В 1759 году в «Теории нравственных чувств» Адама Смита прозвучала мысль о том, что, поскольку формирующееся торговое общество порождало все большее количество сделок между незнакомыми людьми, это должно было повысить нравственность населения. Поскольку в присутствии родных и друзей мы ведем себя плохо чаще, чем в обществе незнакомых людей, Смит утверждал, что старый мир, построенный на интимных локальных и личных отношениях, не может обеспечить такую же дисциплину, сдержанность и моральную чистоту, как взаимодействие с незнакомцами. Признавая, что растущая мобильность и сложность коммерческого общения разрушают эмоциональные связи между людьми и сообществами, он надеялся, что собственный интерес (наше желание быть в глазах незнакомцев такими, какими мы хотели бы видеть себя) станет более эффективным источником морального осуждения. Новое коммерческое общество незнакомцев, которое Смит представил себе в 1759 году, было исключением, а не правилом; оно существовало лишь в ограниченном числе мест и форм торговли, как это было с горечью отмечено в «Богатстве народов» почти 20 лет спустя.

К концу XIX века отцы-основатели социологии – Дюркгейм, Зиммель, Тони и Вебер – считали, что жизнь в обществе чужаков является определяющей чертой современного состояния. Все они по-разному связывали современность с аналогичными процессами социальной дифференциации, которые увеличивали сложность общества. Рост индивидуализма, мобильность и урбанизация, по их мнению, привели к созданию современного общества незнакомцев, характеризующегося анонимностью и аномией. Хотя ни один из интерпретаторов социальных условий современности не был британцем, в этой главе мы увидим, что Смит был прав, когда определил, что новое общество чужаков начало зарождаться в Великобритании в середине XVIII века. Однако вместо того, чтобы указывать на новые типы коммерческих отношений или на процесс индустриализации, я предполагаю, что именно быстрый и устойчивый рост населения, которое становилось все более мобильным (на достаточно протяженные расстояния) и городским по форме, создал общество незнакомцев к середине XIX века. Хотя социологи континентальной Европы не теоретизировали о современном характере этого социального состояния до конца XIX века, их предшественники в Великобритании десятилетиями занимались исследованием множества новых социальных проблем, порожденных им, или пытались каталогизировать чужаков по узнаваемым социальным типам.

Священник Томас Мальтус доказал, что одним из главных аргументов в пользу того, что Великобритания стала первым современным обществом, была ее способность поддерживать быстрый рост населения. В своих работах конца XVIII – начала

XIX века Мальтус выявил структурирующий «принцип народонаселения», от которого страдали все общества в истории человечества: рост населения всегда будет опережать предложение продовольствия и сдерживаться нищетой, болезнями и голодом. Однако уже через несколько десятилетий после его смерти в 1838 году стало очевидно, что Великобритания избежала так называемой мальтузианской ловушки и смогла поддерживать численность населения, которая фактически удвоилась в течение первой половины XIX века и с тех пор никогда не прекращала расти.

Таблица 1

Население Великобритании (млн)

Источник: [Mitchell 1988].

В течение XVII века население Англии и Уэльса росло и падало в соответствии с мальтузианской моделью, достигнув пика в 5,3 миллиона в 1656 году, а затем сократившись до 4,9 миллиона в 1686 году. Все изменилось в XVIII веке, когда, даже без присоединения Шотландии (1707) и Ирландии (1801), население значительно увеличилось, а вместе с ним удвоилось в каждой половине столетия (см. таблицу 1). Если бы Мальтус был встревожен темпами роста населения в конце XVIII века, он бы пришел в ужас от того, что население нового Соединенного Королевства с 1801 по 1851 год почти удвоилось: с 15,6 до 27,4 миллиона (несмотря на голод в Ирландии, из-за которого ее растущее население сократилось на 1,6 миллиона по сравнению с показателями 1841 года). Во второй половине XIX века темпы роста практически не снижались; к 1901 году население достигло 41,5 миллиона человек. За полтора века население Великобритании увеличилось в четыре раза.

Как это произошло и почему это случилось в первую очередь в Великобритании, волнует историков и демографов уже два столетия. Современная ортодоксия отражает труды Кембриджской группы по истории народонаселения и преуменьшает достижения в области общественного здравоохранения и эпидемиологии, утверждая, что уровень смертности снижался медленно (ожидаемая продолжительность жизни при рождении выросла с 31,8 до 41,3 в период с 1686 по 1871 год, а затем увеличилась до 69,2 к 1950 году), а общий коэффициент репродуктивности (то есть количество дочерей у женщины) лишь незначительно вырос с 2,17 до 2,54 в период с 1688 по 1871 год. Вместо этого, переработав более поздние аргументы Мальтуса, кембриджские исторические демографы утверждают, что семьи благоразумно адаптировали свой размер в зависимости от уровня заработной платы: так, возраст вступления в брак для женщин снизился с 25 до 22 лет в период с 1700 по 1850 год, а среднее количество детей в семье выросло с 5,7 до 6,2 в период с 1771 по 1831 год. Однако вопрос о том, был ли расчет затрат и выгод, связанных с рождением детей, так сильно привязан к уровню заработной платы, представляется спорным. Из дебатов о повышении уровня жизни британцев в период индустриализации мы знаем, что долгосрочные макроизмерения доходов искажаются не только краткосрочными экономическими колебаниями, но и глубокими географическими, профессиональными и гендерными различиями, а также четкими региональными особенностями в сфере расходов на питание и аренду [Feinstein 1998: 625–658; Griffin 2010: глава 9]. Таким образом, если численность населения росла и падала только в соответствии с чисто экономическими расчетами, то мы по-прежнему не можем объяснить феноменальный рост или относительную стагнацию преимущественно сельских жителей России и Франции в XIX веке.

Причины так называемого демографического перехода Великобритании к снижению темпов роста населения с конца XIX века дают более точное объяснение того, как семьи делали благоразумные расчеты относительно своей численности. В связи с тем, что введение обязательного школьного образования не позволяло детям зарабатывать на жизнь в качестве наемных работников, усиление государственного регулирования воспитания детей снижало престиж родительства, а улучшение здоровья населения снижало уровень младенческой смертности, люди позже вступали в брак и рожали меньше детей. Среднее число детей, рожденных замужней женщиной, резко сократилось с шести до чуть более двух за весь XIX век. Оказывается, Мальтус мог ошибаться в том, что рост населения неустойчив, но он был прав в том, что ключ к его успешному регулированию лежит в культуре, преодолевающей биологию и позволяющей семьям планировать или пытаться регулировать свою численность с помощью сексуального воздержания и отказа от полового акта. Благодаря определяющей роли культуры в этом процессе общий евро-американский путь быстрого роста и стабилизации скрывал тонкие национальные колебания, причины которых зависели от конкретной местности [Szreter 1996; Livi Bacci 2007: глава 4]. С этой точки зрения основания для быстрого и устойчивого роста населения Великобритании вполне могли быть не единичными, а множественными и корениться в новых культурных представлениях о семье и ребенке в той же степени, что и в уровне заработной платы, улучшении производительности сельского хозяйства или общественного здравоохранения.

То, что позволило Великобритании преодолеть мальтузианскую ловушку, обеспечило ей статус чрезвычайно молодой страны. К 1851 году 60 % населения составляли люди моложе 24 лет; эта цифра на протяжении длительного времени снижалась лишь незначительно, до чуть более чем 50 % к 1901 году, несмотря на увеличение продолжительности жизни. Благодаря молодости увеличивалась и мобильность. Перепись 1851 года показала, что 67 % людей в возрасте от 20 до 24 лет были мигрантами в городах и 58 % – в сельской местности. Молодость оказалась не единственной движущей силой мобильности; решающее значение имело смягчение законов о поселении, призванных ограничить мобильность бедняков, предоставляя им помощь только в их «домашних» районах. В конце XVII века эти законы стали более строгими, поскольку определение поселения было введено теми, кто арендовал или владел собственностью, платил налоги, занимал должность или работал в течение года (права женщин реализовывались только в браке). Переезжать из одного прихода в другой могли только те, кто имел письма от своих приходских служителей, свидетельствующие об их благонадежности. Тем не менее по оценкам, до 65 % населения покинули свои приходы между 1660 и 1730 годами в поисках работы или брака. В основном эти перемещения носили локальный, сезонный и круговой характер. Многие люди возвращались в округа, где они проживали. Основная часть дел о поселении бедняков, рассмотренных в Кенте в период с 1723 по 1795 год, касалась мужчин, которые проделали путь менее чем в 35 миль, хотя есть и свидетельства, что каждый седьмой в этот временной промежуток выезжал за пределы родного графства [Landau 1990: 541–572; Migration 1988; Moloch 2003].

Ослабление законов о поселениях в 1795 и 1834 годах, появление новых городских центров и наступление долгой депрессии в сельском хозяйстве в 1870-х годах изменили традиционную схему краткосрочной и сезонной миграции. К 1851 году только половина жителей Лондона в возрасте старше 20 лет родились там, в то время как треть жителей Ланкашира были выходцами из других графств, причем только ирландцы составляли более 10 % от общего числа [Mokyr 2010: 305]. В других индустриальных регионах – центральной Шотландии, Южном Уэльсе и Западном Мидлендсе – четверть населения родились за пределами графств, в которых они проживали. В таких промышленно развитых городах, как Глазго и Манчестер, более половины населения родились в других странах, и даже в Бирмингеме процент «иностранцев» был выше (41 %), чем в Лондоне (38 %)[10] Эта тенденция внутренней миграции на большие расстояния продолжалась и во второй половине XIX века, несомненно, подстегиваемая массовым бегством из сельской местности после 1870-х годов. К 1911 году 36 % населения Англии и Уэльса проживали за пределами своих родных графств. Разумеется, сохранялись и старые модели миграции на короткие расстояния. В 1851 году две трети сельских мигрантов перемещались на расстояние менее 15 миль, так что в таких сельских графствах, как Девон, 82 % населения были уроженцами Девона, а еще 8 % родились в соседних графствах[11].

Большая часть миграции, как на дальние, так и на ближние расстояния, приходилась на города, пребывание людей в которых носило в основном временный характер. В 1840-х годах более половины семей в лондонских приходах Вестминстер и Сент-Джордж-ин-Ист прожили в своих домах менее года. Аналогичным образом, в Ливерпуле в XIX веке менее 20 % населения оставались жить по одному адресу в течение десяти лет, а 40 % переезжали в течение одного года – эту цифру подтверждает исследование Бута, проведенное в Бетнал-Грин в 1880-х годах [Dennis 2018:117]. Несмотря на то что нам нужно еще многое исследовать в этом направлении, похоже, что только в конце XIX века, когда появилось социальное жилье и владельцы домов, британское население стало все больше оседать и привязываться к домам в определенных местах [Anderson 1993: 11–13].

Вопреки тому, что Великобритания раньше всех в Европе (и, возможно, во всем мире) начала процесс урбанизации, ее городское население росло на фоне сельского, численность которого оставалась практически неизменной вплоть до 1870-х годов [Hollen Lees, Hohenberg 1995]. На протяжении всего XVIII века численность населения оставалась пропорционально одинаковой и преимущественно сельской. К 1800 году только 20 % населения проживали в городах, что всего на 2 % больше, чем в 1700 году, когда 600–700 городов с населением от 500 до 1000 человек «были разбросаны по всей стране, как маленькие острова среди моря деревень, хуторов и полей»[12]. Несмотря на возрождение городов и рост Лондона, Великобритания XVIII века оставалась глубоко сельским обществом. И снова большие перемены произошли в XIX веке. В 1801 году 80 % 15-миллионного населения составляли сельские жители; столетие спустя 80 % населения, которое к тому времени достигло 41 миллиона, было городским. По-настоящему резкие изменения произошли в последней четверти XIX века. Если в 1871 году 50 % 31,5-миллионного населения оставалось сельским, то к 1911 году эта цифра стремительно снизилась до 25 % из 45 миллионов, что означает потерю более чем 75 миллионов человек из сельской местности (особенно сильно пострадали Шотландия и Уэльс). Конечно, то, когда население Великобритании стало преимущественно городским, зависит от вашего определения: это 1851 год, если под городским населением понимаются города численностью 2500 человек, 1871 год, если эта цифра возрастает до десяти тысяч человек, и 1901 год, если мы считаем городскими центрами население в 50 тысяч человек [Thompson 1990: 13–14].

Какой бы ни была ваша мера, галопирующий размер городов и поселков по-настоящему поразителен. Лондон был настоящим гигантом. Уже в 1750 году его население, составлявшее 675 тысяч человек, превосходило все остальные города, но к 1801 году оно достигло миллиона, к 1841 году – двух миллионов, к 1861 году – трех миллионов, к 1881 году – 4,7 миллиона, к 1901 году – 6,5 миллиона, а к 1931 году – 8,2 миллиона. На протяжении всего головокружительного расширения, которое привлекало людей со всего Соединенного Королевства, жители Лондона постоянно составляли около 15 % населения Англии и Уэльса. Ни один населенный пункт не мог соперничать с Лондоном по размерам, но другие города росли быстрее и возникали в течение нескольких поколений. К 1931 году Манчестер был в десять раз больше, чем в 1801 году, а его население увеличилось с 75 тысяч в 1801 году до 339 тысяч к 1851 году, 645 тысяч к 1901 году и 766 тысяч к 1931 году. Аналогичный десятикратный рост за тот же период времени наблюдался в Бирмингеме, Ливерпуле, Глазго, Белфасте, Кардиффе, Суонси, Гейтсхеде, Саут-Шилдс, Салфорде, Шеффилде, Хаддерсфилде, Блэкберне, Брэдфорде, Стоке, Вулверхэмптоне, Халле, Лестере, Ковентри, Дерби и Брайтоне. В 1811 году только в Лондоне население превышало 100 тысяч человек, тогда как столетие спустя 35 % населения проживали в 41 городе такого размера. Хотя в первой половине XIX века большая часть миграции в новые городские центры происходила из близлежащих внутренних районов и графств, они также привлекали мигрантов со всей страны (см. рис. 4) [Redford 1976].

Рис. 4. Миграция в Ливерпуль, Манчестер и Болтон (перепись 1851 года) Источник: [Redford 1976: арр. Е.].

Миграция также имела имперский характер. Англия давно испытывала непреодолимую тягу к валлийцам и шотландцам, искавшим работу, военную службу или государственные посты, но именно бедствия голода в Ирландии стали причиной первой массовой колониальной миграции в метрополию. В период с 1841 по 1861 год численность ирландского населения на материке почти удвоилась, достигнув более 800 тысяч человек. Несмотря на эти цифры и прибытие около 200 тысяч восточноевропейских евреев в конце XIX века, миграция в Великобританию оставалась незначительной по масштабам вплоть до 1950-х годов. Эмиграция из Великобритании началась с исхода в Северную Америку: к 1700 году туда переселилось около 350 тысяч человек, а к 1800 году к ним присоединилось еще 750 тысяч (из них 75 % уехали не по своей воле – в качестве каторжников или подневольных рабочих). В период с 1750 по 1939 год Англию и Уэльс покинуло около десяти миллионов эмигрантов, а Шотландию – еще 2,5 миллиона. Только за десятилетие до 1914 года из Великобритании уехали 1,7 миллиона эмигрантов, что более чем в два раза превышает число англичан, погибших во время Первой мировой войны[13]. Мигранты распространились по всей Британской империи и ее колониям, принадлежавшим белым поселенцам, а также по всему британскому миру, который по-прежнему включал в себя наиболее популярное направление – Соединенные Штаты Америки.

Внутриколониальная миграция также была значительной и в основном вынужденной. Британская империя изначально основывалась на институте рабства. Плантационная экономика, созданная белыми поселенцами в Северной Америке и Вест-Индии для производства хлопка, сахара, кофе и какао, продававшихся на растущих европейских рынках, зависела от импорта рабского труда из Африки и других форм несвободной (каторжной или подневольной) рабочей силы из самой Великобритании. К 1750 году в Карибском бассейне насчитывалось 295 тысяч рабов, а в Северной Америке – еще 247 тысяч. Это лишь малая часть от трех миллионов невольников, привезенных в Америку на британских кораблях в течение XVIII века, и половина от общего числа доставленных рабов [Morgan 2001: 10]. В 1800 году рабы составляли 90 % населения Карибского бассейна и четверть жителей британской Северной Америки. Отмена работорговли Великобританией в 1807 году и окончательная эмансипация рабов по всей империи в 1837 году не смогли предотвратить поставку еще трех миллионов рабов из Западной Африки в XIX веке. Но это стало катализатором новых систем подневольного и наемного труда, которые заполнили пробелы, оставленные рабами, особенно в плантационном хозяйстве. Наряду с использованием местного коренного населения для принудительного труда «кули» в Азии, Африке и Австралазии, около четырех миллионов индийцев, китайцев, малайцев и сингальцев были отправлены по всему миру в качестве несвободных рабочих в период между 1830-ми годами и Первой мировой войной. К моменту окончательной отмены кабального труда в 1922 году более миллиона индийцев были рассеяны по всей империи – в Юго-Восточной Азии, в восточной и южной Африке, на Карибах и островах Тихого океана [Northrup 2005].

Способность британцев перемещаться по стране, империи и миру во многом была обусловлена транспортной революцией, которая помогла сократить расстояние (и время, затрачиваемое на его преодоление) существенным образом. Строительство каналов и дорог в XVIII веке, а также появление железных дорог и пароходов в XIX веке делали британцев все более мобильными на больших расстояниях и, следовательно, более подверженными жизни среди незнакомцев.

Рис. 5а, 5b. Развитие сети шоссейных дорог, 1750 и 1770 годы Источники: [Daunton 1995: 300–303; Pawson 1977].

Улучшение дорог было вызвано прежде всего военными интересами государства. После принятия Акта о союзе с Шотландией в 1707 году и восстания якобитов в 1715 и 1745 годах военные землемеры, инженеры и солдаты проложили 900 миль мощеных дорог, соединяющих шотландские горные массивы и низменные укрепления. Техника геодезии, срезания насыпей и укладки, разработанная при строительстве этих дорог, распространились на юг начиная с 1750-х годов. В период с 1750 по 1772 год было создано более 500 трестов, которые построили 15 тысяч миль дорог (см. рис. 5а и Ь). Когда в 1785 году правительство профинансировало собственные почтовые кареты, Главное почтовое управление направило команду геодезистов для измерения расстояний в растущей сети и составления карты неудовлетворительного качества многих дорожных покрытий. Снова военные императивы государства, на этот раз после Акта о союзе с Ирландией в 1801 году, стали катализатором дальнейших улучшений: две финансируемые государством магистральные дороги протяженностью 1700 миль соединили Англию с Уэльсом и Уэльс с Ирландией (через Холлихед), а также улучшили Великую Северную дорогу между Лондоном и Эдинбургом. С принятием «Закона о шоссейных дорогах» 1835 года оставшаяся часть сети дорог протяженностью 120 тысяч миль, что составляло 98 %, поддерживалась, в соответствии с центральными стандартами, с гладким щебеночным покрытием (названным в честь инженера Макадама), насыпанным в центре для облегчения дренажа и уложенным на десятидюймовое основание из гравия [Guldi 2012].

По мере совершенствования дорог Великобритания фактически уменьшалась в размерах, а ранее разбросанное и удаленное друг от друга население превращалось во все более тесно связанное национальное пространство. Уже в 1715 году из Лондона еженедельно отправлялось 800 дилижансов, их бесстрашным путешественникам предстояли долгие и изнурительные поездки, каким бы коротким ни было расстояние. Даже к 1760-м годам карета из Лондона в Эдинбург ходила раз в месяц, и время в пути могло составлять до двух недель. Столетие спустя все изменилось. Расширение сети дорог, улучшение качества дорожного покрытия и конструкции дилижансов, а также внедрение более быстрых почтовых карет Главного почтового управления значительно уменьшили время в пути (см. рис. 6). К 1820-м годам из Лондона еженедельно отправлялось 1500 карет, 700 почтовых карет и 3300 частных дилижансов, образовавших национальную сеть автомобильных перевозок, которые совершались почти в четыре раза быстрее, чем в 1750-х годах.

Рис. 6. Набирающие обороты путешествия на дилижансах Источники: [Daunton 1995: 308].

Появление железной дороги, когда в 1830 году была открыта линия Манчестер – Ливерпуль, не ознаменовало собой конец путешествий на конных экипажах по мощеным дорогам. Во-первых, железная дорога распространялась медленно. В 1838 году протяженность путей составляла всего 500 миль, но спекулятивный ажиотаж 1840-х годов привел к тому, что к 1850 году железные дороги, которые Дж. Рёскин назвал «железными жилами, пересекающими каркас нашей страны», протянулись на шесть тысяч миль и соединили большинство крупных городов страны. Некоторым местам – в частности, Корнуоллу, Уэльсу и Шотландскому нагорью – пришлось ждать второй половины XIX века, чтобы подключиться к развивающейся железнодорожной сети, которая к 1914 году протянулась на 20 тысяч миль (см. рис. 7). Тем не менее в каждом шестом населенном пункте не было станций, и многие по-прежнему зависели от дилижансов – действительно, в 1901 году в коммерческих пассажирских перевозках было задействовано почти в четыре раза больше лошадей, чем в 1851 году. Несмотря на то что в 1835 году число индивидуальных поездок на дилижансах достигло десяти миллионов, железная дорога открыла новую эру быстрых массовых перевозок. Уже в 1845 году по железной дороге совершалось 30 миллионов поездок, рост сети и снижение цен на билеты привели к тому, что к 1870 году эта цифра выросла в геометрической прогрессии до 336,5 миллиона. В 1870 году пассажиры третьего класса составляли треть от этого числа, а к 1890 году на них приходилось две трети доходов от железнодорожных пассажирских перевозок. Дело было не только в том, что постоянно растущее количество людей регулярно преодолевали большие расстояния по железной дороге; они делали это с беспрецедентной скоростью.

Рис. 7. Развитие сети железных дорог, 1840–1900 Источники: [Thrift 1990: 462].

В 1845 году путешествие из Лондона в Манчестер занимало всего шесть часов, а к 1910 году поездка из Лондона в Эдинбург по железной дороге, которая полтора века назад могла занять в лучшем случае десять дней, теперь длилась всего десять часов. Расстояние не было уничтожено, но растущая скорость передвижения способствовала его символическому сокращению (см. рис. 8). Хотя британцы, несомненно, стали гораздо более мобильными на больших расстояниях, мы очень мало знаем о том, какие последствия это имело для миграционных процессов. Безусловно, есть свидетельства того, что населенные пункты росли вдоль основных железнодорожных линий, а такие города, как Мидлсбро, были фактически созданы железной дорогой. Когда железная дорога Стоктон и Дарлингтон была продлена до Мидлсбро, его население выросло со всего 40 человек в 1821 году до 7631 человека в 1851 году. Большинство переселенцев прибыли из близлежащего графства Йоркшир, однако к 1871 году, когда население Мидлсбро составляло 99 705 человек, менее половины из них были выходцами из Йоркшира [Redford 1976: 189].

Железная дорога не просто изменила представление о времени и пространстве в Великобритании, она сделала империю ближе к дому. Когда Филеас Фогг сидел в лондонском Реформ-клубе и заключал пари, что сможет добраться до Калькутты всего за 23 дня и объехать весь мир всего за 80 дней, это было напрямую связано с новостью об открытии участка Ротала и Аллахабада индийской железной дороги в 1872 году [Headrick 1981]. Именно колониальное государство развивало железные дороги в Индии, помня о том, что генерал-губернатор Далхаузи (1848–1856) назвал трудностями управления «огромной территорией империи». После восстания 1857 года в Индии за один год (1858–1859) было проложено больше путей, чем существовало до этого в целом. К 1865 году сеть включала 3500 миль путей. К началу XX века она выросла до 25 100 миль, а к 1930 году стала третьей по протяженности в мире – почти 44 тысячи миль. Пароходы и улучшенные навигационные маршруты также были ключевой частью плана Фогга. В начале XVIII века морское путешествие из Лондона в Калькутту занимало от пяти до восьми месяцев в зависимости от погоды и преобладающих ветров. К началу XIX века усовершенствованные конструкции судов и улучшенные навигационные системы сократили этот путь на два месяца, но чиновникам Ост-Индской компании все равно приходилось ждать не менее полугода, прежде чем они получали ответы на свои запросы из Лондона. Внедрение паровой энергии, использование легких и прочных стальных корпусов, улучшение карт и навигации, а также открытие Суэцкого канала в 1869 году означали, что амбиции Фогга – добраться до Калькутты за 23 дня – были смелыми, но выполнимыми.

Рис. 8. Время в пути и расстояние по железной дороге, 1845 и 1910 годы Источники: Thrift 1990: 462].

Опыт преодоления огромных расстояний с невиданной скоростью означал, что независимо от того, мигрировали они или нет, британцы все чаще сталкивались с незнакомцами. Дорога и, в частности, железная дорога стали новыми типами часто дезориентирующих и обескураживающих социальных пространств, в которых нужно было тщательно разбираться, изучая современные правила социального взаимодействия. С середины XVIII века расширяющаяся дорожная сеть Великобритании была заполнена солдатами, ремесленниками, сезонными рабочими, проповедниками, артистами (рассказчиками, исполнителями баллад, ярмарочными работниками и т. д.), торговцами, слугами, чиновниками (акцизники, почтовые служащие) и радикальными политическими лидерами. Эти группы редко использовали дорогу, чтобы добраться из пункта А в пункт Б. Чаще они становились частью региональных общин; например, проповедники ежемесячно проходили от 150 до 250 миль по одному и тому же маршруту, а акцизники совершали 38-мильные сельские «поездки» каждый день. Бродяжничество не было идеалом, о котором говорили поэты-романтики. Ужесточение законов о бродяжничестве и появление железнодорожного транспорта в 1840-х годах сделали его таковым. На деле это являлось далеко не возвышенным опытом хождения – бродяжничество было физически опасным. Лучше всего это проиллюстрирует вымышленное превращение, спустя столетие после казни на виселице в 1739 году, разбойника с большой дороги Дика Терпина из жестокого преступника в романтическую фигуру [Wallace 1993; Sharpe 2004; Wagner 2007]. Вопрос о том, как узнать, кому можно доверять, стал первостепенным. Во второй половине XVIII века торговые ассоциации и дружеские общества первыми создали региональные сети бродяг, чтобы приветствовать и поддерживать тех, кого называли «братьями» или «друзьями».

Оторванные от массы тех, кто шагал по дорогам, респектабельные представители среднего класса столкнулись с собственными проблемами, массово встречая незнакомцев в новых внушительных депо и на станциях, а также в новой интимной обстановке междугородних автобусов и железнодорожных вагонов. Путешествие в карете было тяжелым: поездки казались долгими, часто слишком жаркими или слишком холодными, а возможности подкрепиться, размять ноги или ответить на зов природы были ограничены. Трудно сохранять вежливую дистанцию с попутчиками, когда они тяжело набивались рядом или внезапно возникали прямо напротив вас на ухабистой дороге. Вскоре появилась справочная литература, которая помогала путешественникам ориентироваться в соответствующих условностях разговора и личного поведения, таких как правильные параметры светской беседы и важность избегания ненужного зрительного контакта. В одной из типичных статей говорилось: «Ни в одной стране мира доля путешественников по отношению к населению не бывает так велика, как в нашей, и поэтому на нас лежит особая обязанность понимать мораль путешествий» [Gooch 1823:217; Guldi2012:191].

Поезда были немного другими – хотя пассажиры третьего класса до 1844 года и путешествовали в открытых вагонах, напоминающих грузовые, пассажиры первого и второго классов ездили в комфортных поездах по образцу П-образных сидений междугородних автобусов. Поскольку скорость движения по железной дороге вызывала у многих, кто смотрел в окна, тошноту, чтение, невозможное в вечно трясущихся каретах, стало способом избежать нежелательного зрительного контакта и поддержать соответствующую отстраненность от спутников. Книжные и газетные киоски быстро распространились на железнодорожных станциях. В 1860-х годах два печально известных убийства в поездах стали сигналом к отказу от старого вагона, поскольку изолированные купе с потенциально опасными незнакомцами больше не считались безопасными. После экспериментов со «смотровыми отверстиями» между купе и подножками снаружи поезда железнодорожные вагоны были перепроектированы под соединительный боковой коридор с раздвижными дверьми в каждое купе. Это также позволяло пассажирам прогуливаться и иметь доступ к туалетам [Schivelbusch 1986]. С 1860-х годов в Лондоне появилось новое поколение городских перевозок для респектабельной публики: конный омнибус, трамвай и метро. С более короткими поездками и более неоднородным социальным составом пассажиров дизайн вагонов повторял открытый и свободный стиль железнодорожных поездов низшего класса, где путешественники часто были вынуждены стоять в непосредственной близости от незнакомых людей. Такие формы путешествий порождали опасения по поводу карманников и поддержания личного пространства, чтобы избежать нежелательных разговоров и физического контакта с незнакомцами или их микробами [Dickens 1911: 129–130; Smith 1857: 227–233].

Прежде всего, в данном контексте следует упомянуть о городе и его улицах, где все чаще случались встречи с незнакомцами. Лондон был классическим и самым ранним образцом современного урбанистического эксперимента, и путеводители по нему, такие как «Лондонский шпион» Н. Уорда (1698–1700) или поэма Дж. Гея «Мелочи, или Искусство ходить по улицам Лондона» (1716), начали появляться только в конце XVII века. Их количество существенно увеличилось столетие спустя, когда начали процветать городские справочники. Лондонский шпион быстро стал каноническим и создал жанр, в котором хранятся местные легенды о городских удовольствиях, сокровищах, тайнах и секретах города, искусно названных автором «мобильностью». Передвижение по улицам с их диссонирующими звуками, множеством запахов и бесконечными потоками людей требовало усвоения условностей, как вести себя безопасно и при этом респектабельно. Городские путеводители и пособия по этикету напоминали любопытным не пялиться на незнакомцев и не заглядывать в частные дома, держаться левее при ходьбе, не толкаться в толпе. Необходимо было стать частью толпы незнакомцев [Schlesinger 1853:155–156; Cruchley 1865]. Физические действия, выделяющие человека, – толчки, мочеиспускание или плевки – не одобрялись. Кофейни и прогулочные сады Лондона XVIII века были печально известными лабораториями для установления правил вежливого и светского общения. Драматичная история «драки с макаронами» в Воксхоллском саду удовольствий в 1773 году, когда два джентльмена вызвали друг друга на дуэль по поводу надлежащих форм вежливого общения между мужчинами и женщинами, показывает, как правила этикета постепенно устанавливались методом проб и ошибок [Ogborn 1998].

Тем не менее литераторы регулярно отмечали подавляющие размеры и анонимность Города в начале XIX века. Часто, вызывая чувство недоумения у читателей, они использовали экстравагантные метафоры потоков, смерчей и ручьев, чтобы передать их объем и ощущение непрерывного движения. Рассказ Вордсворта о посещении «движущегося зрелища» Лондона в «Прелюдии» (1804–1805) часто называют первым и образцовым высказыванием об аномии современной городской жизни. Хотя 20 лет спустя Хэзлитт, как и Вордсворт, признавал странность жизни в городе, где даже соседи не знают имен друг друга, он находил ее менее отчужденной[14]. Для Томаса де Квинси невозможно было чувствовать себя таким одиноким, как человек, впервые столкнувшийся с анонимностью лондонских улиц:

Поскольку до середины XIX века лишь немногие улицы имели указатели или названия, а дома – номера, ориентироваться в Лондоне часто приходилось, доверяя незнакомым людям, которые знали местность. Все чаще путеводители – например, авторства У Г. Перри с красноречивым названием «Путеводитель по Лондону и предостережение незнакомцев от мошенников, жуликов и карманников, которые повсюду…» (1818) – предупреждали, что нужно быть осторожными с теми, кому они доверяют, чтобы узнать дорогу, так как можно стать легкой добычей плутов, мошенников и самозванцев. Доверять незнакомцам было опасно. Как обнаружила М. Фландерс, карманники и проститутки могли выдавать себя за модно одетых дам; полицейский язвительно заметил в одном из рассказов Г. У М. Рейнольдса «Тайны»: «Если бы мы брали всех людей, которые, как нам известно, являются самозванцами, мы бы держали под стражей половину Лондона» [Cocks 2003: 96; Corfield 1990: 132–174]. К концу XIX века даже городские инспекторы проводили свои расследования «под прикрытием», не говоря уже о журналистах и филантропах, которые «жили в трущобах» в качестве представителей городской бедноты, чтобы испытать бедность «на своей шкуре». В условиях тотальной неуверенности в том, кем является незнакомец, не говоря уже о возможности доверия, легко распространялись страхи перед мошенничеством, преступностью и сексуальной опасностью. Мужчины, ищущие секса с другими мужчинами, становились жертвами шантажа, которые грозили им скандалом и потерей тщательно создаваемой репутации. Женщины, совершавшие покупки в Вест-Энде, который должен был создать респектабельный и безопасный образ улиц, становились жертвами нежелательного внимания мужчин, принимавших их за проституток. Городские периодические издания и литература с различными необходимыми советами рекомендовали женщинам, если им приходится ходить днем без сопровождения, избегать приставаний, целенаправленно прогуливаясь, а не задерживаясь у витрин магазинов или на автобусных остановках, и не отвечая на мужские взгляды или приветствия.

Поскольку самозванцы были повсюду и их казалось невозможно достоверно идентифицировать по месту жительства или одежде, вокруг классификации и определения городских типов возникли новые формы экспертизы. Начиная с 1840-х годов изображения городских типов и персонажей в темных и опасных лабиринтах города распространялись в высоких и низких литературных жанрах, а также в зарождающихся социальных науках. Репутация Рейнольдса как «самого популярного писателя в Англии» во многом была основана на огромном успехе его «Тайн Лондона», которые с 1844 года продавались ошеломляющими тиражами по 40 тысяч экземпляров в неделю. Сопоставление Рейнольдсом жизни и пороков богатых и бедных людей в серии виньеток оказалось чрезвычайно популярным и, подобно романам Диккенса или, позднее, рассказам Конан Дойла о Шерлоке Холмсе, позволило создать археологию городских мест и социальных типов через внимательное наблюдение за их характерами. Конечно, некоторые из этих попыток разобраться с обществом незнакомцев и ориентироваться в нем по печатным изданиям, таким как книги по этикету и путеводители по городу, были предвосхищены в печатных культурах Европы и Азии раннего Нового времени, но лишь частично и эпизодически. Так было и в Лондоне XVIII века. Однако распространение печатной культуры и беспрецедентные размеры Лондона в XIX веке обеспечили новую интенсивность и масштабность попыток прочесть и разграничить незнакомцев как познаваемые типы. Это проявилось и в визуальной культуре. В середине века такие художники, как У П. Ферт, У М. Эгли и Д. Э. Хикс, стали уделять пристальное внимание анонимной природе городской жизни, особенно в оживленных местах социального взаимодействия, таких как Главпочтамт или Паддингтонский вокзал. Картина Эгли «Жизнь в омнибусе в Лондоне» (1859) хорошо отражает этот жанр (см. рис. 9). Яркое изображение плотно набитого омнибуса, на борт которого надеются сесть еще больше пассажиров, выстраивает целый ряд различных социальных типов и иллюстрирует существенную неловкость современной жизни. Зритель, как и обитатели омнибуса, не только узнает, что разговаривать и пялиться на незнакомцев невежливо, но и получает стимул порассуждать о моральном облике незнакомцев, собравшихся в столь неприличной тесной компании [Arscott 2008].

Во второй половине того же века мы можем понять работу зарождающихся социальных наук как кульминацию попыток сделать общество чужаков понятным посредством идентификации коллективов с помощью категорий, таких как расы и классы с определенными характеристиками и конкретным местоположением. Г. Мэйхью изобразил «бродячие племена», составлявшие лондонскую уличную жизнь. Впервые его произведение было опубликовано в газете «Morning Chronicle» в 1849 году; оно очерчивало «преступные классы» по одежде, языку и физиономии, чтобы другие могли их избегать:

От Мэйхью до экспериментов Ф. Гальтона, разрабатывавшего фотографии преступных типов в 1870-х годах, прошло не так уж много времени [Hartley 2001; Finn 2009]. Пока социальные теоретики на европейском континенте пытались представить глубинные структуры, связывающие незнакомых людей в единое общество, первые британские социологи сосредоточились на исследовании и определении различий.

В XVII и XVIII веках различные формы социальной идентификации и отличия размножились, превратившись в массу рангов и орденов, должностей и степеней, сортов и классов. Влиятельная работа Г. Кинга по изучению населения после 1688 года содержит подробный список из более чем 20 групп, различающихся по «чинам, степеням, титулам и квалификациям». Классификация Кинга – путаница из политических должностей, социальных рангов и титулов, экономических специальностей – избегала точных определений, но вызывала в памяти порядок, в котором каждый знал свою роль и место в детальной и незыблемой иерархии [Cannadine 1999]. К началу XIX века это уже не имело смысла. Дело было не только в том, что поддерживать и оправдывать столь сложную иерархию мелких различий было труднее в обществе незнакомцев, но и в том, что усиливающаяся работа по социальному описанию создавала новое ощущение общества как отдельной области, требующей собственных форм классификации и различий.

Рис. 9. Жизнь в омнибусе в Лондоне

Источники: Иллюстрация «London News», 11 июня 1858 год.

До конца XVIII века, когда зоологи впервые использовали понятие «общество» для обозначения отдельной системы социальной организации животных, термин обозначал определенный набор связей. Эта идея общества как отдельной сферы, отделенной от политики и экономики, была применена к человеку только в начале XIX века. Начиная с 1830-х годов в свет выходит множество работ журналистов, статистиков, медиков, филантропов, предпринимателей и политиков, исследовавших «состояние Англии», а именно кажущиеся пагубными последствия индустриализации и урбанизации на рабочую бедноту. Несмотря на совершенно разные методы, подходы, жанры и политические предпочтения, их работы в совокупности утвердили социальное как отдельную область исследования со своими закономерностями, вопросами и проблемами, которые были отделены от экономики или политики. Однако эта идея социального как автономной системы, законы которой могут быть выявлены через изучение конкретных механизмов, развивалась медленно. Она была менее очевидна в работах Ассоциации исследований в области социальных наук (1857 и 1886), чем в работе Г. Спенсера «Изучение социологии» (1873), в которой на основе эволюционной биологии была разработана концепция общества как органической и все более сложной системы, и в книге Г. Мэна «Деревенские общины на Востоке и Западе» (1876), в которой превозносились патриархальные узы, скрепляющие «традиционное» общество. Когда академическая дисциплина социология с формальным запозданием появилась в Великобритании с образованием Социологического общества в 1903 году, она прежде всего сохраняла заинтересованность не столько выявлением железных законов социального развития, сколько решением конкретных социальных проблем, описанием и классификацией социальных различий [Abrams 1968; Blumer, Bales 1996]. В отличие от кабинетных ученых, континентальные социологи, наблюдая за вновь обретенной плотностью и анонимностью французских, немецких и итальянских городов, стремились понять коллективные черты и общий менталитет недифференцированной городской «толпы» [Kern 1983; Barrows 1981].

Культурная работа зарождающихся социальных наук в Великобритании заключалась в том, чтобы сделать общество чужаков понятным, сначала очертив типы различий, которые структурируют его сложность, а затем представить связи, которые скрепляют его воедино как дискретную систему. Неудивительно, что в имперской нации, которой была Великобритания, социальные исследователи обратились к категориям расы, а не класса, чтобы понять социальную проблему бедности в самом большом и самом богатом городе мира. Им не нужно было далеко ходить, чтобы узнать, как живут бедняки, – как обнаружил Д. Сим в 1883 году, стоило лишь заглянуть на «темный континент в нескольких минутах ходьбы от Главного почтамта». Бедняки все больше воспринимались не как отдельный класс, а как отдельная раса, их часто приравнивали к «примитивным» и «диким» народам по всей империи, а лондонский Ист-Энд был прообразом темных континентов Востока или Африки [Keating 1976; Marriott, Matsuruma 1999]. Подобная расиализация бедняков на родине была тесно связана с ужесточением представлений о расовых различиях по всей империи после восстания в Индии (1857) и восстания в Морант-Бей на Ямайке (1866). Примитивная природа лондонской бедноты и имперских подданных Великобритании коренилась в расовых различиях населения, которые все чаще объяснялись не культурой и историей, а неизменной биологией. В то время как Гальтон экспериментировал с композитными фотографиями преступных типов, он непрерывно развивал науку евгенику. Даже Ч. Бут, составивший статистическую карту бедности в Лондоне, классифицировал каждую улицу в зависимости от относительного богатства ее жителей по шкале, где желтый цвет обозначал «верхний средний и высший классы», а черный, разумеется, – «низший класс», который далее определялся как «порочный, полукриминальный». Как бы он ни старался придать своим работам независимый научный стиль, классификации Бута оставались отмеченными взглядом на бедняков как на отдельную расу [Metcalf 1997; Davidoff, Hall 2002; Mantena 2010]. Когда класс все-таки появился как способ осмысления социального порядка, это был не плод социологического воображения, а язык политики. Даже тогда, несмотря на длительное пребывание Маркса в Великобритании, категория класса оставалась свободно маргинальной и понималась в основном в политических, а не социальных терминах, как отношение к государству и гражданству [Jones 1983; Joyce 1991; Wahrman 1995]. Только после того, как социологи зафиксировали расширение среднего класса (новые технические формы труда, новые жилые комплексы, новые виды досуга) и разложение традиционных сообществ и культуры рабочего класса (под влиянием американизированной массовой культуры, городского планирования и в конечном счете роста уровня жизни) в период с 1930-х по 1960-е годы, классовые категории были окончательно натурализованы. В этом смысле класс становится наиболее очевидным в момент его распада или переформирования [Lawrence 2010].

Подобно тому, как общество чужаков породило новые модели поведения и способы прочтения и понимания социальных различий, оно также обеспечило условия для возникновения интимной сферы личных отношений. Нигде это не было так очевидно, как в трансформации семейной жизни. Существуют разногласия по поводу того, когда и как возникла современная нуклеарная семья, но мало кто спорит с тем, что расширенное корпоративное домохозяйство, уходящее корнями в широкую сеть родственных связей, в итоге было вытеснено семейной ячейкой, построенной на моногамном браке и потомстве, позволяющих накапливать и передавать собственность и богатство [MacFarlane 1978; Stone 1977; Davidoff, Hall 2002; Vries 2008]. Быстрая миграция и растущая мобильность населения, по-видимому, поддерживали удивительно гибкие формы семейной и домашней жизни. В 1851 году лишь 36 % домохозяйств содержали только супружескую семью – супругов и их детей, в то время как «44 % содержали по крайней мере одного дополнительного человека – квартиранта, слугу, работника, посетителя или родственника» [Anderson 1993:65]. Хотя средний размер домохозяйств оставался на уровне около пяти человек в период с 1750 по 1850 год, а в 1950 году упал до чуть более трех, наблюдались значительные различия между городом и деревней, а также между профессиями и классами. В выборке Давидоффа и Холла, включающей семьи среднего класса, отмечается, что средний размер домохозяйства в 1851 году составлял чуть больше шести человек, увеличился до семи и снизился ближе к пяти на верхнем и нижнем концах социального спектра. Большие группы также преобладали среди торговых семей, где часто встречались подмастерья и лавочники, а также среди низших профессиональных семей, таких как учителя, которые часто включали детей, живущих в их школах. Более того, уменьшение размеров домохозяйств не позволяет установить изменения в их составе, который в 1850 году, помимо родственников и дальних родственников (племянников, племянниц, двоюродных братьев и сестер), включал гостей, работников (в том числе слуг и подмастерьев) и квартирантов. Дж. Гиллис метко назвал этот тип домохозяйств «семьей чужаков» [Gillis 1996].

Только в начале XX века домохозяйство стало нуклеарной семьей. К 1880-м годам родственные связи были в значительной степени прерваны, а среднее число детей за два поколения сократилось с шести до двух. При этом размеры семей по-прежнему варьировались по шкале от 0 до 10 детей в примерно равных пропорциях. К 1920-м годам в подавляющем большинстве семей было от одного до трех детей. По мере изменения размера и состава семей менялась и структура взаимоотношений. Дети стали более тесно привязываться к своим родителям, которые, как и их потомство, теперь жили гораздо дольше. Число детей, которые могли потерять хотя бы одного родителя, резко сократилось с 20 % в 1741 году до всего лишь 3 % 200 лет спустя. Поскольку к 1920-м годам рост населения и его миграция в города практически сошли на нет, сокращающаяся семейная ячейка с большей продолжительностью жизни часто была одновременно и более оседлой, и более изолированной от других семей[15].

Интимные отношения нуклеарной семьи зависели от нового разделения труда и условий приватности, ограждающих ее от общества чужаков. Во-первых, семейный дом стал изолирован от мира оплачиваемой работы. Домохозяйство долгое время было местом работы, а жилые помещения располагались вокруг или над мастерскими или лавками вплоть до конца XVIII века, когда многие формы производства стали перемещаться на фабрики и в мастерские, а работники торговли, розничной торговли и профессий переезжали в отдельные, специально построенные магазины и конторы. Постепенно, по мере того как в растущих городах появлялись отдельные жилые, торговые и промышленные районы, зародилась идея добираться на работу. Это был не только экономический, но и культурный процесс. В его основе лежала попытка удалить женщин и детей из того, что все чаще считалось мужским миром труда. Мужчины должны были материально поддерживать тех, кого считали зависимыми от их работы – жену и детей. Конечно, для многих, особенно для рабочего класса, этот идеал был редко достижим, поскольку домохозяйства по-прежнему зависели от навыков или доходов всех членов семьи. Тем не менее, несмотря на эту неопределенность, идеальная семья культивировала новую приватность и дистанцию от посторонних людей за входной дверью, укрываясь за занавесками, живыми изгородями, стенами, воротами и подъездами [Davidoff, Hall 2002].

Эмоциональная составляющая семейной жизни была преобразована в новом частном пространстве дома. Женщины и дети, которые больше не считались участниками домашней экономики, стали объектами новых эмоциональных инвестиций в ряд оригинальных семейных ритуалов, таких как формализация семейных трапез, сказки на ночь, каникулы и празднование дней рождения [Gillis 1996]. Как ни странно, это часто предполагало физическую отстраненность и дистанцию между членами семьи. По возможности детей удаляли в собственные спальни, хотя в 1911 году три четверти семей все еще жили в квартирах с одной или двумя комнатами. Дети из высшего класса всегда проводили больше времени со слугами, чем с родителями. С 1850-х годов представители среднего класса также начали отправлять своих сыновей в школы-пансионы. Сорок одна новая школа-пансион была создана в период с 1840 по 1869 год, а к 1930-м годам их число достигло примерно 200. Многие из этих школ обслуживали отдельные регионы, но даже в них учились дети, чьи родители были разбросаны по всей стране и империи. Действительно, для колониальных чиновников отправка своих детей в школу в Блайте была способом поддержания социального статуса и нарочитой английскости [Buettner 2005]. К 1880 году, когда начальное образование стало обязательным для всех детей, даже рабочий класс был вынужден отправлять своих отпрысков на обучение к незнакомым людям в местную школу.

Действительно, расстояние, на котором проживали члены одной семьи, стало показателем ее состоятельности. Подобно тому как мальчиков разбрасывало школьное образование, брачный рынок среднего класса, столь важный для привлечения капитала в семейный бизнес, способствовал тому, что девушки также часто селились и создавали семьи вдали от дома. Письма позволяли супружеским семьям оставаться на связи. Получение письма само по себе имело символическое значение, независимо от того, какие новости оно сообщало. По мере повышения скорости работы внутренней почты и введения в 1839 году единой платы за письмо независимо от расстояния семейное общение стало коммерциализироваться благодаря поздравительным открыткам (на которых отмечались дни рождения и праздники, День святого Валентина или приглашения на свадьбы и похороны) и обмену подарками, помогающим связать дальние и близкие отношения в интимные ритмы семейной жизни. К 1860-м годам даже жители бедных районов с высоким уровнем неграмотности, таких как Олдхэм, получали по шесть писем на человека. Аналогичным образом, растущий в конце XIX века интерес к семейным древам и генеалогическим исследованиям, которые когда-то были уделом аристократии, свидетельствовал о стремлении вновь сделать разрозненные семьи единым целым и по крайней мере вписать их в семейную Библию [Whyman 2009; Vincent 1989]. Письма, призванные сплотить семью, были особенно важны для сохранения родственных связей между людьми, которые постоянно перемещались и часто разлучались. Смена должностей и рабочих мест в колониях и на разных континентах, периодические возвращения на родину в отпуск, обучение детей в школах-интернатах и летние резиденции на горных станциях – все это разлучало мужей и жен, родителей и детей. В этих условиях, когда сыновья могли годами не видеть своих родителей, братьев и сестер, письмо было формой обмена в эмоциональной жизни семьи и ключевой обязанностью матерей. Это был опыт, ужасающе распространенный для многих семей во время Первой мировой войны [Buettner 2005; Roper 2009].

Нигде перестройка интимных отношений в обществе незнакомцев не отразилась больше, чем в появлении брачных объявлений и личных колонок. В период с 1870 по 1914 год в Англии было создано не менее 22 брачных газет с такими объявлениями. Они продавались в газетных киосках и магазинах и обычно публиковали от 200 до 500 объявлений в неделю. Один редактор смело хвастался, что благодаря ему заключается более тысячи браков в год. Эти издания стремились соединить незнакомцев расчетливыми способами и были нацелены в первую очередь на представителей низших слоев среднего класса – клерков и торговцев, у которых не было средств или родственных связей, чтобы лично организовать брак, и для которых случайная встреча или ухаживание казались опасными и нереспектабельными [Cocks 2013]. Хотя то, что мы сегодня знаем как рекламу «одинокого сердца», появлялось в популярной прессе с 1860-х годов, оно оформилось как личная колонка лишь в 1915 году. Журнал под названием «Link» начал публиковать, по определению главного редактора, новое социальное средство, посвященное тем, кто ищет любовь и дружбу, а не законный брак [Cocks 2009]. Старые формы знакомства и брака ни в коем случае не исчезли, но их дополнили новые анонимные способы, которые стали необходимы и возможны только в обществе незнакомцев.

В то время как семья создавала новые эмоциональные модели, которые позволяли сохранять уединение от незнакомцев за дверью и не терять близость между территориально далекими родственниками, все более перформативная природа самосознания могла быть ответом на анонимность социального мира, населенного чужаками. Я, конечно, не предполагаю, что современная идея личности как индивидуализированного и автономного «я» была продуктом общества чужаков. Мы знаем, что это новое понимание себя возникло в XVII и XVIII веках. Его ключевым ингредиентом был переход от внешних точек отсчета для самоанализа, таких как протестантские поиски индивидуального спасения или сублимация личности в рамках более крупного корпоративного тела, к внутренним, которые признавали, что каждый человек является хозяином своего знания (Декарт) и архитектором своей собственной жизни (Локк). Там, где раньше эгоцентризм казался сомнительным с моральной точки зрения или даже греховным, он постепенно стал приниматься и поощряться. Это проявилось в зеркалах, часах и личных спальнях буржуазного дома, в новых практиках самоанализа и интроспекции, в появлении романа и его историй об индивидуализированных персонажах, в распространении новых верований, которые позиционировали гендерную личность как носителя политических прав и прославляли корыстное стремление к богатству, а также в развитии новых романтических представлений о ребенке и детстве как уникальном формирующем моменте самореализации и воспитания [Taylor 1992; Steedman 1995; Porter 1996; Wahrman 2004]. Все они предоставляли новые возможности для самопознания и реализации «я», которое воспринималось как сущностное ядро личности, и развивались независимо от увеличения численности, мобильности и анонимности населения.

Новым явлением, связанным с анонимностью современной жизни, была культура перформанса, которая все чаще включала задачи создания и демонстрации своего личностного начала. Были и те, кто отвергали новый акцент на внутренности, интимности и аутентичности и вместо этого сознательно культивировали формы самости, основанные на стилизованной внешности и поддержании дистанции с другими. Бал-маскарад, столь модный во второй половине XVIII века, может быть понят в этих терминах как сцена для представления себя в толпе незнакомцев [Castle 1986; Wahrman 2004]. Понимание самости достигло своего апогея в культуре «денди», оно отнюдь не было уделом элиты. Хотя Бо Бруммелл и Оскар Уайльд в начале и конце XIX века оставались его главными образцами, поздневикторианские мюзик-холлы изобиловали Champagne Charlies и Swells, игриво представляющими различные социальные идентичности как на сцене, так и вне ее [Vernon 2000: 37–62; McLaren 2007: 597–618]. Поиски подлинной духовности породили множество практик публичного представления самореализации, ее раскрытия и воплощения в жизнь. Повествования об обращении, о рождении нового «я» стали основой методистской литературы и вскоре были воспроизведены в автобиографиях рабочих людей, повествующих о своих политических, образовательных и этических преобразованиях. Движение за умеренность сделало публичное подписание клятвы новообращенными центральным событием их собраний. Аналогичным образом, дискурс самосовершенствования, канонически сформулированный в книге С. Смайлса «Самопомощь» (1859), приравнивал воспитание хорошего характера к его социальному проявлению во время знакомства с незнакомыми людьми [Anixter 2015; Vincent 1982; Harrison 1971; Collini 1985: 29–50]. Во второй половине XIX века даже занятие месмеризмом, спиритизмом и оккультизмом для исследования самых глубоких глубин самости и границ ее автономии и рациональности предоставляло альтернативные, «научные» этапы реализации и исполнения [Winter 1998; Owen 2004]. Современная социальная ситуация, возможно, и создала общество анонимных и далеких незнакомцев, но она также породила новые формы близости, привязанности и самопознания, которые обеспечили сохранение личных отношений в центре социальной жизни.

В период между 1750 и 1900 годами быстрая миграция, растущая мобильность и урбанизация британского населения создали новое общество чужаков. Это социальное положение, которое я считаю состоянием современности, изменило социальные отношения на улицах, в наших семьях и в нашем внутреннем мире. Оно также потребовало разработки новых систем управления, форм объединений и торговли. Необходимо было буквально заново придумать и собрать современное государство и экономику.

Английские историки обнаружили так называемые революции во время каждого правительства и в каждом веке, начиная с Тюдоров. Однако все они меркнут по сравнению с тем, что породило современное государство, оформившееся уже к середине XIX века. Как признавал Вебер, этот процесс зависел от абстрагирования государственной власти от фигуры монарха и его двора или превращения конкретных политиков и местных чиновников в безликие бюрократические системы. Постепенно власть воплощалась в новых формах беспристрастной экспертизы и административных системах, способных обращаться ко всем субъектам на больших расстояниях единообразными анонимными способами. Как нас учил Фуко, решающее значение имела способность этих структур составлять карту территорий, на которые распространялась их власть и на безопасность которых опиралась их претензия на легитимность. Поскольку место стало пространством, а люди – населением, мы, представители современного человечества, были задуманы как объекты управления, что означало, что мы никогда не встретим и не узнаем тех, кто нами управляет.

Этот процесс не был уникальным для Великобритании. Однако, хотя многие приемы бюрократической абстракции были разработаны ранее и в других местах, они часто оказывались вызваны иными побуждениями или работали в ином масштабе. Так, экзамены на государственную службу в Китае, датируемые VII веком, были направлены не на навязывание абстрактной бюрократии растущему имперскому населению, а на подготовку и дисциплину администраторов, которые должны олицетворять государственную власть в своих населенных пунктах [Elman 2000]. В эпоху европейского Просвещения многие формы правительственной абстракции были внедрены и разработаны реформирующимися абсолютными монархами и революционными республиками Америки и Франции. И хотя они иногда предвосхищали, а иногда и опережали британские, они практически всегда были обусловлены политическими императивами, направленными на расширение сферы действия правительства, возможностей государства и переосмысление форм его легитимности. Так было и в Великобритании. Новые методы управления и систематизация власти позволили сформировать новое национальное государство в период между актами о союзе с Шотландией и Ирландией в 1707 и 1801 годах и создать новую функционирующую империю, способную управлять огромными группами населения, рассеянными по нескольким континентам, после Семилетней войны. Действительно, как мы увидим, многие из новых методов правления были разработаны специально для управления колониями. Тем не менее в Великобритании реализация политических задач была осложнена проблемой управления быстро растущим и все более мобильным населением. В этих условиях природу власти и авторитета, традиционно проявлявшуюся в местных и личных отношениях, необходимо было переосмыслить. Личное знание или харизматическая власть над подданными уже не были достаточными ни в высокомобильном обществе странников, ни в расширяющемся имперском государстве.

Формирование современного безличного государства, как и прежде в Великобритании, было постепенно усиливающимся процессом. Новые системы и юрисдикции накладывались на старые, окончательно не заменяя их. К 1835 году один населенный пункт мог находиться под многочисленными юрисдикциями приходской церкви, ризницы, манориального суда, мировых судей, окружных квартальных служб, городского совета и союза бедных. Однако не просто выживание древних форм правления, а все более пестрая природа государства на местном уровне подчеркивает диалектику, в которой централизация и абстрагирование государственной власти порождают новые попытки воплотить ее в новых местных и личных формах. Так, превращение Уайтхолла в безликую правительственную машину компенсировалось его переосмыслением как церемониального пространства, переоценкой местных форм управления и персонификацией новых государственных органов в таких фигурах, как опекун по делам бедных или школьный инспектор. К середине викторианской эпохи имперское британское государство представляло собой Левиафана иного типа, чем его предшественники. Его способность делать больше вещей на все больших расстояниях стала возможной благодаря новому способу действия – абстрагированным, стандартизированным и передаваемым системам бюрократической власти, которые тем не менее часто продолжали опираться на определенно личные формы власти и авторитета.

Подсчет людей, обычно для того, чтобы собрать налоги или призвать в армию, был частью государственного управления с древних времен. Однако в XVIII веке, когда новый дух количественной оценки в сочетании с растущим аппетитом правительств к знаниям о населении, над которым они претендовали на безоговорочный суверенный контроль, эти упражнения стали более частыми и более точными. В Великобритании дух количественной оценки был стимулирован в конце XVII века новой культурой научных экспериментов, заинтересованной в объективном измерении и воспроизведении результатов, появлением страхования как бизнеса, нуждающегося в количественной оценке рисков, и использованием «политической арифметики» для численной демонстрации эффективности и вклада правительства в богатство и здоровье нации. Однако при всех амбициях и эпизодических попытках раннего современного государства собирать статистику и информацию о своих подданных, она оставалась зачастую локализованной и бессистемно организованной [Higgs 2004; Headrick 2002; Braddick 2000]. Несмотря на ложный рассвет в 1753 году, именно двойная угроза, вызванная войной с революционной Францией и предупреждением Мальтуса о неизбежности голода в связи с беспрецедентными масштабами роста населения, заставила Великобританию провести перепись населения в 1801 году, вслед за Америкой и Францией, которые сделали это десятилетием ранее.

Новизна переписи заключалась в ее регулярности (она должна была повторяться каждые десять лет), одновременности (она проводилась в один и тот же день, 10 марта), объеме собранной информации (адрес, число, пол и занятия членов домохозяйства, а также даты крещения, браков и смертей из приходских книг), способе ее сбора (местные приходские счетоводы направлялись и контролировались окружными надзирателями, которые, в свою очередь, отчитывались перед центральным офисом), а также формах анализа и сравнения, которые она позволяла проводить (то есть не только численность населения в целом, но и его местоположение, род занятий – три категории: торговля, сельское хозяйство или производство, – размер семьи, а также изменение этих категорий с течением времени). Никогда прежде государство не получало столь подробных сведений о своем населении, даже если они ограничивались данными о домохозяйствах, которые возвращались в агрегированном виде. Тем не менее чиновник в Лондоне теперь мог, не выходя из своего кабинета, сказать, сколько мужчин и женщин живет в той или иной деревне за сотни миль от него. И все же это вряд ли было работой бесплотной государственной машины. До 1841 года данные собирали приходские служители англиканской церкви, поскольку предполагалось, что они лично знакомы с домохозяйствами, которые им приходилось инспектировать.

Все изменилось после того, как в 1836 году было создано Главное регистрационное управление (ГРУ) (в Шотландии оно появилось в 1855 году, а в Ирландии – в 1863-м). Со следующего года все записи о рождении, смерти и браках должны были передаваться государству, а не только англиканской церкви, хотя это не было обязательным до 1875 года. Наконец-то жизни неангликанских прихожан стали иметь значение и были зафиксированы на законодательном уровне – до этого они редко попадали в списки англиканских приходов. Англия и Уэльс были разделены на 626 регистрационных округов, в которых комиссары по делам бедных назначались регистраторами, ответственными за заполнение квартальных регистрационных книг и возвращение их региональному суперинтенданту-регистратору для проверки перед передачей в ГРУ для очередного цикла проверки. Только за первый год в 12 томах, хранившихся в несгораемых железных ящиках, было сделано чуть менее миллиона записей. Даже в то десятилетие, когда статистические общества создавались в каждом крупном городе, а другие правительственные департаменты собирали и анализировали все больше статистических данных о преступности, торговле, бедности, образовании и численности избирателей, ГРУ было масштабным и инновационным предприятием [Wolfenstein 2007: 261–288].

Когда ГРУ взяло на себя ответственность за проведение переписи 1841 года, население было индивидуализировано, то есть имена и данные о каждом члене домохозяйства теперь должны были указываться регистраторами. Тридцать пять тысяч местных переписчиков были назначены для контроля за заполнением стандартных форм, которые ранее они развозили по домохозяйствам и чьи возвращенные данные должны были заносить в специальные книги. После того как эти книги были возвращены генеральному регистратору, чиновники конспектировали информацию, чтобы упорядочить ее различными способами (по полу или роду занятий) или проанализировать изменения с течением времени (мобильность или возраст). Примером аналитической работы может служить открытие У Фарром в 1851 году того факта, что такие профессии, как, например, горное дело, характеризуются очень высоким уровнем смертности. Статистически связав жизни географически разбросанных шахтеров, чьи смерти можно было объяснить только местными факторами или условиями конкретных шахт, он выявил национальные закономерности и тенденции, которые могли быть эффективно использованы в правительственной деятельности. Сбор и анализ статистики помог создать государство другого типа, способное мыслить и действовать по-новому.

Переписи населения были введены в Ирландии и Индии вскоре после установления колониального правления, чтобы имперское государство могло знать, кем оно управляет. Через 20 лет после Акта о союзе и первой переписи населения в Англии, Шотландии и Уэльсе сбор статистических данных «Соединенного Королевства» распространился и на Ирландию. Перепись населения в Индии началась через восемь лет после восстания 1857 года, когда прямое колониальное правление сменилось управлением через Ост-Индскую компанию. К 1881 году она превратилась в масштабное мероприятие, проводимое раз в десять лет. Полмиллиона человек работали переписчиками, собирая сведения об имени, возрасте, поле, роде занятий, месте жительства, месте рождения, касте и религии каждого жителя Индии. Это послужило толчком к появлению серии обширных анализов и отчетов, которые к моменту переписи 1901 года составили 60 томов и охватили 295 миллионов человек, говорящих на 147 различных диалектах [Cohn 1984:224–254]. Однако, несмотря на масштаб этих усилий, полного знания о колониальном населении так и не было достигнуто. Причин тому оказалось несколько: непокорность тех, кто опасался, как государство будет использовать полученную информацию; местные счетоводы не следовали инструкциям и заполняли свои формы по памяти или на основе личных знаний, не посещая домохозяйства; невозможность легко отнести людей к определенным группам (будь то жители определенного адреса, представители определенной расы или религии). Несмотря на то что переписи могли быть производством как откровенной выдумки, так и объективных знаний, они имели мощные последствия в мире. В Индии кастовые категории были кодифицированы переписью и затем закрепились в коренном обществе как основа для предъявления претензий или продвижения интересов внутри государства [Dirks 2001]. Незнание тогда было столь же продуктивно для правления, как и знание. Неважно, что государство не понимало, в чем оно ошибается; важна позиция, что все правильно, и знание правил, по которым ведется игра.

Именно с надеждой на то, что все подданные Британской империи смогут представить себе сограждан как часть единого государства, была проведена имперская перепись населения в 1901 году. Проведенная при Джозефе Чемберлене, игравшем роль колониального секретаря, она стала частью призывов к имперской федерации и сотрудничеству, которые распространялись в начале XX века. На практике казалось невозможным представить империю как единую статистическую единицу. В 1901 году отдельные группы населения или целые территории были исключены в зависимости от энтузиазма, усердия и ресурсов колониальных чиновников. Даже в 1921 году, когда перепись населения зафиксировала ошеломляющую цифру 458 миллионов человек, проживающих на территории 13 миллионов квадратных миль, единственными общими единицами измерения были базовый подсчет голов и классификация по полу. «The Journal of the Royal Statistical Society»[16] даже высмеял точность этих данных, отмечая, что в некоторых частях Западной Африки счетоводы зависели от

Региональные условия всегда брали верх над применением универсальных стандартов, и имперская перепись 1931 года фактически стала доказательством этого тезиса. Стремясь представить империю как единую государственную единицу, имперская перепись на деле продемонстрировала разрозненную и децентрализованную природу колониального правления [Christopher 2008: 268–285; Ittmann 2014].

Новое любознательное современное государство Великобритании, возможно, и обладало жадным аппетитом к знаниям о населении, которым оно стремилось управлять, но большую часть этой информации оно делило со своими подданными, чтобы те могли понять ритмы их коллективной жизни, как бы далеко и отчужденно они ни находились. Отчеты и анализы Фарра в ГРУ, возможно, были сухими, как пыль, но ими лихорадочно занимались члены статистических обществ, распространившихся с 1830-х годов, а также гораздо более широкая публика, читавшая газеты. В 1838 году было создано Управление государственной регистрации (сейчас оно называется Национальным архивом), чтобы обеспечить архив для всех приобретенных данных. Тем не менее число людей, ищущих информацию в государственных архивах, оставалось на удивление небольшим, и доминировали среди них те, кто работал в адвокатских конторах: к 1895 году общее число поисков в Государственном архиве Великобритании составило менее 54 тысяч. Однако интересно отметить, что 645 тысяч человек провели почти 3,5 миллиона поисков по переписи 1911 года, когда Государственный архив сделал ее доступной онлайн в январе 2009 года [Higgs 2011].

Как перепись позволяла государству знать свое население и управлять им, так и ордонансная геодезия позволяла правительству знать и наносить на карту территории, которые находились в его ведомстве. В этом случае очень важны военные вопросы и безопасность государства. Хотя под угрозой военного вторжения южные прибрежные районы были нанесены на карту в 1791 году, к моменту начала Великой тригонометрической съемки Индии в 1817 году были составлены карты только трети Англии и Уэльса – остальные были завершены только в 1853 году. Ордонансные съемки Ирландии и Шотландии начались в 1824 и 1843 годах и были завершены в 1846 и 1882 годах соответственно. Это поистине огромные операции. В Ирландской съемке было занято две тысячи человек, а Индийская съемка потребовала триангуляционной цепи, протянувшейся на 14 сотен миль от первого исходного пункта в Мадрасе до Гималаев (где пришлось строить 50-футовые вышки для определения вершин треугольников). Если переписные категории формировали представление о населении, то Ордонансная служба постепенно получила полномочия собирать, кодифицировать и фиксировать географические названия (часто, конечно, на стандартизированном английском языке), а также определять административные и имущественные границы. Эти карты вытеснили личное восприятие места новым единообразным пониманием абстрактного пространства, подчинив привычные местные знания тем, которые можно было получить с высоты птичьего полета. Действительно, представление об абстрактном пространстве, создаваемое их чистыми геометрическими линиями, заставляло невостребованные сельские земли и неправильные формы городских трущоб казаться «неестественными». К концу XIX века эти методы стали настолько детальными и эффективными, что потребовалось всего десять лет, чтобы составить карту Египта в масштабе 25 дюймов на милю в серии из 20 тысяч карт, на которых было указано имя каждого землевладельца, каким бы маленьким ни был его участок. К началу Первой мировой войны большая часть огромных территорий Британской империи была нанесена на карты подобным образом. И действительно, сила государства проецировалась не только на его доступ к детальному знанию отдаленных местностей, но и на карты мира, в центре которых находилась Великобритания, а ее обширная империя была окрашена в яркий розовый цвет [Edney 1997; Joyce 2013].

Ни в чем создание нового типа безликого бюрократического государства не проявилось больше, чем в повторном изобретении практики налогообложения. В Англии эпохи раннего Нового времени налогообложение было сопряжено со значительными трудностями, приходилось добывать и собирать налоги. Налоговых поступлений никогда не хватало для финансирования военных амбиций государства Тюдоров и Стюартов. Правительство всегда жило в страхе, что увеличение или изменение формы налогообложения может спровоцировать восстание. Однако в конце XVII века был создан новый финансовый инструмент – государственный долг, который позволял занимать достаточно денег для удовлетворения милитаристских устремлений через недавно созданный Банк Англии (1694). Для обеспечения этих займов и их обслуживания по более низким процентным ставкам были необходимы надежные потоки налоговых поступлений. Они поступали из трех источников. Почти половину составлял земельный налог, а остальное – сочетание таможенных и акцизных пошлин. И земельный налог, и таможенные пошлины собирались непосредственно с землевладельцев и купцов непрофессионалами, выступавшими в роли агентов государства. Но акцизы (эквивалент современного налога с продаж, нацеленного на конкретные товары) способствовали развитию совершенно новой системы сбора налогов, которая была настолько эффективной, что составляла все большую долю государственных доходов, увеличившись с 29 % в 1710 году до 80 % к 1820 году [Brewer 1989; Ogborn 1998; Harling2001; O’Brien 1988: 1-32].

Акцизный совет создал административную систему невиданного масштаба и сложности тремя способами. Во-первых, он разделил страну на 886 «округов» и закрепил за каждым из растущего числа акцизников (к 1708 году их стало более двух тысяч) определенный набор ежедневных маршрутов, состоявших в среднем из 38-мильных сельских «поездок» и шестимильных городских «прогулок». Широко известные и узнаваемые на своих маршрутах, акцизники, как и агенты, ответственные за сбор земельного налога и таможен, установили личные отношения с теми, кого они облагали, так что оценка и проверка иногда зависели от клятвы, чести и доверия. Во-вторых, чтобы сгладить местные различия, порожденные такой практикой, каждый акцизный служащий был вооружен техническим аппаратом, состоящим из руководств, измерительных приборов и мер, чтобы обеспечить единые стандарты оценки по всей стране. Авторитет и надежность акцизного чиновника все больше зависели от новых бюрократических систем, таких как стандартизированные весы, меры (особенно после введения новой имперской системы в 1824 году) и книги с двойной записью, которые стали обязательными после отмены присяги в 1840-х годах. Послание, как выразился один историк, было ясным: «Не доверяйте нам, но доверяйте нашим процедурам и инструментам» [Ashworth 2003: 363]. В-третьих, рационализация и стандартизация пошлин позволили сократить их количество с 1500 различных ставок, действовавших в 1800 году, до 26 общих категорий к 1860 году. К концу XIX века акцизами облагалось всего девять товаров, и только четыре из них (крепкие спиртные напитки, табак, чай и вино) приносили 96 % общего дохода от акцизов. Создание, казалось бы, независимой бюрократической системы, основанной на стандартизированных формах измерения, оценки и сбора, стало отличительной чертой современной системы налогообложения, которая принималась как норма в XIX веке.

Апогеем этой системы стало введение подоходного налога. Впервые введенный для финансирования Наполеоновских войн в период с!799по1815 год, подоходный налог был окончательно восстановлен в 1842 году и был отличным сигналом медленного отказа государства от косвенных форм налогообложения. Если акциз подпитывал военные амбиции страны в XVIII веке, то подоходный налог помогал финансировать расширение гражданского потенциала и инфраструктуры Великобритании в XIX веке. И все же, в отличие от всех предыдущих форм налогообложения, оно практически с самого начала было безликой процедурой, сводившейся к набору бюрократических команд – в частности, использованию налоговых таблиц, которые позволяли производить вычет у источника. К 1870 году всей системой управлял всего 361 землемер и инспектор, которые оставались анонимными для налогоплательщика. Но и здесь не обошлось без важных исключений, поскольку доходы от земли (а также от торговли, коммерции и профессиональной деятельности) по-прежнему согласовывались и взимались лично сетью из 54 тысяч местных светских асессоров и комиссаров, обычно принадлежавших к профессиональному классу. При доходах, которые должны были превышать 100 фунтов стерлингов в год, и относительно небольшой ставке вознаграждения в 1,5 пенни за фунт (фунт тогда состоял из 240 пенни) собранного налога, от этих светских чиновников ожидали бескорыстия, дискретности и не слишком заискивающего отношения к тем, кого они оценивали. Неудивительно, что Налоговое управление опасалось, что такая система способствовала занижению показателей, и хотя в 1864 году были предприняты попытки устранить непрофессиональный элемент, только в 1920-х годах Налоговое управление окончательно получило контроль над местными оценками и сбором налогов. Только тогда налогообложение превратилось в совершенно безликий, бюрократический процесс [Daunton 2001].

Не менее важную роль налогообложение играло в формировании колониального государства. Как всегда, Индия стала основным полигоном для испытания нововведений, призванных показать отличительные принципы. Под давлением Лондона, требовавшего увеличить доходы и искоренить коррупцию сборщиков налогов, сколачивавших состояния, Ост-Индская компания под руководством Корнуоллиса ввела в 1793 году систему постоянного регулирования налоговых требований к землевладельцам в Бенгалии. В основе этой системы лежала новая фиксированная ставка налога на землю, которая взималась с заминдаров, владевших землей. Взамен им предоставлялась гарантия владения и право собственности на крестьянские участки при условии уплаты ими положенных налогов. Хотя эта система представляла собой попытку, до сих пор немыслимую в Великобритании, создать универсальный стандарт и объект налогообложения, она также предназначалась для поддержания дисциплины среди окружных офицеров компании, выполнявших функции сборщиков. Зависимость от личных навыков и знаний районных чиновников стала очевидной, когда в 1886 году был введен подоходный налог для покрытия растущих расходов колониального государства после восстания 1857 года. Якобы созданный по образцу «справедливой» британской системы таблиц, универсальных стандартов оценки и анонимных форм сбора, он не мог похвастаться ничем из перечисленного. Поскольку уплата налога была обязательной только для государственных служащих, более половины всех налоговых поступлений собирались чиновниками, которые должны были определить, кто подлежит налогообложению (включая частные компании и товарищества), а затем рассчитать их обязательства без единого стандарта как для декларирования доходов, так и для их оценки. Неудивительно, что налогообложение оставалось вопросом репутации и переговоров, причем треть налогоплательщиков обращались к участковому, который в окружении своих оценщиков обладал значительным личным авторитетом [Guha 1963; Pagar 1920; Birla 2009].

И все же именно стандартизированные и анонимные бюрократические системы позволили британскому имперскому государству в XX веке значительно расширить свои знания о подданных. Введение национального страхования в 1911 году потребовало полной информации о трудовой биографии и доходах двух миллионов мужчин, потерявших заработок из-за болезни или увольнения. Когда в 1946 году национальное страхование было распространено на все взрослое население, задача по его документированию потребовала усилий примерно четырех тысяч сотрудников Министерства труда и пенсий. Как и в случае с Налоговым управлением, только те, кто считался нарушителем, кто уклонялся от уплаты налогов или «промышлял» пособиями, сталкивались с человеческим лицом этой безликой государственной машины. Если инспекторы олицетворяли власть государства и иногда, казалось, наслаждались этим опытом, то их знания о тех, кого они проверяли, были бюрократическими, а не личными: они исходили из глубокого знания их дел, а не их жизни [Vincent 1999; Vernon 2007; Higgs 2004].

Абстрагирование государственной власти через анонимные административные системы потребовало нового механизма управления. Дотошное государство зависело от технических средств сбора и обработки огромного количества данных, а это предполагало сложную совокупность стандартизированных форм, обученного персонала и машин. Подготовка счетоводов, регистраторов и инспекторов основывалась не только на их руководствах, но и на стандартных формах, которые они должны были заполнять, чтобы обеспечить сбор сопоставимых и последовательных данных независимо от того, где и кем они собирались. После сбора на местах эти данные необходимо было обобщить и обработать в центре. Методы такой обработки развивались с течением времени, синхронно с количеством и сложностью данных: в середине XIX века была эпоха бухгалтерской книги, конец XIX – начало XX века – эпоха картотеки, середина XX века – машина Холлерита и, наконец, компьютер. От этих методов и машин зависело то, что делало государство и как оно могло объединить всех своих подданных, независимо от расстояния, в универсальные рамки анализа и последовательности действий [Agar 2003]. Они становились, скорее, неотъемлемой частью государственной системы, нежели продуктом его чрезвычайной любознательности.

Для представления государственной машины как совершенно бескорыстной и предельно научной был важен, в первую очередь, человеческий капитал. Доклад Норткота – Тревельяна 1854 года, в котором впервые был обнародован термин «гражданская служба», умело продвигал эту точку зрения. В нем административные классы XVII и XVIII веков представлялись как коррумпированные и неэффективные: должности продавались или передавались министрами и покровителями, назначения производились на время «королевской благосклонности», а коррупционная практика позволяла чиновникам постоянно пополнять свои доходы. В докладе утверждалось, что нейтральность и эффективность государственной службы могут быть достигнуты, когда обладатели должностей начнут сохранять анонимность для общественности, а постоянные назначения (подкрепленные адекватными зарплатами и пенсиями) – осуществляться на основе открытых конкурсов. По сути, доклад Норткота – Тревельяна был ближе к концу, чем к началу процесса реформ и рационализации. Интересно привести некоторые биографические данные: выходец из административного класса Ост-Индской компании, Ч. Тревельян был нанят через старые патронажные сети, он получил образование в колледжах Хейлибери и Форт-Уильям и сдал экзамены, которые распределили офицеров компании по разным классам и должностям. Кроме того, он был шурином Т. Маколея, который в 1830-х годах провел важнейшие реформы государственной службы в Индии. Действительно, за два года до публикации отчета Норткота – Тревельяна поступление на государственную службу в Индии было открыто на основе конкурсных экзаменов, хотя и проводившихся в Лондоне и исключавших практически всех индийцев [Мас-Donagh 1958: 29–44; Clark 1959: 19–39; Young 1961; Cohn 1984: 550–553; MacLeod 1988]. Только в 1880-х годах новая Комиссия по гражданской службе Уайтхолла ввела новые профессиональные стандарты – разграничила ответственность департаментов и обязанности каждого назначенца, установила оклады в зависимости от сложности работы и создала разделение труда между элитной группой административных генералов, руководящих более рутинной и механической работой клерков, и теми, кто обладает специальными знаниями [Finer 1937]. К концу XIX века государственная служба как в Индии, так и в Великобритании успешно превратила дезинтегрированную службу в эталон, а бюрократический процесс – в призвание.

Хотя королева Виктория, по слухам, была в ужасе от того, что административные реформы, о которых сообщал доклад Норт-кота – Тревельяна, создадут новую породу независимых и безликих бюрократов, на самом деле они породили новую правящую касту. Эта каста называла себя джентльменами и культивировала очень специфические представления о характере и окружении администратора. Клерки высшего разряда считались универсалами, способными к тщательному анализу и взвешенным суждениям, а их бескорыстное мышление и независимость считались неотъемлемой чертой настоящих джентльменов, непременно получивших гуманитарное образование в определенных частных школах и Оксбридже [MacDonagh 1977; Cohn 1984: 500–553; Joyce 2010:102–123][17]. В 1914 году в этой элитной группе насчитывалось 450 человек, и 78 % из них были выпускниками Оксбриджа, причем 60 % обязательно читали классику. Поскольку образование в Оксбридже было недоступно для нонконформистов и женщин до 1870-х годов, клерками почти поголовно становились благородные характером мужчины англиканского вероисповедания. Личности такого джентльменского калибра, особенно если они были обеспечены хорошим жалованием и пенсиями, считались надежными хранителями государственных секретов. Пожалуй, только в конце XX века, когда профессиональные качества этой касты окончательно отделились от конкретного социального класса, государственная служба наконец стала «открытой». Даже к 1969 году, когда в высшем административном классе насчитывалось 1089 государственных служащих, только 5 % из них составляли женщины, 64 % учились в Оксбридже, а 96 % получили образование либо частное, либо в лучших грамматических школах.

Ниже этой элитной касты джентльменов стояли так называемые специалисты – люди, обладавшие специфическими техническими знаниями, от которых зависели расширяющиеся функциональные возможности государства. Эти люди не являлись продуктами «фабрик характеров» частных школ и Оксбриджа; их компетенция заключалась в определенной совокупности научных или технических знаний – они были инженерами, геодезистами, статистами, актуариями, ветеринарами, химиками, медиками, метеорологами и т. д. Хотя они и не были порождением именно 1830-х годов, их число значительно выросло в последующие десятилетия, когда к ним присоединилось все большее количество инспекторов. Будучи мобильными «агентами» правительства, инспекторы разъехались по всей стране, чтобы регулировать условия в шахтах, на заводах, в тюрьмах, рабочих домах и школах. Кроме того, они изучали неудобства широкого спектра (позже названные «санитарными условиями»), их деятельность включала в себя контроль ночлежек и скотобоен, автомобильных дорог, проверки от дома к дому, а также определение качества пищи, воздуха и воды. Хотя их беспристрастный авторитет основывался на профессиональных знаниях, инспекторы были далеко не безликими бюрократами. Теоретически инспектор был техническим специалистом, чья задача состояла в том, чтобы регистрировать и измерять вещи, вооружившись множеством портативных инструментов и централизованно установленными научными стандартами. Однако, поскольку их работа требовала постоянного взаимодействия с общественностью, без личного искусства рассудительности и дипломатии было не обойтись. В отдаленных районах, таких как остров Скай, где в 1895 году один человек отвечал за все виды инспекций и прошел почти три тысячи миль, выполняя свои обязанности, было особенно трудно отделить бюрократический процесс от искусства личных отношений [Otter 2008; Crook 2007: 369–393].

Наконец, в тщательно выстроенной иерархии государственной службы появились клерки низших отделов, которым поручалась так называемая техническая работа по копированию и составлению документов, столь важная для прохождения информации через правительственные департаменты. К 1871 году число таких работников составляло две тысячи человек с единой оплатой 10 пенсов в час, а к 1875 году к ним добавилась новая категория клерков – «мальчики», которых обычно освобождали от этой должности в возрасте 20 лет. Растущая скорость и количество корреспонденции требовали настоящей армии переписчиков, не обладающих никакими знаниями или подготовкой, кроме хорошей и быстрой руки. Поскольку эта группа не имела щедрого жалованья, карьерного роста и социального престижа высших классов, предполагалось, что им не хватает джентльменской осмотрительности, необходимой для сохранения тайны государственной информации перед лицом все более хищной прессы. В 1911 году культура почетного сохранения секретности, которая занимала центральное место в этике реформированной государственной службы, была дополнена «Законом о государственной тайне», призванным гарантировать, что даже низкокастовые клерки не посмеют разглашать информацию [Vincent 1999].

Если новый механизм управления никогда не был полностью безличным, его нельзя охарактеризовать и как абсолютно абстрактный. Он был воплощен в виде дорог, железнодорожных путей, кораблей и самолетов, телеграфных кабелей и радиопередающих станций, которые позволяли государству расширять и демонстрировать власть. Хотя эта коммуникационная инфраструктура облегчала работу правительства, обеспечивая все более быструю передачу данных на все большие расстояния, она неизменно была продуктом военных императивов, демонстрирующих явное проявление насильственной силы государства. Подобно тому, как дороги между королевствами Великобритании были проложены после заключения союза с Шотландией и Ирландией, так и солдаты, чьи казармы согласно стратегическим планам располагались у магистральных дорог, маршировали по стране и часто использовались для подавления бунтов и беспорядков. Двенадцать тысяч военных отправились в Лондон во время Гордонских бунтов 1780 года, и столько же было призвано для «усмирения» беспорядков луддитов между Лестером и Йорком в 1811 и 1812 годах. Вскоре войска стали перебрасывать по железной дороге; наиболее известным стал случай, когда восемь тысяч солдат были посланы в Лондон для обеспечения запрета на запланированное чартистское шествие к парламенту в 1848 году. Мобильность войск была крайне важна, учитывая неадекватный характер новых полицейских сил, созданных в 1820-х и 1830-х годах. За исключением Лондона, где штат столичной полиции постоянно рос и подчинялся непосредственно Министерству внутренних дел, развитие полицейских сил во многих городах и поселках шло на удивление медленно. В 1848 году в 13 % муниципальных округов Англии и Уэльса все еще не было полиции, как и в 41,5 % сельских графств пять лет спустя. Там, где полиция все же существовала, ее сотрудники были настолько малочисленны, что не могли контролировать серьезные беспорядки без зачитывания «Закона о беспорядках» и вызова военных. В 1841 году в Лондоне на каждые 900 жителей приходился всего один полицейский, в Манчестере и Бирмингеме – один полицейский на 600 жителей, а в Лидсе – на более, чем 1000, в Уолсолле – на 2200 жителей, в Макклсфилде – на 3200. Несмотря на то что во второй половине XIX века численность полиции значительно возросла – к 1881 году на 26 миллионов жителей Англии и Уэльса приходилось всего 32 тысячи полицейских, то есть один полицейский на каждые 812 жителей, – во многих городах она отличалась преимущественно символическим присутствием [Taylor 1997; Gatrell 1990: 243–310]. Даже в начале XX века, как во время общенациональной транспортной забастовки 1911 года или всеобщей забастовки 1926 года, для подавления беспорядков все еще требовалось вводить войска. Если у насильственной силы национального государства и было человеческое лицо, это было лицо чужака.

Перемещать войска по территории Великобритании было значительно проще, чем содержать армии за рубежом. Учитывая логистические проблемы снабжения заграничной армии в XVIII веке, сухопутные войны за пределами королевства велись с помощью местных союзов и наемников Так, битва при Плассее в 1757 году, когда Великобритания одновременно вела боевые действия в Европе и Северной Америке, была выиграна всего 750 британскими солдатами и двумя тысячами индийских сипаев. До 1760-х годов около 25 % расходов на армию уходили на наем иностранных солдат. Тем не менее, благодаря улучшенным системам снабжения, британская армия выросла почти в десять раз с 1689 по 1815 год, когда ее численность достигла 400 тысяч. Военно-морской флот имел решающее значение для развертывания и поддержки армии по всей империи. К концу XIX века на него приходилась пятая часть всех государственных расходов. Необходимость охраны порядка в дальних землях империи стала катализатором увеличения размера, скорости и мощи флота. Именно использование канонерских лодок со стальным корпусом для патрулирования рек Ганг, Тигр и Евфрат, а также портовых городов Китая во время Опиумных войн окончательно убедило флот отказаться от деревянных кораблей.

Все более эффективные транспортные системы позволяли государству проникать дальше и быстрее, а новые технологии становились средством применения жесткой правительственной силы на больших расстояниях. С технической точки зрения это было развитием достижений XIX века, поскольку, как считает Д. Хедрик, «разница между винтовкой времен Первой мировой войны и наполеоновским мушкетом была больше, чем между мушкетом и луком со стрелами» [Headrick 1981: 86]. В конце XVIII века дальность стрельбы из мушкетов составляла от 50 до 70 ярдов, но благодаря различным техническим усовершенствованиям в конструкции ствола и пули к середине XIX века она увеличилась до 300 ярдов. С появлением в 1860-х годах винтовки с продольно скользящим затвором дальность стрельбы увеличилась до 500 ярдов, увеличилась и скорость перезарядки. С появлением пулеметов Гатлинга в колониальных войнах против зулусов и ашанти на юге Африки в 1870-х годах, а также в Египте в следующем десятилетии перезарядка стала ненужной. По мере того как новые методы непрямой стрельбы стали заменять прямую наводку на цель, применение артиллерийских орудий также претерпело изменения с 1870-х годов. И наконец, появились аэропланы и воздушные бомбардировки. Только в 1919 году воздушные атаки использовались для подавления беспорядков в Египте, Индии, Афганистане и Сомалиленде, а вскоре они были применены с не менее разрушительным эффектом в Ираке, Палестине, Судане и Ирландии. Однако именно в Ираке в 1920-х годах Артур «Бомбардировщик» Харрис, по-видимому, получил свой первый опыт применения системы сплошных бомбардировок, которую он обрушил на Дрезден и Гамбург во время Второй мировой войны. Нет нужды уточнять, что точность – не говоря уже о различии между гражданскими и военными целями – была менее важна, чем моральный эффект от массового и несанкционированного уничтожения государством, обладавшим, казалось бы, всемогущей властью, тысяч жизней. Убийства теперь носили промышленный характер и являлись безличными по своей природе. Рукопашный бой не был искоренен, но убийство другого человека, безусловно, стало более абстрактной задачей, поскольку даже удар с беспилотника все еще находится в некотором отдалении.

Применение жесткой силы государства на расстоянии отчасти зависело от системы связи, способной быстро определить, где силовое вмешательство необходимо. Успешное развитие почты, телеграфа и радио резко сократило понятие пространства и времени в управлении. С XVII века государством была создана почтовая система на дорогах, ведущих в Бристоль, Холлихед, Дувр, Эдинбург, Норвич и Плимут. С введением почтовых карет на дорогах в 1784 году и на железной дороге с 1838 года сеть значительно расширилась, сохранив при этом Лондон в качестве своего центра. Почта была способом связи центральной власти с чиновниками на местах. До введения пенни-поста в 1840 году система франкирования обеспечивала бесплатное пользование почтой членам парламента и чиновникам. В 1838 году таким образом было разослано семь миллионов писем, и в отличие от 57 миллионов обычных писем, отправленных в том году (которые тарифицировались в зависимости от расстояния), они были равномерно распределены по всей стране. Создание почтовой системы было одним из первых требований колониального правительства. Первая почтовая система в Ирландии была создана в 1640-х годах, чтобы облегчить связь между Лондоном и его мятежной колонией. Ост-Индская компания создала почтовую систему в трех своих президентствах в 1760-х годах, но только в 1854 году в Индии была введена централизованная почтовая система, основанная на предоплаченных марках и доставке по железной дороге. Ирландская почта была включена в британскую систему в 1830-х годах, и ее связь с колониальной властью стала очевидной, когда почтовое отделение Дублина было захвачено во время Пасхального восстания 1916 года [Gregory 1987: 130–154; Daunton 1985].

В 1845 году почтовая служба также стала включать и телеграф, позволявший отправлять и принимать сигналы на огромные расстояния почти одновременно. К 1870 году телеграфная сеть только в Великобритании включала в себя 22 тысячи миль кабеля и генерировала шесть миллионов сообщений из более чем трех тысяч пунктов. К 1852 году кабель пересек Ирландское море, а к 1865 году надежные сети протянулись через Атлантику в Северную Америку, а также через Красное море в Индию. Их щупальцы окутали практически всю империю, далее распространившись в Гонконг (1871), Новую Зеландию (1876), а также восточную и южную Африку (1879). Если в 1860-х и 1870-х годах доставка коротких сообщений занимала несколько дней, то к концу века на их передачу уходило едва ли полчаса. Ни одна другая система связи не стала настолько важной для колониальной администрации в кризисные времена. Впервые телеграф облегчил передвижение войск в Великобритании в период чартистской агитации, но именно во время восстания в Индии он стал незаменим. Четыре с половиной тысячи миль кабеля способствовали быстрому развертыванию войск, в то время как переписка с Лондоном по-прежнему занимала недели [Mather 1953; Headrick 1988]. Телеграф не только существенно облегчил управление на расстоянии, он также создал новую временную связность территорий государства. Синхронность телеграфной передачи по железнодорожным линиям позволила стандартизировать национальное и в конечном счете мировое время. Этот процесс начался в Великобритании в 1840-х годах, когда железнодорожные компании стали публиковать расписания прибытия и отправления, синхронизированные по Лондону, а не по местному времени. К 1850-м годам большинство городов примирились с новой обязательной системой стандарта времени, исходящего из столицы, но в отдаленных сельских районах, куда поезда и телеграф добирались редко, все было иначе, пока в 1880 году «Законом о стандарте времени» не было закреплено стандартное национальное время. Тот же самый процесс происходил по всей империи и даже по всему миру по мере распространения рельсов и кабелей. К 1884 году мир полностью ориентировал свою временную сетку на лондонское время по Гринвичу.

Управление обществом чужаков в условиях расширяющейся имперской политики породило новый механизм реализации власти со все более абстрактными и безличными формами. Они, в свою очередь, часто служили основанием для создания столь же непривычных харизматических и крайне индивидуализированных форм руководства. Эта диалектика была очевидна для журналиста У Баджота в 1867 году; он описал, что Английская конституция содержит не только «эффективные» части, обеспечивающие работу правительства, но и почти мистическую ауру, окружающую ее «достойные» части, подобные монархии [Bagehot 2009]. Для Баджота, как и для меня, суть заключается в том, что обе составляющие Конституции совершенно необходимы, они работают вместе. Таким образом, растущие ряды новой государственной службы в Уайтхолле и их бюрократическое оснащение обеспечили государству монументальную материальную форму. В XIX веке территория между площадями Трафальгар и Парламент, а также новая набережная Виктории стали бюрократическим пространством правительства. Когда-то здесь находился королевский двор, поэтому в XV веке на этом месте были построены здания Парламента, однако, к сожалению, большая часть Уайтхолла и его многочисленные частные особняки не пережили пожара в 1698 году. Несмотря на то что военно-фискальное государство наложило свой отпечаток на это пространство в XVIII веке – перестройка Адмиралтейства (1726), а затем строительство Казначейства (1736) и Торгового совета (1768) – современный характер Уайтхолла сформировался после реконструкции Дома Парламента (1840–1860) после пожара 1834 года, перепланировка Трафальгарской площади вокруг новой Национальной галереи (1832–1838) и колонны Нельсона (1845), а также вызвавший жаркие споры проект нового здания Министерства иностранных дел и Министерства по делам Индии (1868–1873)[18]. Не менее важно и то, что само пространство было открыто благодаря созданию набережной Виктории (1870) и расширению Парламент-стрит за счет удаления Королевской улицы у входа на Парламентскую площадь (1873) (см. рис. 10). В 1885 году Даунинг-стрит стала официальной резиденцией и офисом премьер-министра и канцлера казначейства. Кроме того, была построена серия новых монументальных зданий государственных министерств: Внутренний и Колониальный офисы (1873–1875), Новый Скотленд-Ярд (1888–1891 и 1912), пристройки Адмиралтейства (1895 и 1911 с Адмиралтейской аркой), Казначейство (1898–1917) и Военное министерство (1899–1906). «Исторический» стиль этих зданий затушевывали время их строительства и заявляли о постоянстве и прочности государства. За фасадами скрывались глубоко функциональные помещения, предназначенные для того, чтобы армии клерков могли заниматься государственными делами: в новом Военном министерстве было более тысячи кабинетов и две с половиной мили коридоров [Bremner 2005:703–742; Dugdale 1950; Foreman 1995].

Рис. 10. «Достойное» пространство Уайтхолла. Надписи: «Сады Уайтхолла», «Конная гвардия» и «Парад» опущены из середины изображения, слева направо Источники: [Fry: 1891].

В своем новом монументальном виде Уайтхолл стал церемониальным центром имперского государства. Как и подобает месту, где находился старый королевский двор, Уайтхолл играл роль сцены для выступления возрожденной монархии. Медленно лишаясь исполнительной власти в течение XIX века, монархия все больше наделялась новой символической ценностью. Королева Виктория начала ритуальное государственное открытие парламента в 1852 году, однако после смерти мужа делала это всего шесть раз – с 1861 по 1886 год. Количество торжественных процессий не увеличилось даже после того, как Дизраэли сделал ее императрицей Индии в 1877 году. Именно Эдуард VII закрепил за собой роскошь открытия парламента. Помимо этого, он выделил для монархии особое пространство в Уайтхолле, построив Адмиралтейскую арку, расширив Мэлл и обновив фасад Букингемского дворца за десять лет до начала Первой мировой войны. Будучи церемониальным и одновременно бюрократическим сердцем имперского государства, Уайтхолл стал мишенью для фенийских бомб в 1883 и 1885 годах; суфражистки протестовали там два десятилетия спустя, приковывая себя к перилам или разбивая окна правительственных учреждений. Уайтхолл стал очевидным местом для проведения Парада Победы союзников в 1919 году и установки кенотафа, возведенного в его центре для ежегодной церемонии памяти ветеранов Великой войны. Его архитектор, Э. Лютьенс, после был занят проектированием чрезвычайно дорогой столицы Британской Индии – Нью-Дели (1912–1931), в то время как проблемы британского правления постоянно нарастали, а его незыблемость казалась не такой уж и прочной. Работа Лютьенса – острое напоминание о том, что монументальная архитектура, распространившаяся по империи начиная с 1870-х годов, пропагандировала абсолютно имперское видение британского государства с Уайтхоллом в центре [Metcalf 1989].

Как показал впечатляющий масштаб зданий Секретариата в Нью-Дели, нигде бюрократическая сущность колониального правления не проявлялась сильнее, чем в Индии. Однако почти авторитарное управление в Британской империи было возможно не только благодаря помпезной архитектуре. Когда после восстания 1857 года в Индии усилилась колониальная экспансия, не обошлось и без роста церемониальных зрелищ и укрепления харизматических форм личного правления. Имперское переосмысление Дурбара в честь коронации королевы Виктории в качестве императрицы Индии в 1877 году меркнет по сравнению с шоу, устроенным лордом Керзоном в 1903 году в честь коронации короля Эдуарда VII. Кроме того, хотя Ост-Индская компания долгое время зависела от своих союзов с сотнями княжеских правителей, контролировавших почти треть территории Индии, ее положение упрочилось после введения прямого правления в 1858 году, когда в обмен на лояльность и поддержку индийской армии они были освобождены от налогов. Несмотря на то что индийские гражданские служащие давали рекомендации, княжеские правители оставались самодержцами, действуя в сугубо личных целях, хорошо это или плохо. Даже те, кто продвигал административные реформы, представительные собрания, санитарную и образовательную инфраструктуру, неизменно делали это для расширения своей личной власти [Metcalf 2010: 23–25].

Непрямое правление и персонификация имперского государства не ограничивались Индией. В Капской колонии британцы предоставили вождям Кхоса власть над своими обычными делами, но стремились навязать власть имперского государства через личный авторитет губернатора. Губернатор проявлял эту власть, объезжая провинцию со своей свитой, созывая вождей на собрания и назначая агентов-резидентов или комиссаров в каждое племя для надзора за соблюдением законов Кхоса и британских законов (британские законы применялись в случаях убийства, колдовства и воровства). Этих процедур было недостаточно для сэра Г. Смита. Став губернатором в 1847 году, он придумал новые проявления своей харизматической власти: например, он требовал от вождей целовать ему ноги и присвоил себе титул Великого вождя (Inkoshi Enkulu) племени Кхоса [Price 2008]. В связи с резким расширением в последней четверти XIX века Британская империя все больше полагалась на косвенные формы правления. От Малайи до Фиджи и по всему африканскому континенту султанам, королям, шейхам и вождям племен позволялось сохранять свою личную власть и культурные и религиозные традиции своих народов, на которых она, как считалось, базировалась, в обмен на следование советам британских представителей, поставленных рядом с ними в качестве губернаторов, генерал-резидентов или комиссаров. Когда лорд Лугард, губернатор Нигерии, прославил эту систему имперского правления в книге «Двойной мандат» (1922), он фактически кодифицировал то, что уже действовало во многих колониях более 100 лет. Все, что изменилось – это впечатляющий размах, с которым имперское государство создавало помпу, условия и церемонии для укрепления личной власти своих губернаторов и местных правителей [Ranger 1983; Mamdani 1996; Metcalf 1997; Cannadine 2001]. Фигура окружного офицера хорошо иллюстрирует, что персонификация власти в колониальном контексте никогда не была простой заменой более дорогостоящих безличных форм бюрократического управления. Созданные Ост-Индской компанией в Британской Индии, окружные офицеры отвечали в основном за сбор налогов и поддержание правопорядка в округах, площадь которых могла достигать четырех тысяч квадратных миль. В бюрократической иерархии они подчинялись комиссару, который, в свою очередь, отвечал перед губернатором через его провинциальных секретарей, но на практике значительная часть автономии была передана окружному офицеру как пресловутому «человеку на месте». Это неудивительно, если учесть, что даже в период своего расцвета индийская гражданская служба насчитывала не более тысячи государственных служащих, управлявших более чем 300 миллионами индийцев, говорящих на огромном количестве языков. Колониальная служба стремилась воспроизвести индийскую модель окружного офицера в Африке. Подготовленные как специалисты широкого профиля в области бухгалтерского учета, региональной экономики и истории, уголовного и исламского права, гигиены и санитарии, геодезии, этнологии и языка, районные служащие в Африке работали в удаленных районах без пристального руководства. В 1906 году на каждые 45 тысяч нигерийцев приходился один европейский государственный служащий, а к 1914 году на 372 674 мили территории приходилось всего 252 окружных офицера. Кения ничем не отличалась от других стран: в 1909 году 120 окружных офицеров обслуживали 224 960 квадратных миль. Они должны были объезжать свои районы «для демонстрации флага», собирать налоги, следить за соблюдением закона, выполнять церемониальные функции и узнавать настроения населения через деревенские собрания, личные визиты и письма. Несмотря на необходимость поддерживать связь с региональным ведомством и национальным секретариатом, работа окружного офицера в Африке вряд ли была сравнима с трудом безликого бюрократа [Mason 1954; Dewey 1993; Gann, Duingnan 1978; Greene 2006].

Формы местного и личного правления не ограничивались отдаленными окраинами империи. По мере того как усиливалась бюрократическая власть Уайтхолла в Великобритании в XIX веке, росла и подозрительность по отношению к ней. Это привело к тому, что большинство законодательных актов носили рекомендательный характер и выполнялись только по желанию местных жителей. Когда же принуждение наступало, оно неизменно уравновешивалось созданием новых местных структур и органов. Новый «Закон о бедных» 1834 года, возможно, и создал центральную Комиссию по делам бедных и армию инспекторов, следивших за выполнением его предписаний, но помощь бедным оказывали избранные на местах попечители. К 1860 году только 60 % местных профсоюзов построили обязательные работные дома. Более того, даже в 1890-х годах 76 % из них по-прежнему предоставляли помощь «на улице»; проблему должен был искоренить «Закон о бедных». Попечители по «Закону о бедных» пользовались значительной личной властью и часто гордились своим глубоким знанием местных условий. Выборы в региональные профсоюзы стали особенно оживленными после 1894 года, когда было отменено требование владеть собственностью, быть мировым судьей или магистратом, чтобы стать попечителем. Кроме того, отменена система множественного голосования (которая давала больше голосов богатым и ни одного – женщинам). Аналогичным образом создание школьных советов для местного управления обязательным государственным образованием в 1870 году – также под контролем центрального совета по образованию и инспектора – значительно оживило политику на местном уровне. Таким образом, во многих сферах рост централизованного бюрократического государства возродил местные политические структуры.

Более того, с ростом числа государственных учреждений на местах им часто старались придать человеческое лицо. С введением обязательного образования требовались ответственные за посещаемость школ, которые не только хорошо знали свои районы, но и обладали способностью убеждать физической силой. Они должны были в прямом смысле затаскивать детей в школы, а в дальнейшем при необходимости преследовать родителей провинившихся. По мере того как дети становились центром повышенного внимания со стороны государства, почти все они попадали в прямую зависимость от чиновников, таких как школьные врачи, санитарные врачи и сотрудники службы пробации, чья работа заключалась в работе в сообществах через личные отношения с родителями и их потомством. Как и обычным инспекторам, чиновникам было поручено внедрять новые стандарты попечения и дисциплины. Достигалась идеальная модель как принуждением, так и убеждением, хотя из журналов и мемуаров мы знаем, что к тем, с кем чиновники сталкивались, они испытывали столько же презрения, сколько и сочувствия [Sheldon 2007: 735–746; Koven 2006; Hendrick 1994]. Во многих случаях было невозможно представить абстракцию государства за его новой бюрократической властью без этих фигур, придающих ей человеческое лицо.

Таким образом, мы можем сделать вывод, что начиная с XVIII века развивались новые формы бюрократической организации, техники абстрагирования и материальные инфраструктуры, которые позволяли властям и полномочиям приобретать безличный характер и распространяться с помощью нововведений на большие расстояния. К середине XIX века эти инновации привели к появлению нового, явно современного типа государства, способного как управлять обществом незнакомцев, так и создавать имперскую политию с беспрецедентным глобальным охватом. Хотя многие из появившихся безличных форм бюрократического управления, как и сама идея беспристрастной государственной службы, были впервые разработаны в Индии, современное государство не было просто колониальным изобретением. Подобно экзаменам на государственную службу, действовавшим в Китае с VII века, новые бюрократические формы колониального управления часто использовались для поддержания дисциплины среди администраторов, которые привыкли набивать собственные карманы и вводить большую долю личной власти, следуя централизованным стандартам и процедурам. Это не значит, что бюрократическая и харизматическая формы власти обязательно противоречили друг другу – зачастую они были симбиотичны. Каким бы огромным ни становился новый Левиафан современного государства, как бы далеко ни простирался его правительственный механизм, его власть также проявлялась в виде харизматических форм, охватывающих как здания и церемонии, так и самих людей.

В основе концепции всей английской истории лежит утверждение, что Великобритания создала современный мир, первой разработав систему представительной власти и гражданского общества, а, к примеру, культура публичных дебатов обеспечивала связанность государственной машины. Эта мысль была озвучена в последнем томе «Истории Англии» Т. Маколея в 1848 году, когда революциями была охвачена континентальная Европа. Позже ее повторил (хотя и с меньшим триумфом) Ю. Хабермас в конце XX века [Macaulay 1898; Habermas 1989]. Она сформулирована следующим образом: бурные конфликты XVII века сменились рассветом просвещенного XVIII столетия. Его яркая интеллектуальная жизнь, которой способствовал рост печатной культуры, позволила в XIX веке провести реформу избирательной системы, благодаря чему позиция отдельных людей одержала верх над давлением влиятельных лиц и коррупцией. Представительная власть стала занимать настолько важное место в политике государства, что Великобритании удалось избежать революции. В этом утверждении есть, конечно, определенная карикатурность, но, несмотря на всю тонкость приводимых доводов, как и когда это произошло, оно отражает основной колорит все еще несколько самодовольного историографического диспута. Тем не менее есть те, кто настаивают либо на том, что сохранение аристократической власти означало отсутствие полной представительной власти в государстве, либо на том, что новые формы гражданского общества ввели правила организации, проведения и понимания политики, обеспечивающей гражданам неменьшую свободу от властей [Vernon 1993; Lawrence 2011; Joyce 2003].

Споры об уровне демократического развития Великобритании (как бы мы это ни понимали) не кажутся действенным способом по оценке того, когда ее политика стала современной. Если мы откажемся от чересчур стереотипных утверждений, то сможем более четко увидеть, как коренным образом изменилась структура политики, когда она столкнулась с проблемами, вызванными ростом численности, мобильности и анонимности населения и его распространением за пределы империи. Появление общества чужаков и расширение имперского полиса означало, что не только государственная власть, но и народная политика больше не могла быть организована вокруг привычных региональных и личных сетей. Гражданское общество было реструктурировано на основе новых форм абстракции. Печатная культура давала возможность незнакомым людям представить себя как сообщество мнений, которое не подчинялось географии, но было связано через новые бюрократические структуры. Акт голосования также трансформировался, поскольку круг избирателей больше не определялся местными традициями, он формировался едиными национальными стандартами и процедурами, которые представляли всех избирателей как анонимных личностей, чьи голоса больше не были подотчетны их сообществам. Местные и личные формы гражданского общества никогда не были полностью стерты, их активно продвигали те, кто не доверял все более абстрактным способам ведения политики.

Явно гражданское общество Нового времени уже не базировалось исключительно на локальных связях и личных контактах. Лондон стал лишь самым очевидным исключением. Однако даже там, например, кофейни свидетельствовали об удивительной интимности общественной жизни. По мере распространения в конце XVII века кофеен они превратились в центры общения. Это были места, где встречались как друзья, так и незнакомцы, чтобы обменяться практически всем (сплетнями, новостями, идеями, товарами, ставками, даже профессиональными услугами) и создать новые предприятия, клубы и общества. К 1739 году в Лондоне насчитывалась 551 кофейня. Модное периодическое издание «Spectator» (1711–1714) было результатом этой культуры. Вымышленный персонаж из его названия язвительно наблюдал за жизнью обществ мегаполиса, играя на знакомстве читателей с определенными местами, людьми или социальными и психологическими типами. По мере роста населения Лондона росло и количество клубов и обществ: в 1750 году их насчитывалось около тысячи. В таких городах, как Бристоль с населением в 40 тысяч человек, существовало около дюжины различных обществ, в то время как в Нортгемптоне с населением 50 тысяч человек их было всего три [Clark 2000: 90, 128]. Несмотря на то что количество клубов и добровольных обществ получило и так неожиданный рост в первой половине XVIII века, во второй половине их число продолжило увеличиваться в геометрической прогрессии. И хотя многие из них были результатом деятельности отдельных связей местного и регионального уровня, вследствие возросшей мобильности населения получили широкое распространение масоны и общества реформы морали. Новые масонские ложи, например, создавались путешествующими джентльменами, чтобы скрепить личные отношения с теми, с кем они встречались и вели дела. К 1740 году в Великобритании насчитывалось 180 лож, а к 1800 году они распространились по большей части империи в Южной Азии, Северной Америке, Карибском бассейне, Западной Африке и южной части Тихого океана. Столетие спустя насчитывалось не менее 737 имперских лож (к 1930 году только в Индии их было 321!). Когда масоны заявляли, что благодаря расширению круга личных отношений они создали «обширную цепь, простирающуюся вокруг всего земного шара», это не было пустой болтовней [Harland 2007: 2–4]. Эта модель была позже воспроизведена на более низовом социальном уровне, когда методистские проповедники и бродячие подмастерья искали поддержки у чужаков, которые относили себя к единоверцам или, например, ремесленникам. Местные ремесленники часто создавали клубы для обсуждения общих интересов и налаживания личных и организационных связей между населенными пунктами, давая кров тем, кто искал работу в других местах. К 1800 году 17 ремесел создали с одной стороны внерегиональные, а с другой межличностные сети [Reid 2005]. Однако, несмотря на некоторые развивающиеся связи общенационального и общеимперского уровня, общественная культура Великобритании в основном базировалась на личных связях и местной солидарности, часто скрепляемой исполнением клятв и церемоний.

Выход за пределы местного и регионального уровня требовал формализованной организационной структуры, а не просто наличия личных связей и отношений. П. Кларк обнаружил переход от неформально организованных местных клубов и обществ к тем, которые в конце XVIII века все больше требовали наличия уставов, подписок, журналов и даже специально построенных залов для собраний [Clark2000:70]. Дружеские общества, которые к 1850 году насчитывали четыре миллиона членов (половина взрослого мужского населения), являются хорошим примером. Распространяясь быстрее всего в новых городских центрах, они пропагандировали формы взаимности, которые вынуждали чужаков брать на себя обязательства в качестве друзей. В самом крупном ордене, «Одд Феллоуз», долгое время считалось, что такие обязательства лучше всего прорастают на местах через личные отношения и ритуальные представления. Противодействие национальной федерации было частично преодолено с помощью бюрократической формализации. «Одд Феллоуз» учредили собственный журнал с отчетами местных лож, чтобы укрепить чувство национального сообщества; они распространяли печатные копии правил, тостов и проповедей и создали представительную организационную структуру, состоящую из региональных округов и обязательных конференций, которые проводились каждый год. Однако эта структура была создана преимущественно на основе чрезвычайной важности, придаваемой местным и личным отношениям, будь то проведение ритуалов в местных ложах или посещение их национальными лидерами [Ismay 2010].

В начале XIX века профсоюзы все чаще объединялись в региональные отделения с общими правилами, штаб-квартирой и периодическими встречами местных представителей. Отмена законов о сообществах в 1824 году позволила создать более эффективную национальную систему взаимодействия и организации, предполагавшую наличие секретарей и выборных должностных лиц, а также наличие торговых отчетов и журналов. Тем не менее местные органы по-прежнему отвечали за взносы, распределение прибыли и налаживание работы на местах. Важность местной специфики стала очевидной и с распространением местных советов профсоюзов во второй половине XIX века. Только с 1850-х годов профсоюзы, объединяющие разные профессии, приобрели подлинно национальную форму. Объединенное общество инженеров, основанное в 1850 году, создало в Лондоне впечатляющую национальную организационную структуру, которая занималась взносами, распределением прибыли и принятием решений репрезентативными органами; к 1860-м годам в нем насчитывалось 30 тысяч членов в 300 отделениях. Эта структура позволила тем, кто никогда не встречался, скажем, машинисту в Манчестере и изготовителю лекал в Бирмингеме, понять свои общие интересы как инженеров и объединиться в кампании за национальные стандарты оплаты и условия труда.

Распространение и формализация культуры обществ не остановились на берегах Британских островов. Начиная с XVIII века английские виды спорта распространялись по всей империи вместе с эмигрантами, но только в 1860-1870-х годах правила игр были стандартизированы путем создания центральных организаций, таких как Футбольная ассоциация (1863), Футбольный союз регби (1871) и Ассоциация лаун-тенниса (1888)[19]. В скором времени последовало появление международных соревнований, правил и руководящих органов, иногда открыто конкурировавших с британским имперским стандартом. Так, несмотря на то, что английская, валлийская, шотландская и ирландская футбольные ассоциации (ФА) создали Международный совет футбольных ассоциаций в 1886 году, в 1904 году в Париже возникла конкурирующая с ней Международная федерация футбола (ФИФА).

Бюрократическая формализация надлокальных связей проявилась и в политической культуре. Например, на протяжении веков петиции были способом, с помощью которого местные общины просили монарха устранить причины, вызывавшие их недовольство, или способствовать продвижению их интересов. Когда в 1650-х годах петиции начали публиковать, они стали распространяться за пределы населенного пункта или региона и собирать больше подписей: так, в период с 1640 по 1660 год в общей сложности 500 петиций собрали беспрецедентное количество подписей – 20 тысяч. К 1680-м годам, когда петиции все чаще адресовались парламенту (а не монарху) и использовались для обращения к общественности и оказания влияния на нее, их количество достигло 200 в год. Столетие спустя кампания против работорговли стала пиком петиций XVIII века: за один только 1792 год 500 петиций собрали более 350 000 подписей. Сравните это с пиком петиционной активности в период с 1838 по 1842 год, когда в среднем в год собиралось 14 тысяч петиций, а одно только обращение чартистов в 1842 году собрало три миллиона подписей. Хотя петиции редко пользовались подобным успехом, вплоть до XX века они оставались ключевым механизмом обобщения мнений с мест и способствовали формированию новых связей между незнакомыми людьми.

Политические движения претерпели аналогичную трансформацию. Когда они впервые возникли в период между движением уилкитов в 1760-х годах и чартизмом в 1840-х, национальная сплоченность этих движений в значительной степени зависела от харизматических лидеров, таких как Дж. Уилкс и Ф. О’Коннор. В разгар движения уилкитов в 1769 году 50 тысяч подписей под петициями с дальнейшими обещаниями поддержки поступили от множества существующих клубов, лож и ассоциаций со всей Англии [Brewer 1976: 175]. Их связывал сам Уилкс, ставший выразителем требования различных свобод: свободы выборов, свободы прессы и права публиковать парламентские дебаты. Сторонники посылали ему подарки, печатали портреты, помещали его изображение на кружках и тарелках, произносили тосты и называли в его честь пабы, устраивали праздники в день его рождения. Надлокальный характер движения эффективно удерживался за счет его личности и репутации. Государственные репрессии в виде «Закона о мятежных собраниях» (1794), законов о государственной измене (1795 и 1817), законов о собраниях (1799,1800,1825) и Шести исключительных законов (1819) неизбежно замедлили организационное развитие корреспондентских и конституционных обществ 1790-х и 1810-х годов, которые, как и политические союзы во время кризиса реформ 1829–1832 годов, по-прежнему зависели от отдельных лидеров, объединявших их в общенациональные движения – свидетельством чему имена Пейна, Картрайта, Коббета и Ханта[20] [LoPatin 1999; Dozier 1983]. Постоянные поездки и турне по стране позволили многим лидерам связать воедино разнородную борьбу на местах и возникающие организации. За один месяц во время чартистской агитации 1839 года О’Коннор, по сообщениям, проехал 15 сотен миль и выступил на 22 публичных собраниях – часто в течение нескольких часов [Epstein 1982; Belchern, Epstein 1997: 174–193]. Такой тип харизматической организации усиливался за счет газет. Как у Уилкса была газета «North Briton», а у Коббета – «Political Register», так и у О’Коннора была «Northern Star». К 1839 году «Northern Star» разошлась тиражом в 40 тысяч экземпляров, а ее читательская аудитория составляла 300 тысяч человек. Ее формат, сочетавший репортажи о деятельности чартистских групп на местах, освещение национальной политики, письма читателей и сенсационные криминальные истории, оказался очень эффективным для объединения разных точек движения [Thompson 1984: 49; Jones 2005:3-24].

Несмотря на сохраняющуюся важность харизматических способов организации, бюрократические представительные структуры становились все более необходимыми для национальной политической мобилизации. По своему национальному охвату и формальной организационной структуре чартизм значительно превосходил своих предшественников. К концу 1840-х годов более тысячи населенных пунктов имели ту или иную форму чартистского движения, а с 1839 по 1858 год местные отделения направляли делегатов на ежегодный съезд Национальной чартистской ассоциации. Она финансировалась за счет ежеквартальной подписки в размере двух пенсов, а членские билеты выдавались как мужчинам, так и женщинам [Chase]. И все же именно «Лига против хлебных законов» стала лидером. Как и чартисты в 1839 году, она учредила национальный съезд для делегатов, избранных местными ассоциациями, и разработала официальную конституцию (на пике своего развития в 1842 году 124 из 316 местных ассоциаций направили делегатов). Финансируемая за счет пожертвований и деятельности местных ассоциаций по сбору средств, лига основала штаб-квартиру с 15 штатными лекторами и персоналом из 20 человек. К 1843 году этот штат был способен распространять миллион брошюр в неделю в дополнение к еженедельному циркуляру «Anti-Corn Law Circular». Кроме того, они разработали общенациональную избирательную стратегию, ориентированную на конкретных кандидатов и избирательные округа, а также на самих избирателей в частности, используя новый реестр избирателей, созданный в 1832 году. Пять миллионов печатных пакетов с трактатами были разосланы полумиллиону избирателей в 200 округах – либо по почте, либо доставлены вручную, от двери к двери, 500 распространителями. Пользуясь преимуществами «Пенни пост», Лига рассылала 300 тысяч писем в неделю непосредственно специально отобранным избирателям. Это была беспрецедентная и неудержимая политическая машина [Pickering, Tyrell 2000].

«Лига против хлебных законов» предвосхитила национальную организацию политических партий, возникшую 20 лет спустя. Резкое расширение электората в 1867 и 1884 годах привело к появлению более чем четырех миллионов новых избирателей, за лояльность и поддержку которых политическим партиям теперь предстояло бороться. Для этого они создали центральные организации, способные мобилизовать местные объединения в избирательных округах. Сначала Центральный офис консерваторов (1870) и Центральная ассоциация либералов (1874), которым предшествовала Либеральная регистрационная ассоциация (1860), начали координировать, а затем и направлять партийную агитацию. Их влияние измерялось ростом новых кадров профессиональных партийных агентов и выпуском централизованной предвыборной литературы. Имея собственные профессиональные организации и журналы, характерные для каждой партии, агенты стали «посредниками» центральной партии на местах, ответственными за регистрацию избирателей и организацию растущих рядов партийных волонтеров. К началу XX века у партии тори было более 400 агентов, а у либералов – 321. Созданный в 1887 году отдел публикаций либералов выпустил 10 миллионов листовок к выборам 1892 года и 25 миллионов к следующим выборам всего три года спустя. К 1910 году, несмотря на то, что в тот год состоялись двое выборов, либералы распространили 40 миллионов из 46 миллионов листовок Центрального управления консерваторов, то есть в общей сложности 10,75 листовки на каждого из восьми миллионов избирателей. Плакаты также выпускались централизованно, причем только в 1910 году обе партии изготовили более пяти миллионов плакатов, хотя это не искоренило распространение более мелких и дешевых местных листовок [Lawrence 2009: 78–80; Thompson 2007; Rix 2001]. Усиление централизованной партийной дисциплины также проявилось в распределении партийных голосов с помощью «трех линий кнута» в парламенте, который постепенно терял своих некогда независимых членов [Beales 1967:1-19].

Сильные центральные органы власти должны были подчиняться, по крайней мере номинально, большинству членов, организованному через местные ассоциации, которые были представлены на ежегодной конференции. Консервативная партия пошла по этому пути, создав в 1867 году Национальный союз консервативных ассоциаций в качестве защитного щита для местных ассоциаций (44 из которых были сформированы к 1873 году). Созданная десятилетием позже Национальная либеральная федерация к 1880 году насчитывала всего 77 местных ассоциаций, но к концу века их было уже более 200 [Seldon, Snowdon 2004: 211][21]. Обе партии проводили ежегодную конференцию для представителей местных ассоциаций, но их задача заключалась в том, чтобы активизировать сторонников, а не выслушать их – консерваторы даже отмечали отсутствие у них конституции. Если в первоначальном собрании либералов в Бирмингеме требовалась подписка в размере одного шиллинга (или 12 пенни) в год, то в других местах это не было критерием для членства, где достаточно только выдвижения или обещания поддержки. Оживленные местные ассоциации с активным «членством» стали особенно важны, когда «Закон о коррупции» 1883 года сделал партии зависимыми от предвыборной работы их собственных волонтеров. Возможно, лучше считать этих добровольцев, скорее, активистами партии, чем ее членами, поскольку даже в самых политизированных округах их общее число не превышало 10 % избирателей [Ostrogorski 1902]. Несмотря на централизацию, местные ассоциации сохраняли значительную автономию. Даже местные либеральные общества выбирали своих собственных кандидатов, а местные политические традиции были настолько хорошо защищены, что единые для всей страны партийные цвета были закреплены только после Первой мировой войны. Действительно, у национальных партий по-прежнему был специфический местный и региональный колорит, будь то консерватизм в Ланкашире, лейборизм в Попларе и Вест-Райдинге или либерализм в Западной стране[22].

Харизматическое лидерство также оставалось важной составляющей политической организации национальных партий. У Гладстон и Б. Дизраэли доминировали в своих партиях именно в тот момент, когда они создавали национальные организационные структуры. Выдающееся ораторское искусство Гладстона, почти библейское изображение зверств в Болгарии, использование железной дороги и телеграфа для охвата широкой национальной общественности – этому отводилось не меньше места в формировании организационного репертуара Либеральной партии, чем формальным структурам Национальной либеральной федерации [Vincent 1966; Joyce 1991; Biagini 1992]. То же самое можно сказать о Социал-демократической федерации Г. Хайндмана и пионерах Лейбористской партии К. Харди и Р. Макдональде [Lawrence 1998; Lawrence 2007]. И конечно, почти невозможно думать о женском избирательном движении и его радикальном крыле в Женском социально-политическом союзе 1903 года, не вспомнив о Панкхерстах, которые сделали лидерство коллективным семейным делом [Mayhall 2003].

Перестройка ассоциативной и политической культуры вокруг все более формализованных национальных организаций, способных объединять и мобилизовывать далеких друг от друга людей, во многом была обусловлена способностью печати абстрагировать мнение от места и распространять его на многие километры [Anderson 1983]. Печатная культура занимала центральное место в ранних современных основах британского гражданского общества. Она подпитывала не только Реформацию в Англии, но и спрос на новости во время Тридцатилетней войны и Гражданской войны 1620-1640-х годов [Lake, Pincus 2006: 270–292]. Хотя «сборники новостей» были в ходу с начала XVII века, их распространение началось после 1688 года. В Лондоне было 19 газет, которые выпускались тиражом по 55 выпусков в неделю, к их числу относится и первая ежедневная, вышедшая в 1709 году. К середине XVIII века многие из этих газет распространялись по всей стране через почтовое отделение – более миллиона в 1763 году и более 4,5 миллиона к 1790 году. Первая провинциальная газета появилась в Норвиче в 1701 году, а к 1760 году их выходило уже 35. Большая часть страны ждала прибытия новостей на лондонских почтовых каретах [Quincey 1849]. В начале XVIII века ежегодно продавалось всего 2,5 миллиона газет, к его концу этот показатель вырос до 17 миллионов, причем самый стремительный рост пришелся на последнее десятилетие: только в 1792 и 1793 годах количество печатной продукции увеличилось на три миллиона. Большой скачок произошел в XIX веке. К 1844 году было продано около 55 тысяч газет. Поскольку они читались вслух в компании или совместно в читальных залах, это была лишь малая часть реального тиража – по оценкам, в 1820-х годах каждую лондонскую газету читали 30 человек. И хотя лондонские ежедневные газеты, такие как «The Times» и «Morning Chronicle», претендовали на общенациональный тираж, в 1840-х годах им все равно требовалось два дня, чтобы добраться до Манчестера. Только в 1900 году, когда газета «Daily Mail» стала одновременно печататься в Лондоне и Манчестере, тираж ежедневной газеты превысил миллион экземпляров. К 1939 году почти все остальные национальные ежедневные газеты последовали этому примеру, выпустив двойные тиражи, что позволило им достичь общего тиража в 11,5 миллиона газет, причем 69 % населения старше 16 лет непременно читали одну из них [Wadsworth 1955; Jones 1996].

Появление общенациональной прессы сопровождалось ростом провинциальных альтернативных изданий, которые служили для передачи новостей в местной среде. Если в 1701 году в провинции выходила одна еженедельная газета, то к 1854 году их было уже 289, а к 1907 году – 1338 (из них более сотни ежедневных). В период с 1760 по 1847 год их число неуклонно, однако и не впечатляюще росло – с 35 до 230. К 1840-м годам в Ливерпуле было не менее 12 собственных газет, а «Manchester Gardian» и «Leeds Mercury», продававшиеся тиражом в девять тысяч экземпляров (каждый из которых, по некоторым данным, охватывал от 50 до 80 читателей), приобрели национальную известность. Провинциальные газеты отражали все еще глубоко локальный характер гражданского общества; они публиковали подробные отчеты о деятельности местных клубов, обществ и филантропических организаций, а также о собраниях политических сообществ и официальных органов, таких как ризницы, суды и городские советы. Кроме того, у них был свой голос, и они упорно придерживались региональной точки зрения, отказываясь воспроизводить содержание лондонских газет. После отмены гербового сбора за газеты в 1855 году их число быстро увеличилось: в 1877 году их насчитывалось 938, а к 1907 году – 1338. Это был золотой век провинциальных газет. Каждый город мог похвастаться изданиями, отражавшими политические разногласия и династические вопросы, характерные только для его местности. Только жители Манкуни в 1870-х годах могли читать 23 местные газеты. Лишь после Первой мировой войны количество провинциальных газет стало медленно сокращаться (с 1921 по 1947 год их число уменьшилось с 1915 до 1262), поскольку конкуренция с новыми формами национальной прессы и местным радио не всегда была успешной [Black 2008: 159–170; Walker 2006: 373–386; Wadsworth 1955].

Пресса также стала частью имперской новостной системы, которая доносила новости до отдаленных подданных по всему государству. С начала XIX века в некоторых колониях появились собственные англоязычные газеты, которые в итоге по почте доставлялись в Великобританию, где их содержание пересказывалось в лондонской и провинциальной прессе. Даже в 1850-х годах доставка новостей в Австралию или из нее занимала три месяца, хотя пароходы сократили этот срок до 45 дней, пока в 1870-х годах не появился телеграф. Телеграфные тарифы были настолько непомерными, что уже в 1914 году один известный журналист жаловался, что распространению новостей и идей по всей империи мешает уже не «географическое препятствие в виде расстояния», а коммерческие интересы. Одним из примеров корысти было базирующееся в Лондоне информационное агентство Reuters. Благодаря картельным соглашениям оно добилось фактической монополии на передачу новостей через имперскую сеть, которая к 1906 году насчитывала 50 офисов и более 200 сотрудников [Read 1992]. Имперский союз прессы был основан в 1909 году для содействия имперскому общению посредством обмена новостями между англоязычной прессой.

К 1905 году в Сиднее выходило четыре ежедневные газеты, в Веллингтоне и Окленде – по две, в Кейптауне – три, в Претории – три, в Солсбери – две, в Кингстоне – две, в Калькутте – шесть, в Мадрасе – четыре, в Торонто – шесть, в Гонконге и Шанхае – по четыре [Potter 2003; Kaul 2003; Kaul 2006; Mitchell 1905][23]. Если и существовало имперское гражданское общество, то оно стало возможным благодаря преимущественно этим газетам, а также кинохронике и радиовещанию, которые последовали за ними. Убедиться в этом стало возможно во время Первой мировой войны, когда британское государство взяло под контроль компанию Topical, выпускавшую кинохронику, и создало Имперскую схему беспроводной связи через почтовое ведомство. К 1932 году Британская радиовещательная корпорация создала Имперскую службу с сетью коротковолновых ретрансляционных станций по всей империи [Walker 1992; Ritter 2015]. Как и печатная культура в XVIII и XIX веках, радиовещание позволило представить гражданское общество далеких незнакомцев, отвязав мнение от человека и места.

Изобретение социологических опросов позволило создать окончательную абстракцию гражданского общества. Идея общественного мнения существовала еще с конца XVIII века, но после 1918 года, когда было введено всеобщее избирательное право, возникла потребность в его понимании, чтобы можно было лучше руководить и направлять неискушенные народные массы. Политики и журналисты тогда верили, что их личные встречи с публикой дают им почти интуитивное понимание ее мнения. Более того, общественное мнение тогда не было референтом политики; политики считали, что их задача – вести за собой, а не следовать за ним. Когда новые методы выборки и отслеживания опросов, частично основанные на методах Гэллапа в США, были применены для измерения морального духа во время Второй мировой войны, британское общественное мнение стало количественно измеримым. Новая реальность и доверие к опросам общественного мнения появились после того, как «Mass Observation» и «Gallup» назвали результаты выборов 1945 года, противоречащие ожиданиям политиков и журналистов. В течение двух лет были основаны Британское общество исследования рынка и Американская ассоциация изучения общественного мнения, а еще через десяток-другой лет социологические опросы и количественные подходы к измерению общественного мнения заняли центральное место в понимании политического процесса. Когда-то воплощенное в человеке и месте, в балансе аргументов и споров, мнение стало абстрагироваться в числовых формах, в которых выявление мнения большинства стало первостепенным [Thompson 2013; Osborne, Rose 1999: 367–396; Harrison 1996: 240–243].

Только глупец может предположить, что даже в XX веке гражданское общество было полностью реорганизовано вокруг абстрактных форм или бюрократических структур. Электронный усилитель и мгновенное воспроизведение звука, а также их фиксация на радио и кинохронике сделали межвоенные годы золотым веком массовых демонстраций и мощных ораторских выступлений. Общенациональное движение безработных, безусловно, воспользовалось как старой традицией мобилизации, так и новыми технологическими возможностями. Общенациональные марши голода начинались небольшими бригадами, отправлявшимися в самые отдаленные уголки страны. Заручившись поддержкой соратников, они сошлись на финальной демонстрации в Гайд-парке, собравшей 100 тысяч человек в 1932 году. Точно так же харизматическая организация оставалась жизненно важной для Британского союза фашистов Освальда Мосли в 1930-х годах и Партии Содружества Ричарда Акланда в начале 1940-х годов. И все же наиболее очевидной становится исключительная природа этих форм политической организации. Политическая культура и общественная жизнь в целом подверглись фундаментальной реструктуризации в течение предыдущего столетия, когда они адаптировались к новым вызовам, связанным с деятельностью в обществе чужаков и расширяющейся имперской политии. Печатная культура позволяла вообразить сообщества чувств и привязанностей, которые выходили за рамки локального и личного. Однако в итоге они поддерживались и мобилизовывались все более формальными и бюрократическими способами организации, которые были весьма эффективны для объединения далеких незнакомцев. Если многое из этого началось в XVIII веке, то к 1830-м годам оно уже в достаточной степени развилось, а к 1880-м годам прочно укоренилось; настолько, что к 1930-м годам общественность можно было представить как множество абстрактных статистических данных. Тем не менее абстрактные и бюрократические способы организации гражданского общества в некотором роде возрождали местные и личные формы объединений и политической культуры.

Та же диалектика проявилась и при реформировании британской избирательной системы, которая вполне приспособилась к обществу чужаков. Вместо отдельных избирательных квалификаций каждого избирательного округа и понимания голоса как корпоративной ответственности был создан новый, единый для всей страны набор квалификаций и индивидуальный избирательный субъект. Это вызвало необычайное оживление у тех, кто считал, что должны быть представлены именно сообщества, а не отдельные люди, поскольку вопрос заключался в том, должны ли избирательные права осуществляться тайно и анонимно или избиратели должны нести личную ответственность перед своими местными сообществами.

Избирательная система Великобритании развивалась постепенно с XIII века. Многие избирательные округа, как и их деление на сельские графства и городские боро, были буквально средневековыми. В 1831 году более половины районов (125 из 202) были наделены избирательными правами Эдуардом I, а 40-шиллинговый ценз для избирателей графств был установлен в 1430 году. Эти древние представительные механизмы приобрели новое значение в XVII веке, когда парламент занял центральное место в структуре правительства, а рост стоимости недвижимости увеличил электорат до 300 тысяч человек (6,6 % населения) к 1660 году. Однако выборы в XVII веке носили запутанный и экспериментальный характер: существовала неопределенность в отношении того, кто мог голосовать, голоса отдавались множеством способов, а сами выборы не выигрывались простым большинством голосов. Учитывая, что до 1642 года почти ни в одном избирательном округе не проводились выборы (в 1614 году, например, только в 14 из 240 округов были выборы), это вряд ли удивительно. Процессы отбора, в ходе которых местные аристократы выбирали кандидатов, которые затем возвращались без поддержки, значительно преобладали над процессами выборов [Hirst 1975; Kishlansky 1986; Plumb 1969: 90-116]. Несмотря на то что бесконкурсные выборы по-прежнему превышали конкурсные в соотношении 2:1, поскольку электорат в Англии и Уэльсе почти удвоился в размере с 240 000 до 439 200 человек в период с 1689 по 1831 год (хотя рост населения опережал его, и в процентном отношении к взрослым мужчинам он сократился), избирательный процесс был кодифицирован вокруг представительства интересов и сообществ[24] [Namier 1929; O’Gorman 1989]. Это было очевидно по ряду различных квалификаций для участия в голосовании, а также по практике, которая окружала процесс подачи, голосования и подсчета голосов – и все это стало мишенью для реформаторов в XIX веке.

В переформированной избирательной системе существовало множество избирательных цензов, которые отражали разнообразную и несколько пластичную концепцию представительства. В сельских графствах голосовать могли все, у кого была свободная собственность стоимостью 40 шиллингов в год, но в городских районах могли голосовать разные категории граждан: члены корпорации (выбранные или избранные), снимающие определенную недвижимость жители, выплачивающие налог на бедность горожане или фримены (по праву наследования или в качестве дара корпорации). Хотя эти квалификации давали право голоса разным типам (по социальной шкале) и разному количеству избирателей, все они стремились представлять город через определенные сообщества людей – олдерменов, фрименов, собственников или жителей. При всем своем разнообразии переформированная система имела общую концепцию, согласно которой политический субъект, который она представляла, был корпоративным и общинным [O’Gorman 1989; Phillips 1982; Thorne 1986].

Это в значительной степени проявлялось при проведении выборов. От кандидатов обычно ожидали, что они будут заботиться об избирателях, «угощая» общество – устраивая пышные развлечения, делая благотворительные пожертвования или нанимая работников для «кампании». То, что позже было названо «коррупционной практикой», многие считали естественными и законными способами, с помощью которых кандидаты демонстрировали свою приверженность и поддержку обществу, которое они стремились представлять. Действительно, именно сообщество в целом, а не только избиратели, опрашивалось, чтобы выяснить, достаточно ли у кандидатов поддержки для участия в конкурсе. Как только конкурс был объявлен на открытой для всего общества церемонии выдвижения кандидатов, недели предвыборной кампании уступали место дням голосования. Предвыборные кампании были бурными, полными речей, шумных шествий, ужинов и бесконечного потока предвыборной литературы, расклеенной на каждом доступном участке. Конкурирующие кандидаты прилагали огромные усилия, чтобы привлечь избирателей (или помешать оппозиции сделать это), и хотя избиратели, конечно, были готовы продать свои голоса тому, кто больше заплатит, они делали это в рамках культурной экономики, в которой их признавали продавцами, а не покупателями. Все голоса должны быть сначала поданы, а затем публично объявлены с общей трибуны, под которой собирались те, кто не имел права голоса, чтобы выразить свое одобрение или неодобрение. Многие считали, что избиратели доверяют свои голоса некой более широкой группе – их местным общинам, профессиям, партиям или семьям, – которую они должны были фактически представлять. Это подтверждалось публикацией опросных листов, в которых тщательно фиксировалось, кто за кого голосовал, чтобы выборщики могли нести ответственность за то, как они воспользовались своим общественным доверием.

Закон о реформе 1832 года положил начало процессу, который медленно, но решительно изменил избирательную систему Великобритании. Закон не привел к резкому увеличению численности электората по всему Соединенному Королевству: он вырос с 516 000 до 813 000 человек (или с 5 до 7 % населения); однако первоначальный рост не был залогом дальнейшего последующего увеличения численности, поскольку те, кто имели право на участие в выборах по старой системе, переходили на новую до своей смерти. Тем не менее он заложил новую концепцию представительства, которая нашла отражение в единообразии и регулярности системы. Закон стремился учесть мобильное и растущее население страны, перераспределяя места с менее населенного юга (где такие печально известные города, как Далвич и Олд-Сарум, фактически исчезли, оставив десяток или около того избирателей для того, чтобы избрать двух членов парламента) на север (где быстро растущие центры, такие как Манчестер, Бирмингем и Лидс, например, не имели своих членов парламента). Хотя использование одномандатных округов позволило устранить огромные различия в численности избирателей, все равно оставались 35 округов, в которых проживало менее 35 избирателей, в то время как в Ливерпуле их было 11 тысяч. Это не было попыткой уравнять соотношение избирателей и членов парламента, чтобы каждый претендовал на одинаковую представительную власть. Напротив, закон стремился представлять нации, сообщества и интересы. Таким образом, Шотландия и Ирландия получили больше членов парламента, а 65 новых мест для городских округов были компенсированы 65 новыми местами в графствах, чтобы защитить интересы аристократов.

Акт о реформе также закрепил новый тип политического субъекта, связанный со стандартизированными избирательными правами. Во-первых, в отличие от законов 1818,1819 и 1831 годов, которые разрешали женщинам голосовать на выборах в приходы, этот закон впервые определил, что избирателями могут быть «только лица мужского пола» – прецедент, которому последовали «Закон о бедных» 1834 года и реформа местного управления 1835 года. Во-вторых, были установлены новые единые ограничения по срокам проживания (год для парламентского избирательного права, два с половиной года для муниципального), а те, кто получал пособие по бедности за два с половиной года до выборов, лишались права голоса. В-третьих, единый унифицированный стандарт – 10 фунтов стерлингов для домохозяев – заменял собой различные франшизы боро нереформированной системы[25]. На муниципальном уровне, где существовало такое же обилие представительных систем, «Закон о муниципальной реформе» 1835 года закрепил право голоса за всеми плательщиками мужского пола, проживающими в городе в течение трех лет, – этот стандарт был введен для 178 существующих корпораций и принят еще двумя городами (обычно быстро растущими и индустриализирующимися). Стандартизация франшиз заменила традиционные местные определения того, кто и почему должен быть представлен, национальной нормой. Появился новый тип политического субъекта – мужчины, обладающие правом голоса в силу своей собственности, которая, как считалось, наделяла их независимостью мышления, чтобы голосовать как личности.

Избирательный процесс был перестроен вокруг нового политического субъекта. Создание реестра избирателей в 1832 году обеспечило проверку права избирателей голосовать в суде до выборов, а не на избирательных участках во время них. Приходской надзиратель составлял списки плательщиков, которые затем сводились воедино и публиковались избирательным комиссаром округа, а любые возражения рассматривались в суде адвокатами. Сам процесс голосования также претерпел изменения. Продолжительность времени голосования была сокращена до 16 часов в течение двух дней (в 1828 году она была сокращена до восьми дней). Поскольку на каждые 600 избирателей теперь нужно было строить трибуну, она также перестала быть местом, где вся община могла собраться и призвать избирателей к ответу за свои голоса. Действительно, все больше усилий прилагалось к тому, чтобы оградить избирателей от «неправомерного влияния», которое стало определяться как «коррупция». По сути, любое влияние было неправомерным, поскольку избиратели теперь должны были голосовать в соответствии со своим собственным мнением и совестью. Различные законопроекты по борьбе с коррупцией были выдвинуты и не приняты в парламенте (1806,1814, 1818, 1832, 1841, 1842), но они помогли кодифицировать и определить «коррупционные практики», объявленные вне закона в 1854 году: голосование было сокращено до одного дня, расходы на выборы были официально проверены, и введены штрафы за подкуп, угощение и запугивание. Эти меры расширились в 1883 году, когда фактически был запрещен наем работников на выборах и введены ограничения на расходы на выборы и более суровые наказания (включая тюремное заключение и лишение права участвовать в выборах или занимать государственные должности в течение семи лет). В течение жизни одного поколения новое понимание коррупции изменило практику выборов и оградило избирателей как индивидуумов от форм «неправомерного влияния», которые раньше считались естественными и уместными [Rix 2008:65–97; Hoppen 1996:553–571; Heeson 1988: 282–305; Seymour 1915]. Это ознаменовало решительный сдвиг от избирательного процесса, основанного на местных и общинных отношениях личной ответственности, к процессу, более подходящему для анонимного общества незнакомцев.

Нигде это не было так очевидно, как при введении тайного голосования. «Закон о бедных» и «Закон о муниципальной реформе» положили начало эксперименту с различными видами тайного голосования. Избирательные бюллетени, отличавшиеся по дизайну, раздавались избирателям на дому, затем их возвращали заполненными лично или по почте, а через два дня бюллетени забирали платные агенты. Речь шла о конфиденциальности, а не о тайне. Впервые тайное голосование было введено на выборах в школьные советы в 1870 году, а в 1872 году – на муниципальных и парламентских выборах[26] [O’Gorman 2007; Malcolm, Crook 2007: 449–471; Malcolm, Crook 2011:199–237; Hadley 2010]. По австралийской модели, применявшейся с 1856 года, были построены новые частные избирательные кабины, которые гарантировали как тайну голосования, так и (в итоге) анонимность избирателя. Акт голосования был окружен новой святостью и приличием. На избирательных участках – через каждые четыре мили по одной кабинке на каждые 150 избирателей – содержались четкие инструкции о том, что избиратели должны хранить свой голос в тайне и уходить сразу же после голосования, а любой, кто будет замечен во «вмешательстве» в работу избирателей, должен быть немедленно удален. Несмотря на протесты, что это слишком не по-мужски и не по-английски, закон был принят на первые восемь лет и впоследствии ежегодно продлевался. На выборах 1880 года около 35 тысяч избирателей объявили себя неграмотными, и их бюллетени были помечены клерком (тем самым была нарушена тайна голосования), но в целом проблем на начальных этапах оказалось на удивление мало, и в 1918 году тайное голосование стало постоянным. Тайное голосование, которое долгое время считалось «предательством» электоральной культуры, было окончательно натурализовано.

Тем не менее, новая концепция избирателя как анонимного политического субъекта, все еще нарушалась незримым присутствием корпоративного этоса и личных отношений как пережитков старой политической системы. Не искореняя политику влияния, тайное голосование стремилось «сохранить ее в приемлемой и легитимной форме» [O’Gorman 1989: 33]. Конечно, владельцы фабрик в небольших городах, как и домовладельцы сельских поместий, продолжали водить своих голосующих работников на выборы и устраивать для них вечеринки, пикники, праздники и фестивали. В XX веке аристократические семьи, такие как Дерби в Ланкашире, продолжали выступать в качестве покровителей избирательных округов, распределяя щедрость таким образом, чтобы закрепить свое влияние – предоставляя здание здесь, парк там. Тем не менее после 1872 года всего 20–30 % мест можно было назвать неоспоримыми, и только после 1918 года избирательные округа были юридически обязаны проводить независимые конкурсы. Незначительные проявления политики влияния продолжались на рубеже действия нового антикоррупционного законодательства. Повышение авторитета партийных агентов после 1883 года в значительной степени зависело от их знаний избирательного законодательства и понимания, как его можно обойти. Лишенные возможности «нанимать» партийных работников, избирательные округа приобретали все большее значение: потенциальные кандидаты могли делать пожертвования в местные благотворительные организации и поддерживать местные мероприятия, в то время как действующие члены могли делать это в любое время вне избирательных кампаний. До Первой мировой войны, по некоторым данным, существовало до 28 избирательных округов, где старые порядки с трудом уступали место новым. В основном они располагались в небольших южных районах, известных своей коррумпированностью. Даже в 1950-х годах местный кандидат от тори заходил в паб моего деда в Сассексе и покупал пару рюмок для собравшейся публики. Ни тайное голосование, ни «Закон о коррупции» не искоренили политику влияния. Избирательная культура, которая стремилась сбалансировать влияние и интересы корпораций, влилась в реформированную систему, призванную изолировать и индивидуализировать избирателей.

То, что этот корпоративный дух не был просто пережитком нереформированной системы, стало еще очевиднее, когда Акт о перераспределении 1885 года не ввел одномандатные округа (были сохранены 24 двухмандатных округа). Этот закон не удовлетворил требования тех, кто выступал за пропорциональное представительство или равные избирательные округа, чтобы обеспечить эквивалентный вес и ценность каждого голоса. Не удовлетворил он и тех, кто противился разрушению двухмандатных округов, представлявших значимые исторические сообщества. За пределами крупных городов, которые были достаточно произвольно разделены на ряд примерно пропорциональных подразделений, преобладала корпоративная модель представительства конкретных сообществ – отсюда и все еще заметные различия в размерах одномандатных и двухмандатных округов. Эта корпоративная модель представительства, подкрепленная общинными социальными теориями Г. Мэна и идеалистов в 1870-1880-х годах, была вновь закреплена «Законом о народном представительстве» 1918 года [Roberts 2011: 381–409; Otter 1997: 67–84; Mantena 2009]. Закон, который ввел всеобщее избирательное право для мужчин и право голоса для женщин старше 30 лет, сохранил десять двухмандатных избирательных округов и достаточно серьезно отличающиеся по размеру одномандатные избирательные округа, чтобы отразить их историческую целостность как сообществ[27]. Он также сохранил и расширил некоторые формы множественного голосования в виде предпринимательских и университетских избирательных округов. Так, университетский избирательный округ, который позволял выпускникам расширяющегося списка университетов избирать своих членов и одновременно голосовать в своих «домашних» округах, расширился, поскольку 21 университет получил 15 мест, а голосование было распространено на всех выпускников (а не только на тех, кто имеет степень магистра искусств). Даже появление всеобщего мужского избирательного права было сбалансировано привилегиями корпоративных интересов, обусловленных собственностью и образованием [Gullace 2004:167–194; Meisel 2008:109–186].

Восстановление корпоративной или общинной модели представительства было очевидно и в позднеколониальных обществах. В Индии представительная система, осторожно введенная в 1909 году и получившая дальнейшее развитие в 1919 и 1935 годах (к тому времени электорат вырос до 30 миллионов человек, что составляет шестую часть взрослого мужского населения), была построена на представлении религиозных, кастовых и племенных общин, которые, по мнению британцев, структурировали индийское общество путем создания отдельных избирательных округов с резервированием мест. Это позволило сбалансировать интересы этих общин с влиянием княжеских правителей и представителей, назначаемых имперскими чиновниками, что также подорвало единство националистов, выступающих за дальнейшие реформы или независимость [Sinha 2006: глава 5; Mamdani 1996]. В 1920-х и 1930-х годах эта модель была перенесена в Кению, где были созданы отдельные избирательные округа и представительные системы для белых поселенцев, арабов, индийцев и ограниченного числа африканцев. Только для индийцев существовало пять отдельных избирательных округов! Очень похожий подход был применен к системам общинного представительства, структурированным по племенам и регионам, которые были воплощены в различных конституциях Британской Нигерии с 1921 по 1957 год, где, как и в Индии, сохранялось место для представителей, «выбранных» губернатором, вождями и местными властями.

Важно отметить, что поздние колониальные избирательные системы также опирались на новые индивидуализированные формы британской электоральной культуры. Д. Гилмартин рассказал о том, как с 1919 года индийское избирательное законодательство, основанное на аналогичных различиях между естественным и неправомерным влиянием на отдельных избирателей, включало положение о тайном голосовании и заимствовало термины (а также название) законодательства о коррупции 1883 года. Цель заключалась в том, чтобы избиратели голосовали как частные лица, защищенные от неправомерного влияния взяточничества и коррупции, но делали это как представители конкретных сообществ. Для достижения этой цели в провинциях была принята одна из двух систем голосования, обе из которых нарушали тайну голосования: одна позволяла клеркам помогать голосовать тем, кто объявил себя неграмотным, другая использовала урны для голосования с цветовой маркировкой для каждого кандидата. Хотя эти системы были позже приняты по всей поздней колониальной империи – первая в Нигерии, Уганде, Кении, Британской Гвиане, Занзибаре и Судане, вторая – в Танганьике и на Золотом побережье, – ни одна из них, как оказалось, не позволяет успешно индивидуализировать избирателя. Британские чиновники в Танганьике в конце 1950-х годов были разочарованы тем, что их попытки модернизировать представительную систему страны с помощью тайного голосования не смогли искоренить корпоративную лояльность электората [Gilmartin 2007: 55–82; Jaffrelot 2007; Pels 2007]. Однако, как мы уже видели, напряжение между общинной и индивидуализированной формами политического субъекта не было колониальным изобретением; оно исходило непосредственно из британской модели, даже если она была подкреплена особой колониальной социологией.

Сегодня западные лидеры часто говорят о том, что только те, кто практикует определенную модель демократии, могут претендовать на звание современного человека. Однако, как показывает мое повествование о развитии британского гражданского общества и избирательной системы, демократия на Западе возникла в культурно и исторически специфических условиях, и, к сожалению, этот факт был предан забвению[28] [Rosanvallon 2007; Rosanvallon 2008]. Вместо истории героических либеральных реформаторов или идеологического соревнования между различными теориями политического представительства я попытался показать, как политика ассоциации и представительства была переделана таким образом, чтобы позволить ее агентам действовать в обществе чужаков и расширяющемся имперском государстве. Это не каузальное утверждение. Я не пытаюсь убедить читателя в том, что новые абстрактные и бюрократические способы реорганизации гражданского общества и электоральной политики в Великобритании были вызваны ростом численности ее населения и империи. Я предполагаю, что эти условия не только поставили новые задачи перед формами ассоциации и репрезентации, которые до XVIII века в основном опосредовались местными и личными отношениями, но также предоставили новые ограничения и возможности для того, как далекие друг от друга чужаки могли быть организованы и представлены как политические субъекты. Очевидно, что это произошло не в одночасье, не за день, месяц, год или даже десятилетие. Если в конце XVIII и начале XIX века были сделаны первые систематические шаги в сторону более формализованного, безличного и внелокального гражданского общества, то именно в период между 1830-ми и 1880-ми годами они действительно стали уверенными. Их укрепление продолжалось и в первой половине XX века. Настолько, что мы неоднократно видели, как местные и личные формы объединения и представительства восстанавливались множеством способов за счет харизматических политических лидеров, провинциальной прессы и корпоративного понимания избирательной системы.

Модерность Великобритании часто связывают с промышленной революцией. Э. Хобсбаум назвал ее не иначе как «самым фундаментальным преобразованием человеческой жизни в мировой истории, зафиксированным в письменных документах» [Hobsbawm 1968]. Мало кто сомневался, что это всемирное историческое событие началось в первую очередь в Великобритании. Дело здесь не только в национальном самомнении. Ж. Б. Сэй и Ж. Бланки ввели термин «промышленная революция», чтобы отразить экономические преобразования в Великобритании в 1820-1830-х годах, Маркс также подчеркивал уникальность исторической формы промышленного капитализма в этой стране [Mathias 1969; Jones 2004; Coleman 1992: глава 1]. Однако лишь в 1880-х годах А. Тойнби сделал этот термин частью нашего обыденного сознания, используя его для описания механизации производства, разделения труда и триумфа денежного сектора в период с 1780 по 1830 год. С тех пор историки экономики задаются вопросами о том, почему Великобритания стала первой, когда и где это произошло, какова была природа, а также последствия этих процессов[29] [Berg, Hudson 1992:24–50; Vries 2008; Allen 2009; Mokyr 2010; Wrigley 2010]. Этот впечатляющий корпус научных работ неизменно исходит из того, что промышленная революция не только положила начало современному миру, но и определила форму наших современных социальных и политических условий.

В противоположность этому утверждению я следую за теми, кто изменил объяснительную тенденцию, утверждая, что изменение моделей социальной организации стало предвестником великих экономических преобразований, которые известны как промышленный капитализм [Perkin 1969; MacFarlane 1987; Vries 2008]. Проще говоря, следует исходить из того, что Адам Смит ошибался. Он считал, что рост коммерческой деятельности создал общество чужаков, тогда как я предполагаю, что общество чужаков изменило практику экономической жизни. Быстрый и устойчивый рост все более рассредоточенного и городского населения создал новые проблемы для ведения экономической жизни, долгое время вращавшейся вокруг местных рынков и личных обменов с хорошо знакомыми людьми. Чтобы облегчить сделки между незнакомыми людьми, зачастую находящимися на большом расстоянии, рыночная информация представлялась в обезличенной форме печати. Кроме того, благодаря печати формы обмена – будь то юридический статус компаний, использование денег или мер и весов – были стандартизированы, так что отношения доверия переносились с того, с кем человек ведет дела, на то, как эти дела ведутся. Подобно тому, как эти процессы трансформировали практику экономической жизни, они позволили представить рынки как часть единой сущности под названием «экономика», которая была наделена системными качествами и проецировалась на различные национальные и международные пространства.

Тем не менее личные отношения, как и местные и региональные торговые сети и общества, оставались важными для рынков и в XX веке. Это, пожалуй, особенно характерно для рынков труда и капитала, где мелкое ремесленное производство сохранялось наряду с фабричным патернализмом, а отношения кредитования и капиталовложений продолжали опираться на личные связи, репутацию и симпатии. Это были не просто пережитки ушедшей эпохи – скорее, попытки реперсонализировать отношения обмена в ответ на все более анонимный и абстрактный характер экономической жизни. Новые формы экономической жизни, которые мы знаем как промышленный капитализм, одновременно отчуждали и отделяли практики обмена от существовавших социальных отношений, а затем встраивали их в новые, которые, казалось, принимали удивительно «традиционные» формы.

До 1750 года рынки существовали уже несколько столетий. Хотя большинство из них были привязаны к конкретным местам и оживлялись благодаря личным отношениям – каждый неизменно знал, с кем торгует, в кого вкладывает деньги, у кого занимает деньги или на кого работает, – межконтинентальная торговля между незнакомцами не была неизвестна и в эпоху раннего Нового времени. Поскольку транспортировка по морю или суше была медленной и дорогой, торговля в основном ограничивалась товарами с высокой стоимостью и небольшим весом, такими как шелк, специи или бриллианты. Диаспорные или кочевые купеческие группы, доверявшие своим родственникам, а также политическая и физическая инфраструктура, защищавшая и размещавшая торговцев на хорошо налаженных торговых путях, делали возможной такую межконтинентальную торговлю между чужаками. Местные правовые системы и трибуналы позволили разработать конвенции, которые помогали регулировать характер партнерства между членами семьи и коллегами-инвесторами, так же как обмен рыночной информацией и стимулами облегчал сделки между купцами и их удаленными партнерами. И все же, хотя и высказывается мнение, что «рождение безличного обмена» или «анонимного капитализма» произошло в эпоху позднего Средневековья, его масштабы оставались удивительно скромными по сравнению с XVIII и XIX веками [Grief 2006: 221–236; Constable 2003; Trivellato 2009; Curtin 1984].

Межконтинентальная и межрегиональная торговля начала процветать в Великобритании в конце XVII века. Основным предметом экспорта на континент оставалась шерсть, но расширяющиеся имперские сети Великобритании через Атлантический мир и Азию позволили быстро увеличить количество новых импортируемых товаров (таких как сахар, табак и ситец), большая часть которых затем реэкспортировалась в Европу или, как в случае с рабами, экспортировалась из Африки непосредственно в Карибский бассейн и Америку [Harley 2004:175–203; Findlay, O’Rourke 2007: главы 4, 5; O’Rourke, Williamson 2002: 417–456]. Это стало возможным благодаря притоку серебряных слитков из Америки, а также расширению торговых сетей как акционерными обществами, получившими королевскую монополию на торговлю в определенном регионе, такими как Левантийская компания (1580), Ост-Индская компания (1599), Компания Гудзонова залива (1670), Королевская африканская компания (1672) и Компания Южного моря (1711), так и купцами. Именно купцы и компании разработали инновационные системы организации торговли на дальние расстояния и управления тем, что экономисты называют проблемой принципала и агента, то есть создания систем и стимулов, обеспечивающих, чтобы удаленные работники действовали в интересах своих работодателей.

До создания сетей дорог и каналов во второй половине XVIII века межрегиональная торговля в Великобритании ограничивалась такими товарами, как шерсть, уголь и зерно, которые можно было перевозить по прибрежным и внутренним речным сетям. По мере того как скорость транспортировки товаров увеличивалась, а затраты снижались, купцы смогли расширить географию своей торговли, что изменило принципы функционирования рынков. Возьмем торговлю зерном. Издавна было принято, что фермеры отвозили свой урожай на ближайший рынок, где местные мельники, розничные торговцы и жители могли осмотреть его перед покупкой. На местных рынках регулировалось, кто и когда может покупать зерно: сначала жители, затем мельники и, наконец, розничные торговцы и купцы, чтобы те, кто могли покупать в больших количествах, не вытесняли горожан с рынка. Во второй половине XVIII века, по мере снижения цен на перевозку зерна на большие расстояния и роста городского населения, фермеры и купцы стали доминировать на рынке, который превратился в рынок продавца. Вместо того чтобы везти все зерно на рынок, чтобы местные жители могли проверить его качество и количество, фермеры покупали небольшие образцы для проверки, зная, что этого достаточно для мельников и купцов, покупающих большие партии для продажи за пределами населенного пункта, где можно было получить лучшую цену. Это послужило катализатором новой денежной экономики: в отличие от продаж местным жителям, где оплата производилась натурой или наличными и жетонами, фермеры получали от купцов новые формы бумажных денег, которые сперва помещались в банки, затем одалживались другим в качестве кредита [Thompson 1971: 76-136].

Однако переход к рынкам, характеризующимся денежными обменами и торговлей на большие расстояния, не означал приход безличных форм обмена. Для тех, кто торговал товарами, акциями или финансовыми услугами в XVII и XVIII веках, рынок был не абстрактным пространством, а конкретным местом, где личные отношения, репутация и знания имели решающее значение. Построенная в конце XVI века в самом центре лондонского Сити, Королевская биржа стала тем местом, куда купцы приходили, чтобы принять участие в развивающихся межрегиональных и межконтинентальных торговых сетях Великобритании. К XVIII веку коммерческая жизнь биржи стала настолько перегруженной и разнообразной, что отдельные ее районы, а также прилегающие улицы стали ассоциироваться с торговлей определенными товарами или регионами. Купцы должны были знать, кто и где торгует. Для получения доступа к этим запутанным цепочкам знаний купец должен был обладать безупречной репутацией. Если он считался заслуживающим доверия – то есть его коммерческая информация была точной и полезной, качество товаров гарантированным, а займ надежным, – открывались двери к людям, информации и займам, необходимым для торговли. Несмотря на появление руководств, призванных разъяснить правила и практику обмена, он по-прежнему строился на основе сугубо личных репутаций, потоков информации и отношений «лицом к лицу» [McCusker 2005: 295–321; Glaisyer 2006; Hancock 1995; Grassby 1995; Hudson 2004:28–56].

To же самое можно сказать и о зарождающемся фондовом рынке Лондона. До 1688 года торговля акциями всех 15 акционерных обществ была нечастой и велась между между частными лицами в индивидуальном порядке без привлечения брокеров. После этого масштабы бирж увеличились, и к 1695 году число акционерных обществ возросло до 150, поскольку новые крупные отечественные предприятия, такие как банки и водоканалы, требовали больших запасов капитала [Michie 1999: 15]. Хотя зарождающаяся финансовая пресса начала публиковать списки цен на акции, они выходили так редко, что инвесторы и брокеры полагались на местную культуру разговоров для получения своевременной и точной информации для повседневной торговли [Murphy 2012; Preda2009:113]. Посетители кофеен лондонского Сити и прогуливающиеся по густой сети переулков и улиц горожане были важнейшими распространителями устных сведений об акциях, ценах и более общих знаний о товарах и ценных бумагах. Однако беспорядочное смешение городских незнакомцев, оказавшихся там, усиливало беспокойство по поводу того, кому можно доверять, и стимулировало попытки выделить фондовый рынок как особое место, доступ к которому можно было регулировать. В 1761 году группа брокеров арендовала кофейню Джонатана на три часа в день и потребовала ежегодную подписку в обмен на членство и доступ на рынок. К 1772 году на Свитингс-аллее был создан специально построенный фондовый рынок, открытый для всех за ежедневную плату, но он не смог обеспечить монополию на всю торговлю (центральное место в торговле ценными бумагами по-прежнему занимала Ротонда Банка Англии). Окончательный переход к закрытому рынку произошел в 1801 году, когда брокеров обязали оплачивать ежегодную подписку в размере 10 гиней и соблюдать правила и нормы, установленные руководящим органом, проверяющим новых членов и клерков на благонадежность[30]. Превращение фондового рынка в клуб, членами которого становились только те, чья репутация уже была обеспечена, решало проблему ведения бизнеса с незнакомцами. Конечно, Д. Мокир прав в том, что в 1800 году рынки капитала «все еще основывались на личных отношениях и репутации», но они уже начали формализовываться и систематизироваться [Mokyr 2010: 28–29].

Любопытно, что фондовый рынок с ориентированностью преимущественно на личные взаимоотношения рос вместе с расширением формы компании – акционерного общества, которое больше всего ассоциировалось с новым типом безличного обмена. Хотя после 1688 года парламент предоставлял акционерным обществам корпоративный статус только в том случае, если считалось, что это отвечает общественным интересам, этот процесс был настолько обременительным и дорогостоящим, что появился новый тип некорпорированных акционерных обществ, действовавших фактически как многочисленные товарищества. Именно на них возложили ответственность за крах «пузыря Южного моря», и в 1720 году они были объявлены вне закона. В течение следующего столетия акционерные общества продолжали критиковать за поощрение спекулятивных ажиотажей, монополизацию торговли и неспособность обеспечить ответственность директоров за убытки или ответственность перед акционерами в случае банкротства. Когда отмена «Закона о пузырях» в 1825 году вызвала новые волны спекулятивных бумов и спадов, подпитываемых мошенническими акциями, «Закон о компаниях» 1844 года был направлен на защиту инвесторов путем ограничения ответственности компаний в обмен на новые стандарты отчетности. Очевидный триумф давно отвергнутой формы акционерного общества не был встречен всеобщим одобрением. Многие по-прежнему считали, что они разрушат коммерческий мир, который держался на личных узах доверия и ответственности, характерных для партнерства. Как сетовала газета «The Times», это положило начало обществу,

«Закон о компаниях» попытался заменить эти личные формы отчетности формальными структурами, которые сделали публичные компании понятными для потенциальных инвесторов и акционеров, но эта нормативная база была отменена в 1855 году, и, несмотря на дальнейшие изменения в законодательстве о компаниях в 1867 и 1890 годах, только в 1900 году они вновь стали обязаны публиковать аудированную отчетность. Несомненно, это было обусловлено расширением круга акционеров (в социальном и географическом плане), а также увеличением размера и сложности публичных компаний, число которых к 1901 году достигло шести тысяч. Тем не менее это была лишь малая часть всех британских предприятий: в 1885 году 95 % из них по-прежнему составляли частные партнерства. Сетования «The Times» на наступление безличного, анонимного капитализма в 1844 году оказались несколько преждевременными [Taylor 2006; Freeman, Pearson, Taylor 2012].

Управление частными компаниями также оставалось в значительной степени персонифицированным. Текстильные фабрики и машиностроительные заводы боролись с организационными проблемами крупных, сложных или географически разбросанных предприятий с конца XVIII века. Такие работодатели-новаторы, как Веджвуд, Боултон и Уатт, разработали новые системы централизованного производства, новое разделение труда и структуры заработной платы, новые временные рамки для рабочих, новые формы учета затрат и новые стандартизированные формы производства, обеспечивающие контроль качества – все это можно было переносить на расстояние и между различными заводами. Хотя эти методы прославлялись в печати начиная с 1830-х годов, в подавляющем большинстве компаний по-прежнему доминировал владелец-собственник, который предпочитал личные, а не системные формы управления [Babbage 1832; Ure 1835]. Идеи характера и обучение на основе опыта работы были центральными в личном искусстве управления. Владельцы-собственники часто доверяли людям, а не системам, назначая членов своей семьи управляющими различных заводов, иногда поручая им исполнять обязанности совместно с проверенным бригадиром или местным работником. Историки бизнеса в целом согласны с тем, что до начала XX века в Великобритании наблюдалось поразительное отсутствие инноваций в стилях управления и организации бизнеса. Такие предприятия, как железные дороги, которые были географически удалены и имели высокий уровень капиталовложений со стороны тех, кто не был заинтересован в управлении бизнесом, все же систематизировали управление с помощью новых видов контроля затрат и цен, делегирования ответственности местным и региональным подразделениям и частой передачи информации вверх и вниз по системе. Немецкие подходы к менеджменту как к науке появились в Великобритании только после того, как мания слияний конца XIX – начала XX века резко увеличила размеры многих компаний. Несмотря на огромные масштабы производства вооружений, координируемого Министерством боеприпасов во время Первой мировой войны, и появление новых корпоративных гигантов, таких как Imperial Chemical Industries (ICI) (1926) и Unilever (1930), стоит вспомнить, что еще в 1898 году на среднем предприятии работало всего 30 человек, а к 1907 году только 100 фирм имели в своем штате три тысячи рабочих, что составляло всего 5 % от общего числа работников [Cannadine 2000: 117–118]. Когда малые частные предприятия оставались нормой, неудивительно, что управление компаниями оставалось сугубо личным.

Таким образом, личные отношения не просто были ключевым компонентом экономической жизни на протяжении всего XIX века; они часто формализовались, чтобы учесть новые условия жизни, работы и ведения бизнеса в обществе незнакомцев. Как отмечает Д. Мокир, характер экономики серьезно изменился между 1700 и 1850 годами:

Этому способствовало множество компонентов, но, как и в случае с трансформацией государства и гражданского общества, важнейшую роль сыграли печатная культура и новые системы коммуникации. Они – от написания писем до систем бухгалтерского учета и делопроизводства, печатных новостей и справочников, телеграфа и телефона – абстрагировали экономические знания от места и человека, распространяя их на все большие расстояния со все большей скоростью, что позволяло заключать сделки между незнакомыми людьми, которые никогда не встретятся.

Нигде это не было так очевидно, как на финансовых рынках. В XVII веке ведущие торговые города Европы – Амстердам, Антверпен, Гамбург и Лондон – публиковали, иногда на нескольких языках, векселя (списки товаров, импортируемых в их порты), ценовые сводки (цены на товары), морские сводки (корабли и их грузы) [Parsons 1989; McCusker 1997а; McCusker 2005; Neal 1988: 163–178; Murphy 2012: главы 4,5; Hoppit 2006: 79-110], в Лондоне первый вексель был опубликован в 1619 году, но когда в 1695 году государство прекратило лицензировать эту информацию, в кофейнях, связанных с морским бизнесом и торговлей акциями и ценными бумагами, начался расцвет новых изданий. За «Lloyd’s News» (1696) быстро последовал «The Course of Exchange and Other Things» Гаррауэя (1697). Публикуемые один или два раза в неделю (и доставляемые по подписке вручную или по почте), эти новостные листы с ценами и грузами предназначались не для завсегдатаев городских кофеен, участвующих в ежедневной торговле, а для тех, кто хотел быть в курсе событий за границей, включая североамериканские колонии[31]. Провинциальные порты и биржи породили собственные прайс-листы и коносаменты: Бристоль – с 1740-х годов, Ливерпуль – с 1760-х, и они постепенно стали включаться в местные газеты наряду с более общими «замечаниями о торговле» [Parsons 1989; McCusker, Gravisteijn 1991:288–289]. Кроме того, в большом количестве публиковались руководства и пособия, в частности, по такому наболевшему вопросу, как расчет процентных ставок, для начинающих бизнесменов, которые хотели разобраться в непрозрачных условностях коммерческого и финансового мира Лондона [Glaisyer 2007: 685–711; Glaisyer 2006: глава 1]. Несмотря на все более широкое распространение печатных коммерческих и финансовых новостей в XVIII веке, скорость их распространения означала, что они оставались способом информирования удаленных читателей о тенденциях рынка. Торговля по-прежнему требовала встреч людей на реальных рынках.

Только в XIX веке печатная культура по-настоящему отделила знания от личных отношений и физического места на рынке. В 1820-х годах газета «Morning Chronicle» первой начала регулярно публиковать «Городские сводки», а за ней последовал выпуск газеты «Times» «Деньги, рынок и городские новости», который стал авторитетным источником, во многом благодаря личной репутации финансового редактора Т. Алсангера. Наряду с этими отчетами в ежедневной прессе появлялось все больше специализированных журналов, часто недолговечных, ориентированных на конкретные рынки, таких как «Circular to Bankers» (1828) или «Estates Gazette» (1858) [FitzGibbon 2011: 19]. По мере того как коммерческая и финансовая журналистика переходила от печати списков информации к описанию рыночной деятельности, она не просто распространяла информацию, а упорядочивала и интерпретировала ее. Это хорошо иллюстрирует журнал «The Economist». Основанный в 1843 году как орган «Лиги по борьбе с хлебными законами», журнал впервые представил вид с высоты птичьего полета всей рыночной деятельности, которую он понимал как единую область – «экономику». При тираже менее 4500 экземпляров в 1847 году успех и престиж издания «The Economist» зависели не от его популярности, а от точности информации и проницательности анализа. И тем и другим журнал во многом был обязан репутации своего многолетнего редактора У Баджота, который унаследовал эту должность в 1860 году после смерти своего тестя, основателя журнала. Баджот использовал свою репутацию и личные связи в Сити, чтобы получить знания о рынке, а затем оформить их в печатном виде. Под его редакцией «The Economist» разработал индексы цен, которые отслеживали процентные изменения в объеме и стоимости, что позволило выявить торговые циклы начиная с 1870-х годов [Parsons 2002: 25–32].

Разработав новые способы понимания рынков, финансовая журналистика не просто дала людям возможность участвовать в них, но и сделала эти рынки естественной частью порядка вещей. По мере того как в конце XIX века неуклонно росло число публично размещающих акции компаний и индивидуальных инвесторов, новые издания стремились придать смысл все более сложному миру финансов для бизнесменов и инвесторов[32]. Наряду с еженедельными и ежедневными газетами появилось множество руководств, которые стремились рационализировать поведение рынка, объяснить спекулятивные паники и крахи и даже научить читать денежные статьи[33] [Duguid 1901]. Практические советы по инвестированию денег Ф. Плейфорда стали основой этого процесса. Впервые опубликованные в 1855 году, они вышли вторым изданием в 1856 году, были переизданы в 1865 году, а затем обновлены и переизданы в 1882 году его сыном У М. Плей-фордом под названием «Советы инвесторам» в области, которая на тот момент была уже переполнена похожими материалами. Появившаяся «сокровищница руководств» не просто приручила рынок, представив его как познаваемый – советы из появившейся литературы создали расчетливого умного субъекта: инвестора, рационально постигающего рынок и фиксирующего экономические тенденции и закономерности, чтобы извлечь из них прибыль[34][Bagehot 1876; Duguid 1901]. Финансовая журналистика, таким образом, отделила реальные знания от личных отношений внутри рынка, одновременно формируя общее понимание рынка как рациональной системы, которой могут овладеть расчетливые инвесторы.

Печатная культура также изменила организацию бизнеса и управления, хотя и в достаточно медленном темпе. Хотя письма и ведение книг с двойной записью уже давно были характерны для европейских счетных домов, с конца XVII века британские акционерные компании разработали новые механизмы управления зарубежными агентами. Столкнувшись с проблемой управления своими агентами в Бенгальском заливе, когда для завершения цикла торговли и отчетности требовалось почти два года, Ост-Индская компания обратилась к стандартным формам учета и отчетности, чтобы обеспечить подотчетность деятельности каждого агента и «фабрики» перед директорами компании в Лондоне [O’Leary, Orlikowski, Yates 2002: 27–54; Carlos, Hejeebus 2007:139–168; Hancock2007]. Аналогичным образом, в Карибском бассейне и американских колониях владельцы плантаций, особенно заочные, разработали системы учета для отслеживания производительности и стоимости своих рабов. К концу XVIII века системы отчетности по единицам производства и продаж, расходам на заработную плату, а также инвентаризации и бухгалтерского учета использовались некоторыми крупными производственными компаниями в Великобритании. Д. Уатт даже изобрел копировальный пресс для создания стандартных форм отчетности для своего бизнеса. И все же в условиях, когда у клерков или агентов не было ни времени, ни опыта для внедрения новых систем, в практике управления продолжали преобладать специальные методы, характерные для конкретного человека и места. Только после того, как в 1880-х годах масштабы и сложность компаний возросли, а закон все чаще требовал публикации отчетности для акционерных обществ, стали появляться публикации об управлении и бухгалтерском учете. В этих текстах неизменно приводились образцы форм и таблиц для использования в производственном процессе. В XIX веке были разработаны новые офисные системы и технологии, которые способствовали более четкому подходу к управлению: вертикальная картотека заменила переплетенные тома счетов и корреспонденции, пишущая машинка и копирование заменили письмо, а телефон позволил ускорить междугороднюю связь между филиалами и заводами [Yates 1989]. Идея о том, что коммерческая жизнь может быть организована на основе стандартизированных практик, которые можно переносить из одного места в другое, возможно, впервые появилась в конце XVII и XVIII веков, но только в XIX веке она получила более широкое распространение и была принята благодаря печати.

Если печатная культура позволяла рыночной информации и коммерческим практикам преодолевать расстояния, отделяя их от человека и места, то государство создавало плоское, единообразное и однородное национальное (а позже и имперское) пространство, которое облегчало экономические операции между незнакомцами. Формирование национальной экономики было не менее важным для формирования государства, чем воображение и политизация национального сообщества, и достигалось оно путем создания новых стандартизированных форм денег и измерений [Anderson 1983; Colley 1992; Goswami 2004]. Они позволяли перенести проблему доверия к тому, с кем вы торгуете, на подписываемые документы, которые позволяли вам торговать с теми, кого вы не знали.

Денежные отношения вряд ли были современным изобретением: некоторые обменные процессы осуществлялись с помощью денег на протяжении тысячелетий. Тем не менее деньги в своей современной форме, как выпускаемый государством стандартизированный и передаваемый токен, стоимость которого превышает внутреннюю ценность его материала, имеет удивительно недавнюю историю. В ранней современной Англии корона через Королевский монетный двор претендовала на монопольное право выпускать монеты королевства, стоимость которых гарантировалась их весом в серебре и золоте. Однако почти постоянная нехватка денег приводила к тому, что монеты не только изнашивались, но и постоянно подделывались, так что их весомая стоимость была значительно меньше номинала. Местные корпорации и торговцы выпускали свои собственные разменные токены как более надежные аналоги монеты королевства: в 1660-х годах в одном только Лондоне насчитывалось 3543 токена [Va-lenze 2006]. В этом хаотичном денежном узле распространялись кредитные отношения. Кредит на местные продажи и услуги неизменно реализовывался путем переговоров лицом к лицу, благодаря чему поддерживалась экономика взаимных обязательств [Muldrew 1998]. В сделках между регионами или за границей, где перевозка монет была рискованной или нецелесообразной, использовались новые виды бумажных инструментов – векселя, различные виды банковских банкнот. Если не принимать во внимание горячие споры о морали экономики, основанной на кредитоспособности и бумажных деньгах, широко распространены опасения по поводу надежности этих бумажных инструментов, поскольку все они зависели от подписей, которые могли быть подделаны, и от лиц, подписавших их, которые могли быть ненадежными [Wennerlind 2011].

После 1688 года государство стремилось восстановить уверенность и доверие к денежной экономике. Создание Банка Англии в 1694 году придало бумажным деньгам новую силу, благодаря кредитным нотам (выдаваемым тем, кто сдал на хранение слитки), которые были обеспечены запасами серебра и доходами от государственных займов. Утверждая, что для того, чтобы деньги стали надежной основой обмена, они должны соотноситься со своим весом, Дж. Локк и сэр Исаак Ньютон (в качестве начальника Королевского монетного двора) организовали Великую перечеканку 1969 года, чтобы вернуть всем серебряным монетам их внутреннюю стоимость. В 1697 году подделка была приравнена к тяжкому преступлению, а новые технологии чеканки монет и печати банкнот Банка Англии усложнили подделку. Наконец, с принятием Акта о союзе в 1707 году новая система была распространена на Шотландию, которой пришлось отказалась от собственной валюты.

Новый режим с трудом приживался. Он не распространился на многие отдаленные районы, такие как Шотландское нагорье и североамериканские колонии, где в обращении оставались жетоны из гвоздей, кожи и карт. Повторная чеканка монет также была непопулярна, вызвав беспорядки в Лондоне и Йоркшире и повсеместное уклонение от уплаты налога на окна (призванного компенсировать дефицит между стоимостью восстановленных и реставрированных монет) путем сокращения количества окон [Feaveryear 1963: 136–140]. Спешка с выпуском новых монет привела к нехватке серебра, что вынудило Банк Англии приостановить денежные расчеты по своим банкнотам; к 1705 году векселя стали настолько распространены, что векселя на сумму менее 20 фунтов стерлингов стали законно передаваться как наличные [Clapham 1944: глава 1]. Поддельные, а также иностранные монеты и жетоны торговцев продолжали циркулировать в больших количествах. По мере того как бумажные банкноты становились все более распространенными из-за нехватки серебряных монет, в прессе все чаще появлялись сообщения о случаях подделки [McGowen 1999: 107–140]. И, наконец, нехватка наличных во время войн с революционной Францией привела к тому, что в 1793 году число провинциальных банков сократилось с 400 до всего лишь восьми. Четыре года спустя депозиты Банка Англии настолько истощились, что он приостановил выплаты наличными по своим банкнотам и впервые выпустил бумажную валюту в виде банкнот номиналом один и два фунта стерлингов. Подделка этих банкнот была настолько распространена, что в попытке восстановить доверие к ним и доверие к наличной экономике в целом банк начал масштабное уголовное расследование, которое в 1820 году привело к широко разрекламированному судебному преследованию более 400 фальшивомонетчиков [McGowen 2005: 81-116].

Вновь разгорелись дебаты о том, как восстановить доверие к денежной системе Великобритании. В то время как Банк Англии частично восстанавливал свои депозиты в слитках, Комитет по слиткам 1811 года обозначил новое обязательство привязать валюту исключительно к золоту (а не к биметаллическому стандарту, который был достаточен для Локка и Ньютона) после прекращения военных действий. Еще одна перечеканка последовала в 1816 году, хотя она вернула золотым монетам их надлежащий вес и внутреннюю стоимость, а также позволила выпускать медные и серебряные монеты меньшего номинала по их внешней номинальной стоимости. Это стало возможным благодаря новому Королевскому монетному двору Боултона, работающему на паровой тяге, который, обеспечив однородность этих монет, недостижимую прежними методами ручной чеканки, окончательно вывел фальшивомонетчиков из бизнеса и позволил объявить жетоны торговцев вне закона в 1812 году. К 1821 году, когда слитковые депозиты Банка Англии были полностью восстановлены, стоимость его банкнот привязали к золоту. Казалось, что безопасность, стабильность и доверие к единой денежной системе наконец установлены.

В действительности он оставался подверженным давлению с разных сторон. Реформаторы, такие как У Коббетт, выступали против дефляции и безработицы, вызванных созданием золотого стандарта, и при каждом спаде призывали отказаться от него. Свободные торговцы, такие как Эттвуд и Кобден, также отвергали мысль, что золото является естественной и древней основой валюты, и мечтали о космополитической альтернативе, которая способствовала бы свободе торговли и передвижения [Wilson 2000: глава 2][35]. Данная идея была достаточно влиятельной, чтобы экономисты У С. Джевонс и Р. Лоу (канцлер Гладстона в 1868–1873 годах) всерьез рассматривали различные схемы международной валютной стандартизации, обсуждение которых завершилось в 1865 году «Латинским союзом» Франции, Швейцарии, Италии и Бельгии, совместно использующих франк [Green 1988: 588–612; Howe 1990: 377–391][36]. Внутри страны денежная система также находилась в напряжении, которому требовалось решение. Серия банковских законов между 1826 и 1844 годами сократила число банков, которые могли выпускать банкноты, и обеспечила соответствие банкнот их депозитам в слитках. Хотя после 1855 года Банк Англии выпускал только печатные банкноты фиксированного номинала, 30 лет спустя они все еще конкурировали с банкнотами, выпущенными чуть менее чем 150 банками. Аналогичным образом, несмотря на серию перечеканок (в 1870,1889 и 1891 годах), золотые монеты продолжали изнашиваться – в 1890 году 45 % золотых соверенов были «легкими» [Alborn 1998: 254].

Пожалуй, деньги окончательно обрели свою единую современную форму только после Первой мировой войны. Лишь в 1917 году все монеты были превращены в жетоны с легко сохраняемым номиналом, а еще через четыре года Банк Англии получил монополию на право выпуска банкнот. Это произошло не так поздно, как кажется. Соединенные Штаты Америки, потратившие несколько десятилетий после обретения независимости на создание собственной валюты и центрального банка, к 1830-м годам с трудом управляли хаотичной денежной системой, в которой насчитывалось 16 сотен местных банков, выпускавших банкноты, которые с более чем 30 тысячами разновидностей дизайна было так легко подделать, что треть всей валюты считалась фальшивой до создания национальных банкнот в 1866 году. Их дизайн и производство постепенно централизовались, что привело к созданию Федеральной резервной системы в 1913 году и стандартизации всех банкнот в 1929 году. В случае с Великобританией основные компоненты золотого стандарта и единой денежной системы были созданы к 1840-м годам, хотя для стабилизации этой системы потребовалось еще несколько десятилетий. Идея Локка и Ньютона о деньгах как о безличной и надежной единице обмена была наконец реализована, и в процессе этого денежная экономика была переделана для общества незнакомцев. Больше не нужно было доверять предъявителю банкноты или монеты, поскольку государство гарантировало универсальную ценность всех денег.

Учитывая, как сложно было обеспечить единую денежную систему в Великобритании, неудивительно, что попытки распространить ее на всю империю оказались безуспешными. После того как Великобритания перешла на золотой стандарт, в середине 1820-х годов был издан ряд имперских указов, направленных на закрепление фунта стерлингов в качестве трансколониальной валюты (в Австралии, Канаде, Капской колонии, Вест-Индии и, чуть позже, в Новой Зеландии). Во многих из этих колоний, как и в Индии, продолжало существовать причудливое разнообразие монет и жетонов. Местные специфические системы обмена обеспечивали существование сотен различных типов золотых, серебряных, медных, свинцовых и оловянных монет наряду с такими жетонами, как морские раковины (каури) и горький миндаль (бабам). Только в 1835 году Ост-Индская компания регламентировала производство и обращение монет (никакие другие монеты или жетоны не признавались) стандартного веса и привязала рупию исключительно к серебряному стандарту [Prakash 1988; Goswami 2004: 85-102; Bagchi 1985: 501–519; Ambiraj an 1984]. Хотя контроль над денежной системой был ужесточен в 1861 году, многие купцы продолжали полагаться на местные кредитные сети, векселя и простые бумаги, которые в итоге были признаны «Законом о оборотных инструментах» 1881 года. Индия присоединилась к золотому стандарту в 1898 году; падение цен на серебро в течение десятилетий снижало стоимость рупии, что ставило в невыгодное положение британский экспорт и, к возмущению националистов, увеличивало масштабы «Домашних пошлин» Индии. По иронии судьбы, только когда Великобритания окончательно отказалась от золотого стандарта в 1931 году, фунт стерлингов стал подлинной основой имперской валютной системы с созданием стерлинговой зоны. Но даже тогда видение Кобденом мира, в котором британская торговля свободно преодолевает расстояния и национальные границы без помех со стороны конкурирующих валютных систем, оставалось химерой [Eichengreen 1996; Schenk 2010][37].

Создание стандартизированных мер и весов было не менее важно для становления национальной и имперской экономики как единого и нейтрального пространства для обмена между чужаками. Ранняя современная Европа заимствовала свою основную единицу веса – фунт – из Древнего Рима, но к XVI веку местные стандарты различались на 20 % [McCusker 1997b: 84]. В Англии XVII века существовало не менее 64 официально утвержденных мер и весов – ничтожная доля от «десятков тысяч местных и региональных вариаций», полученных из часто эластичных стандартов (в 1685 году статут определил дюйм как длину трех круглых сухих ячменных косточек) и регулируемых несколькими конкурирующими юрисдикциями [Zupko 1996: 25–26; Connor 1987; Headrick 2000: глава 2]. Хотя Акт о союзе попытался создать единый британский торговый стандарт и единицу налогообложения для таможни и акцизов, шотландские меры и веса продолжали использоваться на местном уровне еще как минимум столетие. Даже такой единый стандарт, как станнари (100 фунтов), имел множество применений: на оловянных рудниках Корнуолла он составлял 120 фунтов, а в торговле сахаром – 112 фунтов, за исключением Карибского бассейна, где это был «короткий» стограммовый вес, равный 100 фунтам. Разные эталоны одной и той же единицы измерения хранились даже в пределах нескольких миль друг от друга: так, в 1754 году эталон винного галлона, хранившийся в Казначействе, составлял 231 кубический дюйм, в то время как в Гилдхолле – 224 [McCusker 1997b: 85–87]. Культура научных экспериментов, наблюдений и измерений, которую пропагандировало Королевское общество, повысила интерес к разработке более точных стандартов, которые можно было бы переносить через космос с помощью новых приборов и методик, но без особого эффекта.

Реформирование хаотичной системы с помощью централизованных стандартов, которые обеспечивались новыми инструментами, было делом длительным. Последовательность парламентских проверок в 1750, 1790, 1814, 1816 и 1820 годах завершилась принятием Акта об императорских весах и мерах 1824 года. Этот закон сократил количество единиц измерения до трех (ярд, фунт и галлон) и обеспечил единый стандарт, контролируемый новой инспекцией, полномочия которой неоднократно расширялись в 1835, 1847, 1855, 1858 и 1878 годах [Zupko 1996]. К 1878 году, когда Совет торговли получил исключительную юрисдикцию по регулированию весов, мер и монет, он контролировал инспекцию, уполномоченную входить в любое помещение или проверять оборудование любого человека, где бы он ни продавал товары. Государство снова создало единое национальное пространство обмена, в котором проблема доверия между незнакомцами была перенесена на стандартизированные инструменты и практики. Вместо того чтобы доверять продавцу, что он не обманет вас, вы доверяли тому, что его весы были проверены и откалиброваны по национальному стандарту.

Имперская система была разработана именно для этого, и хотя она была принята во всей Британской империи, к концу XIX века ее применение было неравномерным. В 1870 году Индия была вынуждена принять имперские весы и меры, но это мало повлияло на местные и региональные системы с их эластичными стандартами (часто основанными на частях тела людей и животных) вплоть до XX века. Однако имперская система обеспечила единые стандарты для трансколониальной торговли, которая процветала даже в условиях усиления международной защиты после 1870-х годов, а также для разработки сопоставимой торговой статистики по всей империи. Здесь она напрямую конкурировала с метрической системой, впервые принятой революционной Францией (хотя на мгновение от нее отказался Наполеон) и постепенно одобренной еще 46 странами к 1900 году, включая новые объединенные государства, такие как Германия и Италия. Хотя Великобритания отвергла призывы к международной стандартизации метрической системы с 1870-х годов, реалии международной торговли привели к тому, что метрическая система стала преподаваться в британских школах с 1891 года [Goswami 2004: 86; Zupko 1996]. Тем не менее к 1920-м годам 22 % населения мира использовали британскую имперскую систему, включая Соединенные Штаты, которые исследовали возможность освобождения от своей колониальной истории, приняв десятичную систему Джефферсона в 1790-х годах.

Формирование единой национальной и имперской экономики также стало возможным благодаря новым формам экономических знаний и расчетов. Пионером многих из них снова стало национальное государство, стремившееся измерить и понять ритмы экономики, чтобы сделать ее пригодной для управления. И снова истоки этого процесса лежат в далеком XVIII веке, между попытками У Петти рассчитать национальный доход в 1690-х годах и статистическими диаграммами и графиками торговли У Плейфера столетием позже. Эта работа была ограничена малой информативностью правительственных документов [Hoppit 1996:516–540; Petty 1690; Petty 1691; Playfair 2005][38]. Созданный в 1696 году Торговый совет собирал данные лишь от случая к случаю, реагируя на конкретные события или вопросы политики до конца XVIII века, когда он все еще оценивал стоимость импорта и экспорта по ценам 1696 года. Таким образом, хотя понятия национального дохода, торгового баланса и денежной массы существовали уже давно, в конце XIX века они были переформулированы, поскольку новые индексы цен, производства и занятости создали новые способы отображения национальной экономики[39] [Tooze 2001]. Когда в 1909 и 1911 годах безработица впервые стала статистической категорией (с введением биржи труда и национального страхования), это сопровождалось новым признанием того, что безработица – это не личный моральный провал, а экономическое явление, порожденное законами спроса и предложения труда. Аналогичным образом, после Первой мировой войны все более совершенные средства измерения производства привели к тому, что расчеты национального дохода стали проводиться на основе оценок национального продукта и расходов, а не на основе данных о богатстве через налоговые отчеты. Это позволило представить национальную экономику в статистических терминах «как самодостаточный «круговой поток» производства, доходов и расходов» [Tooze 2008:678]. Аргумент Митчелла, что имперский и глобальный характер британской экономики означал невозможность представить ее как управляемое национальное пространство до тех пор, пока экономический кризис 1929–1931 годов не спровоцировал «Общую теорию» Кейнса (1936), является наводящим на размышления, но излишне притянутым [Mitchell 2002:6; Esty 2003: глава 4]. Понимание национальной экономики как абстрактного и единого пространства было продуктом конца XIX века и укрепилось во время Первой мировой войны.

После Первой мировой, бесконечных споров о стоимости войны и репарациях, а также роста инфляции и безработицы, производство экономической статистики ускорилось и все больше способствовало международным сравнениям[40]. Если к 1913 году данные о торговле существовали для 33 стран, то к 1920-м годам можно было составить статистическую карту торговли между 90 странами; аналогичным образом, индексы цен публиковались всего в двух странах в 1903 году, а к 1927 году их стало 30. Тем не менее, особенно в условиях глобальной экономической депрессии между войнами, и планов реконструкции, разработанных во время Второй мировой войны, встал вопрос о том, как создать международную стандартизированную статистику, чтобы эффективно анализировать относительные показатели национальных экономик. Новые международные организации, такие как Международная организация труда, Экономическая и социальная комиссия Организации Объединенных Наций, Международный валютный фонд (МВФ) и Организация европейского экономического сотрудничества, сыграли решающую роль в этом начинании. Так, только в 1952 году ООН стандартизировала расчет национального дохода как внутреннего валового продукта, что, несомненно, было вызвано тем фактом, что именно этот показатель определял взносы стран в ее финансирование. В 1939 году только десять стран публиковали данные о национальном доходе, а к 1955 году их число возросло до 78. Аналогичным образом МВФ в 1948 году создал стандартизированные показатели платежного баланса, хотя их можно было применять лишь к небольшому числу стран. Другие новые типы экономических данных и формы расчетов, такие как процентная доля мировой торговли и показатели производительности, также разработанные в 1940-1950-х годах, обеспечили новые возможности для международного развития и заставили национальные правительства отчитываться за относительные показатели своих экономик [Tomlinson 1996: 731–757; Tomlinson 2005: 555–585].

С 1860-х годов представление об экономике как об абстрактном и однородном пространстве также во многом обязано зарождающейся экономической дисциплине, изучающей законы ее функционирования. Несмотря на более ранние обсуждения конкретных форм экономической деятельности, термин «политическая экономия» появился только в 1767 году. В начале XIX века кафедры политической экономии были созданы в Шотландии и Лондонском университетском колледже, в 1871 году экономика стала обязательным предметом на экзаменах для государственных служащих, а несколько лет спустя Уолтер Баджот заявил, что она является «здравым смыслом нации» [Bagehot 1876: 215; Hoppit 2006: 79-110; Gallagher 2008]. Ведущие специалисты в области экономики, такие как Мальтус, Рикардо, Маккалох, Мартино и оба Миллса, представляли экономическую жизнь как неотделимую от более широких социальных и политических противостояний. Однако век, начавшийся с публикации работы Рикардо «Начало политической экономии и налогообложения» (1817), завершился выходом «Принципов экономической науки» А. Маршалла (1890). Отцы-основатели экономической науки – в отличие от политической экономии – У Джевонс и Маршалл завещали дисциплине список вопросов, технических навыков и специальных терминов, которые распространялись через новые профессиональные форумы, такие как «Quarterly Journal of Economics» (1886) и «Economic Journal» (1890), а также Королевское экономическое общество (1890), и постепенно институционализировались в университетах в начале XX века. Новая академическая дисциплина настойчиво требовала разработки более совершенной национальной экономической статистики, чтобы ее знания и опыт могли быть лучше применены в управлении экономикой. Создание экономики как отдельной области экспертных знаний и ее статистическое отображение взаимно усиливали друг друга. К середине XX века идея экономики как абстрактной, автономной и единообразной области стала естественной частью порядка вещей [Fourcade 2009: глава 3].

Было бы ошибочно полагать, что даже на рубеже XX века экономическая жизнь характеризовалась исключительно безличными сделками между незнакомыми людьми и пониманием экономики как независимой и однородной области. Конечно, как мы видели, обезличивание экономических отношений под влиянием печатной культуры и новых стандартизированных подписываемых документов происходило постепенно и неравномерно: его истоки лежат в конце XVII века, оно стало очевидным к концу XVIII века, а столетие спустя произошла его натурализация. Однако по мере укоренения новой экономики чужаков она порождала попытки перестроить экономические отношения на основе местных и личных знаний и связей. Такова диалектика современности. Я кратко остановлюсь лишь на трех: конфигурация ускоряющихся национальных и международных потоков капитала вокруг личных и провинциальных сетей на фондовом рынке; изобретение кредитных отношений наряду с денежными связями для экономики незнакомцев; и изобретение высоко персонализированного «патерналистского» стиля управления на новых фабриках и заводах текстильной промышленности.

Финансовые рынки стояли в авангарде изобретения безличного капитализма. Они способствовали движению капитала, которое происходило с возрастающей скоростью на большие расстояния. Здесь важную роль сыграли технологии. Сначала телеграф позволил объединить биржи по всей Великобритании и за ее пределами в сеть. Глазго стал последней провинциальной биржей, присоединившейся к национальной сети в 1847 году. Лондон был соединен с Парижем в 1851 году, а к 1866 году постоянный трансатлантический кабель сократил прежнюю 16-дневную передачу информации о ценах в Нью-Йорк до 20 минут, а к 1914 году – всего до 30 секунд. По мере снижения стоимости и увеличения скорости международный обмен телеграммами между фондовыми рынками превратился в настоящий поток. К 1909 году телеграмма с Лондонской фондовой биржи в Европу отправлялась каждую секунду рабочего дня по цене 3 % от первоначальной стоимости передачи в 1851 году. Точно так же телеграмма в Нью-Йорк отправлялась каждые шесть секунд по цене 0,5 % от стоимости в 1866 году. Влияние телеграфа на время и расстояние было настолько велико, что Лондонская фондовая биржа продлила время работы на четыре часа, до 20:00, чтобы облегчить торговлю с Нью-Йорком. Появление в 1872 году аппарата с бегущей лентой позволило убрать информацию о ценах из словесных и визуальных обменов на крыше и передавать ее непрерывно и одновременно любому человеку в любой точке мира, у которого был приемник. И наконец, в 1880 году появился телефон. Три года спустя на этаже Лондонской фондовой биржи была создана отдельная телефонная комната, чтобы облегчить связь между брокерами и их офисами, которые, в свою очередь, поддерживали связь с инвесторами (некоторые даже установили персональные линии для своих самых важных клиентов). К 1908 году телефоны звонили каждые пять секунд в течение рабочего дня, и было сделано более восьми тысяч исходящих и 24 тысяч входящих звонков. Эти коммуникационные сети помогли сделать лондонский фондовый рынок финансовым нервным центром мира, и, соответственно, число его членов выросло с 363 в 1802 году до 906 в 1851 году и 5567 в 1905 году[41].

Несмотря на то что к 1900 году цены на акции распространялись в режиме реального времени по всему миру, лондонская биржа и ее провинциальные сателлиты были эксклюзивными клубами, в которых личные отношения и репутация играли ключевую роль. Сделки на бирже совершались устно, в соответствии с кодексом чести, а имена брокеров, допустивших оплошность, назывались и записывались на доске позора. Только в начале XX века устные распоряжения стали юридически обязательными, а все сделки стали регистрироваться в бумажных журналах. Моральный облик и личные связи – в основном через семью и (частную) школу – оставались обязательным условием приема. По мере роста масштабов капиталовложений возрастала и роль партнерств, а поскольку их обязательства оставались неограниченными, все могло быть разрушено действиями одного партнера. Репутация и состояние зависели от поведения других, поэтому доверие и близкие личные отношения были крайне важны. То же самое происходило и на провинциальных фондовых рынках, которые активно развивались в XIX веке, начиная с Дублина в 1799 году, ускоряясь после создания Манчестерской и Ливерпульской бирж в 1836 году и заканчивая Ноттингемом в 1909 году. Провинциальные фондовые рынки предоставляли местным инвесторам возможность торговать с местными брокерами, с которыми они могли познакомиться, и вкладывать деньги в местные компании, с которыми они были знакомы. Распространение провинциальных бирж и рост объема их торговли в конце XIX века показали, что местные связи и знания оставались важными даже после того, как телеграф и телефон позволили торговать на Лондонском фондовом рынке (где котировалось большинство провинциальных акций), получая актуальную информацию о ценах из любой точки мира [Thomas 1973]. Во многом утверждение Д. Мокира о том, что в 1800 году рынки капитала «все еще основывались на личных отношениях и репутации», было столь же верно и век спустя [Mokyr 2010: 28–29].

Безличная экономика наличных денег, созданная и закрепленная в XIX веке, не вытеснила кредитное обращение, которое оставалось повсеместным вплоть до Первой мировой войны [Finn 2003]. Крупные универмаги и кооперативы появились в 1870-х годах, обещая демократизировать розничные отношения за счет работы только с наличными, а не с кредитами и репутацией, но быстро обнаружили, что для сохранения конкурентоспособности им приходится выдавать своим клиентам кредиты (как это сделали 75 % кооперативов к 1900 году). К 1915 году на универмаги и кооперативы приходилась лишь десятая часть розничного сектора, поэтому его рост подпитывался небольшими независимыми магазинами, торгующими как за наличные, так и в кредит. Проецирование респектабельности и репутации человека, способного платить по своим долгам, было необходимым условием для получения кредита в разных социальных слоях. Успех или неудача розничных торговцев часто зависели от их мудрости в принятии решений о том, кому одобрять кредит или отказывать в нем [Roberts 1971: глава З][42].

Если для выживания коммерсанта было необходимо, чтобы он был известен на местном уровне и поддерживал личные связи с покупателями, то в обществе чужаков подобные связи было все труднее поддерживать. Таким образом, общества защиты торговли возникли в начале XIX века в новой городской среде, где преобладание незнакомых людей делало розничных торговцев наиболее уязвимыми при выдаче кредитов. Предлагая информацию о потенциальных мошенниках, полученную из судов по делам должников, торговых циркуляров, газетных сообщений и от собственных агентов, они обеспечивали «защиту» широкому кругу местных розничных торговцев и ремесленников, а также помогали преследовать должников через суд. В связи с тем, что мобильность и анонимность – ключевые качества мошенника, в 1866 году была создана Национальная ассоциация обществ защиты торговли, которая распространяла информацию по всей стране. Даже после 1885 года, когда эта информация была сведена в общие категории в виде рейтинга кредитоспособности, который можно было распространять по телеграфу, она оставалась неточной и зависела от весьма субъективных оценок внешности и характера человека. Однако местные общества защиты торговли продолжали процветать, внося необходимые местные детали в общенациональную картину и все чаще предлагая услуги по взысканию долгов своими собственными наемными (и нанятыми) агентами. Эти системы никогда не сравнялись по изощренности с рейтинговыми агентствами в Соединенных Штатах. Огромные размеры Соединенных Штатов требовали более мобильных технологий и стандартизированных форм оценки кредитоспособности, которые в Великобритании по-прежнему формировались на основе представлений о характере и ориентировались на процедуры взыскания, а не предотвращения долгов[43] [Lauer 2008; Lauer 2010: 686–694].

Как и денежные связи, мы рассматриваем появление фабрик в качестве признака экономической модерности. Фабрика обеспечила централизованное производство, механизацию и функциональное разделение труда, а также новую трудовую и временную дисциплину. Короче говоря, по мнению критиков начала XIX века, фабрика дегуманизировала рабочих как взаимозаменяемые и передаваемые компоненты новой системы производства – эта «фабричная система» даже свела женщин и детей к простым единицам совокупного труда [Fielden 1969; Gray 1996]. Текстильные районы Ланкашира и Йоркшира были нулевой точкой фабричной системы, и там во второй половине XIX века размер средних прядильных и ткацких фирм вырос со 108 до 165 рабочих и со 100 до 188 рабочих соответственно, а комбинаты увеличились с 310 до 429 рабочих. Концентрация собственности и производства, ускоренная хлопковым голодом 1860-х годов, была значительно выше в некоторых местах, например в Престоне, где на 16 фабриках девяти фирм работало более тысячи человек. По мере роста фабрик владельцы, которые раньше работали вместе со своими работниками, становились все более отстраненными фигурами, полагаясь на управляющих фабриками для контроля за ежедневными операциями.

Эта дистанция требовала культивирования новых уз личной лояльности между работодателями и работниками. Некоторые работодатели, подобно мифологизированному отцу Стэнли Болдуина, хвастались тем, что знают имя каждого работника, и наглядно демонстрировали это знакомство: экскурсии по цеху, ужины или чаепития для менеджеров и руководителей, расспросы о здоровье членов семьи, отправка лично подписанных поздравительных открыток и даже вручение подарков старым знакомым. Для крупных работодателей стало обычным делом проецировать свою семейную историю на работников, предоставляя им выходные дни, чтобы отпраздновать дни рождения, совершеннолетие и свадьбу своих детей или оплакать смерть близкого родственника. Поскольку бизнес передавался от отца к сыну, культивирование этой широкой корпоративной лояльности к семье было не менее важно, чем создание культа личности вокруг работодателя. Не все владельцы придерживались принципа личного знакомства; некоторые предпочитали создавать репутацию успешного работодателя, оставаясь в стороне и уединяясь в сельских поместьях [Joyce 1981; Weiner 1981]. Хотя нередко рабочих приглашали в поместья по особым случаям, удаленность и величие имений должны были вызывать благоговение и удивление, а не желание сблизиться. По мере того как наемные менеджеры становились все более распространенными, присутствие глав фабрик проявлялось, например, в поддержке заводского оркестра или футбольной команды, в строительстве домов для рабочих или мест отдыха. Освобожденные от необходимости вникать в суть своего бизнеса, владельцы фабрик усиливали личный авторитет и репутацию, становясь местными знаменитостями, даруя широким слоям населения библиотеки, парки и воскресные школы или выступая в качестве магистратов, опекунов по делам бедных или даже членов парламента. Дело в том, что когда фабрики и фирмы достигали таких размеров, что работодателям уже не было смысла знать своих рабочих или ежедневно встречаться с ними, они изобретали различные методы, чтобы спроецировать свой личный авторитет и репутацию на якобы безличную и дегуманизирующую форму производства.

К концу XIX века британцы жили в экономике нового типа, которая адаптировалась к обществу чужих. Рынки, которые раньше были структурированы вокруг локальных и личных взаимодействий, превратились в абстрактные пространства с безличными формами обмена, которые позволяли вести бизнес с незнакомцами. В основе этого перехода лежала способность печатной культуры абстрагировать информацию от человека и места и распространять ее на расстоянии. Государство также помогло сформировать новую концепцию экономики как единой и однородной области, связанной стандартизацией денег, мер и весов. Как только государство гарантировало единообразие этих форм надписей, проблема кому доверять, долгое время мучившая экономические отношения, была в значительной степени решена за счет того, что вместо этого стало ясно, чему доверять. Если печатная культура помогала рынкам выйти за пределы локального и даже представить себе экономику чужаков, то государство обеспечивало инфраструктуру, которая позволяла воспринять экономику как однородное национальное и имперское пространство. Этот процесс мог быть постепенным и неравномерным – растянувшимся с конца XVII до начала XX века, – но мы можем считать, что «The Economist» ознаменовал ключевой момент его появления. Это был также диалектический процесс, поскольку великая трансформация была настолько всеобъемлющей, что породила попытки встроить экономику чужаков в местные и межличностные отношения.