бывает, понимаю, у самого так случается — голова болит, настроение ни к черту, все плохо. Да еще и погода ужасная, то оттепель, то мороз, качели какие-то! И не верится, что Новый год скоро.

— Первый Новый год без Алиночки… — всхлипнула Светлана.

Да блин, сколько можно ныть!

Держи себя в руках, Иннокентий. Прижми покрепче, погладь по волосам, прошепчи:

— Жизнь продолжается, родная! Я всегда рядом, вместе мы все преодолеем. Давай я тебя поцелую, и все пройдет…

Потянулся к губам женщины, уверенный в успехе — раньше ведь срабатывало, но она внезапно булькнула горлом, зажала ладонью рот и, оттолкнув опешившего Иннокентия, вскочила с дивана и выбежала из комнаты. Вскоре со стороны ванной послышались характерные звуки — Светлану тошнило.

Она что, умудрилась забеременеть?!

В сорок три года?

Этого еще не хватало…

— Ты с ума сошла?!

От возмущения у Доры даже очки с носа свалились, и она на пару мгновений исчезла с экрана ноутбука — наклонилась поднять. Снова появилась, немного растрепанная и забавно свирепая. Очки были на месте, только чуть кривовато сидели. Дора поправила их и безапелляционным тоном заявила:

— И думать не смей в этой убогой хламиде туда заявиться! Где ты вообще ее откопала?

— В магазине, где же еще, — пожала плечами Алина, рассматривая лежащее на кровати платье.

Вполне приличное, кстати, платье — с учетом его стоимости. Ну да, все равно видно, что ткань — дешевый полиэстер, но расцветка очень приятная, и фасон неплохой. Конечно, принцессой в нем себя чувствовать не будешь, но Алине этого и не хотелось.

Ей вообще не хотелось никуда идти, она намеревалась Новый год встретить с новой семьей, с Дорой и Николасом. Нежданчик прилетел, когда Алина зашла к боссу с отчетом о выполнении его поручения.

Заходить в его кабинет для этого, в ообщем-то, необходимости не было, Димитрис сам вызвал помощницу. У него как раз Бернье сидел, совещались по итогам года. Судя по их довольным лицам — и бокалам с коньяком, итоги мужчин порадовали.

Оба повернулись к вошедшей девушке, Бернье отсалютовал ей бокалом:

— А вот и наша богиня победы, Ника Самофракийская!

— Теряюсь в догадках, — невозмутимо уточнила Алина, — что вы имели в виду, господин Бернье, сравнивая меня с этой скульптурой? Я такая же безголовая?

Мужчины рассмеялись, Бернье одобрительно кивнул:

— Ну что вы, Ника, вы умница, Димитрису повезло с вами, — повернулся к Кралидису. — Спасибо за приглашение на новогодний ужин, жена будет рада. Надюсь, и очаровательная Ника к нам присоединится?

Димитрис посмотрел на Нику, пару мгновений помедлил, затем улыбнулся:

— Разумеется. Кстати, Ника, ты выполнила мое поручение?

Было очень трудно сохранять невозмутимость, да, похоже, не особо и удалось, щеки ощутимо полыхнули, но Алина честно пыталась. И частично справилась, голос не дрожал. А избегать взгляда Кралидиса она давно научилась, смотрела обычно чуть выше его глаз, на лоб. Туда и таращилась сейчас, проклиная свои предательские щеки:

— Да, господин Кралидис, в выбранном вами ресторане заказан столик на шестерых, на тридцать первое декабря, с десяти вечера.

— Ты приглашена.

Он не шутил!

— Я… — все, голос тоже поплыл, задрожал, замямлил. — Я не могу… Я… У меня другие планы…

— Ну что вы, Ника, — мягко улыбнулся Бернье, — не надо так волноваться, мы вас не съедим. Вы отлично поработали, помогли Димитрису разгрести завалы, по сути — спасли его от печальной участи задохнуться в бумажном сугробе. Ведь спасла же, партнер?

— Ага, — кивнул Димитрис, с очевидным удовольствием наблюдая за смущением своего маленького андроида.

— В общем, Ника, — снова повеернулся к девушке Бернье, — примите как факт — новый год мы с вами встречаем вместе.

Ну что же, пришлось принять этот факт, а куда денешься, если его, факт, перед ее носом взгромоздили, и обойти не позволили.

Тем же вечером Алина зашла в ближайший от работы магазин одежды и выбрала вот это платье. Долго не выбирала, если честно, настроения не было. Взяла несколько, примерила, оставила то, что село более-менее по фигуре. С обувью вообще заморачиваться не стала, зачем? Ботинки у нее вполне изящные, их и под платье надеть можно.

Это Алина и озвучила подруге сегодня, во время очередного девичника по скайпу. И показала платье с ботинками.

После чего и последовал взрыв возмущения, падение очков, сопение под столом и вот теперь — попытки Доры вразумить названую сестру:

— Как тебе такое только в голову пришло? Ты что, старушка? Неужели самой не хочется в новогоднюю ночь хоть немного сказки?

— Да какая там сказка, мне бы в обморок от страха не грохнуться!

— Страха? Что может быть страшного в новогодней вечеринке?

— Новогодней вечеринки в окружении семейства аллигаторов, — мрачно уточнила Алина.

— Это ты о ком? — как-то странно — напряженно, что ли? — отреагировала Дора.

— О Кралидисах-Кроколидисах, о ком же еще.

Дора искренне, заливисто расхохоталась, да так заразительно, что Алина невольно присоединилась. Подружка всхлипывала, махала ладошкой, с привизгом выдавливала сквозь смех:

— Кроколидисы… Ой, не могу… А они-то себя королями… Кралидисы… А мне и в голову не приходило…

Нахохотавшись до изнеможения, Дора вытерла выступившие от смеха слезы, посмотрела на часы и спохватилась:

— Так, заболталась я с тобой! Мне же еще кое-какие договора надо просмотреть.

— Да-да, конечно, иди. Рада была поболтать. Хотелось бы увидеться, конечно…

— Обязательно увидимся, причем совсем скоро, — улыбнулась подруга.

— Правда? — искренне обрадовалась Алина. — Где, когда?

— У вас во сколько новогодняя вечеринка начинается?

— В десять вечера.

— А вы тридцать первого работаете?

— Только с утра пару часов, максимум до двенадцати. У нас ведь рождественский круиз сейчас идет, на две недели, от католического Рождества до православного. Надо все на контроле держать, так что работаем без выходных.

— Понятно. Значит, так. Ты мне позвони тридцать первого, как дома будешь. И я пришлю за тобой машину с водителем.

Тридцать первого, как и положено — согласно закону мирового свинства — все пошло не по плану. Хотя нет, все же по плану, но именно по свинскому: на круизном лайнере у семейной парочки бодрых пенсионеров тридцатого числа поднялась температура, ухудшилось самочувствие. Хорошо, что старички сразу заперлись в каюте и вызвали корабельного доктора по внутренней связи, а не стали придурковатыми курицами носиться по всему лайнеру в поисках того же доктора.

Само собой, и Димитрис, и Бернье напряглись — если подтвердится ковид, придется запирать всех пассажиров на карантин, держать их на корабле, отменив развлечения и экскурсии. Хорошего мало. Если грипп — не многим лучше.

Партнеры были на постоянной связи с капитаном лайнера, Алине же поручили в темпе найти и доставить на корабль экспресс-тест на ковид и грипп.

В желаемом темпе, учитывая городской предновогодний трафик, выполнить поручение не удалось, пришлось понервничать в пробках. Алина все равно справилась, пусть не на отлично, но на хорошо — точно. Экспресс-тесты были доставлены на корабль к двенадцати дня, и вскоре все облегченно выдохнули — у старичков не подтвердились ни ковид, ни грипп.

Простудилсь оба, сами и признались, что переусердствовали с мороженым, уж очень вкусное оказалось. Вот уж действтельно, старый — что малый.

Так что позвонить названой сестре Алина смогла только около трех дня. Если честно, ехать вообще никуда не хотелось, ни к Ифанидисам, ни на дурацкую вечеринку в компании аллигаторов, устала и вымоталась зверски. Хотелось одного — принять душ и лечь спать. Чтобы проснуться уже в новом году, окончательно оставив в старом свое прошлое, ту жизнь, из которой ее так легко вычеркнули самые близкие люди…

Прошлые люди.

Но близкий человек из настоящего и слышать ничего не хотела о здоровом и спокойном сне своей названой сестры. Алине было велено собраться и сусликом сидеть у двери в ожидании звонка от водителя присланной за ней машины. Отговорки не принимаются, если запрется в квартире — водителю разрешено выломать дверь и доставить упрямицу пусть даже и в багажнике.

Ехать в багажнике, а потом еще и входную дверь чинить Алине не хотелось, так что пришлось в темпе принять душ, надеть купленное платье, слегка подкраситься и отправиться в гости к своей новой семье.

Вот только ошиблась она.

Ни о каком гостевании и речи не шло, происходящее скорее напоминало старую программу канала СТС “Снимите это немедленно!”. Снежана в подростковом возрасте являлась фанаткой этого шоу, Алину же в силу малолетства никто не спрашивал, она вынуждена была смотреть.

Девочка и представить не могла, что когда-нибудь окажется в роли одной из несчастных и обижаемых (как девочке тогда казалось) героинь этого действа.

Сейчас ее никто обижать не собирался, но и спрашивать ее мнения — тоже. Дора и приглашенные названой сестрой визажистка на пару с радужным стилистом взялись за дело всерьез. Зеркало в комнате Доры развернули к стене, чтобы Алина не увидела результат их стараний раньше, чем они закончат.

И не сбежала от своего счастья.

— Да ладно, доктор, я все понимаю, — Светлана через силу улыбнулась, пытаясь «держать лицо», — не надо меня успокаивать. Если честно, то, что вы делаете, намного хуже.

— Что именно я делаю, позвольте уточнить, и чем это хуже? — пожилой врач снял очки и помассировал переносицу.

— Вы пытаетесь дать мне ложную надежду, а это намного хуже, чем принятие неизбежного — я скоро умру. И мне надо с этим смириться, подготовиться, что ли.

— К смерти готовиться не надо, ей, смерти, безразлично, готовы вы к ней или нет. — Врач вернул очки на привычное для них место, что-то написал в блокноте. — И я вас не успокаиваю, ваша нервная система вне моей компетенции, я онколог, а не психотерапевт. Да, опухоль у вас расположена очень неудачно, такие операции у нас в стране не делают, увы. Но в Израиле — делают, причем довольно успешно, процент пациентов в ремиссии очень высокий. Оперирует мой сокурсник, я уже отправил ему на электронную почту результаты вашего обследования, и Миша сегодня утром мне позвонил и сказал, что готов вас принять у себя в клинике, но надо поторопиться, пока опухоль не дала метастазы.

— И… — держать лицо больше не получалось, оно, лицо, задрожало и, казалось, растеклось вместе с хлынувшими из глаз слезами. — И я… я не умру?

— Миша очень постарается, чтобы вы остались с нами, — еле заметно улыбнулся врач. — Но стопроцентной гарантии, как вы понимаете, никто вам не даст. Ну и… — оторвал листок из блокнота и протянул его Светлане. — Вот. Стоимость операции. Чем раньше вы сможете оплатить, тем больше вероятность вернуться к прежней жизни и к семье.

Светлана какое-то время смотрела на листок, надеясь, что цифры на нем ошибочны, просто искажение из-за слез. И что нолик там лишний. Но увы…

Ее жизнь стоила двести тысяч долларов.

Таких денег у нее нет, конечно, но ведь она не одна, правда? Снежана квартиру продаст, потом у Игоря можно в долг попросить, ну и Иннокентий со своей кубышкой на черный день за сдачу квартиры — вместе должны собрать, обязательно!

Ну а как иначе? Они же близкие люди.

Только бы не беременность, пусть что угодно, но не это! Иначе вся его вновь такая удобная, такая устроенная жизнь вместе с грязными памперсами в мусорное ведро полетит, а оно Кеше надо?

Но и жить в одной квартире с орущим младенцем не надо. А уж выплачивать на его содержание деньги — тем более не надо! Что? Не факт, что Света на алименты подаст? Да прям, нашли благородную! Подаст, обязательно. Но он заставит ее перед этим побегать, потребует тест на отцовство, опозорит. А то ишь, придумала тоже, рожать в ее возрасте! Мало ей двух взрослых девок? Ну хорошо, одна осталась, но ведь она, дочь, есть? Зачем еще? Типа Алину вернуть? Бред.

И вообще, о нем Светка подумала? Куда ему теперь? Выгнать квартирантов? Не вариант, там деньги хорошие ежемесячно. Да и неохота одному, нажился уже, от одной мысли о пельменях тошнит. Короче, если Светка сейчас скажет, что беременна и будет рожать, он сделает вид, что рад, а сам начнет потихоньку новую удобную женщину искать.

Главное, чтобы сказала уже, прямо, а не тихарилась, бегая по врачам и сдавая анализы. Думала, он не замечает! Это надо быть или слепым, или идиотом, чтбы не заметить бледность, синяки под глазами, тошнит без конца, об интимной жизни и речи не идет почти месяц, а он, между прочим, здоровый молодой мужчина, ему секс необходим!

Пришлось вчера серьезно поговорить на эту тему, прямо спросить, что происходит. Светка и разревелась, как дура, обниматься полезла, благодарить за то, что он заметил, как ей плохо. Сказала, что прошла полное обследование, сегодня идет к врачу за окончательным вердиктом. К какому именно врачу, говорить отказалась, пообещала все объяснить вечером.

О, замок щелкнул. Ну наконец-то! Он как раз доел все оладьи, что Светка на ужин напекла. Кстати, а она что есть будет? Или это был ужин на двоих? Ну так предупреждать следует, а то он задумался и не заметил, как все съел.

На кухню заглянула Светлана:

— Сейчас руки помою, поужинаю и поговорим.

Увидела пустое блюдо из-под оладий, тяжело вздохнула и молча вышла. Послышался плеск воды. Бутерброды ей сделать, что ли? Проявить заботу, как раньше? Превентивно, так сказать, чтобы расслабилась и ничего плохого — если до плохого все же дойдет — не заподозрила.

Так, а батон для бутера? Ну или хотя бы ржаной хлеб?

Мда… Ничего. Ни кусочка.

— Света, ты хлеб купила? — не оборачиваясь, проорал Иннокентий.

И невольно вздрогнул, услышав за спиной тихий, какой-то выгоревший голос Светланы:

— Не кричи, голова болит. А хлеб ты должен был купить, утром же договаривалиись. И в школе я тебе напомнила.

— Забыл, — смущенно улыбнулся Иннокентий и поцеловал стоявшую перед ним женщину в щеку. — Прости-прости, я сейчас сбегаю.

— Да не надо, я чаю попью с печеньем, там вроде оставалось, — Светлана потянулась к большой коробке, принесенной забегавшей на днях в гости Снежаной.

Несколько мгновений рассматривала одинокую печеньку, думая явно о чем-то своем. Иннокентию стало даже как-то неловко, он реально выжрал все запасы в доме, словно это он беременный. Ну а что, на нервяке он всегда много ест, нечего было скрытничать!

Он развернулся, намереваясь все же сходить в магазин, но Светлана придержала его за руку:

— Ты куда?

— В магазин, солнышко. Ты же голодная, а я…

— Все нормально, я не хочу есть. Сядь, нам поговорить надо.

— Давно пора, — Инннокентий обнял и нежно поцеловал женщину.

Заботливо помог сесть, устроился рядом, заглянул в измученные глаза:

— Ну а плакать зачем? Не хочешь рожать — сделаешь аборт. Я приму любое твое решение, родная моя, главное, чтобы тебе было хорошо.

— Что? — Светлана удивленно нахмурилась. — Какой аборт, ты о чем вообще?

Вот зараза, она все же решила рожать! Кеша сладко улыбнулся и нежно погладил сожительницу по щеке:

— Ладно-ладно, солнышко, не злись! Решила рожать — твое право. Но мне кажется, что в твоем возрасте это довольно рисковано, да и процент детей с синдромом Дауна…

— Иннокентий, я не беременна, у меня рак!

Уф, пронесло, не беременна! Стоп… Что?!

Кеша невольно отшатнулся от Светланы, вскочил, заметался по кухне, ероша волосы и причитая:

— Но… Как же это? Откуда? И что теперь делать?

— Врач сказал, что стресс мог стать триггером.

— Но тогда у тебя ранняя стадия, ведь не так много времени прошло после… ну, после причины стресса, — Кеша присел перед Светланой на корточки, с надеждой заглянул в глаза. — Ранняя ведь, правда? И все легко исправить?

И его жизнь снова станет удобной? И не придется подыскивать новую женщину?

Светлана горько улыбнулась и покачала головой:

— Если бы… Ураганный рост опухоли, как сказал мне врач. Причем неоперабельной опухоли, очень неудобно расположена, но…

— Неоперабельной?!

Умрет, значит. Вот же невезуха. И чего они все умирать надумали, эгоистки!

Иннокентий резко поднялся и отошел к окну. Видеть эту предательницу не хотелось. Да и подумать надо, как дальше быть. Впрочем, вполне подходит изначальный вариант поведения, придуманный для беременности. Сейчас пожалеть и поддержать, потом свалить.

На плечи легли теплые ладони, Светлана прижалась щекой к его спине и тихо произнесла:

— Спасибо, родной…

— За что? — от едва сдерживаемого раздражения голос звучал глухо.

— За то, что так переживаешь. Я слышу слезы в твоем голосе…

Иннокентий развернулся и крепко обнял женщину, мимолетно осознав при этом, что прикасаться к ней не хочется. Да, он знал, что рак не заразен, но он там, внутри этого тела! Где именно притаился убивающий сожительницу монстр, Кешу не интересовало. И ее отказ от интима теперь был весьма кстати. Так проще будет дожить в этой квартире до момента переезда к новой избраннице.

Задумавшись, Иннокентий не слышал, что говорила ему уже вычеркнутаая из его жизни женщина. И только обрывок фразы, касающийся денег за сдачу ЕГО квартиры, заставил Кешу сосредоточиться.

Он отодвинул от себя Светлану, нахмурился:

— Погоди, ты о чем вообще?

— Ты что, меня не слушал?

— Прости, нет. В себя приходил… — Иннокентий прерывисто вздохнул, с щенячьей тоской глядя женщине в глаза.

— Ты ж мой хороший, — грустно улыбнулась Светлана.

Взяла его за руку, повела вслед за собой в гостиную, усадила на диван, сама устроилась рядом, прижалась к его плечу и поцеловала в щеку. Заговорила, и на этот раз Кеша слушал, очень внимательно слушал. И не верил своим ушам. Она что, серьезно?!

Двести тысяч баксов?! Срочно? И как же легко она распоряжается чужими деньгами!

С чего она взяла, что дочка захочет продать свою квартиру? Но даже если согласится, то ее однуха таких денег не стоит, к тому же за срочность придется продать дешевле. А бывший муж? Да, деньги у Некрасова есть, но Светка ведь — бывшая! У мужика сейчас другая семья, маленький сын родился. Хорошо, допустим, Некрасов ради самопиара согласится, ну тогда и чудненько. Но он-то тут при чем?

Прямо и спросил.

Светлана отлипла, наконец, от его плеча и удивленно посмотрела в глаза:

— Но разве мы не семья? Ты говорил, что деньги за сдачу квартиры копишь на черный день. Разве сегодня не такой день? Чернее ведь некуда…

Больше всего Кеше сейчас хотелось подняться, собрать свои вещи и уйти. Но — некуда пока. А значит, засунь свои хотелки подальше и продолжай игру.

Иннокентий виновато улыбнулся, взял в руки ладошку женщины и приложил к своей щеке:

— Прости, родная, я не в себе… Не соображаю, что говорю. Конечно же, я отдам все, что у меня накоплено, но там совсем немного, около восьми тысяч доллларов.

— Спасибо, родной. Буду иметь в виду. Я завтра же поеду к Снежане, потом к Игорю.

А я завтра же снова зарегистрируюсь на сайте знакомств.

— Что-то запаздывает твоя новая помощница, у нее проблемы с дисциплиной? — Костас отпил из бокала глоток вина, прислушался к ощущениям, одобрительно кивнул. — А вот вино заказала неплохое.

— Почему вообще ты решил пригласить эту русскую девочку? — присоединилсь к разговору Атанасия. — Она ведь совсем недолго на тебя работает, даже испытательный срок еще не закончился. К тому же она… как бы это правильно выразиться… вряд ли сможет чувствовать себя комфортно в нашем обществе. Да, ее воспитывали в достойной греческой семье, но с учетом того, где она родилась и жила первые годы жизни…

— Если откровенно, пригласить Нику было спонтанным решением, — усмехнулся Димитрис.

— К которому, похоже, потолкнул тебя я. — Бернье нарочито повинно склонил голову. — Прости старого дурака. У тебя на примете явно другая кандидатура имелась, более достойная.

— Так, давайте отвечу каждому по порядку, — Димитрис мельком глянул на часы, вздохнул и продолжил. — По поводу дисциплины, отец, — Ника до сегодняшнего вечера была образцово пунктуальной, никогда и никуда не опаздывала. Думаю, у нее уважительная причина. Мама, испытательный срок у Ники закончился, она теперь работает на постоянной основе. Пригласил я ее действительно спонтанно, но прощения просить не стоит, наоборот, Сэм, я вам благодарен за подсказку. Впрочем, думаю, что в итоге я и сам бы пришел к такому же решению, я ведь всегда приглашал Ираиду.

— Кстати, давно хотел спросить — почему? — оживился Бернье. — Ведь наверняка к тебе очередь из барышень стоит — молодой, холостой, да еще и красавчик. Ты же можешь менять подружек, как перчатки.

— Нет уж, спасибо, — улыбнулась Атанасия. — Наменялся уже. Димитрису сейчас не стоит привлекать к себе внимания скандалами. А скандалы неизбежны, если уподобить девушек перчаткам.

— Появление на вечеринках с ассистенткой избавляет меня от пристального дамского внимания и в то же время не дает повода для сплетен, — Димитрис еще раз взглянул на часы, недовольно нахмурился. — Уже на час опаздывает! Надеюсь, у нее действительно уважительная причина!

— Более чем! — Бернье восхищенно смотрел куда-то за спину Димитриса. — Ну надо же!

— Челюсть на место поставь, Сэмми, — усмехнулась его жена, одобрительно глядя в том же направлении. — Это что, и есть бедная русская сиротка? Которая не сможет чувствовать себя комфортно в нашем обществе? Ну-ну.

Атанасия удивленно приподняла брови, отец и сын Кралидисы синхронно обернулись. Костас пару мгновений всматривался, затем отрицательно покачал головой:

— Ну нет, это не Ника, ты ошибся, Сэм. Я несколько раз видел ассистентку сына, ничего общего, там типичная офисная крыска.

— Сэм не ошибся, — сипло прокурлыкал Димитрис, откашлялся и продолжил уже нормально, — это она. Ника.

— Да ладно!

Отец говорил что-то еще, но Димитрис уже не слушал. Он поднялся из-за стола и, словно загипнотизированный, направился к замершей у входа в зал девушке, продолжая всматриваться, веря и не веря своим глазам.

Да, это была Ника.

Но в то же время — не она. Не та, симпатичная, нет — даже красивая, но какая-то незаметная, неяркая, строго официальная, деловая, замороженная девушка-андроид, к которой уже успел привыкнуть Димитрис. Да, она забавно ела свою булочку, но эта мимолетная сценка лишь приоткрыла ее внутреннюю сущность, внешность осталась прежней.

Официальной, строгой, асексуальной. Желанной не более, чем манекен в магазине.

А сейчас на приближавшегося Димитриса смущенно смотрела…

Богиня? Нет, банально, замылено, затерто. К тому же богини бывают разные, есть и довольно страшные и злобные.

Не богиня, нет.

На Димитриса смущенно смотрела ТА САМАЯ ЖЕНЩИНА.

Которую он ждал всю жизнь.

Алина никогда не комплексовала по поводу своей внешности, знала, что ей повезло родиться симпатичной — как она считала. Когда ее называли красивой, считала это лестью. Ну потому что у настоящих красавиц и нос поменьше, и рот идеальной формы, и вообще, у них пропорционально-классические черты лица. А у нее что? Где тут классика?

В общем, симпатичная — да, сногсшибательная красотка — нет.

И незачем было тратить столько времени на попытку приукрасить действительность!

А еще — тратить безумные деньги на платье и обувь.

Да, платье чудесное, но сразу видно, что дорогущее. А туфли вообще бомбические! Настоящее произведение искусства, правда, с первого взгляда кажется, что в них невозможно ходить — настолько высоким и тонким казался каблук, ими только любоваться. Словно сказочными хрустальными туфельками Золушки. Но когда Алина примерила, ноги очутились вовсе не в тисках, им было комфортно и уютно, как в любимых тапочках.

И понятно, что стоила такая обувь тоже немыслимых — с точки зрения Алины — денег. А вместе с платьем сумма получалась вообще неподъемная, сразу не отдать, только по частям.

Все это Алина пыталась объяснить Доре и ее подручным, но ее никто не слушал. И сбежать не давали, а Дора лишь отшучивалась, с очевидным удовольствием глядя на результаты усилий стилиста и визажистки.

Но когда Алина заговорила о потраченных деньгах, названая сестра всерьез обиделась:

— При чем тут деньги?! Как ты можешь вообще? Мы же семья! А это вот все, — Дора обвела рукой сосредоточенных на работе стилиста и визажистку, — мой тебе новогодний подарок. И рождественский заодно. А ты — про деньги… Тебе не стыдно?

В голосе Доры было столько горечи, что Алина немедленно поняла — стыдно. И попыталась что-то сказать в свое оправдание, но визажистка сердито шикнула:

— Помолчите хоть немного, пожалуйста! Я вам губы оформляю!

Алина тут же вспомнила сценку из очень старого фильма «Весна» — когда они с сестрой были маленькие, мама любила вместе с ними смотреть старые, еще черно-белые фильмы. Такие наивные, несовременные, но при этом очаровательно милые и добрые фильмы с прекрасной (как позже поняла Алина) актерской игрой.

И вот сейчас девушке показалось, что визажистка начнет и ей прикладывать к губам трафареты, выбирая «сексапил номер пять». Неудержимо захотелось хихикнуть, хихик рвался наружу с завидным упорством, но ведь нельзя! Губы оформляются!

Хихик аргументов слышать не желал, щекотал губы изнутри, заставляя максимально концентрироваться на сдерживании хулигана. А максимальная концентрация места для терзаний и сомнений не оставляет, вытесняет эту ерунду вон.

Ерунда нехотя вытеснилась, захватив с собой чувство времени.

Пока Алина мельком не взглянула на большие настенные часы… Не поверила увиденному. Посмотрела еще раз. И растеряно перевела взгляд на Дору:

— Ну все…

— Что — все? — закономерно не поняла та. — Если ты о сборах, то почти все, скоро мы покажем, что получилось. Ахнешь!

— Я уже, — мрачно проворчала Алина.

— Ты что, греческий язык забыла? Фразу больше двух слов составить не можешь?

— Могу. Я уже ахнула. Мысленно. Когда поняла, который сейчас час.

Дора тоже посмотрела на часы, беспечно махнула рукой:

— А, ты об этом. Ну опоздала, ну и что? Девушкам положено опаздывать на свидание, особенно таким шикарным, как я вижу перед собой.

— Я не знаю, что ты там видишь, — усмехнулась Алина, — да мне, если честно, уже все равно. Я изначально не хотела идти на эту вечеринку… Подчеркиваю — деловую, по сути, встречу, а не свидание. Так вот, встречать Новый год в компании малознакомых людей, рядом с которыми я буду чувствовать себя неловко…

— И почему ты будешь так себя чувствовать? — Дора смотрела на подругу хитрыми лисьими глазами.

— Потому что они боссы, а я их подчиненная. Потому что они богатые, а я… вернее, новая я, Ника Скворцова…

— Ника Панайотис.

— Да без разницы. Ника — нищенка, ее мать — алкашка… Да и Алина Некрасова на фоне семейства Кралидисов — замарашка.

— Замарашка? — искренне расхохоталась Дора. — Которая будет себя чувствовать неловко?! Да это они рядом с тобой потеряются!

Схватила Алину за руку и потащила за собой из комнаты. Довольно шустро потащила, между прочим, Алина опасалась, что упадет — с учетом высоты каблуков. На таких она раньше могла передвигаться только очень медленно, а здесь пришлось почти бежать. Но, как ни странно, почти бежалось на удивление легко и комфортно.

И добежалось до большого, в полный рост, зеркала.

Из которого на Алину с недоверием смотрела невероятно красивая, ухоженная, женственно притягательная незнакомка. Ткань длинного, в пол, вечернего платья струилась по точеной фигурке, подчеркивая высокую грудь и тонкую талию. Изысканная прическа открывала изящную шею и идеальную линию плеч…

За спиной незнакомки сияла от радости Дора, гордо улыбались стилист и визажистка. Незнакомка приложила ладошки к щекам и прошептала:

— Это… Это на самом деле я?

Дора не удержалась, обняла, закружила подопечную:

— Ты, ты, ты! Конечно же, ты! Самая красивая в мире, ни один мужчина не устоит! Я знала, знала, что все получится! А папа сомневался!

Спохватилась, остро глянула на Алину, ожидая ее реакции на странные слова, но реакции не было, «названая сестра» все еще куталась в облако эйфории.

Ну и славно. Пора наводить это убойное орудие на цель.

С наступающим Новым годом, малыш Димми! Тебя ждет много интересного.

Снежана назначила матери встречу в кафе, в свой обеденный перерыв. Оказалось, что дочь устроилась на хорошую работу с весьма приличной зарплатой. Куда именно, обещала рассказать при встрече, но то, что с работой помог отец, не скрывала.

Она на удивление стойко перенесла известие о болезни матери. Расплакалась, конечно, но, когда узнала, что шанс выздороветь есть, немного успокоилась. Пообещала лично переговорить с отцом насчет денег на операцию. И вот сегодня позвонила и попросила приехать к двенадцати в кафе, расположенное, как упомянула Снежана, рядом с ее офисом.

Светлана критически осмотрела себя в зеркале прихожей. Ну что же, она старалась, но увы…

Ни идеально наложенный макияж, ни брендовый брючный костюм, ни тщательно уложенные волосы не смогли скрыть масштабы катастрофы. Светлана очень сильно похудела за эти месяцы, лицо осунулось, костюм стал очевидно велик, волосы поредели.

Но ничего, она справится со сволочной болезнью, она не одна, родные помогут, она снова станет прежней — красивой, еще вполне молодой и любимой женщиной!

Щелкнул замок входной двери, в квартиру вошел Иннокентий. Мужчина о чем-то задумался, причем так погрузился в свои мысли, что не сразу заметил Светлану, немного удивленную его появлением:

— Кеша? А ты почему так рано? У тебя ж еще два урока вроде должны быть?

Иннокентий вздрогнул, с трудом выныривая из мысленной пучины, Светлане даже утробный чвяк послышался, словно ногу из вязкой глины достали. На мгновение в глазах близкого человека мелькнуло странное выражение, очень похожее на злость, но только на мгновение, а потом Иннокентий ласково улыбнулся:

— Привет, солнышко. Я ненадолго, один урок у меня забрали для классного часа. Вот я и решил дома пообедать.

Подошел ближе, обнял, через плечо Светланы посмотрел на ее отражение в зеркале, нежно прошептал на ухо:

— Какая же ты у меня все-таки красавица!

Легонько прикусил мочку уха, отчего по спине женщины с топотом пробежал эскадрон мурашек, вызывая улыбку.

Хорошо, что Иннокентий есть в ее жизни. Да, полюбить его — так, как она любила когда-то Алекса — пока не получается, но ничего, со временем полюбит. За заботу, за участие, за поддержку — разве этого мало? В сорок с лишним лет уже вряд ли можно потерять рассудок от страсти. А вот прикипеть к человеку всем сердцем — можно.

Наверное. Во всяком случае, она постарается.

Светлана запрокинула голову и потерлась затылком о плечо обнимавшего ее мужчины:

— Спасибо, родной…

Телефон в сумочке сердито блямкнул — сообщение пришло. Светлана спохватилась:

— Ой, я, кажется, опаздываю!

Просмотрела сообщение — конечно же, от дочери. Снежана уже выходит из офиса!

Светлана торопливо поцеловала своего мужчину в щеку:

— Все, Кешенька, я побежала! Думаю, сегодня скажу, сколько денег от тебя понадобится.

— Все, что смогу, солнышко, — ласково улыбнулся Иннокентий.

Когда дверь за Светланой закрылась, ласковая улыбка превратилась в насмешливую:

— Спешу и падаю, солнышко.

Кеша раздраженно стер с лица след от губной помады, прошел в спальню, вытащил из шкафа большую сумку и начал складывать туда свои вещи.

Она все делает правильно!

И отец так сказал. Собственно, отец и убедил, нашел правильные слова, по сути — взял ответственность за трудное решение на себя. Видел, что дочь мается, колеблется, готова совершить глупость.

Именно глупость, теперь Снежана это поняла. Ну да, поступок красивый — срочно, за бесценок, продать квартиру ради спасения матери. Но, во-первых, это все равно будет от силы треть необходимой для операции суммы. А во-вторых, никакой гарантии на благополучный исход нет, мало того, шанс вообще стремится к нулю! Отец навел справки, через свои связи собрал информацию и о состоянии матери, и о предстоящей операции в Израиле, и о хирурге-онкологе, готовом взяться за лечение. Да, с такими сложными опухолями Михаил Исаакович Соркин уже сталкивался, хирург он действительно уникальный и процент его пациентов в стойкой ремиссии довольно высок, но случай у матери очень сложный!

Наверное, если бы он смогла вылететь в Израиль сегодня-завтра, шанс на выживание был бы реальнее, но увы — даже при самом благоприятном раскладе деньги появятся не раньше середины января, длинные новогодние праздники крадут первую декаду месяца.

А это, как выяснил отец, практически приговор. Соркин, конечно же, прооперирует, кто же станет отказываться от такой суммы, но вряд ли мать выживет. А она, Снежана, останется без квартиры. И неизвестно, что там с квартирой матери, может, она уже расписалась с этим своим Кешей и его там прописала!

Так что все правильно они с отцом решили. Но сказать это матери Снежана не могла, гадко было на душе, если честно. От самой себя тошно. Но это надо было пережить.

Пока ждали мать, они с отцом успели еще раз все это обсудить, стало чуть легче. Но почему-то очень мешал странный мужик за столиком в углу. Сидел он далеко, слышать не мог, но Снежане казалось, что он слышит. И периодически посматривает на них, а глаза у него при этом…

Неприятные глаза, если честно. Нет, так-то они красивые, и сам мужик был бы ничего, если бы не жуткий шрам на лице. Но выражение глаз… Даже на таком расстоянии Снежана читала в них брезгливое презрение.

— Почему он на нас так смотрит? — не выдержала девушка.

— Кто?

— Да вон тот мужик с жутким шрамом, в углу!

Отец оглянулся, но заметил только спину уходившего незнакомца. Усмехнулся:

— Тебе показалось, наверное. С чего бы ему на нас смотреть? Или это кто-то знакомый был?

— Да в том-то и дело, что незнакомый! Но почти все время, пока мы тут, он на нас пялился! Хотя… — Снежана сосредоточенно нахмурилась. — Ты знаешь, а вот сейчас у меня появилось ощущение, что я его где-то видела. Давно, очень давно…

— Вполне возможно, — улыбнулся отец. — И он так же мучительно пытался вспомнить, где он видел тебя. Потому и смотрел.

— Ты не знаешь, КАК он смотрел! Словно знал, осуждал за предательство… — голос Снежаны дрогнул, на глаза навернулись слезы.

Игорь успокаивающе похлопал дочь по руке:

— Ну все-все, не реви. Мы не предаем твою маму, просто надо реально смотреть на вещи. Я тебе обещаю, что найду Светлане лучших врачей здесь, в России. Они постараются помочь. А если не смогут, то… Ну что поделать, это жизнь. Я помещу Светлану в лучший хоспис, за ней будет великолепный уход, она… О, а вот и она!

У входа, осматриваясь, стояла Светлана. Увидела дочь и бывшего мужа, улыбнулась и торопливо направилась к их столику. В ее глазах было столько надежды, что у Снежаны снова заструились по щекам слезы, девушка всхлипнула:

— Пап, а может…

— Не может, — жестко ответил Игорь. — Разговаривать буду я.

— …очень эгоистично с твоей стороны, как ты не понимаешь? Да, принять свой приговор трудно, но это следовало сделать, не втягивая Снежану! У нашей дочери только-только начала налаживаться жизнь — благодаря мне, между прочим. Я нашел ей приличную работу, купил машину, девочка только в себя пришла после смерти сестры, а ты…

— А я эгоистично надумала умирать, — усмехнулась Светлана, пытаясь поймать взгляд дочери.

Не получалось. Снежана почти все время сидела, низко наклонив голову, и только по дрожащим пальцам рук было понятно состояние дочери.

— Не утрируй, — поморщился Игорь. — И не мучай дочь. Мне с трудом удалось убедить ее не жертвовать своей жизнью впустую.

— Жизнью?! — Плотину сдерживаемых эмоций прорвало, сил «держать лицо» не осталось. Все это — холодный голос Игоря, стыдливо прячущая глаза дочь, рвущие душу в клочья осколки разбившейся надежды — было таким неправильным, таким невозможным, что Светлана не сразу осознала происходящее до конца. — Машина и барахло — это твоя жизнь, доченька? А я как же? Ох, прости, это так жестоко с моей стороны — просить дочь о помощи. Надо было умереть тихонечко в сторонке, никого не беспокоя. Ничего, я исправлюсь! Прощай, дорогая доченька!

Светлана вскочила, задев столик, кофейная чашка нервно подпрыгнула, опрокинулась и мстительно выплюнула на скатерть кофейную гущу. Светлана швырнула, не глядя, тысячную купюру и почти бегом направилась к выходу. Снежана рванулась было следом:

— Мама!

Но отец перехватил ее за руку и силой усадил обратно:

— Не надо. Дай ей успокоиться. Она поймет.

А может быть, Игорь прав? И она действительно поступила эгоистично по отношению к Снежане, посчитав само собой разумеющимся, что ради спасения жизни матери та без сомнений отдаст квартиру. К тому же… Ведь квартиру подарила дочери она, совсем недавно. Просто чтобы порадовать. А уж в такой ситуации, случись подобное со Снежаной, сама Светлана отдала бы все, что угодно, даже собственную жизнь.

Алина — мать была уверена — поступила бы именно так, окажись она на месте старшей сестры. Не просчитывая вероятность благополучного исхода, не думая, что будет, если не получится.

То, что Игорь отказался помочь, особого удивления не вызвало, чего-то подобного Светлана и ждала. Но все же надеялась.

Но как же больно, Господи! За что ей все это? Почему со своей бедой она оказалась совсем одна? И помощи ждать не от кого…

Хотя… почему же не от кого? А Иннокентий? Ты совсем забыла о мужчине, подставившем свое плечо в трудную минуту, о пусть нелюбимом, но таком родном и близком человеке. Он готов помочь, он все это время был рядом, успокаивал и поддерживал. Может быть, удастся договориться с израильской клиникой принять сначала часть суммы, авансом? Перевести деньги, накопленные Кешей на черный день, потом она уедет в Израиль, а Кеша займется продажей квартиры, ее или своей. Наверное, все же ее, она больше. Конечно, надо будет до отъезда расписаться с Иннокентием, а потом выдать ему, как мужу, генеральную доверенность.

Следовало сразу этот вариант выбрать, не обращаясь к дочери и бывшему мужу. Не пришлось бы разочаровываться. Ну ничего, лучше поздно, чем никогда!

К двери своей квартиры Светлана подходила уже в почти хорошем настроении. Почти, потому что душа еще болела после встречи с дочерью.

Но ничего, они справятся — Светлана и ее измученная душа. Сейчас главное — выжить. Победить мерзавку опухоль, выгнать ее вон из своего тела.

Иннокентия дома не было, но это как раз нормально, у него сейчас последний урок заканчивается. Скоро он придет, и они вместе обсудят, как им быть дальше.

Светлана вошла в спальню, открыла платной шкаф и замерла, в ступоре рассматривая пустые вешалки. На которых еще утром теснились брюки, рубашки и свитера Иннокентия. А вон там, на полке, лежали джинсы, а там — трусы с носками.

Теперь не лежат, полки издевательски ухмыляются пустотой.

Мотылек дразнился, порхая вокруг Алины, Он не боялся, не улетал, наоборот — снова и снова пролетал возле самого лица, иногда легонько касаясь крылышками щеки, кончика носа, губ. Прогонять нахала не хотелось, от его шаловливых прикосновений внутри млела теплая нежность, заполняя душу счастьем.

Девушка улыбнулась и сонно прошептала:

— Не улетай!

— И не собирался, — ого, какой у мотылька мурлыкающе-бархатный голос!

От звука которого мотыльков стало намного больше, и все они почему-то решили обосноваться в низу живота, крылышками превращая теплую нежность в пылающую страсть.

Алина открыла глаза и встретилась взглядом с расплавленным той же страстью шоколадом самых любимых глаз в мире. От счастья хотелось плакать, настолько неожиданным, невероятным, но от этого еще более щемящим и полным было это чувство.

Этот подарок судьбы, полученный в самый сложный период ее жизни. Ее любовь, ее радость, ее самый лучший, нежный, заботливый, добрый мужчина.

Димитрис Кралидис. Димка Королев по-русски.

Еще три дня назад казавшийся таким далеким, таким чужим, таким заносчивым и холодным. Он реально пугал Алину до дрожи, и фантазии названой сестры по поводу романа между этим надменным красавчиком-мажором и ею, скромной серой офисной мышкой, одновременно смешили и напрягали Алину.

Смешили — потому что это реально казалось смешным и невероятным.

А вот напрягали… Напрягали потому, что Димитрис очень нравился Алине. Пугал до дрожи и нравился до дрожи. Она с первой встречи поняла, что больше всего на свете хочет быть рядом с этим мужчиной, причем не просто в постели оказаться, а стать частью его жизни. Быть рядом и в горе, и в радости, растить вместе детей, дожить до старости и седенькими старичками гулять, держась за руки, по берегу моря, обсуждая своих бестолковых внуков.

Вот такие, совершенно дурацкие картинки постоянно теперь преследовали Алину по вечерам, когда она ложилась спать. Разум издевательски хохотал над бабскими фантазиями, советовал поменьше дамских романов читать, не говоря уже о сериальной бредятине.

Что? Никогда не увлекалась подобной ерундой? Да ладно, а откуда тогда вот эти вот розовые мечты о жизни с Димкой Королевым? Нет никакого Димки Королева, есть Димитрис Кралидис, надменный и холодный босс.

Разуму удавалось в итоге придушить фантазии и отправить их в анабиоз, и на работу Алина выходила в броне самоконтроля, собранной и холодной. Никаких томных взглядов и романтических вздохов, четкое выполнение своих обязанностей, общение только по делу.

А потом звонила Дора и снова заводила ненужный разговор, броня начинала потрескивать, и Алина напрягалась.

И вдруг — приглашение на новогоднюю вечеринку, да еще и с родителями Димитриса! Вот так, сходу, с корабля (практически в реальном времени с круизного корабля) на бал.

Теперь Алина понимала, что ее попытка пойти на вечеринку в убогом наряде была всего лишь своеобразной самозащитой. Когда ты выглядишь убого, то заранее ничего не ждешь, и потом не надо будет разочаровываться.

От затеи Доры, если честно, Алина особого результата не ждала. Потому что искренне считала, что никакое платье не поможет ей преобразиться настолько, что Димитрис увидит в ней женщину. Желанную женщину.

Ну потому что… Ей ведь всего двадцать лет, никакого женского опыта у нее не было — не считать же кошмар рабства таким. Она не умеет, не знает, как правильно вести себя с мужчиной, чтобы привлечь его внимание. Нет, не просто привлечь внимание — пробудить желание. Заинтересовать.

Так что внешнее преображение не поможет внутреннему.

Была уверена Алина.

Пока не увидела себя в зеркале.

А потом — себя же, но в глазах приближающегося Димитриса.

И там, в его глазах, она и утонула. И тонет до сих пор, с того момента, как они с Димкой сбежали из ресторана через полчаса после наступления Нового года, сбежали в его квартиру.

И вот уже три дня не выходят отсюда, забыв о работе, о друзьях, Димитрис — о семье. Не хотелось думать, что будет дальше, не хотелось ни с кем видеться, хотелось только одного — чтобы чудо единения сердец продолжалось.

Да, не только сердец, конечно же, но телесное наслаждение без душевного взаимопроникновения не было бы таким острым, таким всепоглощающим.

Впрочем, для Алины все было впервые, и ей могло показаться, что так бывает у всех и всегда. Но Димитрис считал иначе, и говорил об этом, и восхищался, и гордился, что стал первым у своей единственной и долгожданной, у своей любимой женщины.

Какое это, оказывается, сладкое слово — долгожданная!

И если ей, Алине, надо было пройти через ужас похищения, рабства, аукциона, разочарования в близких ради встречи с Димитрисом — пусть. Спасибо судьбе за это.

И спасибо Доре. Алине даже немного стыдно было, что она не нашла времени позвонить названой сестре, порадоваться, поблагодарить. Может, даже немного посекретничать, поделиться переполнявшими девушку эмоциями.

Но ничего, потом, все потом.

А сейчас — только он. Родной. Любимый. Желанный.

— Димка, кажется, я тебя люблю. — прошептала Алина в полураскрытые губы своего мужчины. — Только не смейся…

— Дурочка ты моя, — улыбнулся одними глазами Димитрис, — самая любимая в мире дурочка.

А потом губам обоих было уже не до разговоров…

Бернье откинулся на спинку кресла и отпил виски из стакана.

— Я, если честно, сомневался до последнего в успехе вашей затеи. Но там, в ресторане, увидев реакцию Димитриса на эту вашу девчонку, я мысленно поаплодировал. Отдельный респект вам, Дора.

— За что же? — сухо улыбнулась Дора.

— За превращение невзрачной девицы в с-ума-сойти-какую красотку. Даже меня проняло, да и старшие Кралидисы были, мягко говоря, фраппированы. Ну а о Димитрисе и говорить нечего. Он, по-моему, реально влюбился. Мгновенно.

— С чего вы взяли? — настроение Доры, в отличие от других двух заговорщиков, явно ухудшалось. — Ну пустил Димми слюну на красотку, ну затащил в койку, так этого и добивались.

— Что с тобой, Дора? — приподнял брови Николас. — Мы совсем не этого добивались, странно, что ты забыла, ведь это был твой план — женить Димитриса на этой русской, вернее, довести дело до свадьбы. И, судя по словам Сэма, наш план удался. Радоваться надо.

— Я просто не хочу радоваться раньше срока, — девушка постаралась вежливо улыбнуться. — Поэтому и настроена скептически к утверждению господина Бернье. Мне кажется, он выдает желаемое за действительное.

— Допустим, для меня женитьба Димитриса на вашей протеже никогда не была целью, — усмехнулся Бернье. — Меня больше интересует безопасный канал поставки наркотиков и оружия через пенсионерские круизы. И возможность свалить все на вашу девчонку в случае проблем с полицией. Что же касается моего мнения об отношении Димитриса к его ассистентке — оно основано на немаленьком жизненном опыте. Когда у мужчины так светятся глаза, когда он старается все время быть рядом, когда видит только ее, свою спутницу, не замечая никого вокруг — это не желание затащить красотку в койку, это любовь.

Дора резко поднялась со своего кресла, подошла к мини-бару, налила себе шампанского и отсалютовала бокалом:

— Тогда — за скорую свадьбу!

— За свадьбу, но, если честно, надеюсь, что не очень скорую, — отсалютовал в ответ Николас своим стаканом с виски.

— Что? — Дора нахмурилась и непонимающе посмотрела на отца.

— Не хотелось бы без причины лишаться такого надежного прикрытия. Ведь если мы разоблачим Нику до возможных проблем с полицией, потом нам, а в частности — Сэму, сложнее будет остаться не при делах.

— Да уж не хотелось бы, — вздохнул Бернье.

— Глупости! — фыркнула Дора. — Сделаете крайним Димитриса.

— Это не вариант, — Ифанидис допил виски и отставил стакан.

— Почему?

— Сложно подставить. И сам Димитрис не дурак, а уж отец его — тем более. Плюс адвокат у семейства Кралидисов ушлый, как бы нам самим не увязнуть. А вот за обманщицу-проститутку Нику Панайотис никто вписываться не станет. Так что искренне надеюсь, что до свадьбы у них дойдет — если вообще дойдет — очень нескоро.

— Вот за это — до дна! — воскликнул Бернье и немедленно исполнил. Затем повернулся к Ифанидису. — Кстати, не одолжишь мне на несколько дней твоего главного секьюрити?

— Агеластоса?

— Да. У меня кое-какие проблемы возникли во Франции, нужна помощь человека со стороны. Толкового и надежного. Этот твой Агеластос, насколько мне известно, именно такой?

— Такой, — усмехнулся Ифанидис. — Но увы, не получится.

— Почему? Ты его куда-то отправил?

— Нет, он сам отправился.

— В смысле?

— Отпуск взял, за свой счет. Сказал, хочет новогодние праздники впервые за много лет нормально отметить.

— У него что, женщина появилась? — фыркнула Дора. — На старости лет?

— Тоже мне, нашла старца! Алексу всего сорок пять лет, он еще жениться может и кучу детей настрогать. Если захочет, конечно.

— Жаль, — нахмурился Бернье. — Я на него рассчитывал. А когда вернется?

— Точно не скажу. Но мы договорились, что, как только Алекс мне понадобится, я его вызову.

— Отлично! — просиял француз. — Вызывай! А я в долгу не останусь.

— А тебе срочно надо? Пару дней подождешь? Алекс реально в отпуске много лет не был, пусть отдохнет.

— Жалостливый ты у меня, папуля, — проворчала Дора, направляясь к выходу из гостиной. — Ладно, мне пора. Надеюсь, Ника, наконец, на связь выйдет. Расспрошу, как у них дела.

— Вам сейчас пореже общаться следовало бы, — отметил Ифанидис. — Если Димитрис узнает, с кем дружит его возлюбленная…

— Не узнает, — взгляд Доры заледенел. — Не допущу.

Надо еще раз все проверить, чтобы соседей потом не подвести. Так, вода перекрыта, все электроприборы отключены от сети, холодильник вымыт и стоит открытый. Пустой, конечно же. Газ тоже перекрыт.

Ну, все. Второй комплект ключей — на полочку в прихожей, присесть «на дорожку», чтобы легким оказался путь.

Последний путь.

Страшно ли ей? Если честно — нет. Давно надо было это сделать, не трепыхаться, не просить помощи, не надеяться на чудо. А просто понять — у нее остался единственный близкий и по-настоящему родной человек, тот, кто всегда поддержит, кто любит, кто понимает, кто ее уже давно ждет. К кому и следовало уйти.

Алина.

Негромкая трель мобильного телефона заставила Светлану вздрогнуть, звонка она ни от кого не ждала. На дисплее высветилось фото Снежаны. Ну что же, поговорим напоследок.

Не поднимаясь с банкетки, Светлана ответила на звонок:

— Да, слушаю.

— Мам, я… — голос дочери дрожал, она явно не знала, как начать разговор.

— Все нормально, Снежана, — слабо улыбнулась Светлана. — Не переживай, я все понимаю. Твой папа был прав.

— Наверное. — Снежана всхлипнула. — Но мне… Мамочка, мне так плохо! Можно, я после работы приеду?

— Не надо, меня дома не будет. Мы с Иннокентием решили в ресторан сходить.

— Правда? — искренне обрадовалась дочь. — Ну и правильно! Надо баловать себя вкусненьким! Молодец твой Иннокентий! А мне он почему-то не нравился.

— Да, он такой, — усмехнулась Светлана. — Все делает правильно. Ладно, Снежана, я пойду, прилягу пока. Прощай. У тебя все будет хорошо.

— Маа-ам? — дочь что-то поняла, напряглась.

Но Светлана уже закончила разговор. Затем отключила телефон и положила его рядом с ключами. В момент отключения пошел какой-то вызов, но женщина не обратила внимания. Скорее всего, Снежана перезванивала.

Светлана в последний раз обвела взглядом прихожую и вышла, просто захлопнув за собой дверь.

Сегодня.

Самое плохое в жизни его любимой женщины завершится сегодня. Он сделал для этого все возможное.

Хотя нет, не все. Не вернул ей дочь. Их с Ланой общую дочь.

И даже не сообщил, что Алина жива. Рано еще, сначала надо помочь их девочке вырваться из сплетенной Ифанидисами паутины. Он сделает это после возвращения на Кипр, там ситуация пока терпит. Алина-Ника явно побаивается своего шефа, держится с ним сковано и отчужденно, ни о каком служебном романе и речи не идет. Алекс несколько дней наблюдал за дочерью, прикидывая, как ей помочь. И вообще — как с ней держаться, открыться или нет? Ведь тому, кто был, по сути, ее надсмотрщиком в рабстве, дочь вряд ли доверится.

Дочь… У него есть дочь!

Которая выросла без него. Носила чужую фамилию. Другого мужчину называла папой. Другой мужчина видел первые шаги его, Алекса, ребенка. Держал его девочку на руках, укладывал спать, ему она вплетала в волосы бантики и цепляла заколки. Он умилялся, глядя на очаровательную малышку в кудряшках…

Потому что родной отец этой малышки в кудряшках когда-то струсил.

Ладно, хватит хлестать себя по щекам. Ничего уже не исправить в прошлом, зато в настоящем — можно. И нужно.

Жизнь Алины более-менее наладилась, до опасного поворота было далеко, Ифанидисы затаились, и Алекс решил лететь в Россию, на месте разобраться, что там происходит. Он не мог поверить, что его Лана так легко могла принять смерть дочери, забыть о ней, променять на мужчину. Да, прошло больше двадцати лет, люди меняются, но…

Но не его Лана! Не его родной Олененок.

К тому же очень неспокойно было на душе, она, душа, рвалась туда, в Россию, к любимой, до сих пор любимой женщине. Беда с ней, большая беда, надо спешить, иначе…

Что иначе, Алекс не мог понять. Да он и своей маеты понять не мог, даже злился — что за бабская истерика? Это так внезапно свалившееся на него отцовство влияет? Разбередило старую, давно зажившую — как думал Алекс — рану.

Но злиться — непродуктивное занятие. Если что-то мешает нормальной жизни — реши проблему.

И Алекс улетел в Россию, отпросившись у Ифанидиса. Рвать с боссом окончательно он пока не решил, не видел смысла. Вытащить Алину и вернуть ее на Родину он сумеет, не привлекая к себе внимания. Что дальше? Время покажет. Если он будет нужен своим девочкам, он найдет способ быть рядом. Ну а если нет — зачем ломать свою устроенную, вполне комфортную и обеспеченную жизнь?

Разыскать Светлану большого труда не составило. И разобраться, что происходит в ее жизни — тоже. Что-что, а собирать информацию Алекс умел.

Страшный диагноз, предательство близких, тотальное одиночество…

Ох, как же трудно было сдерживаться, оставаться в стороне! Как хотелось изуродовать откормленную физиономию альфонса с труднопроизносимым именем Иннокентий! Отхлестать по щекам эгоистку Снежану! Ведь какая милая девчушка была, Алекс к ней искренне привязался. А выросла… Впрочем, вся в отца, такая же корыстная и бездушная. Сначала предала сестру, а теперь — мать. И крокодиловы слезы льет, типа раскаивается! Дрянь.

Ну да ладно, пусть живут, как хотят. Ему надо Лану спасать.

За много лет на службе у Ифанидиса на счету Алекса скопилась весьма внушительная сумма в евро, так что оплатить операцию Светланы он смог без проблем. Вчера к вечеру деньги поступили на счет израильской клиники, и сегодня ей должны позвонить.

А позвонили ему.

И сообщили, что телефон Светланы выключен, и не мог бы господин Агеластос связаться с госпожой Некрасовой и организовать ее приезд в Израиль? Это срочно, очень срочно! Время играет против госпожи Некрасовой!

Господин Агеластос пообещал сделать все возможное.

А сердце сжалось от дурного предчувствия. Ты что задумала, идиотка?!

— Скоро увидимся, солнышко мое родное, — Светлана ласково погладила Алину по щеке.

По мраморной щеке — Алина была изображена на памятнике в полный рост. Игорь расстарался, заказал шикарное надгробье. Откупился и вычеркнул из жизни, постарался забыть.

Могилу дочери, судя по цветам, навещала только Светлана. Или кто-то другой приходил без цветов, потому что в мраморной вазе стояли только те, что приносила мать.

Раньше этот мраморный пантеон, по сути — беседка из мрамора — немного напрягал Светлану, казался слишком пафосным для ее девочки. Позже она оценила возможность сидеть у могилы столько, сколько требует душа, не зависеть от погоды. Дождь ли, снег — все это теперь не мешало общению с дочерью, и Светлана порой несколько часов проводила здесь, делясь с Алиной наболевшим.

Осенью сидеть на мраморной лавке стало холодновато, и Светлана начала брать с собой плед и термос с горячим чаем. Могила Алины была немного в стороне от центральной аллеи кладбища, по периметру ее укрывала живая изгородь из туй, так что общению матери с дочерью никто не мешал.

И сегодня никто не помешает, тем более что перед Новым Годом посетителей на кладбище было, мягко говоря, немного. Предпраздничные хлопоты не оставляли места для тоски по ушедшим. Да и холодно, плюс накануне снега намело, а работники кладбища не спешили расчищать всю территорию, прогнали трактор только по центральной аллее, дальше — сами.

Сами так сами.

Ноги проваливались в снег выше колена, идти было тяжело, ботинки, не предназначенные для ходьбы по снежной целине, обиделись на столь бесцеремонное отношение и мстительно нагребли внутрь снега. Ага, получила, бестолочь! В другой раз будешь головой думать, и обувь более подходящую надевать! А сейчас — развернулась и марш домой, носки вон насквозь промокли, пальцы ног начинают неметь. Так и до воспаления легких недалеко, и обморожение…

Стоп! Ты куда прешься? Совсем с ума сошла? Тебе же сказано — возвращайся! Ну все. Приплыли.

Вернее, пришли.

В общем, когда Светлана добралась до могилы дочери, в ботинках ощутимо хлюпал растаявший снег. Но ее это не напрягало, простудиться не успеет. Улыбнулась мимолетно — надо же, какая ерунда в голову лезет. Она сюда пришла, чтобы остаться. Насовсем.

Будь мороз посильнее, она бы и попрощаться с дочерью не успела, а так — всего-то минус пять. Есть время поговорить, рассказать последние новости, объяснить свое решение, попросить, чтобы дочка встретила ее там, в конце сияющего тоннеля.

И Светлана говорила, говорила, говорила…

Плакала, не замечая, что постепенно слезы начинают замерзать на щеках — на поддающихся морозу щеках.

Ноги уже не чувствовала, руки тоже стали непослушными. Неудержимо потянуло в сон. Ну вот и все, кажется…

Светлана улыбнулась дочери:

— Солнышко, я иду к тебе…

Показалось, что Алина смотрит на мать с испугом, словно просит одуматься. Глупости, реально показалось, она ведь все объяснила дочери, Аленька умничка, она должна все понять, она…

Ой, а вот и она!

Светлана радостно улыбнулась, потянулась навстречу дочери, Алина была точно такой же, как в тот ужасный вечер — в том же платье, такая же красивая. Тянула руки навстречу матери, звала, трясла, кричала…

Почему-то мужским голосом. Смутно знакомым голосом, и акцент тоже знакомый:

— Олененок, не спи! Не смей засыпать, слышишь?! Не смей!!!

Олененок?

Но так называл ее только один человек…

Вспомнить, кто именно, Светлана не смогла, не успела — тьма победила.

— Не сходи с ума, Димми! — пренебрежительно усмехнулась Атанасия, явно не воспринимая слова сына всерьез. — Такое ощущение, что передо мной подросток после первого сексуального опыта.

— Правильное сравнение, — одобрительно кивнул Костас. — И весьма точное, если задуматься. Только мальчишка в пик буйства гормонов может принимать столь импульсивные и от этого откровенно глупые решения.

— И что же глупого в моем желании жениться на любимой девушке? — невозмутимо поинтересовался Димитрис.

— В скоропалительности этого решения, — сухо пояснила Атанасия.

— Но прежде всего — в личности твоей избранницы, — добавил Костас.

— А что не так с ее личностью? По-моему, очень красивая личность. Во всяком случае, мне нравится.

— Только клоунаду не надо устраивать, — поморщился отец. — Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Не спорю, твоя секретарша действительно очень хороша, неожиданно хороша. — Усмехнулся. — А ведь какой серой мышкой притворялась!

— И это как раз свидетельствует о том, что девица все заранее спланировала, — присоединилась к мужу Атанасия. — А также о том, что она прекрасно знает мужскую психологию. Ну а такое знание приобретается с опытом, большим опытом — если ты понимаешь, о чем я.

— Перестань, — настала очередь морщиться Димитрису. — Никакого опыта у Ники нет, поверь мне. Я, как мужчина…

— Ой, только не говори, что стал у нее первым! — фыркнула Атанасия.

— Хорошо, не скажу, — пожал плечами Димитрис. — Но для меня это было важным.

— Сын, — было заметно, что тема Костасу не особо приятна, но он продолжил, — ты же понимаешь, что операции по восстановлению девственности — не новость…

— Довольно! — спокойствие, так старательно удерживаемое Димитрисом, разлетелось вдребезги. Мужчина с шумом отодвинул стул и поднялся из-за стола — родители позвали его на воскресный обед. — Если не хотите со мной окончательно рассориться — больше ни одного плохого слова в адрес моей невесты!

— Димми, но ты же не всерьез… — а вот теперь Атанасия растерялась.

— Я очень серьезен, мама, — сухо треснул голосом Димитрис. — Серьезен, как никогда. Да, я понимаю, как это выглядит со стороны — мы с Никой вместе, по-настоящему вместе, всего десять дней, и еще рано…

— Не то слово! — Костас смотрел на сына с явным неодобрением. — И рано, и странно, и… Неправильно все это, Димитрис. Такое ощущение, что решил просто отомстить за то, что мы когда-то навязали тебе Дору Ифанидис.

— Отомстить?! Чем?

— Женитьбой на первой встречной.

— На первой встречной с сомнительной репутацией, — поддакнула мать. — Да, воспитывалась эта девица в хорошей греческой семье, но где она родилась и провела первые годы жизни? Кто ее настоящие родители? Чьи гены унаследуют мои внуки? Может, там болезни… Димитрис, не смей уходить, разговор не окончен!

Димитрис не ответил и на окрик матери не отреагировал. Он вообще больше не смотрел на родителей, молча вышел и вскоре под окнами послышался звук заработавшего двигателя.

Тишина, воцарившаяся в гостиной дома Кралидисов, раздраженно ждала, когда удалится и исчезнет и этот звук.

Удалился и исчез. Вот теперь все правильно, теперь тихо. И спокойно. Ну наслаждайтесь же, люди! Почему у вас лица такие перевернутые? Что опять не так?

— Что с ним не так? — повторила за тишиной Атанасия. — Взрослый ведь мужчина, а ведет себя, как капризный мальчишка. Надеюсь, вовремя опомнится.

— Боюсь, что не опомнится, случай безнадежный, — задумчиво произнес Костас.

— Нашел время для шуток!

— А я и не шучу. Наш сын, похоже, влюбился.

— Ну и что? В первый раз, что ли?

— Ты не поняла. Вернее, я не так выразился. Димитрис не влюбился, он полюбил. По-настоящему. Впервые в жизни.

— Надеюсь, ты ошибаешься…

Наверное, сейчас ему следовало злиться на родителей, снова и снова вспоминать, как они отреагировали на его слова, как пренебрежительно отзывались о его любимой, как пытались очернить и унизить Нику. Но он не мог злиться, не получалось — настолько солнечно все было сейчас в его жизни.

Солнечно, радостно, ярко, эмоционально насыщенно. Порой даже страшно становилось — вдруг ему всего лишь снится? И наступит утро, он проснется один, а его любимый Никушонок по-прежнему строгая, безликая, холодная Ника Панайотис, желанная не больше, чем манекен.

Но утро снова и снова заглядывало в окна его дома, и он просыпался, и млел от счастья, ощущая на своей щеке теплое дыхание его девочки.

Его, только его, родителям не стоило даже пытаться заразить его своим скепсисом. Да, он в курсе, что такое гименопластика, и даже была в его жизни такая «девственница», пытавшая таким вот способом превратить интрижку в что-то более серьезное. Но язык тела, интимную опытность операцией не удалить, как ни старайся.

И в том, что он стал у Ники первым, Димитрис ни секунды не сомневался. Да, все случилось очень быстро, в ту же новогоднюю ночь, но они оба меньше всего думали о том, что правильно, а что — нет. Они просто поняли тогда, в ресторане, посмотрев в глаза другу друга, поняли оба, сразу — это ты. Я ждал(а), я искал(а) тебя. Пусть не сразу узнал(а), не сразу понял(а), но это — ты.

И вот уже десять дней они вместе. Первое время практически не выходили из дома, потом все же пришлось вернуться в офис — Бернье один не справлялся.

Оказалось, что и работать теперь стало намного интереснее — когда вместе. Ника продолжала удивлять Димитриса своими способностями, она очень быстро училась, вникала во все нюансы, порой подсказывала смелые и толковые решения.

В общем, стала незаменимой. Во всех смыслах.

И Димитрис понял — именно с этой девушкой он хочет связать свою жизнь, сплести нити их судеб в единое целое, стать отцом ее детей. Чтобы дочери были похожи на маму, а сыновья… пусть тоже на маму, он не против.

Что? За десять дней невозможно узнать человека?

Ну, допустим, человека порой и за десять лет, и за двадцать, и за всю жизнь невозможно узнать, а вот понять для себя, хочешь ли ты быть рядом с этим человеком десять лет, двадцать или всю жизнь, вполне можно и за десять дней.

Прежде чем сделать Нике предложение, он решил сообщить о своем решении родителям, надеясь, что они обрадуются.

А получилось… То, что получилось.

Ничего, со временем они все поймут, они ведь умные. И добрые. И любят его. Они увидят, как их сын счастлив рядом с Никой, как он любит и как любим.

Да, любим, Димитрис чувствовал это, видел в глазах Ники. Любовь, нежность, страсть, радость, счастье — всю палитру чувств и эмоций. Правда, там, в ее глазах, в самой глубине, порой мелькало еще что-то, то ли грусть, то ли страх. А иногда казалось, что… стыд?

Да ну, глупости какие-то, хватит видеть то, чего нет. Ты просто не можешь поверить в свое счастье, в то, что все может быть так хорошо, вот и ищешь подсознательно (или все же сознательно?) подвох.

Так, сейчас надо заехать в ювелирный салон, забрать заказанное помолвочное кольцо и сегодня же вечером сделать Нике предложение.

— Как же я рада за тебя, сестренка! — в глазах Доры, прячущихся за стеклами очков, действительно сверкала радость.

Или это стекла бликовали на солнце, маскируя настоящие эмоции сидящей напротив девушки? И на самом деле в глазах названой сестры нет сияющего радостного тепла, там леденящий холод ненависти?

Алина встряхнула головой, отгоняя дурацкие в своей нелепости мысли. Откуда они вообще взялись? Как можно такое придумать?!

Ее Дора, ее милая смешная сестренка, искренняя и добрая, благодаря которой Алина нашла свою любовь, способна ненавидеть? И кого — ту, с кем так долго возилась, кому помогла начать новую жизнь, кого опекала и поддерживала!

Дура ты, Алина.

Вон, смотри, Дора даже расплакалась от счастья, отвернулась смущенно, сняла очки, промокает глаза, какое-то время так и сидит, отвернувшись. Делает вид, что любуется ухоженным парком, раскинувшимся внизу, под террасой ресторана, в котором они с Дорой встретились, чтобы вместе пообедать.

Снова пришлось ехать довольно далеко, чтобы не встретить никого из знакомых — Дора продолжала играть в шпионские игры, скрывая от всех их знакомство с Алиной… вернее, с Никой Панайотис, ассистенткой Димитриса Кралидиса.

Ну что же, если ей так хочется — пожалуйста, Алина не против. Зато отличный ресторанчик с великолепной кухней узнала, надо будет с Димкой сюда приехать.

Нет, ну какая же все-таки она славная, эта Дора! Как искренне радуется за названую сестричку! Алине даже стыдно немного, она ведь практически не вспоминала все эти дни о той, чьими усилиями они с Димкой теперь вместе. И сегодняшнюю встречу назначила, почти выпросила, Дора — потому что соскучилась.

А она, Алина — нет. Не успела. И теперь ей стыдно. Немножко — потому что негативные эмоции сейчас долго не удерживаются, плавятся в искрящемся счастье.

И ерунда про Дору и ее якобы ненависть тоже давно расплавилась, исчезла, забылась.

Официантка принесла заказ, Алине — запеченную форель, Доре — филе индейки под клюквенным соусом.

Алина с удовольствием вдохнула пряный аромат блюда — она всегда любила рыбу. И форель пахла чудесно, травами и специями. Но к горлу внезапно подкатил ком тошноты, Алина едва удержала его внутри. Зажала рот салфеткой и, опрокинув стул, выбежала из зала ресторана.

Дора криво усмехнулась, глядя ей вслед:

— Ну надо же! А ты шустрый, Димми. Что ж, так даже интересней.

Темно.

Жарко… Откройте окно — нечем дышать!

Почему так темно? Включите свет!

Голоса, я слышу, голоса, здесь точно кто-то есть! Но я не могу понять, о чем говорят, это не русский язык! Мне страшно…

Холодно, как же холодно… Но все равно не могу дышать, не закрывайте окно, дайте воздуха!

Я умерла? И все эти мучения — наказание за самоуправство? За то, что убила себя? А как же Алина? Где она? Я же к ней хотела!

Алина, доченька, где ты?!

— Алина… — еле слышно прошептали сухие губы женщины, лежавшей на специальной медицинской кровати, больше похожей на миниатюрный космический корабль.

Близкие и друзья вряд ли узнали бы в ней еще полгода назад красивую и ухоженную Светлану Некрасову. Сейчас на кровати лежала бледная до синевы, исхудавшая тень той самой Светланы, жизнь в которой поддерживалась только благодаря мерно попискивающей аппаратуре и капельнице.

Аппаратура, похоже, отреагировала на изменение состояния пациентки, дисциплинированно подала куда-то сигнал, потому что буквально через пару минут в палату реанимации торопливо вошел невысокий мужчина лет пятидесяти в униформе врача. Следом спешила медсестра, тараторя на иврите:

— Может, сбой аппаратуры? Но я побоялась сама проверять, ведь вы строго-настрого…

Врач нетерпеливо махнул рукой:

— Эстер, помолчи!

Проверил показания приборов, наклонился к пациентке, негромко позвал на русском языке:

— Светлана, вы меня слышите?

Никакой реакции. Медсестра разочаровано вздохнула:

— Все-таки сбой. Чуда не случилось. Так жаль!

И в этот момент веки пациентки дрогнули и медленно открылись. Взгляд пару мгновений не фокусировался, а потом Светлана посмотрела на склонившегося к ней мужчину и еле слышно прошелестела:

— Вы кто?

— Михаил Исаакович Соркин, ваш врач, — приветливо улыбнулся тот, перейдя на русский язык. — С возвращением, голубушка!

— Куда?

Говорить пока было очень трудно, слова цеплялись за связки, превращая голос в шелест. Да и соображать тоже толком не получалось, если честно.

— В жизнь, — в глазах доктора мелькнула укоризна. — Хотя вы сделали все возможное, чтобы с ней распрощаться. — Повернулся к медсестре, снова перешел на иврит. — Эстер, протокол лечения меняется, я откорректирую. А пока смени капельницу с физраствором.

— Я… Я не понимаю, что вы говорите, — Светлана обвела взглядом палату. — Где я?

— В Израиле. В моей клинике. Ваше состояние, наконец, удалось стабилизировать и теперь мы начинаем подготовку к операции по удалению опухоли.

В Израиле? Операция?! Этого не может быть! Они что, издеваются? Но зачем? Кому это надо? За что?

Светлана попыталась приподняться:

— Ничего не понимаю… Как я здесь оказалась? У меня же не было денег, я не смогла… Никто не помог… Я…

Воздух внезапно кончился, потемнело в глазах, аппаратура немедленно отреагировала тревожным ором.

Доктор кивнул медсестре, та торопливо ввела в катетер на руке пациентки лекарство, дыхание женщины постепенно нормализовалось, аппаратура прекратила орать, и через пару минут Светлана заснула.

Соркин занялся внесением корректив в медкарту, Эстер с восхищением наблюдала за ним, потом не выдержала:

— Вы все-таки гений! Эту русскую привезли сюда практически безнадежной — обморожение ног, воспаление легких, я вообще не понимаю, как тому человеку удалось ее быстро доставить из России сюда, к нам! Да еще в таком ужасном состоянии, она же нетранспортабельна была!

— Частный самолет с реанимационным оборудованием и бригадой врачей.

— Это ведь сумасшедшие деньги!

— Очевидно, наша пациентка очень дорога господину Агеластосу. Кстати, надо ему позвонить, обрадовать. — Доктор закончил вносить коррективы, проверил написанное, удовлетворенно кивнул и протянул планшет медсестре: — Ваша очередь, Эстер. Просмотрите назначения, подготовьте препараты.

Это было…

Алекс до сих пор не мог подобрать правильного определения своего состояния в тот день. Да он вообще, если честно, плохо помнил себя с момента, как осознал, почувствовал — сегодня он может потерять Лану навсегда. И не так, как в прошлый раз. Безвозвратно. И обратный отсчет уже пошел.

Он сразу поехал к ней домой, опасаясь того, что увидит. И все же надеясь, что успел.

Вскрыть квартиру отмычкой большого труда не составило, замки могли стать помехой только забывшим ключи хозяевам. А вот войти сразу Алекс не смог, задержался у порога на пару мгновений.

Приглушенная возня за соседней дверью — то ли кто-то собирался уходить, то ли просто подсматривал в дверной глазок — напомнила, что он не трепетная нимфа и повидал в своей жизни всякого. Так что хватит топтаться у порога чужой квартиры, вцепившись в хвост пытающейся сбежать надежде. Если Лана еще жива, твое промедление может оказаться фатальным. Ну а если…

Отфутболив неправильное «если» подальше, Алекс вошел и бесшумно закрыл за собой дверь. Позвал негромко:

— Лана!

Квартира угрюмо молчала.

Ну а как иначе, если в ней никого не было? И даже холодильник выключен. Кем или чем ей отвечать?

Алекс еще раз обошел квартиру, внимательнее присматриваясь к мелочам. Ну же, Олененок, ты должна была оставить хоть какую-то подсказку! Что ты задумала, где тебя искать?!

Алекс вздрогнул от негромкой трели смартфона, донесшейся из прихожей, поспешил на призыв и мысленно чертыхнулся — фиговый из тебя секьюрити, Агеластос, как ты умудрился не заметить лежащий на виду смартфон?

Трели не прекращались — звонивший был настойчив. Вернее, звонившая — с дисплея улыбалась Снежана. Алекс и сам не мог объяснить, почему он решил ответить на не имеющий к нему отношения звонок. Интуиция? Надежда? Отчаяние?

Но он ответил. Вернее, нажал на зеленый значок и сначала молча слушал взволнованный голос Снежаны:

— Мамочка? Наконец-то! Почему не отвечала, я тут с ума схожу! Твои слова в нашем последнем разговоре…

— Что она сказала? — напрягся Алекс.

— Кто это?! — вскрикнула Снежана. — Где мама? С ней все в порядке?

— Не знаю, Светланы дома нет, телефон и ключи она оставила в прихожей.

— Кто вы такой?!

— Друг твоей матери. Снежана, что она сказала, что тебя испугало?

Наверное, девушка и сама была на грани отчаяния, потому что расспрашивать собеседника дальше она не стала, ей надо было с кем-то разделить свою тревогу. Всхлипнула в трубку:

— Она сказала «прощай, все у тебя будет хорошо». И все. И больше на звонки не отвечала.

— Как давно это было?

— Не знаю. Мне показалось, что давно, но просто…

— Понял. Проверю по журналу звонков. А сейчас сосредоточься и подумай — куда могла пойти Лана в минуту отчаяния?

— Отчаяния? Вы… вы думаете, мама… А я… Из-за меня, все из-за меня! — Снежана явно была на грани срыва.

— Вы оба хороши, и ты, и отец твой. И сволочь этот, Иннокентий, — имя сволочи Алекс выговорил с трудом, акцент стал более явным.

Церемониться с девчонкой было некогда, ее следовало встряхнуть. Если пожалеть — рассопливится еще сильнее. А вот если разозлить — может и сработать. И Алекс продолжил жестко вколачивать гвозди обвинения:

— Ты предала мать ради квартиры, ради сытой жизни. Продала, по сути. Так же, как недавно продала сестру. Ты знала, что Алина жива, но никому не сказала. Хотя видела, как страдает мать. А когда боль твоей матери материализовалась опухолью, ты опять отстранилась. Хотя, если задуматься, в болезни Ланы виновата ты. Из-за тебя она умирает. Или уже умерла. Кем ты стала, Снежана? Из славной малышки ты превратилась в холодную расчетливую дрянь, которой плевать на мать, не говоря уже о сестре.

— Да кто вы такой?! — все-таки разозлил, прекратила ныть. — Какое право вы имеете меня осуждать?! Что вы вообще знаете о нашей семье? Матери никогда не было до меня дела, она только Алину любила!

— Врешь. Она тебя обожала, я видел. А ты ее предала.

— Нет! Она вечно с Алькой носилась, она и сейчас к ней помчалась, я уверена! И это вы врете, ничего вы не видели, вы иностранец, вы с акцентом говорите. Хотя… — девушка запнулась, а потом растеряно произнесла: — Дядя Алик?

Ответом ей были короткие гудки отбоя.

Алекс уже знал, где была похоронена неизвестная, посмертно получившая имя Алины Некрасовой. Как знал и то, что Светлана часто ездит туда.

Ты идиот, Агеластос. Ты мог бы и сам сообразить, что Олененок обязательно захочет попрощаться с дочерью.

Но оказалось, что Светлана приехала на кладбище не только ради прощания. Алекс едва не взвыл от отчаяния, когда увидел скрюченную фигурку возле пафосной могилы. Светлану почти замело снегом, и снег этот не таял…

А потом он заметил легкое облачко возле посиневших губ — она дышала!

Дальше он действовал на автопилоте, решительно и профессионально, порой — жестко, а иногда и бесцеремонно, заперев воющую от горя душу в самый дальний чулан.

На руках, бегом, донес умирающую женщину до своей машины, довез ее до ближайшей — по навигатору — больницы, где Светлане оказали первую помощь и временно стабилизировали. А потом был звонок в клинику Соркина, частный самолет и бригада врачей с лучшим оборудованием, документы на вывоз пациентки в Израиль, и все это он сумел организовать за несколько часов, периодически пинком отправляя истерящую — ты не успеешь, она умрет! — душу обратно в чулан.

Он успел. Довез Олененка живой. И по глазам Соркина понял, что надежды мало.

Но сомневаться он себе не позволил. Снял номер в гостинице рядом с клиникой и проводил рядом с мечущейся в бреду Светланой столько, сколько разрешал врач. Он держал ее за руку, он разговаривал с ней, напоминал о проведенных вместе днях, укорял за то, что скрыла от него беременность, рассказывал о злоключениях их дочери, обещал скоро привезти Алину сюда, к матери.

И каждый день надеялся, что вот-вот его Олененок откроет глаза, увидит его, удивится. Гадал — узнает ли? Но это — узнает или нет — было неважно, главное, чтобы открыла, чтобы вернулась.

Но проходили день за днем, состояние оставалось стабильно тяжелым.

А тут еще и Ифанидис начал звонить, настаивать на возвращении. Алекс тянул, сколько мог, но вчера босс наехал всерьез, дальше тянуть было опасно. Так можно и работы лишиться, а ему сейчас деньги особенно нужны. Его счет почти пуст, а Светлане после операции потребуется реабилитация. Да и жить где-то надо, с женой и дочерью.

В общем, Алекс был в аэропорту, когда ему позвонил доктор Соркин.

И впервые за много дней душа Алекса была выпущена из чулана.

Олененок возвращается!

Теперь все будет хорошо.

Две полоски.

В фильмах актрисы по-разному реагируют на постепенно проявляющиеся полосы теста на беременность — в зависимости от замысла сценариста и способностей актрисы. Ахают, заливаются слезами, радостно прыгают, злятся, швыряют тест в мусорку, торжественно упаковывают его же в коробочку и преподносят своему мужчине в качестве подарка. В кино мужчины-актеры, получив такой подарок, чаще всего старательно хлопочут лицом, изображая восторг и умиление.

В жизни… По-всякому бывает.

Алина нервно хихикнула, вспоминая, как смеялись они с Милкой, когда их одногруппница Дарина решила в строгом соответствии с рекомендациями сценаристов и писателей устроить сюрприз своему парню Игнату, он тоже учился в одной с девчатами группе.

Да что уж там, фантазия Дарьки оказалась намного богаче, до такого литераторы не додумались бы. Наверное.

В общем, тест с двумя полосками был старательно затолкан в пустотелый эклер, остальные, самолично выпеченные, хозяюшка Дарька начинила заварным кремом. И притащила гору пирожных на занятия, чтобы угостить все одногруппников по случаю…

А вот повод для угощения Дарина старательно держала в секрете, пообещав сказать, как только раздаст все пирожные. При этом Дарька многозначительно посматривала на Игната, но обожающий сладкое парень этого не замечал, все его внимание было сосредоточено на пухленьких аппетитных эклерчиках.

Ему Дарина вручила пирожное в последнюю очередь. И, смущенно глядя на парня, попросила не кусать, а бережно разломить пирожное. Но пока девушка произносила эту фразу, Игнат жадно вгрызся в эклер, откусив чуть ли не треть.

Вернее, попытался откусить, послышался хруст, затем — вопль, потом Игнат закашлялся, захрипел и схватился руками за горло, синея на глазах — пластиковый осколок попал в дыхательные пути.

К счастью, мама Дарины была врачом скорой помощи, поэтому прием Геймлиха перепуганной затейнице оказался знаком, и отца своего будущего ребенка она спасла. А спасенный сюрприза не оценил, обозвал Дарину тупой идиоткой, заставившей его есть обосс… испачканную мочой пластмассу, и пара тогда разругалась, как все думали, окончательно.

А через месяц те же все гуляли на веселой студенческой свадьбе.

Так, Алина, нашла что вспомнить! Все это было в другой жизни, та Алина Некрасова умерла, нет ее. И друзей ее нет. И семьи тоже, не нужна она им оказалась. Даже маме — вон как легко забыла, променяв на невнятного мужичка.

А ей сейчас мама так нужна…

Потому что она не знает, как быть дальше, что делать? Она даже не знает, рада или нет. Какая из нее мать, это же все из другой, взрослой жизни, к которой она не готова, она только учится быть взрослой, едва начала привыкать к новому имени и новой жизни, к своей самостоятельности.

К тому, что в этой жизни теперь есть Димка…

Но есть ли он? Вернее, будет ли он? Останется ли в ее жизни навсегда?

Небольшой кусок пластика с двумя подмигивающими полосками впервые с той сумасшедшей новогодней ночи заставил Алину задуматься о будущем. Будущем их с Димитрисом отношений.

Ну а если серьезно, то будущего у них как раз и нет. Семья Кралидисов не разрешит своему наследному принцу жениться на безродной девчонке, сироте из России. Но вдруг случится чудо, и они с Димкой получат родительское благословение — сама Алина не сможет начать семейную жизнь с вранья. И должна будет рассказать и о борделе, и о подделке документов, по которым она, между прочим, вообще проститутка Вероника Скворцова!

Само собой, после такой правды Димка и смотреть в ее сторону не захочет, и с работы она вылетит, и придется снова просит помощи у Ифанидисов. Они, конечно, очень милые, но и меру надо знать! Сколько можно сидеть у них на шее?

В общем, лучшим вариантом будет никому ничего не говорить и избавиться от беременности. Не думать о том, что сейчас в животе у нее зажглась крохотная жизнь, нет, это всего лишь новообразование, которое надо удалить, и как можно скорее!

Алина, зажав в ладони тест, медленно сползла по стенке на пол ванной и горько расплакалась, причитая сквозь всхлипы:

— Не могу! Не могу! Не могу!!!

Дверь ванной распахнулась, вбежал встревоженный Димитрис, упал перед плачущей девушкой на колени, обнял:

— Что случилось, маленькая моя?

Алина в запальчивости выкрикнула, пытаясь оттолкнуть мужчину:

— Убить нашего малыша не могу, понятно?!

Димитрис растеряно покачал головой:

— Прости, я не понимаю, что ты говоришь…

Алина перешла на греческий, на автомате, не соображая, эмоции все еще бушевали, не позволяя адекватности вернуться в рубку управления:

— Я не стану его убивать! Понятно? Не стану!

— Кого убивать, зачем? О чем ты вообще?

— Неважно! Тебя это не касается!

Алина рванулась, стремясь освободиться, и выронила тест. Попыталась схватить, но Димитрис опередил. Всмотрелся, поднял взгляд на притихшую девушку:

— Вот это меня не касается?

Алина упрямо отвернулась. Димитрис пару мгновений смотрел на нее, затем молча встал, положил тест на умывальник и вышел, не сказав больше ни слова.

Ну и ладно, ну и пусть. Может, так даже и лучше. Все равно…

Что именно ей все равно, Алина додумать не успела — вернулся Димитрис. Снова встал перед угрюмо сопящей девушкой на колени, протянул ей маленькую бархатную коробочку, улыбнулся:

— Я такой сценарий для нашего обручения придумал! Ресторан заказал, музыкантов пригласил, хотел, чтобы все красиво, но придется вот так — на полу, в ванной, просить одну заплаканную дурынду стать моей женой. И очень надеяться, что этот малыш, — кивок в сторону теста, — не будет у нас единственным. Я хочу от тебя много детей! Потому что я тебя люблю.

— Ты все понял?

— То, что с сегодняшнего дня моим шефом становится Бернье — понял. — Алексу все сложнее удавалось удерживать маску профессионального безразличия, но он пока справлялся. — Но меня это не устраивает.

— В смысле? — нахмурился Ифанидис. — Ты не подчиняешься приказу?

— Именно так.

— Папа, что он о себе возомнил?! — взвизгнула Дора. Она и так была очевидно на взводе, и поведение главного отцовского секьюрити стало спусковым крючком, копившиеся негативные эмоции понеслись на вентилятор. — Твой пес забыл, кто здесь хозяин?! Мало того, что не явился по первому свисту, так еще и подчиняться отказывается!

— Если ваша дочь продолжит меня оскорблять, — Алекс оставался невозмутимо-отстраненным, — я уйду. Не отсюда — вообще.

— Ну и катись! — все сильнее заводилась Дора. — На помойке сдохнешь, тварь неблагодарная! Да я…

— Дора, закрой рот! — раздраженно рявкнул Ифанидис, массируя виски. — У меня от твоих воплей голова заболела.

— Ты МНЕ рот затыкаешь?! — прошипела дочура. — Не этому уроду, а мне?

Алекс молча поднялся с кресла, в котором сидел, и направился к выходу. Догонять его Ифанидис не стал, пытаться удержать — тоже, ограничился коротким:

— Через час в офисе.

— И ты его не накажешь?! — снова перешла на ультразвук Дора. — Может, еще и прощения попросишь? На колени станешь?

— Заткнись!

Алекс усмехнулся и захлопнул за собой дверь, заглушая обезьяньи вопли наследницы Ифанидиса. Да уж, нервишки у Доры ни к черту стали, до его отъезда в Россию дочка босса поспокойнее была. Интересно, что произошло за время его отсутствия? Он ведь толком ничего разузнать не успел, из аэропорта сразу в дом Ифанидиса поехал.

Очень уж хотелось узнать причину, по которой он не смог увидеться с очнувшейся Ланой. Что за срочность такая, что там могло произойти?

А его, оказывается, решили по дружбе «одолжить» Бернье! Может, в иной ситуации Алекс воспринял бы это более спокойно, хотя все равно приятного мало, он ведь не раб на галерах. Но, будучи профессионалом, выполнил бы поручение босса.

В иной ситуации. Но не сейчас, когда решалась судьба его дочери. И уезжать с Кипра во Францию в планы Алекса не входило.

А вот узнать, что на самом деле сейчас происходит, как раз входило. В планы. Причем в ближайшие. Не зря же он прикрепил крохотного «жучка» к креслу, в котором сидел!

Алекс сел в свою машину и включил микрофон подслушивающего устройства.

— …себе позволяет! — о, боссова дочура продолжает истерить. — Что этот урод о себе возомнил? Решил, что незаменим?

— Дора, хватит орать, — устало произнес Ифанидис. — У меня реально голова раскалывается. Я вообще не понимаю, что с тобой происходит в последнее время, ты все чаще срываешься по пустякам.

— Ничего себе пустяк! — пусть на полтона, но ниже, похоже, барышня успокаивается. — Агеластос тебя практически послал! Нахамил!

— Не преувеличивай. Думаю, Алекс объяснил бы свои слова, не начни ты его оскорблять. И объяснит, но чуть позже и без тебя. А сейчас твоя очередь объяснять.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь. Ты сама не своя с момента сближения Димитриса и этой русской. Вместо того чтобы радоваться успеху нашей затеи, ты с каждым днем все мрачнее и стервозней. А ведь ты оказалась права — Димитрис, похоже, всерьез увлекся, мне сообщили, что видели его в ювелирном, выбирал помолвочное кольцо.

— Я знаю, что должна радоваться, — голос Доры словно выцвел, утратил краски эмоций. — Умом понимаю, но… — Хриплый, сорванный крик: — Но он не должен был влюбляться! Ни в кого! Никогда!

Истеричные рыдания, отодвинулось кресло — кто-то встал, затем звук льющейся в стакан воды и мягкий голос Ифанидиса:

— На, водички попей, успокойся. Я не думал, что ты все еще любишь этого мальчишку. Что ты вообще его любишь, что это был не каприз. Ты же сама предложила…

— Да, предложила, хотела унизить Кралидиса, причинить ему боль! Но не думала, что сначала будет так больно мне… Еще и ребенок…

— Какой ребенок?!

Алекс вздрогнул. Ребенок?

Поначалу зубы противно клацали о край стакана, но постепенно, с каждым глотком, прохладная вода успокаивала, охлаждала кипевшую в душе злость и обиду. Не смывала, нет, еще чего не хватало!

И злость, и обида, и ненависть — не враги, а помощники. Они не позволяют Доре разнюниться, расплыться в слезливое хныкающее желе, не способное на месть. Такому желе оставалось только рыдать над несбывшимся, строчить жалостливые посты в соцсетях, и максимум возможного негатива — проклинать обидчика там же. В виртуальном пространстве. Ну или лепить куколки вуду и протыкать их иголками, сопя от усердия.

Нет, такое развитие событий устроить не могло ни при каком раскладе. Человек, не просто обидевший — унизивший Дору Ифанидис, должен испытать на собственной смазливой шкуре все, что пережила она. В двойном размере.

Узнать, каково это — когда тебя в шаге от сбывшейся мечты, на вершине блаженства подлым пинком сбрасывают вниз. И ты летишь, обдирая в кровь душу о камни разочарования, боли, обиды, гнева. И падаешь, с размаху, в болото издевок, унижения, глумления, нарочитого сочувствия с хихиканьем за спиной.

Ты обязан оказаться в этом болоте, Димитрис Кралидис!

И если она, Дора, сумела выбраться из трясины, то ты должен в ней утонуть. Тебя надо не просто унизить — растоптать. Чтобы твоя душа выгорела, оставив лишь холодную, лишенную способности чувствовать оболочку.

План мести, придуманный Дорой, на удивление быстро претворялся в жизнь, да еще и с внезапным бонусом — беременностью. Тот самый двойной размер мести, мало того, что в шлюху влюбился, так еще и ребенка ей заделал! Ребенок от шлюхи, унижение в квадрате.

Хотя…

Идея, гадюкой проскользнувшая в воспаленный разум Доры Ифанидис, отправила боль и обиду, чувства, в общем-то, объяснимые для влюбленной и отвергнутой девушки, в темный и пыльный чулан. Пусть пока там полежат, не путаются под ногами, не мешают ненависти стать лидером.

В общем, пустой стакан вернула отцу успокоившаяся, полностью контролирующая свои эмоции особь.

— Обыкновенный ребенок, папа. Кажется, наша подсадная уточка забеременела.

— Кажется? — Ифанидис вопросительно приподнял брови, машинально вращая стакана в руках.

— Точно, по-моему, и сама русская не знает. А может, уже и знает, — усмехнулась Дора, — три дня с нашей с ней встречи прошло. Если ее все это время так же штормило, как там, в ресторане, тут и тупая сообразила бы сходить в аптеку и купить тест на беременность. Надо ей позвонить, расспросить милую сестричку. Надеюсь, мое предположение окажется верным.

— Надеешься? Нам-то что с этого?

— Вам с Бернье — ничего, а вот мне… — Дора хищно прищурилась. — Я смогу еще больнее ударить красавчика Димми.

— Чем же? Тем, что его первенец, его принц будет сыном шлюхи?

— Нет. Тем, что его обожаемая, его ненаглядная Ника трахалась не только с ним, пока Димми млел от любви. Контрольный выстрел, так сказать.

— Ты имеешь в виду… — Ифанидис рассмеялся и шутливо поаплодировал. — Браво! Моя девочка, моя. — Налил вина в бокалы, один протянул дочери, второй взял сам. — Я смогу сделать так, что при установлении отцовства результат экспертизы ДНК будет правильным.

— И покажет, что Димитрис Кралидис никакого отношения к ребенку русской шлюхи не имеет! — расплылась в довольной улыбке Дора.

— Но тогда придется дождаться рождения ребенка, а свадьба, которую ты намеревалась сорвать, явно будет намного раньше. Или ты не уверена, что Димитрис женится на Нике?

— Женится, папа, обязательно женится, — пренебрежительно фыркнула Дора. — Димми у нас порядочный, не позволит своему ребенку расти без отца. Что же касается ДНК-теста — его можно и с нерожденным ребенком сделать.

— Давай все же подождем до родов, уж очень не хочется терять такое прикрытие нашего с Бернье бизнеса. Обещаю, что свадьба Димитриса и его русской шлюхи состоится уже после появления на свет их отпрыска.

Два бокала звонко отсалютовали очередному проявлению человеческой подлости. Им, хрустально-прозрачным, чистым по сути своей, было противно находиться в руках настолько мерзких душой людишек. Хотелось поскорее спрятаться в посудомоечную машину, чтобы верная помощница смыла с бокалов налипшую ментальную грязь.

Ну какие же уроды все-таки! Особенно дочурка, по изощренности ума папеньку уже далеко позади оставила, цветочек душистый.

Нет, не душистый. Удушливый.

Впервые за много лет Алекс чувствовал, что все глубже и глубже погружается в омут слепящей ярости. Туда, где разума нет, где правят бал эмоции, где о последствиях не думают, где все подчинено одному желанию — наказать, здесь и сейчас, немедленно, и плевать, что будет дальше.

В юности с ним бывало такое, и ничем хорошим это ни разу не закончилось. Для него в первую очередь. Но тогда он и отвечал только за себя.

А сейчас зона его ответственности неизмеримо больше, у него появилась семья. Лана-Олененок, их дочка, а теперь, возможно, и внук!

Как это странно — внук. Или внучка… Это ведь обычно у стариков бывает, а ему сорок пять, он еще толком и не жил…

Вернее, последние двадцать лет, потеряв любимую женщину, толком не жил. Просто существовал, на автопилоте, выполняя порученную работу. Совсем уж бездушным и жестоким он не был, но и комплексами по поводу службы у криминального босса Алекс не страдал. Тем более что Ифанидис знал — свой моральный кодекс у начальника его службы безопасности имелся, и лучше для всех, чтобы порученные задания не противоречили этому кодексу. Насилие, убийства, пытки, все, что связано с наркотиками — привлечь к такому Алекса Агеластоса стало бы весьма рискованным решением. В лучшем случае он бы просто ушел, уволился. В худшем… Ифанидис не хотел знать, что будет в худшем, но приблизительно представить мог.

К тому же для грязных дел исполнителей хватало, а вот другого такого же преданного и профессионального охранника найти трудно.

И двадцать лет они прекрасно сосуществовали — Николас Ифанидис и его главный секьюрити. Правда, по мере взросления дочери босса служба становилась для Алекса все менее комфортной, уж очень наглой и избалованной росла наследница. А папаша потакал всем прихотям, вместо того чтобы выпороть хорошенько.

Но пока выходки Доры не касались Алекса лично, он не вмешивался в забавы молодой гиены, просто старался держаться от нее подальше. План мести мальчишке Кралидису коробил, конечно, но, поскольку ничего очень уж криминального в нем не было, калечить и убивать никого не собирались, Алекс нехотя, но выполнял поручения босса.

Пока не узнал, что орудием мести, пешкой в игре упырей Ифанидисов стала его дочь.

И сейчас, слушая их разговор, Алекс большее всего на свете хотел вернуться туда, где паук с паучихой плели свою паутину, и сжечь все и всех к чертовой матери. Ярость бушевала в груди, нарастала, мелькала перед глазами белыми всполохами, еще чуть-чуть, и он на себе узнает, что такое амок.

Вернее, узнают Ифанидисы.

Твари.

Звонко тренькнули бокалы, твари радовались, твари предвкушали.

Ярость, утробно чавкнув, сомкнулась над головой Алекса, унося остатки здравого смысла. Он распахнул дверцу машины, на ходу вытаскивая пистолет из наплечной кобуры, но какой-то странный звук ввинтился в кипящую смолу гнева, расплескивая его по углам сознания. Равномерный, мелодичный, настойчивый, не позволяющий смоле снова сомкнуться.

Алекс раздраженно дернул головой — звук мешал и ему, разбираться, что это зудит, было некогда. Он хотел захлопнуть дверцу, чтобы не слышать, но на периферии сознания уже немного прояснилось, и здравый смысл неимоверным усилием прорвался сквозь ярость и мстительно отвесил Алексу вразумляющий пендель.

Сработало.

Дошло.

Дошло, что раздражающий звук — трель смартфона. И пытается дозвониться доктор Соркин, а это важно. Очень важно!

Алекс наклонился, торопливо выхватил смартфон из подставки, заговорил, подсознательно отметив еще какой-то странный, жужжащий звук, причем сверху — словно огромный шмель завис над головой:

— Да, слушаю! Простите, Михаил Исаакович, что не сразу ответил. Со Светланой, надеюсь, все в порядке? Без ухудшения?

В динамике что-то зашуршало, послышался странный звук, похожий на судорожный всхлип, а потом еле слышный, дрожащий женский голос:

— Алёша?!

В этот раз вернуться в реальность оказалось чуть легче. Может быть потому, что под воздействием лекарства она провалилась в темноту, где не было ни холода, ни палящего зноя, ни боли. Ничего. Просто темно. Темно и тихо.

И оказалось, что это не так уж плохо — когда просто темно и тихо. И можно укутаться в тихую мягкую темноту, спрятаться в ней от проблем, забыть обо всем и крепко уснуть, давая отдых измученным душе и телу.

Сколько она отсутствовала в реальности на этот раз, Светлана не знала. Несколько часов? Несколько дней? Впрочем, это было не так уж важно на фоне того, что проснуться удалось довольно легко, и дышать получалось намного лучше, и соображать — тоже.

Первым приветом из реальности было равномерное попискивание, деловое такое, и совершенно точно не живое — не мышиное. Явно работала какая-то аппаратура. В горле саднило, кажется, не так давно там была какая-то трубка.

Светлана медленно открыла глаза, осмотрелась. Ага, а вот и источник писка — медицинская аппаратура, подключенная к… К ней? И похожая на колодезного журавля капельница — к ней?

Что происходит вообще? Где она, что случилось?

А в следующее мгновение Светлану накрыло лавиной воспоминаний. И под тяжестью этой лавины снова стало трудно дышать, но в этот раз она справилась сама. К моменту появления встревоженной медсестры воздух снова беспрепятственно проходил в легкие, насыщая кровь кислородом и проясняя разум.

И говорить уже получалось почти нормально, без сиплого клекота. Но тихо. Почти неслышно:

— Как я сюда попала?

Медсестра виновато улыбнулась и что-то произнесла на иврите. Светлана повторила вопрос на английском, и снова безрезультатно. Медсестра проверила показания приборов, поменяла капельницу и торопливо вышла, жестом попросив пациентку немного подождать.

Подождать пришлось все же довольно много, так, во всяком случае, показалось Светлане. Она даже вздремнуть успела, разбудило легкое прикосновение к руке — все та же медсестра вводила через катетер какое-то лекарство. Рядом с ней стоял невысокий плотный мужчина, просматривал что-то на планшете. Светлана вспомнила — это ее лечащий врач. Как же его зовут? Он ведь представился в прошлый раз. Кажется…

— Михаил Исаакович?

— Здравствуйте, голубушка! — просиял доктор. — Какая же вы умница!

— Я?!

— Вы, моя золотая, вы! Посмотрите сюда! Нет, вы посмотрите сюда! — потряс в воздухе планшетом. — Все показатели крови улучшаются, причем с большой скоростью! Это невероятно — с учетом состояния, в котором вас сюда доставили! Кстати, об этом, — нахмурился, укоризненно покачал головой. — Что же вы так, голубушка? Довести себя до обморожения и воспаления легких, да еще с вашим диагнозом! Вам следовало перед операцией беречь себя, как хрустальную вазу, а вы? Гуляете по морозу!

— Доктор, погодите! — Светлана страдальчески поморщилась. — Я ничего не понимаю!

— Я плохо говорю по-русски? — озадачено поднял брови Соркин.

— Говорите вы хорошо, не понимаю я другого — как я вообще здесь оказалась? О какой операции может идти речь, если денег на нее я не нашла?

— Вы не нашли, кто-то другой — нашел, — улыбнулся врач. — Вся сумма была переведена на счет клиники, и я немедленно попытался с вами связаться, но вы не брали трубку. Ну а потом вас привезли почти мертвую.

— Кто привез? Откуда пришли деньги? У меня никого не осталось, я одна… — слезы, предательские слезы, горячими ручейками устремились к подушке, Светлана отвернулась, пытаясь их скрыть.

Соркин улыбнулся и ласково похлопал пациентку по руке:

— Ну что вы такое говорите, милая моя! Одна! Это же надо такое придумать! Всем бы такое одиночество! Когда ради кого-то человек совершает невозможное, меньше чем за сутки доставляя этого кого-то из России в Израиль, минуя все бюрократические препоны, да еще и в сопровождении бригады врачей! Это в наше-то сложное время! А потом сутками проводит у кровати кого-то, ожидая возвращения этого кого-то! И это я не говорю об оплаченной им операции!

— Я… Вы меня разыгрываете, да? Зачем? Что я вам сделала? — недоумение постепенно вытеснялось злостью, потому что слова доктора казались Светлане издевкой.

Не было в ее жизни такого человека, не было и быть не могло! Такое только в кино да в книгах возможно, но уж точно не жизни. Не в ее жизни…

— Разыгрываю?! — возмущенно поджал губы Соркин. — Окей, сами с ним поговорите.

Достал из кармана смартфон, набрал номер, приложил аппарат к уху Светланы. Долго шли длинные гудки, а потом…

Потом мужской голос взволнованно заговорил по-русски, спрашивая о ней, о Светлане. Заговорил с акцентом, но почти чисто, не так, как раньше, когда знал всего несколько фраз и произносил их так забавно, что маленькая Снежана весело смеялась, а самый любимый в мире мужчина подхватывал малышку на руки и нарочито хмурил брови, и подбрасывал, и ловил, и шутливо ругался, а она, Светлана, таяла от счастья и любви.

Но… это было так давно, в прошлой жизни. И… Он же струсил тогда, отказался, предал! Это не мог быть он!

Светлана буквально выдохнула в трубку:

— Алёша?

Поток слов прервался, в динамик смартфона просочилась тишина. Но задержалась там ненадолго, ее быстро вытеснило радостное:

— Лана, Олененок мой родной, ты очнулась! Теперь все будет хорошо! Ты должна знать, что… — пауза, чертыхнулся, торопливое — Я перезвоню!

А потом в динамике что-то жутко грохнуло и связь оборвалась.

Удобная все же штука — дроны. А он ведь до недавнего времени всерьез их не воспринимал, считая игрушками.

Но потом оказалось, что с помощью этих игрушек можно подсматривать, отслеживать, добывать компромат, ну и вишенка на торте — убивать. Прицепить к дрону портативное взрывное устройство и отправить «подарочек» тому, кто заслужил.

И, что самое приятное, можно лично наблюдать за «доставкой», наслаждаясь своей властью. Властью распоряжаться чужой жизнью, оставаясь при этом вдалеке от места событий и вне подозрений.

Вот как сейчас — удобно устроившись в мягком кресле, потягивая элитный коньячок, наблюдать, как наглец, посмевший поднять руку на него, Сола Козицки, доживает последние минуты, не зная об этом.

Мало того, что помешал ему, Солу, получить желаемое — причем дважды, так еще и избил! Да, после экспромтом организованной западни Агеластос все же попал в больницу, но ведь не сдох же! И девку успел боссу передать, а с Ифанидисом связываться себе дороже. Вот если бы удалось тогда перехватить по дороге, еще был бы шанс заполучить красотку и наиграться с ней вволю. А потом избавиться от тела, и никто ничего не доказал бы.

Ну да ладно, черт с ней, с девчонкой, не эта, так другая. А вот прощать Агеластосу его наглость Сол Козицки не станет, это вредно для репутации.

Давно бы разобрался с этим псом Ифанидиса, но Агеластос куда-то уехал и появился только сегодня. Прилетел из Израиля и прямо из аэропорта отправился домой к шефу — отследили его телефон.

И вскоре в воздух поднялся дрон-камикадзе со взрывчаткой и старательно потащил смертельный груз к заданной цели. Изображение с его камеры было выведено на экран компьютерного монитора — Солу хотелось наблюдать за происходящим в мельчайших деталях.

Когда дрон подлетел к дому Ифанидиса, в машине Алекса было пусто.

— Инструкции от шефа получает, — хмыкнул Козицки.

— Не хотелось бы долго держать коптер над машиной, — несмело произнес оператор дрона. — Могут заметить.

— Ну так отведи его пока немного в сторону, покружи над местностью. Только не над поместьем Ифанидиса.

— Само собой, — рискнул улыбнуться оператор, уводя дрон в сторону горного склона.

— Эй-эй, не увлекайся, потеряешь цель — пожалеешь! — нахмурился Козицки, наблюдая, как уходит из зоны видимости автомобиль его врага.

Оператор ничего не ответил, за него говорило изображение на мониторе — дрон кружил над безлюдным склоном, опускаясь ниже, снова взмывая, автомобиль Агеластоса оказывался то справа, то слева, то наверху, то внизу изображения на мониторе, но не исчезал ни на секунду.

Козицки лениво наблюдал за виражами коптера, время от времени прикладываясь к стакану с виски. И, кажется, даже сидя вздремнул, потому что возглас оператора:

— Возвращается!

Заставил Сола вздрогнуть и пролить виски на брюки. Он поставил стакан на стол и раздраженно гавкнул:

— Чего ты орешь?

— Извините, — втянул голову в плечи оператор, направляя коптер обратно к дому Ифанидиса.

Козицки возбужденно засопел, наблюдая, как его враг садится в машину. Дрон, старательно жужжа четырьмя моторчиками, завис сверху, готовый атаковать. Оператор вопросительно посмотрел на босса, Сол приподнял ладонь:

— Ждем, пусть отъедет. Если подорвать его прямо возле дома Ифанидиса, взбесится хозяин, а это лишние хлопоты.

Но уезжать Агеластос не спешил, почему-то сидел в машине.

— Какого черта?! — начал закипать Козицки. — Почему он медлит?

— Господин Козицки, надо уводить дрон, нас, кажется, засекли — напрягся оператор, указывая в угол экрана.

Где человек в униформе секьюрити смотрел вверх, прямо на коптер, и что-то говорил в рацию.

В этот момент Агеластос вышел из машины, разговаривая по телефону. Вот его лицо буквально засветилось от радости, что окончательно взбесило и без того раздраженного жирдяя. Изображение стало уменьшаться — коптер уходил вверх.

— Ты что делаешь?! — взревел Козицки. — Взорви его!

— Но как же… — растерялся оператор. — Вы же сами сказали, что Ифанидис…

— К черту Ифанидиса! Радуется он! Сдохни, тварь!

И в следующее мгновение Сол вырвал из рук обалдевшего оператора пульт управления дроном и направил жужжащую смерть вниз, к машине.

Картина на экране сменилась рябью помех.

Светлана еще несколько мгновений слушала захлебывающийся икотой отбоя смартфон доктора, боясь поверить, что это был не сон. Растеряно посмотрела на Соркина:

— Алекс?

— Что — Алекс? — улыбнулся доктор.

— Его ведь зовут Алекс?

— Господина Агеластоса? Да, его зовут Алекс.

— И он… — Светлана слабо пошевелила кистью, обозначив свою палату. — Это все он? Благодаря ему я здесь?

— О чем я вам и толкую, голубушка! — всплеснул руками Михаил Исаакович. — А вы вздумали обвинить доктора Соркина в том, что он розыгрышами балуется! Ай-яй-яй!

— Извините, — немедленно смутилась Светлана. — Просто я не думала…

— А вот это правда, — укоризненно покачал головой Соркин. — Не думали, когда довели себя до такого состояния. Но, надеюсь, впредь подобного больше не повторится. У нас с вами впереди очень сложный путь, операция предстоит тяжелая, и очень важен ваш настрой — победный он или пораженческий. Хотите ли вы бороться или уже сдались? На второе намекает ваше недавнее…

— Не надо! — твердо произнесла Светлана. — То, что было, больше не повторится. Я хочу жить, доктор. Я буду бороться. Потому что я больше не одна, у меня снова есть Алекс. Он в меня верит. И я не могу его подвести.

— Вот и чудненько, вот и славненько, — пробормотал доктор, вернувшийся к прерванному просмотру показателей состояния недоверчивой пациентки. — Так, что тут у нас еще… Ага, так, так… Ну что же, — передал планшет медсестре и улыбнулся Светлане, — думаю, больше тянуть не стоит, мы с вами и так уже подзадержались. Завтра утром буду ждать вас, голубушка, в операционной.

— А… Алекс? Он будет рядом? Он придет?

— Если сможет — обязательно придет, — добродушно усмехнулся Соркин. — Но его, насколько мне известно, срочно вызвали по работе, так что, если вдруг не может приехать — все равно будет на связи.

— А вы дадите нам поговорить?

— Ну куда ж я денусь! Все, отдыхайте, вам надо набираться сил, — похлопал Светлану по руке, повернулся к медсестре и перешел на иврит: — Эстер, добавьте в капельницу успокоительное. Волнение, пусть и радостное, все равно волнение, будет ждать звонка господина Агеластоса, нервничать, а нам это ни к чему. Пусть выспится перед операцией.

— А если господин Агеластос позвонит?

— Я ему все объясню. Он поймет.

Разговаривая на ходу, врач и медсестра вышли. Светлана этого даже не заметила, мысли и эмоции суетились, переплетались, запутывались, создавая классический, образцово-показательный сумбур. Радостный.

Как, почему, откуда, ведь столько лет, наша дочь…

Алекс, у нас с тобой дочь!

Была…

Радостный сумбур начал покрываться черными пятнами, съеживаться, тускнеть. Нет, не сейчас! Не надо! Алинка не одобрила бы. Есть радость, и есть горе. И не надо их смешивать. Потом они с Алексом вместе придут на могилу дочери и разделят горе пополам.

А для того, чтобы было это «потом», ей надо справиться с «сейчас».

Продолжение следует