Софья Ролдугина ИСТОРИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ: Кофе и полынь

Полынь называют «травой памяти», а ещё считают символом печали.

Но разве память и печаль — одно и то же?

Зачастую в трудные времена лишь добрые воспоминания и надежды придают силы, чтобы двигаться дальше. Улыбки близких, занимательные истории, мечты, которым только предстоит сбыться — память хранит всё это… Но иногда она бывает горькой.

Как и полынь.

Забавный факт: из эстрагона, также известного как «драконова полынь», делают освежающий лимонад, который ничуть не горчит. Добавляют «драконову полынь» иногда и в кофе, особенно когда готовят его методом холодного настаивания: засыпают в френч-пресс несколько ложек молотых зёрен, добавляют по вкусу эстрагона и лаванды, а затем заливают обычной водой и оставляют в холодильнике или на леднике на семь-восемь часов.

Такой кофе имеет необычный пряный вкус, освежает в жару и придаёт сил.

А ещё, как говорят, благотворно влияет на память.

Но это не точно.

Вторая половина лета в Бромли выдалась очень странная — тихая, ровная, но мучительная. Не было ни особенной жары, ни холодных проливных дождей. Изредка город укрывали туманы, и тогда ощущение давящей, оглушительной тишины становилось почти невыносимым.

Газеты выходили реже.

Об Алмании сперва писали разнообразно и бурно, однако чем дальше, тем более сдержанными становились статьи… и более однотонными, что ли, словно все тексты правил один и тот же редактор. Я ими, впрочем, не интересовалась. Хватало и других хлопот: сперва пришлось искать нового поставщика шоколада для «Старого гнезда», а потом — о, коварный удар судьбы! — и кофе. Замену мы нашли, пусть и не сразу, а постоянные посетители даже не заметили разницы… Хотя её, безусловно, заметил Георг, о чём не преминул мне доложить.

Верней, наворчать.

Не забывала я и о своих намерениях отыскать тело Валха, мёртвого колдуна, и окончательно избавиться от него. Но, увы, ниточек, за которые можно бы ухватиться, было не так и много, да и те зыбкие: вещие сны, обмолвки Абени, редкие записи в дневниках леди Милдред и моей матери. О, записи я изучила все, едва ли не наизусть затвердила! Но тщетно. Удалось лишь узнать, что тело Валха, его главная слабость, находилось где-то в Бромли — ведь иначе, как считала моя мать, мёртвому колдуну не удавалось бы с такой лёгкостью манипулировать людьми в окружении нашей семьи и подстраивать ловушки, одну за другой.

Но Бромли огромен — и мертвецов здесь, увы, хватает.

Ближе к концу лета Клэр уговорил меня на несколько недель уехать из города в обновлённый, верней, заново отстроенный фамильный замок Валтеров — вместе с детьми, с Паолой, с Мэдди… и с Эллисом, которому после поимки «Бромлинской Гадюки» не только вручили награду, но и настоятельно рекомендовали на некоторое время удалиться от дел. И немудрено: слишком многие — в том числе и весьма высокопоставленные — лица были замешаны в контрабанде, и кое-кто мог бы попытаться выместить своё недовольство на детективе, прищемившем «Бромлинской Гадюке» хвост.

И на его невесте.

Так или иначе, дядя Рэйвен пообещал разобраться с этим, но ему требовалось время, а значит предложение провести неделю-другую на некотором отдалении от Бромли звучало весьма разумно.

К слову, о дяде Рэйвене…

О том, что я разорвала помолвку, вскоре, разумеется, стало известно. Сперва об этом много писали, пожалуй, больше даже, чем о войне, однако затем сплетни утихли — разом, как по команде; и не только в газетах, но и в светских салонах. Святые Небеса, даже в кофейне никто — или почти никто — не спрашивал меня о причинах разрыва! Сочувствовали, предлагали помощь, развлекали — да, но не проявляли излишнего любопытства. Вряд ли из врождённой деликатности, скорее, тут сыграла роль грозная репутация дяди Рэйвена. Но я в любом случае радовалась, что не приходится ничего объяснять, во многом потому, что не была готова говорить об этом за пределами семьи… Также как и о том, что Лайзо ушёл — я не читала газет, старалась даже не видеть снов, чтоб ненароком не зацепить взглядом нечто ужасное, какой-нибудь страшный знак.

…а в самом начале осени мне пришло письмо — маленькое, в потрёпанном конверте, куда была вложена, кроме листка бумаги, и засушенная фиалка.

Настоящая эмильская фиалка, да.

Это было послание от Лайзо — и писал он из Марсовии.

«…поздравь меня, Виржиния, я снова беден, как церковная мышь. В карманах пусто — хотя и не настолько, как считают мои нынешние приятели и тем более командиры. Продажу офицерских патентов запретили ещё лет сорок назад, однако прикупить себе место на службе по-прежнему можно. Только теперь деньги переходят не в казну… Впрочем, это неважно.

А важно, что я нынче считаюсь офицером.

У меня в подчинении трое крепких парней, самых неблагонадёжных, каких только можно себе представить. Всех их — как, впрочем, и меня самого — привели на службу мотивы, крайне далёкие от патриотизма… С теми двумя, что мечтают подзаработать и вернуться домой в ореоле почёта и уважения, ещё можно иметь дело, а вот что делать с последним, который пришёл сюда, страдая от неразделённой любви, дабы сложить голову в бою — ума не приложу. Для начала я побился с ним об заклад, что он не сумеет провернуть кое-какую штуку; похоже, что он парень азартный, так что это может и сработать.

Впрочем, я, кажется, чересчур углубляюсь в детали.

Наверное, тебе интересно, как мне вообще в голову пришла мысль расстаться с тобою вот так и отправиться туда, где повсюду лишь мрак, смерть, кровь и предательство? Я и сам, пожалуй, не понимаю. Мой отец… Только сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что почти ничего не рассказывал тебе о своей семье. Пожалуй, стыдился, а сейчас думаю, что и зря; но так или иначе, всё началось с моего отца, того, который мне отец по крови, с Джеймса: он из рода потомственных вояк, и его старшие братья дослужились до весьма высоких чинов. Он же вынужден был оставить службу, ибо никто ни из его семьи, ни из друзей не принял женитьбы на бродяжке-гипси, пусть и красавице. Как ни приняли ни Тома, когда он родился, ни меня… Единственный, кто продолжал общаться с моим отцом, был его дед — мой, стало быть, прадед. Он сейчас стар, как пень, однако сохранил кое-какие связи, и когда отец пришёл к нему с просьбой — единственной за минувшие тридцать лет — дед откликнулся.

Сказал, что это не то привет, не то подарок со смертного одра — сущие глупости, он проживёт ещё несколько лет точно.

Так мне составили протекцию и познакомили с нужными людьми; сотня хайрейнов одному, две — другому, и вот я здесь.

Признаться откровенно, у меня до последнего оставалась надежда, что заниматься я буду самолётами. Рекомендовали меня как лётчика и механика, и не кто-то, а сами супруги Перро… Однако стоило здешним генералам узнать, что я знаю несколько языков и в Марсовии, пожалуй, сойду за своего, как мне нашли другое занятие. Если я справлюсь с ним, то получу повышение.

Если же нет…

Об этом, пожалуй, не будем, но к тебе я обязательно вернусь, так говорят и карты, и руны, и кости. Здравый смысл, правда, твердит иное, но приличному колдуну слушать его — себя не уважать.

Меня страшит другое.

Когда я спрашиваю карты и кости о тебе, то колода разлетается, а узор не складывается. Слишком много путей, и враг опасен; он сокрыт в тени, кружит подле тебя, стремясь подловить в минуту слабости… В твоей силе я не сомневаюсь. Но всё же, прошу, будь осторожней: колдуны — уж это я знаю наверняка — частенько действуют чужими руками. И мне хочется сказать: затаись, спрячься…

Но не буду, потому что именно этого он от тебя и ждёт.

Не оставляй спину открытой, но всё же ступай с гордо поднятой головой. Не дразни врага попусту, однако и не медли, когда он приготовится ударить — ударь первой, рука у тебя тяжёлая, он, пожалуй, может и не подняться…

Пусть не ты боишься его, а он тебя.

Впрочем, зря я пишу; ты и сама, без меня, знаешь, что делать, а мне… мне, наверное, хочется загладить свою вину, хоть так выпросить прощения за то, что я оставил тебя.

Но так было надо.

Что же до этого письма, избавься, пожалуйста, от него, как только получишь — я и так написал его против всех правил: мне положено быть тише воды, ниже травы и притворяться уроженцем здешних земель.

Никогда бы не подумал, что стану так скучать по хорошему кофе — и аксонским туманам.

Надеюсь увидеть тебя во сне.

Люблю,

Л.»

Когда я дочитала последнюю строчку, то вернулась к началу и снова пробежала письмо глазами; запомнила, сколько смогла, а затем бросила и само послание, и конверт в камин, оставив только сухую фиалку. Дождалась, пока бумага прогорит, тщательно разворошила угли…

И лишь затем позволила себе заплакать.

Лайзо был там, в Марсовии, где «повсюду лишь мрак, смерть, кровь и предательство», по его собственным словам; а ведь он никогда не жаловался и не приукрашивал своих несчастий, значит… значит…

Задумываться об этом, как и о том, что он может не вернуться, было невыносимо. Кажется, только сейчас я осознала — и с необыкновенной остротой — что он далеко. Прежде на первый план выходила другая мысль: Лайзо оставил меня, и именно тогда, когда удалось наконец раскрыть подоплёку смерти моих родителей и подобраться к Валху почти вплотную… Было больно и одиноко. Но всё же здесь я никогда не оставалась по-настоящему одна, а друзья и союзники могли в любой момент протянуть руку помощи. А у Лайзо там, в Марсовии, были только «трое не слишком надёжных парней» — и некое опасное поручение, о котором он не мог поведать даже в общих чертах.

Впрочем, я понимала примерно, что за приказ ему отдали: любая война всегда — это не только гром пушек, но ещё и противостояние лазутчиков.

И Лайзо, как никто иной, подходил на эту роль…

— Леди Виржиния? — робко поскреблась в дверь Юджиния. — Сэр Клэр Черри велел спросить, спуститесь ли вы к ужину… Ох! Вам дурно?

С некоторым удивлением я осознала, что сижу прижав ладони к лицу — и вид у меня, готова поспорить, не самый здоровый.

— Ах, нет, всё в порядке, — заставила я себя улыбнуться. — Что-то попало в камин, и в комнату дым нашёл, только и всего. Надо же, ужин готов! Как быстро летит время.

— Лучше и не скажешь, леди Виржиния, вон, и лето уже миновало — мы его и распробовать не успели, — благоразумно согласилась Юджи, продолжая исподтишка разглядывать моё лицо.

И немудрено: в наблюдательности ей не откажешь, и мои повадки она знает уж слишком хорошо, чтобы обмануть её такой прямолинейной выдумкой. Однако даже если Юджи и заметит что-то неладное, вряд ли она кому-то расскажет — в отличие от Паолы, докладывающей обо всём маркизу, и прочей прислуги, запуганной Клэром, она служит только мне.

Право, отрадно это сознавать.

Ужин шёл спокойно — пока не подали чай, а с ним и вечернюю газету, увы, только позавчерашнюю, ибо до нашей глубокой провинции любые новости добирались с запозданием. Эллис — вот уж кого тяготило пребывание в глуши — вцепился в желтоватую бумагу с такой страстью, что я на месте Мадлен, пожалуй, приревновала бы.

— Вы только послушайте! «Под мистером Хоупсоном зашаталось кресло»! Что за заголовок! — воскликнул он; от широкого жеста с булочек, лежавших на блюде посередине стола, осыпалась корица, чай в чашках дрогнул, а крышечка чайника скорбно звякнула. — Стоило мне исчезнуть на дюжину дней, и…

— Мистер Хоупсон пережил ваше, Эллис, присутствие и необходимость постоянно прикрывать вам спину, — прервал его Клэр елейным голосом. — Так что нынешний небольшой скандал, связанный с… — он скосил взгляд на газету. — …с грабежами в доках он переживёт. Тем более что грабежи всё равно не по вашей части, а значит, нет смысла так размахивать над столом газетой. Если не собираетесь дочитывать, передайте мне.

Мальчики Андервуд-Черри продолжали корпеть над десертом, не обращая ни малейшего внимания на перепалку, так, что даже Паоле не приходилось делать им замечаний. Смирно сидел и Лиам, втайне внимая каждому слову: с некоторых пор его кумиром и образцом для подражания стал дядя Клэр, к вящему ужасу последнего. И только Мадлен живо откликалась на каждую фразу, то округляя глаза, то прижимая ладони к щекам — так, словно смотрела занятное представление в театре, прямо из первого ряда.

— Обойдётесь, — хмыкнул Эллис и снова азартно зашелестел страницами. Ему-то ежедневные пикировки доставляли только удовольствие, и он даже не думал это скрывать, подчас наоборот, даже поддразнивал Клэра. — О, ну так не интересно, дальше пишут, что «гуси» вышли уже на след банды… Сводки с фронта… Дипломатические танцы… Так, тут про забастовку рабочих, не интересно… «Ширманки» тоже протестуют — ну, в кои-то веки я с ними согласен, сущая глупость — не позволять женщинам учиться врачебному делу из-за «врождённого легкомыслия». Мой приятель Нэйт — самое легкомысленное существо, которое я знаю, однако он вполне освоил науку и теперь зовётся не иначе как доктором Брэдфордом. Если на врача смог выучиться он, то сможет и любая девица… Так, тут ничего интересного… Благотворительный вечер… выставка… снова новости из Алмании… А вот и последняя страница — и некрологи. Ба, знакомое имя! Некий мистер Каннинг, Арчи Канниг. Знаете такого?

Мне это имя ни о чём не говорило; Клэр же явно его запомнил, но вряд ли с хорошей стороны, потому что сразу же скривился; впрочем, он почти ни о ком не говорил благожелательно.

— Секретарь сэра Грэнвилля, председателя нижней палаты. Большой любитель бойцовских собак и покера, а также заядлый театрал, — он быстро глянул на меня. — Вот и всё, что можно о нём сказать в приличном обществе. И давно он умер?

Эллис, который явно собирался ответить остротой, вдруг нахмурился и посерьёзнел.

— Две недели назад, но пишут об этом только сейчас. Странно… И ещё намекают на некие не вполне приличествующие джентльмену обстоятельства смерти — это в некрологе-то! Либо в «Бромлинских сплетнях» у него имеется личный недоброжелатель, либо дело нечисто.

— Скорей, второе, — откликнулся Клэр задумчиво. — В подобное время неслучайные люди случайно не умирают, тем более в обстоятельствах, которые препятствуют широкой огласке и отвлекают, собственно, от самого факта смерти… Однако не лучшая тема для беседы за ужином, — поморщился он. — Лучше перелистните страницу назад и огласите результаты последних скачек. У лошадей хотя бы забавные клички.

Излишняя предосторожность — младшие мальчики по-прежнему усердно расправлялись с пирогом, глядя только в тарелки, а Лиам, предусмотрительно отвернувшись в сторону, весьма талантливо копировал дядины брезгливые гримасы. Счастье, что это видела только я!

— Ну, скачки отменили, но если вам так уж необходимо услышать нечто забавное…

Пока Эллис вкратце пересказывал занимательную историю о том, как несколько лет назад прямо перед Королевскими скачками несколько студентов-шутников похитили одного из жокеев, я завладела газетой. По иронии судьбы, она раскрылась именно на некрологах. Мистер Каннинг, тощий мужчина с узким лицом и вислыми бакенбардами, печально смотрел на меня с нечёткой фотографии; коротенькая заметка сообщала, что похороны уже состоялись, а смерть хоть и явилась «в обстоятельствах, которые привели бы в ужас любого джентльмена», но всё же была естественной. Никаких убийств — значит, и никаких расследований, то есть лучший детектив Бромли был обречён коротать время в глуши ещё неделю-другую, покуда уже я сама не начну сходить с ума от скуки и не решу до срока собираться назад, в столицу… Не самая печальная судьба, учитывая местные красоты — и то, что Мэдди, кажется, полюбила гулять с ним по склону холма.

Когда мы покидали столовую, то газета, изрядно помятая, осталась на столе.

На мгновение мне почудился влажный красноватый блик на странице некролога — но, думаю, что именно почудился.

А через несколько дней погода стремительно испортилась.

Ночью с севера дохнуло не прохладой даже, а самым настоящим сырым холодом. Огромный замок, пусть и обустроенный с учётом новейших достижений прогресса, тут же стал неуютным. Всюду чудились сквозняки, даже там, где их взаправду не было; среди листвы мелькали то здесь, то там золотые пятна, а рябины на склоне холма — в нынешнем году совершенно роскошные — пылали, точно на гнущихся к земле ветках поспели не ягоды, а уголья. Утренние и вечерние прогулки Эллиса и Мэдди делались короче и короче: прятаться от настырного дождя под одним большим зонтом было и романтично, но всё же неудобно. В особенности если учесть, что лишней сменной одежды, а тем более обуви у детектива не водилось, а высыхать ботинки не успевали… Под крышей покоя влюблённым не давали дети — мальчики Андервуд-Черри, с виду смирные, но требующие к себе внимания ежечасно, и Лиам, который на просторах замка, кажется, совершенно одичал.

А ещё внимания требовал Клэр. Парадоксально, однако он полюбил играть с Эллисом в карты и даже великодушно соглашался обходиться без ставок, лишь бы детектив соблаговолил составить ему компанию… Тот и не возражал, впрочем, и только раз в сердцах бросил, когда мы остались вдвоём:

— Ему точно нравится меня мучить! То спрашивает, когда я собираюсь добиться повышения по службе, то рассказывает о том, как тяжело содержать семью, то вовсе пугает детьми… Будто я их не видел никогда — вон, целый приют под боком, и содержание их, скажем честно, лет десять по большей части лежало на моих плечах. Что думаете, Виржиния?

Он расхаживал из стороны в сторону по просторному кабинету, обставленному лишь нынешней весной. Комната немного напоминала ту, другую, в бабушкином особняке, где я вела переписку и в целом занималась делами, но была гораздо просторней, однако же недостаточно просторной, чтобы вместить одного непоседливого, упрямого, беспокойного детектива с пружинящей походкой мальчишки и с проседью в волосах.

— Что думаю? — не сдержала я улыбку, когда Эллис в последний момент успел развернуться на пятках, едва не врезавшись в стену. — Что мой несносный дядя вовсе не мучает вас, а так проявляет любовь. Уж кому, как не ему, знать о тяготах и опасностях, которые подстерегают мужчину в семейной жизни? Вот он и пытается уберечь своего друга — коим считает вас, без сомнения — от ошибок… Я тоже собираюсь вас немного помучить неприятными вопросами. Скажите, Эллис, когда вы с Мадлен собираетесь сыграть свадьбу?

Он замер на полушаге, приподняв ногу — и через мгновение поник. Плечи его опустились; медленно — и куда подевалась пружинистая походка? — Эллис пересёк кабинет и сел в кресло напротив моего стола.

— Мы думали об этом, — тихо сказал он. — И собирались пожениться как можно скорее, быстрей даже, чем позволяют приличия, скажем, в конце лета… Но сперва Фрэнсис Марсден, а потом война; Лайзо исчез неизвестно куда, вы расторгли помолвку — до радостей ли? Мы с Мэдди решили подождать. Хотя бы до весны, а там… а там, надеюсь, будет чуть больше тепла и света.

Вряд ли его смущала погода. Но я понимала, что он имел в виду, и потому кивнула:

— Весной и вправду проще найти цветы, достойные венка и букета невесты для Мадлен. А вы, Эллис, может, к тому времени научитесь отвечать на вопросы дяди Клэра — или хотя бы говорить ему прямо, чтоб он не лез не в своё дело, ибо ваш семейный очаг — только ваша забота. И немного моя, потому что я собираюсь подарить вам с Мадлен дом. Где бы вы хотели жить?

Лицо у Эллиса вытянулось; он явно хотел что-то сказать, но только хватал воздух ртом, а потом, совладав с чувствами, выбранил меня, ничего не ответив по существу. Так фрегат благих намерений разбился о рифы действительности.

Но меня это не смущало, право.

И Валтеры, и Эверсаны неостановимы в своём стремлении творить добро.

Так или иначе, но больше затягивать мучения — ни детектива, который пытался одновременно прятаться от меня, Клэра и детей, ни свои собственные — я не стала. Мы вернулись в Бромли на исходе второй недели осени. Погода к тому времени, как ни странно, вполне наладилась. По-прежнему было пасмурно; тучи, тяжёлые и рыхлые, нависали так низко, что почти ложились на крыши, и острые пики флюгеров намертво увязали в этом сером месиве, похожем на нечёсаную овечью шерсть. В безветрии, во влажной духоте город казался оцепеневшим… Мне его оцепенение, впрочем, представлялось не безжизненным, а задумчивым. Было не тепло и не холодно — и очень, очень тихо; визгливые гудки клаксонов, шум над рынками и доками, птичьи крики — всё тонуло в тумане и облаках. Улицы выглядели более пустыми, чем обычно, и даже газетчики не оглашали скандальные заголовки на углах.

Пожалуй, такая меланхоличная тишина была созвучна тому, что я чувствовала.

Но, хоть и чудилось, что жизнь остановилась, на самом деле она продолжала кипеть. Эллиса похитили у нас прямо на железнодорожном вокзале — и не кто-то, а лично мистер Хоупсон.

— Городское Управление спокойствия нуждается в вас, мистер Норманн, — важно произнёс он, украдкой вытирая платком испарину со лба и висков, и прерывисто вздохнул. — Причём уже несколько дней. Я велел телеграфировать вам…

— А я нуждаюсь в завтраке, — дерзко соврал Эллис, который перекусил в поезде не далее чем полчаса назад. — И, боюсь, с вашей телеграммой мы разминулись.

— До завтрака ли, когда четыре человека в доме Брумов, не считая прислуги… — возвысил было голос мистер Хоупсон, но, покосившись на меня, снова утёр испарину. — Прошу прощения, миледи.

Извинившись перед нами — и особенно горячо, разумеется, перед Мэдди — Эллис отправился исполнять свой служебный долг, доверив нам заботу о его багаже, одном-единственном тощем саквояже. За вещами вечером явился доктор Брэдфорд; меня он не застал — я всё ещё оставалась в кофейне — и через Паолу велел передавать сердечный привет и слова неизменной благодарности от Дороти Ишервуд, которую в Бромли знали больше под именем Феи Ночи, знаменитой на двух континентах циркачки.

— Мы немного поговорили с доктором, — добавила Паола, и взгляд её на мгновение подёрнулся мечтательной дымкой. — Могу ошибаться, но, кажется, к весне они с мисс Ишервуд хотят пожениться, уж коли она приняла его предложение.

— Доктор Брэдфорд так сказал?

— Нет, но мы поговорили об обручальных кольцах и о том, как различаются свадебные обычаи Аксонии и Романии, а ещё о том, как идут невестам венки из первоцветов…

Она продолжала рассказывать, а у меня отчего-то вдруг в груди всё похолодело.

«Весной земля оживает и расцветают цветы, — подумалось вдруг. — Для Мадлен, для мисс Ишервуд, и даже Паола мечтает, кажется, получить букет… А я? На что надеяться мне?»

Мои сны сейчас не пахли вербеной. В них царила серая тишина и мягкий сумрак — такие же, какие овладели Бромли с начала осени, и никто не мог ответить, изменится ли что-то потом. Весна, без сомнений, должна была наступить в срок… но не для всех.

Минорные настроения витали и в кофейне.

Луи ла Рон изрядно поумерил свой полемический пыл и перестал спорить с миссис Скаровски о поэзии и политике. Порой они начинали дебаты на какую-нибудь философскую тему, например, кто глубже зрит в сердцах человеческих, мужчина с его холодным разумом или чуткая от природы женщина, но больше это походило на размышления вслух. Кроме того, каждый будто бы пытался нарочно подыграть оппоненту, и ла Рон охотно соглашался, что умение ясно мыслить не обязательно есть достояние мужчины, и расчётливых женщин хватает, а миссис Скаровски тут же признавала за ним чуткость и внимательность. Не ссорились и леди Клампси с сэром Хоффом — и, что уж совсем удивительно, Георг прекратил пикироваться на кухне с Рене Миреем.

Но и без споров мы не скучали.

Каким-то невероятным образом вокруг чудаковатой мисс Дженнет Блэк собралось нечто вроде клуба. Мирей прозвал их «странными леди» со свойственной ему непосредственностью. И впрямь, компания получилась престранная! Самое интересное, что никого из них не смущало ни то, что мисс Блэк зарабатывает на жизнь изготовлением восковых цветов для покойников, ни то, что она несёт чушь без умолку, ни то, что иногда она появляется внезапно, точно из воздуха возникает, и выглядит пугающей в своих чёрных одеждах. О, нет, она стала всеобщей любимицей! В её «клуб» вошла миссис Скаровски, которая привела наконец свою подругу-профессора мисс Кэролайн Смит, гадалка-гипси Флори, в последнее время усердно изучавшая литературу и хорошие манеры, миссис Прюн, Элейн Перро и, к моему изрядному удивлению, леди Клэймор, а также тихая, неразговорчивая леди Чиртон. Как правило, они занимали целиком один из больших столов, раскладывали там карты, разглядывали альбомы по искусству, читали газеты или сообща решали математическую головоломку, принесённую мисс Смит — словом, занимались совершенно разными делами, но всегда увлечённо и оживлённо.

Порой мне казалось даже, что в этом клубе я лишняя.

Но задумываться об этом всерьёз было, пожалуй, некогда. Слишком многие хотели перемолвиться со мной словом-другим после долгого перерыва… Аккурат когда Эрвин Калле в красках живописал замысел своего будущего шедевра, дверь в кофейню отворилась и на пороге появилась незнакомка. Светловолосая, с локонами, аккуратно собранными в узел на затылке, облачённая в длинную тёмную юбку и безыскусное, на несколько лет устаревшее пальто, она выглядела слишком скромно для «Старого гнезда», но держалась уверенно.

И — сразу начала искать меня взглядом.

Сперва я приняла её за гувернантку и даже попыталась припомнить, не отдавала ли указаний мистеру Спенсеру в конце лета найти помощницу для Паолы, но тут же отбросила эту мысль. Незнакомка же огляделась, высмотрела меня — и зашагала через зал так чеканно и твёрдо, что, право, никто не сумел бы её остановить, даже если бы и захотел.

Лишь вблизи стало ясно, как она бледна и измождена — так выглядят люди, которые долго не спали и не ели, вынужденные держаться на одной силе воли.

— Леди Виржиния, — произнесла она мелодичным, приятным голосом. Не спросила, нет, скорей, просто проговорила вслух нечто очевидное… И добавила: — Вы меня не знаете; прощу прощения за дерзость, но… могу я сказать вам пару слов так, чтобы никто не услышал?

Незнакомка не выглядела так, словно прятала в ридикюле пистолет и собиралась покуситься на мою жизнь, а потому я хоть и удивилась, но всё же пригласила её за ширму, где обычно сидела с Эллисом, и попросила Мэдди подать гостье кофе.

— Меня зовут Констанс Белл, мисс Белл на службе и Конни для близких людей, — представилась незнакомка, когда мы сели. — Я телефонистка; знаете, когда вы крутите ручку телефонного аппарата, а затем просите соединить с таким-то номером? Так вот, я одна из тех, кто берёт нужный кабель — и соединяет. Возможно, вы даже когда-то слышали мой голос… Три дня назад раздался очень странный звонок, и… и… — она сглотнула, очевидно пытаясь справиться с волнением. И продолжила чуть тише, чем прежде: — И я уверена, что того человека, очень важного человека, который звонил, убили. Да, произошло убийство, и… и, думаю, убийца слышал, как другая телефонистка в тот момент назвала меня «Конни». Мне страшно, леди Виржиния, и я не знаю, что делать, но о вас я читала в газете, и… Вы ведь поможете мне?

В этот момент, признаюсь, не помешал бы хороший глоток крепкого кофе. Но кофе не было — Мэдди только ушла на кухню. А потому я собрала всю волю в кулак и со спокойной улыбкой ответила:

— Сама я, боюсь, мало что могу сделать. Но знаю того, кто вам непременно поможет — и не допустит, чтобы вы пострадали. А теперь, мисс Белл, расскажите, пожалуйста, что произошло?

…В «Старом гнезде» нынче было шумно, пожалуй, даже чересчур. Миссис Скаровски смеялась низким грудным смехом, а Луи ла Рон настойчиво пытался что-то ей втолковать насчёт перьев и шляпок. Щебетала и пташка Дженнет Блэк — как всегда, на одной ноте, но непрестанно перескакивая с темы на тему, по тысяче раз за вечер. На два голоса декламировали марсовийские стихи Эрвин Калле и Элейн Перро, звякали чашки и ложки, гремело что-то на кухне, а над всем этим плыла минорная оперная ария — кажется, полковник Арч добрался до граммофона, как и клялся на днях, со своей излюбленной пластинкой.

Мисс Белл на мгновение прикрыла глаза, вслушиваясь в окружающие звуки, глубоко вздохнула — и заговорила.

Начала она издалека.

— Моя мать была прачкой, — голос у неё немного дрогнул. — Это очень тяжёлый труд; хуже, пожалуй, в её время приходилось только тем бедняжкам, которые работали на спичечной фабрике. Для меня же матушка желала другой судьбы. Хорошей, уважаемой работы, на которой не приходится гнуть спину, которая не уродует руки и лицо, не убивает, в конце концов… И вот появилась телефонная связь. Знаете, поначалу нанимали только мужчин, ведь мужчины умнее, как говорят. Но потом оказалось, что они много ошибаются, часто грубят да и в целом-то не слишком хорошо справляются с делом! — В интонациях у неё проскользнула гордость; не за себя — за всех телефонных девиц Бромли, если не Аксонии. — Меня взяли на службу лишь потому, что голос у меня был приятный, но вот я работаю уже пять лет и ни о чём не жалею. Случаются дни, когда соединений столько, что всё валится из рук. Люди, которые звонят, думают, пожалуй, что мы их ненавидим или что мы некомпетентны! И вот к вечеру, бывает, не расслышишь, с каким номером требует соединить тридцать седьмой — со сто восемьдесят восьмым или со сто семьдесят восьмым; но даже переспросить страшно — клиент решит, что я глупая, раз не могу запомнить пару слов… Случается даже, что хочется к вечеру выдернуть все провода разом, бросить их кучей! Но мы никогда не делаем этого, мэм, — качнула она головой с улыбкой. — Это… не знаю, как объяснить, но словно ты чувствуешь ответственность за маленький кусочек мира, вечная битва с хаосом — простая девушка наедине с распределительным щитом. Да, работа бывает сложной или даже сводящей с ума, но вот такое… то, что произошло, и вообразить невозможно.

…Смена в тот день, по словам мисс Белл, выдалась не слишком сложная. Соединений было мало. Вдобавок с утра шёл дождь, и оттого постоянно клонило в сон, так, что распределительный щит казался расплывчатым. Разговаривать между собой за работой строго запрещалось, но если девушки замечали, что кто-то из них начинает засыпать или отвлекаться, то старались хлопнуть подругу по плечу или окликнуть.

Злополучный звонок раздался вечером.

Ожил кабель, который, как точно знала мисс Белл, относился к особенному дому, к клубу, где собирались исключительно важные джентльмены. Звонил мужчина; голос у него оказался запоминающийся, чрезвычайно низкий.

«Милая, — сказал мужчина, — соедини-ка меня с двести восемьдесят шестым».

Двести восемьдесят шестой был далековато; мисс Белл хотела передать кабель другой телефонистке, чтоб та провела соединение, потому что ей было ближе… Но в тот самый момент — и мисс Белл это услышала достаточно отчётливо — на другом конце раздался ещё один голос.

— Это был другой мужчина, — сказала она, опустив глаза. — Голос произнёс громко и ясно: «Рэмзи Ллойд, граф Ллойд. Милорд?». Вот именно так, в таком порядке. Очень странно это прозвучало! Граф Ллойд! Это точно был он, потому что он тут же ответил: «Да кто меня ищет, гром вас разрази, я же велел меня не беспокоить!»

Она на мгновение замолчала, переводя дыхание; чтобы заполнить паузу, я кивнула сочувственно:

— Представляю, как он рассердился.

Хоть я и сказала так, на самом деле я себе этого совершенно не представляла, потому что, конечно, знала, кто такой Рэмзи Ллойд, шестнадцатый граф Ллойд, но вот лично мы знакомы не были.

Впрочем, редко какое знатное семейство славится покладистым нравом.

— Очень, — ответила мисс Белл тихо. — А потом и впрямь грянул гром. То есть выстрел. Раз, два, три, четыре — четыре раза. Я, признаться, остолбенела, так и замерла с кабелем в руке… Моя подруга, которая работала рядом, верно, испугалась за меня, и закричала: «Конни, Конни, что с тобой?» — и взяла меня за рукав… А потом там, на том конце, голос громко спросил: «Конни?» — это был голос не графа, а… а… того, второго.

«Убийцы» — никто из нас этого не сказал, но, уверена, мы обе так подумали.

Представляю, как жутко стало мисс Белл, когда всё случилось… У меня сейчас и то пробежали мурашки. Когда зло, прежде нацеленное на кого-то другого, разворачивается к тебе, то ощущения сродни тому, как если смотришь в дуло револьвера, в одну точку, в черноту, окаймлённую металлом.

Смотришь — и гадаешь, выстрелит или нет.

— С тех пор я почти не сплю, — продолжила мисс Белл. — И покупаю газеты, и с утра, и вечером, всё жду, когда же напишут об убийстве. Но в газетах ни слова. От усталости я стала ошибаться на работе. Иногда мне мерещится, что кто-то следит за нами, когда мы после смены выходим на улицу… Но пока никто не спрашивал обо мне. И я думаю даже: а вдруг я выдумала эту смерть? Но если нет, а я просто закрою глаза на то, что произошло, то в следующий раз смерть придёт уже за мной.

На несколько секунд я замешкалась, подбирая слова утешения. Увы, короткой заминки хватило, чтобы появилось новое действующее лицо, которое сбило нас с толку.

— Смерть? Кто сказал — «смерть»? — похоронно бесцветным голосом произнесла Дженнет Блэк, высовываясь из-за ширмы; почудилось, что хорошенькая белокурая головка растёт прямо из деревянной рамы, словно гриб на ножке. — Мне показалось, кто-то звал, — добавила мисс Блэк, не то оправдываясь, не то пытаясь создать впечатление, что она вовсе не подслушивала. — Очень интересно. Я бы поговорила о смерти. Скучаю по работе!

Каким-то невероятным образом она умудрялась говорить негромко, но так, что её слышали даже в самом дальнем уголке зала. Тут же в кофейне стало тише. Хотя мы по-прежнему прятались за ширмой, но сейчас будто бы очутились как на раскрытой ладони, в центре всеобщего внимания. Мисс Белл, не ожидавшая такого поворота, побледнела ещё больше и прерывисто вздохнула; вид у неё был как за мгновение до обморока.

Впрочем, что-что, а отвлекать внимание от неудобных и опасных тем я умела.

— Ах, так нынче же осень! — довольно громко заметила я. — Осенью часто приходят мысли о бренности мира, о том, что всё имеет конец. Вот и мы с моей давней знакомой сами не заметили, как заговорили о смерти. Разве с вами такого не случалось, мисс Блэк?

Возможно, кого-то другого и сбил бы с мысли мой напор, но тут, увы, не было никаких шансов.

— Постоянно, — нисколько не смущаясь, ответила она. И продолжила — на одной ноте, чуть приглушённо и бойко в то же время: — Изысканным натурам к лицу любить осень и тлен. Лето любят дети; ещё дети любят леденцы и шумные игры, а это не изысканно. Зато считается утончённым тянуться к смерти. Носить чёрное, гулять среди склепов. Изображать чахотку — тоже утончённо. Говорить, что смерть завораживает, посвящать ей стихи, вздыхать под тёмной вуалью. Вешать дома натюрморты с черепами — более изысканно, чем солнечные пейзажи. Но люди такие странные! — мисс Блэк чуть нахмурила тонкие светлые брови, почти незаметные на бледном лице. — Признаются в любви к увяданию и тлену — но так огорчаются, когда смерть и впрямь забирает кого-то близкого. Почему же? Если тот, кого ты любишь, стал частью того, чем ты восхищаешься, разве не надо радоваться? Не понимаю, — качнула она головой.

Не знаю, отчего, но я вдруг ощутила холодок — и невольно отклонилась от неё. Но ничем не выдала себя и вслух спросила только с доброжелательным любопытством:

— Может, потому что это кокетство? Когда светская жеманница крутит веером и расточает улыбки, на самом деле она вряд ли думает связать себя узами брака с одним из поклонников. Скорей, она хочет внимания. Ей приятно ощущать себя предметом обожания и иногда получать необременительные подарки и комплименты.

Дженнет Блэк задумчиво опустила взгляд; глаза её находились в тени от ширмы и казались сейчас совершенно чёрными, словно полированный обсидиан.

— Как разумно, — сказала она наконец. — Значит, они просто кокетничают со смертью. Что же, это многое объясняет. Спасибо, леди Виржиния. Какое упущение, что вы не пишете для «Парапсихического»!

Следующие несколько минут пришлось потратить на то, чтобы вежливо, но непреклонно отказаться от любезного предложения малютки Дженнет Блэк написать что-то для журнала её уважаемого отца. По счастью, пока мы говорили, гостья, мисс Белл, сумела совладать с собою. Мэдди принесла наконец нам кофе и два почти несладких пирожных из песочного теста, слив и творога.

— Не думаю, что убийство вам померещилось, — тихо сказала я, когда мисс Блэк наконец вернулась к своему «клубу странных леди», а Мэдди — на кухню. — То, что газеты не трубят об ужасном преступлении, ещё ни о чём не говорит. Скрывать смерть высокопоставленной особы могут по разным причинам, особенно в такое неспокойное время, как сейчас. Для вас не слишком обременительным будет подождать тут, в кофейне, несколько часов? Я немедля пошлю за человеком из Управления спокойствия, который займётся вашим делом со всем тщанием.

Обременительным моё предложение мисс Белл не сочла, напротив. Конечно, я не умею читать по лицам подобно людям из Особой службы, однако думаю, что не ошибусь, если предположу, что изрядно обрадовала свою нечаянную гостью. Мы проводили мисс Белл в небольшое помещение за кухней, которое впору уже было называть «комнатой ожидания». От посетителей все эти перемещения не укрылись, и после возвращения в зал на меня посыпались неизбежные вопросы — весьма неудобные, учитывая обстоятельства. Не менее же неудобных ответов удалось избежать, представив — с согласия Мэдди, конечно, — мисс Белл её подругой. Это вполне объясняло, откуда бы я узнала простую телефонистку… А из аккуратно просчитанных намёков и недомолвок гости сделали вывод, что за ширмой мы обсуждали что-то связанное со свадьбой Мэдди.

Всё лучше, чем если пойдут сплетни о свидетельнице убийства, явившейся в «Старое гнездо» за помощью.

За Эллисом мы послали немедленно. Однако необыкновенной способностью находить его в кратчайшие сроки обладал, наверное, только Лайзо, а потому ждать детектива пришлось до позднего вечера. В кофейне тогда почти не осталось посетителей. Тем не менее, Эллис явился с чёрного хода — по обыкновению, промокший, замёрзший, голодный и полный энтузиазма. Он выслушал мисс Белл и записал всё, что она сказала; затем задал ещё с полсотни вопросов. Судя по его хмурому лицу, что-то не складывалось… В тот вечер мисс Белл осталась гостьей Мэдди — так было разумнее и безопаснее, а наутро отправилась на службу, чтобы не вызвать подозрений.

А через несколько часов после того, как она ушла, вернулся Эллис — взбудораженный, беспокойный.

— Так и знал, что дело даже более сложное и запутанное, чем кажется на первый взгляд! — с порога заявил он. Мэдди, заметив его, без лишних слов направилась на кухню — готова спорить, что за кофе и куском тёплого пирога с печенью. — Звонок, о котором сообщила мисс Белл, был совершён из «Клуба дубовой бочки». Это весьма респектабельное заведение. Чтобы туда попасть, нужно быть по меньшей мере членом парламента… Или детективом, — усмехнулся он. — Но никаких загадочных, трагических и кровавых происшествий там в последнее время не случалось. Даже выстрелов никто не слышал! Что же до графа Ллойда… Он и впрямь туда вхож. Когда-то граф Ллойд возглавлял палату общин — и, надо сказать, зарекомендовал себя человеком исключительно честным, лишённым личных амбиций и всецело преданным Короне. Единственное, о чём он радел больше, чем о благе Его величества, это благо народа… Так вот, четырьмя днями ранее, когда произошло предполагаемое убийство, граф Ллойд никак не мог находиться не то что в «Клубе дубовой бочки», но даже и в Бромли. Некоторое время назад он уехал в свои владения, чтобы поправить здоровье, и до сих пор ещё не возвращался. Более того, два дня назад он отправил телеграмму с просьбой выслать ему из городского особняка кое-какие книги. Но знаете, что, Виржиния? — Эллис интригующе понизил голос; уголки губ дрогнули, приподнимаясь.

Ему, кажется, было весело. Он предвкушал загадку, как дети предвкушают наступление лета или десерт — искренне и открыто; я ощутила прилив любопытства и почти неосознанно склонилась к детективу, едва-едва, почти незаметно:

— Догадываюсь. Вы думаете, что мисс Белл всё же права?

— Именно, — воздел палец Эллис. И сощурился лукаво: — Осталось только выяснить самую малость: был ли убит граф или кто-то другой, в клубе или в ином месте… И, в конце концов, кому всё это понадобилось!

Невольно я улыбнулась:

— Готова спорить, у вас уже есть план.

— Разумеется! — подмигнул он мне. И небрежно пихнул мыском ботинка потрёпанный саквояж, стоявший под столом. — Посижу тут ещё с вами ещё с четверть часа, а потом отправлюсь на вокзал. Оттуда — прямиком в графство Ллойд, в Бэрбэри-хаус. Буду там аккурат к утру. Если граф Ллойд жив и впрямь отдыхает в своих владениях, то я извинюсь, а затем попробую его разговорить и узнать, зачем он ездил в Бромли — и если не ездил, то кто мог выдавать себя за него в «Клубе дубовой бочки». Если же его там нет… Что ж, тогда я хотя бы заберу ящик с книгами, который ему отправили только нынче утром и который должен прибыть к завтрашнему полудню. Может, там найду подсказку. Так что пожелайте мне удачи, Виржиния, — подвёл он итог. — И одарите, что ли, пирогом в дорогу, а то знаю я, как кормят в поездах…

Пирог мы ему, разумеется, завернули с собой — и не только, Мэдди расстаралась. А я дождалась вечера и отправилась домой, отдыхать после трудного дня. Меня немного беспокоила судьба телефонистки, мисс Белл; хотя Эллис и упомянул о том, что он попросил маркиза Рокпорта приставить к ней человека для наблюдения — как-никак, речь шла о возможной смерти самого графа Ллойда и о важном свидетеле, — это не могло гарантировать её полной безопасности, увы.

Отправляясь ко сну, я на мгновение захотела — весьма легкомысленно с моей стороны — приглядеть за мисс Белл по-своему. И — убрала с изголовья кровати ловец снов, один из тех, которые оставил мне Лайзо, чтобы Валх не нарушал мой покой в минуты уязвимости…

Очень опрометчиво.

Нет, мёртвого колдуна я во сне не увидела… но не увидела и телефонистку, о которой так беспокоилась.

Мне приснилась война.

И смерть.

…я лечу где-то очень высоко — там, где только птицы и облака. Внизу резко, рывками сменяется пейзаж, точно кто-то перетасовывает фотоснимки. Вот замок с островерхими башенками на берегу реки, и лодки скользят по воде, а на самой высокой башне развевается флаг; вот маленький город, и просторная площадь с фонтаном ровно посередине, фахверковыми домами и ратушей, точно увенчанной двумя ведьмиными колпаками; вот ажурный, узорчатый металлический мост, который то ныряет, скрываясь в зелени, то снова появляется, и мельница над водой, и выше — россыпь ломаных крыш, красновато-коричневых, словно бы тонущих в кронах деревьев…

Мне никогда прежде не доводилось бывать здесь, но я точно знаю, что это Алмания.

Я лечу дальше — над пологими холмами, над полем, расчерченным на аккуратные квадраты. Но чем ниже спускаюсь, тем явственней следы запустения: вот нагромождение битого кирпича, вот глубокие, раскисшие колеи сельской дороги, вот хибары с заколоченными окнами — вдали, там, где два покатых склона идут словно бы внахлёст.

Чем ниже — тем меньше цвета… и тем сильней пахнет дымом и порохом.

И вот зелени уже почти нет. Земля тут бурая, глинистая; борозды похожи на рваные раны, и чем дальше, тем они глубже. И вот уже небо серое, свинцовое, а поле изрыто рвами с осклизлыми стенками и утоптанным дном. Там снуют туда-сюда люди в одежде столь грязной, что цвет её уже неотличим от земли.

И вдруг — проблеск ярчайшей зелени, как дубовый лист на просвет.

Я вижу Лайзо.

Он спит, привалившись к стенке и обняв дорожный мешок; лицо исхудало, щёки ввалились, они чёрные от щетины. В этом рве он словно осколок бутылочного стекла, на который упал единственный солнечный луч, пробившийся через хмарь.

Мне даже мерещатся зеленоватые блики — и ещё запах вербены.

Хочется выкрикнуть имя или рассмеяться, но из груди вырывается только птичий клёкот. В раздражении я взмываю выше, закладываю петлю… и вижу, как от горизонта поднимается желтоватая стена, зыбкая, как туман или дым.

Становится страшно; страх обращает меня в камень.

Горчично-жёлтый дым наползает неторопливо, но неотвратимо. За ним я вижу тень смерти, слышу хрипы, стоны, крики; ношусь, как безумная, над рвами, пытаюсь предупредить, но меня никто не слышит и не замечает.

Отчаявшись, поднимаюсь выше — и, сложив крылья, падаю вниз.

За миг до столкновения Лайзо вдруг открывает глаза — и всё меняется.

— Виржиния?

Алманских полей нет; птичьих крыльев тоже, и хорошо, но в горле по-прежнему саднит, а сердце колотится по-птичьи часто. Вокруг живёт и дышит прохладой ночь, по-особенному прозрачная и глубокая, точно омут, какая бывает лишь в начале осени. Пахнет сухой травой, уставшей землёй, дымом из труб и немного — прелыми листьями. Лайзо одет в дурацкий наряд вроде тех, что я видела в таборе гипси; он отпустил бородку и усы, а волосы стянул на затылке кожаным шнурком.

Худым или измученным он, впрочем, не выглядит.

— Я… я видела сон, — говорю я и наконец с неимоверным облегчением сознаю, что и рвы, и истощённая земля, и отравленный дым лишь видение, нечто, чему ещё предстоит случиться. Или не случиться; как знать. — Ты там сидел в какой-то яме, и по полям катилась жёлтая смерть, как туман, стелилась по земле, и люди кричали.

Чем больше я говорю, тем меньше смысла нахожу в собственных речах. Но Лайзо смотрит серьёзно — такой чужой, почти неузнаваемый с этой клокастой бородой.

— Значит, буду держаться подальше от земли, — говорит он без тени усмешки. — Не зря ведь Элейн и Клод вручили мне крылья.

Я смотрю на него так внимательно, что исчезает всё вокруг.

Да, всё, кроме него.

— Ты шутишь, — понимаю вдруг. — И не шутишь в то же время.

— Глупо колдуну пренебрегать вещими снами, — усмехается он. И — с нежностью касается моего лица; меня кидает в жар, я обхватываю себя руками и понимаю, что стою перед ним босая и почти нагая, в одной лишь тонкой ночной сорочке из белого батиста, но уйти сейчас и оставить его выше моих сил. — А ты, кажется, очень спешила ко мне… Я рад тебя видеть, особенно здесь, но прошу, будь осторожней, — взгляд его темнеет. Лайзо снова проводит мне пальцами вдоль скулы, по виску, по волосам — и снимает с них не то белую нитку, не то паутинку. — Кто-то следил за тобой. И если б ты по случайности не оказалась гораздо быстрее его, то дело бы кончилось плохо.

С запозданием сознаю, что он говорит о Валхе.

Плохо.

Так спешила, что едва не попала в ловушку… и ведь не в первый раз.

— Иногда мне хочется столкнуться с ним лоб в лоб, сразиться честно, — вырывается у меня. Почти сразу я жалею о словах, понимая, что веду себя слишком самонадеянно, но, Небеса, как надоели подлые ловушки! — Он всегда действовал окольными путями, бил исподтишка. И в меня… и в леди Милдред. Был рядом, изводил уколами, истощал, а когда силы жертвы ослабевали, то завладевал ею.

Лайзо улыбается мягко, словно извиняясь, но с его бородой это выглядит по-разбойничьи:

— Так поступают все колдуны. Колдовство слабеет при свете дня, когда разум ясный, а воля тверда; оно прокладывает путь через сомнения и соблазны, во тьме. Впрочем, есть и сильное колдовство, но и платить за него приходится много. Я-то сам дюжину раз подумаю, прежде чем решиться, а уж Валх… Не думаю, что тому, кто застыл между жизнью и смертью, вообще есть чем платить. Всё, что мог, он уже отдал — просто чтобы не умереть.

Словно воочию, вижу снова горчично-жёлтый дым, ползучую смерть, гадкую и неотвратимую, и пугаюсь.

«И ты тоже не умирай, пожалуйста», — проносится мысль.

Во рту становится сухо.

— Ты… ты сам говорил, что меня ему так просто не достать. А я буду осторожнее.

— Пока судьба на твоей стороне, — отвечает Лайзо уклончиво, и неясно, то ли он предостерегает меня, то ли утешает. — Сейчас, спустя время, я задумываюсь о том, не Валх ли внушил Фрэнсис Марсден желание поквитаться с Эллисом любой ценой. Конечно, она и без того давно была ближе к демону, чем к смертному человеку, но всё же десять лет жить в покорности и скорби, а затем взбелениться… А Валху было бы это только на руку. Если б ты потеряла разом и двоих, и близкого друга Эллиса, и Мэдди, что тебе как сестра…

С обескураживающей ясностью я сознаю, что он прав, а Валх и впрямь мог вмешаться. А это значит, что он начал всерьёз бить по тем, кто мне дорог, и отныне никто не в безопасности, и надо поспешить, надо найти способ избавиться от него…

Вот только способа пока нет.

Я чувствую горечь на губах — от страха.

— Умолкни! Довольно об этом, правда, не желаю слышать. Ни к чему меня пугать, если я и так осторожна… И ради всех святых, побрейся! — в моём голосе сквозит раздражение, и становится стыдно. Я понимаю, что уже наговорила лишнего — лишь оттого, что несколькими минутами раньше сильно испугалась за него, и добавляю, исправляясь: — Как ты здесь? Это ведь не Алмания.

Взгляд у него темнеет.

— Нет, но почти. Я… мы на северо-востоке Марсовии, у самой границы, которую пересечём завтра, самое большое, дня через два, когда откроется путь. Границу сторожат и с той стороны, и с этой, и тот, кто сунется, рискует получить пулю… Но с чем человеку не сдюжить, с тем справится колдун, — он коротко и зло смеётся, так непохоже на себя. — Когда я обещал твоему маркизу послужить Короне, то не об этом думал.

Ему ведь тоже страшно. Я понимаю не сразу, но когда вижу, то всё становится на свои места. Он боится — а кто бы не боялся смерти? И ведь под его началом есть ещё люди, за которых он отвечает… О которых заботится не только ради собственной выгоды.

— Ты справишься, — говорю я уверенно, поднимая на него взгляд. — Кому как не тебе ходить по тайным тропам? Крысолов…

— Крысолов — всего лишь маска, — прерывает меня он. — А здесь всё по-настоящему.

Я делаю маленький — по правде сказать, совсем крошечный — шаг ему навстречу.

— А настоящий ты ещё сильнее.

И — встаю на мыски, чтобы поцеловать его.

…у него обветренные, потрескавшиеся губы; на языке — вкус терпкого травяного отвара, который заменяет чай; руки горячие, шероховатые — каждое ласкающее движение, каждое прикосновение ладоней к спине ощущается остро и ярко.

То, как я себя веду, для леди недопустимо… но единственно возможно для наследницы Алвен, сновидицы из рода, что древнее окрестных холмов.

— Удачи, — шепчу я в приоткрытые губы.

И просыпаюсь.

…Было утро; судя по шуму и суете в особняке, уже позднее, хотя из-за пасмурной погоды казалось, что ещё не рассвело. Пахло сырым бромлинским туманом, выстывшими стенами — и вербеной.

Губы у меня горели, словно поцелуй случился наяву. Но я не стыдилась; всё ощущалось правильным. Пальцы мои сжимали ловец снов, который вчера совершенно точно лежал в ящике стола, надёжно запертый на ключ.

— Леди Виржиния? — робко заглянула в спальню Юджи. — Вы велели вас разбудить, если… Ох, вы ведь уже не спите!

«К сожалению», — подумала я.

Но сказать так вслух, конечно, не могла.

— Осенью просыпаться сложнее… Что там с газетами? Можно ли мне принести одну к завтраку, как и дяде Клэру? Хочу почитать, что пишут об Алмании.

Когда я листала шелестящие страницы, то ощущала себя, пожалуй, немного ближе к Лайзо.

Иллюзия, да; но её хотелось продлить.

Завтрак в итоге изрядно затянулся. Потом пришлось ещё покорпеть над делами: было несколько писем, требующих срочного ответа.

Часть из них касалась текстильной фабрики.

Ещё летом, до отъезда из Бромли, меня пригласили на аудиенцию в королевскую резиденцию. Встретиться пришлось не с Его величеством, разумеется, но с особой весьма высокопоставленной. Меня попросили — о, не приказали, конечно, ибо леди, женщине, не приказы не отдают, пусть и леди из рода, который всегда верно служил Короне — поставить некоторое количество сукна для нужд армии… И, хоть это и была просьба, высказанная в личной беседе, отказать я не могла. А благоразумие подсказывало, что скоро таких «бесед» станет больше — значит, и расходов. Следовало временно перераспределить доходы, а ещё устроить на фабриках нечто вроде врачебного кабинета, позаботиться о запасе необходимых лекарств, чтоб их хватило хотя бы до весны… И о запасе провизии, пожалуй, тоже. С любой смутой, какой бы ни была причина, неизменно приходят болезни и голод, а даже если и отбросить человеколюбие и иные мотивы, угодные Небесам, то останется простая корысть — рабочие не смогут усердно трудиться, если заболеют или им будет не хватать самой простой еды.

Закончив с перепиской и, сказать по правде, возложив самую трудную часть на незаменимого мистера Спенсера и его помощников, я наконец отправилась в кофейню.

День выдался пасмурный и тихий. Облака спустились так низко, что почти что лежали теперь на крышах и смешивались с густым туманом на улице. При виде белого зыбкого марева, в котором люди точно бы растворялись, как призраки, я снова вспомнила свой сон — и отравленный дым. Мне было неизвестно, ни что он собою представляет, ни какую угрозу несёт, ни даже кто и как его создал… создаст? Но я знала наверняка, что этот дым принесёт много горя.

«Может, сообщить кому-то, кто имеет отношение к армии? Полковник Арч как раз недавно упоминал о своих связях…» — промелькнула мысль.

Но тут же я её отбросила: в лучшем случае на меня бы не обратили внимания, а в худшем — посчитали сумасшедшей. Но теперь знал хотя бы Лайзо; возможно, он сумеет что-то сделать.

Лайзо…

Против собственной воли я бросила взгляд на водителя. Седой мужчина, грузный, невзрачный, немой — и, похоже, имеющий прямое отношение к Особой службе. Когда Лайзо исчез, некоторое время я обходилась без автомобиля, просто не могла себе представить другого человека за рулём. Но затем сделала над собой усилие и обратилась за помощью к маркизу. Письмом — лично встретиться не могла, просто не хватало сил после разрыва помолвки… Человек, который пришёл по рекомендации, был не столько водителем, сколько охранником и соглядатаем. Безупречное решение, чтобы чувствовать себя чуть спокойнее в смутные времена, да, но поставить подпись под договором оказалось нелегко. Ведь мне хотелось сохранить место для Лайзо, а иное казалось предательством.

Вот только это было не его место.

Пора прекращать уже думать о нём как о слуге.

Когда автомобиль остановился, с твёрдой мыслью отбросить прошлое я вышла и поднялась по ступеням. Толкнула дверь кофейни…

…а прошлое было тут как тут.

Маркиз Рокпорт собственной персоной сидел за столиком у стены. С чашкой кофе, с книгой… святые Небеса, с пирожным! Хотя от пирожного — новейшего изобретения Рене Мирея, десерта «Чёрное сердце» из вишни, бисквита и шоколада — остался уже только крохотный кусочек.

«Ах, да, — пронеслось в голове. — Седьмое число каждого месяца, выходной от дел Особой службы, библиотечный день. Но почему здесь?»

— Добрый день. Признаюсь, не ожидала увидеть вас в «Старом гнезде».

Я сама не заметила, как очутилась у его столика. Но вот маркиз, похоже, напротив, давно этого ждал, а потому улыбнулся с неожиданной мягкостью:

— Отчего же, я бывал тут ещё в те времена, когда кофейней владела леди Милдред. Добрый день, дорогая… — он запнулся, словно едва не произнёс по привычке «невеста» — …дорогая Виржиния. Вы немного бледны.

— Наверное, оттого что не успела выпить утром кофе. Мэдди, милая, здравствуй! Принеси мне чашку кофе с ванилью и молоком, пожалуйста, — произнесла я непринуждённо, лишь сейчас обратив внимание на то, как тихо было в зале с самого начала. Почти все столики был заняты, но никто, кажется, даже не шевелился, кроме мисс Блэк, с интересом разглядывающей старинную карточную колоду. — Надеюсь, это меня взбодрит. К слову, я всегда думала, что седьмые числа каждого месяца вы проводите более уединённо.

— Раньше проводил, — согласился он охотно. Очки его лежали рядом с книгой, синие стёклышки в тонкой оправе, и оттого лицо казалось более открытым, а взгляд… не уязвимым, нет. Живым, пожалуй. — Но с некоторых пор решил, что общество мрачных теней прошлого определённо проигрывает человеческому, особенно столь изысканному. А благоухание парка на исходе лета или кофейный аромат ничуть не хуже бхаратских благовоний. Хотя их я по-прежнему люблю, признаюсь откровенно, и иногда мне хочется возжечь несколько благовонных палочек прямо в кофейне.

— Леди Милдред, бывало, курила трубку прямо в зале, так что это никого не удивит, — ответила я, быстро глянув в сторону кухни. Но времени прошло ещё слишком мало, и Мэдди с чашкой кофе, естественно, никак не могла пока выйти… Маркиз чуть отодвинул книгу в сторону, и я наконец обратила на неё внимание: — О, «Багряный князь Эрдея» Флоренс Брим! Неожиданный выбор.

— Решил наконец узнать, отчего же меня с ним всё время сравнивают, — улыбнулся он, очертив кончиками пальцев на обложке силуэт зловещего мужчины, спускающегося подобно пауку по отвесной стене древнего замка. Широкий чёрный плащ неправдоподобно задирался вверх, точно развеваясь на ветру. — А вы, похоже, читали роман. И как, скажите, похож я на Багряного князя?

Разумеется, мне полагалось твёрдо ответить «нет». Сравнить главу Особой службы с каким-то кровопийцей! Но Багряного князя книга описывала элегантным, загадочным и пугающим мужчиной высокого роста, щурящимся от света и повелевающим тысячью слуг в ночи…

— Довольно похож, — признала я неожиданно для самой себя. — И, кстати, к финалу мне хотелось, чтобы победу одержал именно он, а не охотник на вампиров, называющий женщин «бездумными, порочными созданиями», и не главный герой, настолько скучный, что даже имя его не запомнилось.

— Ах, всё заканчивается трагически? — задумчиво откликнулся маркиз. — Что ж, обнадёживает. Видите ли, дорогая Виржиния, первым под руку мне попался не этот роман, а другое сочинение Флоренс Брим, гм, патриотического толка, в котором некий герой, наделённый всеми мыслимыми достоинствами и знаниями, спасает невинную деву, а также поднимает из руин замок и строит флот… И всё без малейших усилий. Вот где тоска, право.

Он пошутил, совершенно точно пошутил — а я засмеялась… и поймала себя на мысли, что мне очень легко теперь, когда я была не невестой маркиза.

А… кем?

«Другом, — пришла неожиданная мысль. — Да, пожалуй, так».

— Виржиния, вы похожи… — начал он вдруг, и я прервала его с улыбкой:

— На своего отца? Хорошо, если так. И знаете, дядя Рэйвен, мне просто необходимо сказать вам прямо сейчас: я буду очень рада видеть вас чаще. И здесь, в кофейне, и в особняке на Спэрроу-плейс, кто бы что ни говорил, — добавила я, пожалуй, более дерзко, чем полагалось леди.

Но маркиза Рокпорта это, разумеется, не смутило.

— Никто не посмеет говорить дурно ни о вас, ни обо мне, — ответил он. — Всё же у скверной репутации больше полезных качеств, чем у безупречной… А вот и ваш кофе.

Может, оттого что мы разговаривали так непринуждённо, может, из-за смеха, но жутковатое молчание в кофейне наконец-то дало трещину, как лёд по весне. Все заговорили как-то одновременно, сперва неловко, но затем напряжение рассеялось. Я выпила с маркизом чашку кофе, затем прошла по залу, перекинувшись с постоянными гостями парой вежливых фраз, и заглянула на кухню; обсудила меню, похвалила новинку Мирея, потом вернулась в зал — и с удивлением увидела маркиза на прежнем месте. Он всё ещё с пытливым любопытством изучал роман о Багряном князе, продвинувшись на полсотни страниц, и явно не собирался пока останавливаться.

Поразмыслив немного, я снова подсела к маркизу, только вместо десерта попросила газету, которую так и не успела прочитать утром. Об Алмании там писали, и довольно много, однако заслуживающими доверия статьи не выглядели: зыбкие предположения и бравурные рассказы о скромных успехах. Заседание парламента, светская хроника… Я сама не заметила, как добралась до некрологов — и буквально впилась глазами в строки, выискивая имя графа Ллойда, которого там, само собой, не было.

— Мистер Норманн попросил меня позаботиться о безопасности некой мисс Белл, — вдруг негромко произнёс дядя Рэйвен. Признаю, мне самой приходила мысль спросить о судьбе несчастной телефонистки, но я слишком опасалась разрушить вот это хрупкое, нежное, честное, правильное, неописуемое словами, что возникло сегодня между нами. — Мои люди расспросили её подруг; никто не может рассказать ничего полезного о сути зловещего и загадочного звонка, кроме того, собственно, что он и правда был. Поначалу я скептически воспринял известие о том, что Рэмзи… что граф Ллойд, возможно, пропал. Что-то слишком много происшествий в парламенте с начала осени для того, чтобы посчитать это простой случайностью.

— Мистер Каннинг! — вспомнила я и, свернув в трубку, отложила бесполезную газету. — Некоторое время назад был некролог… И, к слову, он показался подозрительным даже мне!

— Не зря, — без улыбки ответил маркиз. — А ведь эти двое связаны не просто тем, что и тот, и другой имели отношение к парламенту. Примерно десять лет назад граф Ллойд возглавлял палату общин, а мистер Каннинг был его секретарём. Насколько я знаю, недолго: характерами они не сошлись, и неудивительно. И если о смерти Арчибальда Каннига лично я сожалеть не стану, ибо всего год назад сам предлагал ему отправиться на покой и уехать куда-нибудь в глушь, то граф Ллойд — один из тех людей, на чьей честности и непреклонности держится Аксония.

— Что ж, тогда будем надеяться, что он жив, — подвела я итог. — И что завтра Эллис отправит нам телеграмму, полную жалоб на его вспыльчивый нрав.

Но наши надежды, увы, не оправдались.

Эллис не прислал никакой телеграммы — ни назавтра, ни через день, ни через два, зато спустя почти неделю приехал сам, и выражение его лица не сулило ничего хорошего.

Была уже середина сентября. Погода после короткого солнечного промежутка вновь испортилась, на сей раз, боюсь, уже навсегда… верней, до весны, но осенью кажется порой, что тёплое время уже никогда не настанет. Лил дождь; когда же он прекращался, то в воздухе повисала тонкая взвесь, и, вдыхая её, человек ощущал, что леденеет, и стылый холод проникает ему в грудь. Те, кто имел склонность к простудам, уже взахлёб кашляли, а уголь поднялся в цене, но зато смрад от Эйвона, в жару просто невыносимый, издали почти не ощущался.

— Не выношу людей, которые лгут мне в глаза, — заявил детектив, влетая в кофейню и на ходу стаскивая кепи, изрядно отсыревшее. — Но когда они трусливы — это, по крайней мере, удобно… Виржиния, как насчёт чашки кофе, какого-нибудь особенно противного и бодрящего? И чего-нибудь несладкого к нему.

— Противного? Вы уверены?

— Чтоб хорошенько продрал нутро, как говорит Зельда, — вздохнул он, опускаясь на стул. — И согрел. Может, ликёру плеснуть?

Георг, услышав просьбу, весьма обрадовался, но вместо ликёра потянулся за специями. Я поняла, что у него на уме, и улыбнулась.

«Что ж, будет весело».

Пирогов у нас нынче не водилось, но Мэдди сжалилась над женихом и принесла несколько хороших кусков ростбифа, пресный сыр, маринованную морковь и целых четыре тоста, сильно подрумяненных и ещё горячих. Эллис набросился на еду так, словно голодал несколько дней! Я бы не удивилась, впрочем, если б так и оказалось. Вряд ли обитатели фамильной резиденции графа Ллойда были очень гостеприимны, в поездах тоже кормили скверно, а сразу после возвращения детектив наверняка занялся делами.

Немного подкрепившись, Эллис сделал сразу большой глоток кофе, собираясь, видимо, приступить к рассказу… и застыл, округлив глаза, как перепуганная девица. Скулы у него запунцовели, а затем румянец разлился и по шее, верней, той её части, что виднелась из-под стоячего воротника.

— Виржиния, вы ведь не задумали меня отравить? — голос прозвучал придушенно.

— Ни в коем случае, — улыбнулась я, пригубив из своей чашки. — В последнее время вы привыкли к кофе с чёрным перцем и солью, и мы с Георгом справедливо решили, что можно переходить к следующей ступени — к «туземному кофе», который варят с шоколадом и жгучим перцем. Бодрит невероятно, а ещё приятно согревает.

Лицо Эллиса приняло подозрительное выражение:

— Может, и так, но ничто не заставит меня…

— А мистер Мирей, к слову, даже бровью не повёл, когда попробовал этот кофе, — невзначай обронила я. — И даже хвалил.

Не колеблясь ни мгновения, Эллис снова придвинул к себе чашку и храбро отпил ещё. Даже не закашлялся, надо признать, но губы у него сделались красные, как вишни.

А взгляд — совершенно несчастный.

И храбрый.

— Очень вкусно, хотя и не обычно, — произнёс детектив стойко. Глаза у него повлажнели. — Но от десерта я не откажусь, особенно мечтаю, м-м, о пресном кексе, да, именно о пресном! И в обмен на десерт я готов поведать вам кое-что любопытное. Впрочем, думаю, о главном вы уже сами знаете.

— Графа Ллойда не было в поместье? — спросила я.

— Разумеется! В этом я не сомневался. Вопрос в том, когда он исчез…

Поездка выдалась нелёгкой. Даже наделённый всеми необходимыми полномочиями, Эллис не сразу сумел добиться ответов от прислуги графа и его домочадцев. Они все скрывали некую тайну, однако некоторые открыто лгали, а другие всего лишь чистосердечно заблуждались… И трудней всего оказалось отделить одних от других.

— Я даже пожалел, что не взял с собой помощника, желательно пронырливого мальчишку, который будет обшаривать комнаты, пока мне приходится вести бесконечные разговоры, — признался детектив. Отчего-то мне показалось, что он имеет в виду Лайзо, но не того повзрослевшего гипси-колдуна, каким тот стал сейчас, а юнца, только-только спасённого от гнева обворованных прихожан в церкви святого Доминика — в обмен на обещание помогать «гусям». — Я допрашивал слуг вместе, потом по отдельности, обращался к почтенной супруге — или, что вероятнее, уже почтенной вдове, и к её компаньонке тоже. Сперва все они уверяли, что граф у себя, но не хочет меня принимать, потом говорили, что он приболел, потом — что уехал в гости, но скоро вернётся… Наконец уважаемая супруга сама забеспокоилась и милостиво позволила осмотреть его покои. Разумеется, они выглядели как место, куда никто уже недели две не заходил! Даже ради уборки. Притом эта женщина имела наглость уверять, будто бы она понятия не имеет, куда подевался граф. Охотно верю! Но я ведь спрашивал о другом: когда он подевался? И кто послал в Бромли телеграмму от его имени?

С телеграммой, по уверениям детектива, удалось разобраться быстрее всего. Её отправили прямо с железнодорожной станции, а не из ближайшего к поместью городка. Текст продиктовал «мужчина без особых примет», не полный, но и не тощий, росту среднего, с рыжеватыми бакенбардами и глазами навыкате.

— Бакенбарды могут быть и наклеенные, а мужчин с рыбьим взглядом в Аксонии с избытком. Лично я бы половине из них точно выдал другие глаза — кому косые, кому кривые, кому с бельмом, чтоб хоть различать между собой, — проворчал Эллис. — Разумеется, его никто толком не запомнил, искать бесполезно. Но кое в чём другом мне повезло, Виржиния! — вдруг развеселился он. — Кто бы ни направил эту телеграмму от имени графа, посылку, затребованную в ней, мне удалось перехватить. Увы, ничего интересного там не оказалось: полторы дюжины книг, табак и кое-какие личные вещи, вроде шейного платка с монограммой. Так или иначе, свой трофей я доставил в Управление и поместил в весьма надёжное место. И, конечно, распустил несколько противоречивых слухов о том, где посылка хранится. Посмотрим, кто клюнет… Да, и кстати, Виржиния, уж не сочтите за труд по большому секрету рассказать, предположим, миссис Скаровски, что некий важный предмет, привезённый из последней моей поездки, находится в кабинете мистера Хоупсона, в сейфе?

Со вздохом я пообещала ему это, и Эллис, весьма довольный, продолжил рассказ.

Устав от бесконечных допросов, обитатели фамильного гнезда Ллойдов начали наконец путаться в показаниях. Мальчика, который занимался мелкими поручениями, в том числе чистил хозяйскую обувь, детектив запугал почти до заикания — и выудил наконец признание, что граф уехал почти неделю назад. Позже одна из служанок подтвердила это, а затем и управляющий, добавив, что вещей хозяин взял совсем немного, лишь один небольшой саквояж, и очень торопился.

— Ну, тут уже супруга — или пора уже называть её вдовой? — поняла, что довольно представлений, — хмыкнул Эллис. — К тому же бедняжку снедали сомнения. Она поведала мне, что супруг отправился в Бромли, чтобы с кем-то встретиться, и просил хранить его поездку в тайне. К кому он поехал, она не знает, но предполагает, что дело как-то связано с неким «ненадёжным человеком» в парламенте. Видите ли, граф бормотал об этом во сне, однако, увы, неразборчиво… О «Клубе дубовой бочки» она ничего не слышала, зато сообщила, когда именно граф уехал. Увы, даты совпадают. В наихудшем случае он сел на поезд вечером, днём прибыл в Бромли, а ближе к вечеру его убили. И знаете, что мне не нравится во всём этом деле? Ну, кроме того, что граф Ллойд имел отношение к снабжению в армии, а значит, был человеком важным?

— Не могу представить, — качнула я головой.

— По моим ощущениям расследование затягивают, — мрачно ответил Эллис. — Нет никаких сомнений, что рано или поздно супруга бы подняла тревогу и заявила бы во всеуслышанье об исчезновении графа. Но он сам попросил её молчать. Значит, дело было деликатное. Сейчас я почти наверняка уверен, что мисс Белл слышала, как графа убили — именно его, а не кого-то похожего… Но тело спрятали — и даже направили телеграмму от лица покойника, чтоб ещё сильнее всё запутать. В других обстоятельствах я бы решил, что убийца так пытается уйти от наказания, но, боюсь, дело совсем в другом. Это убийство — попытка либо скрыть что-то, либо что-то заполучить, и, боюсь, тем, кто за всем стоит, важно время. А пока оно играет против нас.

В задумчивости я опустила взгляд. У меня не было никаких мыслей, что можно сделать — и зачем Эллис всё это рассказывает в таких подробностях. Не для того же, чтоб повеселить меня, право! Графа Ллойда я не знала, как и его семейство, да и в политике не разбиралась совершенно… и чем дальше, тем чаще думала, что такая «политическая невинность» — достоинство.

— Что вы собираетесь сделать? — спросила я прямо.

Эллис подался вперёд, налегая на стол, словно только того и ждал.

— Наведаться снова в «Клуб дубовой бочки», — сообщил он, понизив голос. — И не в одиночестве. Мне нужна ваша помощь, ваша компания… и ваше умение вытягивать из людей тайны. Видите ли, это одно из немногих мест, куда члены клуба ходят со своими супругами. И пока мужчины курят сигары, пьют дорогой виски и обсуждают судьбы мира, их жёны наслаждаются чаем — и сплетнями. Мне они ничего не расскажут, да и к тому же я нуждаюсь не в показаниях, а, скажем так, в случайных свидетельствах: я хочу знать о любых необычайных происшествиях, которые имели место в последнее время. Непринуждённый рассказ, слухи и сплетни… вы понимаете?

Я медленно кивнула.

У тех, кто играл даже маленькую роль в большой политике, повадки были особенные. Пожалуй, даже если бы жёны членов парламента и просто «весьма влиятельных» людей, состоявших в клубе, и знали что-то, они могли промолчать, задай им детектив прямой вопрос. И из страха случайно навредить супругу… и по привычке.

А вот мне могли выболтать — совершенно случайно — какую-нибудь с виду незначительную, но очень важную деталь. Например, что в такой-то день служанка поздно подала чай и выглядела бледной; или что на крыльце кто-то увидел незнакомца, или что прямо к ступеням подъехала большая машина. Что угодно могло стать зацепкой!

Или не стать.

— Понимаю, — ответила я наконец осторожно. — Но не вполне представляю, как туда попасть. У меня, видите ли, нет супруга — члена парламента.

— Большое счастье, поверьте, — мрачно пошутил Эллис. — Зато у вас есть замечательная подруга — леди Чиртон, а её муж как раз просиживает в парламенте штаны. Говорят, что в последнее время леди Чиртон часто видят в «Старом гнезде». Неправда ли, чудесное совпадение?

На то, чтоб всё устроить, у меня ушло три дня.

К каждому человеку нужен свой подход. Иным проще, чтоб их обманули, и таким образом сняли с них ответственность за происходящее; других надо уговорить; третьи делают вид, что ненавидят интриги и манипуляции, но на деле только и ждут, чтобы их вовлекли в игру… Леди Чиртон слыла особой легкомысленной, пустоголовой и слабовольной, а всё из-за миловидного лица, напоминающего сердечко, и больших серых глаз с поволокой. Сложение у неё было хрупкое, а рост небольшой. В компании она чаще помалкивала или ограничивалась восклицаниями вроде «Ах!» и «Неужели!» — а ещё могла расплакаться из одной только сентиментальности. Если мы стояли рядом, то нас нередко принимали за одногодок, хотя на самом деле она уже воспитала двоих сыновей и ровесницей приходилась, скорее, моей матери.

Леди Чиртон недооценивали — а ведь она была одной из немногих, к кому я могла подойти и без увёрток изложить суть дела.

— Ах, — тихонько выдохнула она, и длинные ресницы затрепетали. Волосы, убранные сейчас в аккуратный узел, в зависимости от освещения меняли цвет, и выглядели то рыжеватыми, то прохладно-тёмными. — Значит, вам необходимо попасть в «Клуб дубовой бочки»?

— Именно так. Мой друг, детектив Эллис, ищет одного человека, чьей жизни угрожает нешуточная опасность… и это в лучшем случае, если ещё не поздно, — пояснила я, понизив голос. Мы беседовали у ширмы, в конце зала; всё внимание же сейчас было приковано к Элейн Перро, которая за общим столом показывала некий забавный фокус с принадлежащей ей карточной колодой. — С прислугой он намеревался побеседовать сам, но деликатную часть поручил мне. Вы ведь знаете, леди не всегда говорят прямо… — и я многозначительно умолкла.

— И не всегда отвечают на вопросы, — понятливо кивнула леди Чиртон. Сейчас, когда мы стояли так близко, тонкие морщинки в уголках её глаз были отчётливо видны, но возраст выдавали отнюдь не они. — Что ж, понимаю. Пожалуй, что многие в «Клубе дубовой бочки» и вовсе могли бы отказаться разговаривать с обычным детективом без веской причины.

— И очень зря, — качнула я головой. И добавила осторожно: — А ведь именно детектив Эллис раскрыл тайну «Сада Чудес» и разоблачил злодея, который стоял за всеми несчастными случаями в цирке, включая самый первый. Вы помните, наверное, медведицу, которая взъярилась без видимой причины…

Леди Чиртон, без сомнения, помнила — как помнила и то, что именно я помогла ей выйти из амфитеатра и отыскать супруга.

— Правила клуба вполне допускают пригласить на чаепитие приятельницу, — ответила она так же тихо. — Тем более что мы собирались на этой неделе обсудить благотворительность, а вам, леди Виржиния, есть что сказать.

— Приют имени святого Кира Эйвонского, — догадалась я сразу. — Не стану лукавить, моя помощь не так уж значительна, и, признаться, хвастаться нечем, однако я рада буду поделиться тем, что знаю… Только, прошу, держите мою просьбу в тайне.

Леди Чиртон пообещала и это; не знаю, право, что она сказала супругу и как всё объяснила. Не думаю, что солгала, скорее уж, просто кое о чём умолчала… Он, впрочем, после случая с амфитеатром был расположен ко мне и вряд ли сильно возражал. Или, возможно, свою роль сыграла репутация леди Милдред; подозреваю, что многие по привычке оказывали небольшие любезности лишь из уважения к бабушке, верней, к её памяти.

Так или иначе, но через два дня двери «Клуба дубовой бочки» распахнулись перед нами — ровно в тот момент, когда Эллис явился с чёрного хода, чтобы ещё раз опросить прислугу.

…И почти сразу же я почувствовала себя лишней.

Хотя в этот клуб, в отличие от многих других, приходили с жёнами, а жёны нередко звали с собой подруг, тут как никогда сильно ощущалось верховенство мужчин. Даже сами комнаты пахли как-то по-мужски: виски, табаком, грубой сапожной кожей, одеколоном из розмарина и лаванды, который отчего-то пользуется необыкновенной популярностью у брадобреев… Конечно, окна держали открытыми, а значит, запах был едва уловимым; его безжалостно вытесняла газолиновая гарь и смрад Смоки Халлоу, который долетал даже сюда. Чиртоны представили меня своим друзьям — сперва одной супружеской чете, затем другой, и так до бесконечности, пока мы шли сквозь комнаты и залы. И всюду были одни и те же взгляды — любезные, но изрядно снисходительные.

Уверена, что на герцогиню Хэмпшайрскую так бы не смотрели.

И вовсе не потому, что её муж имел огромное влияние, нет. Просто она никогда не была просто украшением гостиной, а напротив, разделяла его идеи и помогала воплощать их в жизнь. А я в глазах этих людей оставалась лишь «очаровательной леди», наследницей титула и состояния, которая имела одно экстравагантное увлечение — кофейню, и некоторое количество сомнительных знакомств. Как и любая светская кокетка, впрочем. Вот леди Абигейл знала, что дела я веду сама, пусть и полагаюсь на помощь мистера Спенсера, а они… Они смотрели на меня добродушно и покровительственно, а между приветствием и полагающимся по случаю комплиментом думали в лучшем случае о том, как могли бы через меня оказать влияние на маркиза Рокпорта.

Пустые мечты, между прочим; маркиз — не тот человек, который позволил бы дёргать себя за ниточки кому бы то ни было.

Через некоторое время мужчины сообща отправились в курительную комнату, а мы с леди Чиртон присоединились к другой компании, к женской, тем более что как раз подошло время для чая. Поначалу мне и здесь тоже мерещились снисходительные взгляды; волей-неволей про себя я начала подбирать оправдания, словно мне уже наяву задали с десяток едких и коварных вопросов… Только изрядным усилием воли удалось избавиться от этой навязчивой мысли. Вспомнилось, как миссис Скаровски говорила: «В тот же миг, как поэт начинает спорить в стихах с живым, настоящим человеком, воображая его ответы, он начинает творчески гибнуть! Видите ли, люди куда больше, чем наше представление о них».

Что ж, от поэзии я была бесконечно далека, но в целом считала так же: нельзя судить о ком-то по одному поверхностному впечатлению.

Не подвело это правило и теперь.

Сперва мы говорили о пустяках — о погоде, о фасонах шляпок, обсудили некоторые из последних новостей и снова вернулись к погоде. На самом деле не стоит недооценивать значение такой пустой с виду болтовни: она разрушает лёд отчуждения, позволяет приглядеться друг к другу, по интонациям оценить настроение и, пожалуй, найти нечто общее. А что может быть более общим, чем небо над головой? Ледяной дождь и ветер одинаково мучают всех, хотя некоторые романтически настроенные особы склонны говорить, что любят дождь… но, разумеется, только издалека, из тёплого и уютного дома.

Через некоторое время — разговор о погоде зашёл на третий круг — я наконец-то почувствовала себя свободнее. Особенно дружелюбной оказалась леди в зелёном муаровом платье, которая сперва виделась мне крайне суровой и к тому же повторила несколько раз: «У меня непростой нрав! Не повод для гордости, упаси Небеса, но скрывать не стану — нрав непростой!» Звали её леди Уоррингтон. На коленях у неё сидела собачка с огромными печальными глазами, бело-коричневый спаниель; временами собачка принималась тявкать, причём очень яростно, словно тоже хотела вставить в разговор слово-другое, и хозяйку это изрядно раздражало.

— Умолкни, Друмми! Немедленно! — строго произнесла она, когда собачка залаяла в очередной раз. — Не берите в голову, леди Виржиния, моя девочка тявкает не на вас, она всегда такая шумная. Как маленький барабанчик! Бедняжка должна была стать охотницей, но уродилась слишком слабой и, видите ли, я даже дома её боюсь оставить одну.

— Вам следует больше доверять прислуге! — жеманно посоветовала ей белокурая, сильно нарумяненная леди Итон, чей супруг занимал видное положение в Парламенте. — И позвольте не согласиться: собака нынче лает куда больше обычного, но дело, разумеется, не в леди Виржинии. Думаю, это из-за виски! Запах до сих пор витает, клянусь Небесами! — в сердцах добавила она.

— Виски? — переспросила я. — Мне тоже почудился поначалу какой-то запах…

— В подвале на днях лопнула одна из бочек, — пояснила леди Уоррингтон, которая наконец утихомирила свою питомицу. — К счастью, небольшая. Воображаю, какой смрад стоял бы, если б разбилась та, в честь которой назван клуб! Хотя почти наверняка она пустая, и в ней нет ни виски, ни воды.

Третья леди, чьё имя я не запомнила, зато отметила совершенно изумительные серьги с изумрудами, тут же возразила:

— Тут вы совершенно не правы! Мистер Гибсон говорил, что там внутри именно виски, а он служит тут уже лет двадцать, если не тридцать. Кому знать, как не ему!

— Мистер Гибсон?

— Ах, это дворецкий, редких достоинств человек. С исключительной памятью! Хотя надо признать, что в последнее время он изрядно сдал…

Разговор как-то сам собой свернул к тому, как нелегко отыскать хорошую прислугу. Мысленно извинившись перед Рене Миреем, которого никогда не считала слугой, я рассказала, как искала повара в «Старое гнездо». Это окончательно растопило лёд: многие из присутствующих знали леди Милдред или хотя бы слышали о ней — и о кофейне. Так что дальше беседа текла более непринуждённо и живо; полагаю, именно на такой исход и рассчитывал Эллис, озвучивая свою просьбу.

Пожалуй, сложней всего оказалось направлять разговор в нужное русло, потому что собеседниц было слишком много… но, с другой стороны, стоило только задать вопрос, и ответы сыпались со всех сторон, ибо каждая леди стремилась прослыть самой осведомлённой.

— Знаете, я заметила, что здесь так тихо. А ведь курительная комната недалеко! — удивилась я вслух, до того похвалив изысканный оттенок обивки дивана, изумрудный с легчайшим красноватым отливом. — Не могла не обратить на это внимания, ведь в кофейне всегда довольно шумно.

— Ах, вы совершенно правы! Стены тут, вероятно, даже толще, чем в нашем старом замке на берегу Банна! — тут же воскликнула леди Уоррингтон. Собачка на её коленях к тому времени уже задремала, к счастью. — Однажды, представьте, сломался звонок для прислуги, и мы решительно никого не могли дозваться.

— Осмелюсь заметить, что в полный голос, разумеется, мы не кричали.

— Дорогая Лилиан, разве же в этом дело! А вспомните, как однажды джентльмены в курительной комнате решили посоревноваться в меткости и велели принести два револьвера…

«Значит, если в графа Ллойда и впрямь стреляли, звук могли и не услышать», — отметила я про себя.

Чем дальше, тем оживлённее становилась беседа. Изрядно рискнув, я затронула несколько забавных случаев, имевших место в «Старом гнезде», и меня тут же попытались уверить, что здесь, в клубе, тоже отнюдь не скучно! О благотворительности мы так и не поговорили. Зато я узнала, например, что в прошлом году на кухне был пожар; что дворецкий, мистер Гибсон, носит траурный перстень-печатку с женским профилем; летом один из лакеев был уличён в шпионаже на Алманию, причём раскрыл его лично председатель, сэр Уильям Грэнвилль; что в бесконечных подвалах под особняком обитает безголовый призрак, джентльмен в одеждах времён Маргариты Первой, Королевы-Невесты; что дважды клуб посещала Рыжая Герцогиня; что в галерее за курительной комнатой древних эльдийских скульптур больше, чем в Королевском музее; что среди картин в морской гостиной есть одна с подлинным изображением «Потерянного Корвина», якобы написанная с натуры… Сперва леди Чиртон помогала мне, как могла, но затем поняла, что этого не требуется, и оставшееся время провела за тихим разговором со своей приятельницей, пожилой леди, занятой рукоделием.

Когда же чаепитие подошло к концу, белокурая леди с чахоточным румянцем — имя у неё точно было марсовийское, и снова оно не задержалось в памяти, хотя и прозвучало по меньшей мере дважды — предложила пройтись по клубу и взглянуть на те места, о которых мы говорили.

— Быть может, мы даже встретим призрака, — махнула она веером кокетливо, глядя на меня поверх пластин, расписанных павлинами и экзотическими цветами. — Вы не боитесь призраков, леди Виржиния?

— Напротив, горю желанием увидеть хотя бы одного, — откликнулась я, хотя на самом деле предпочла бы небольшую паузу наедине с тетрадью, чтобы записать всё услышанное и не забыть какую-нибудь важную деталь. — К слову, несколько лет назад на ежегодном приёме в замке у герцогини Дагвортской был спиритический сеанс. И, вообразите, медиум по имени Белая Голова сумела вызвать самого настоящего призрака! Слышали ли вы об этом?

— Ах, нет! И что же, он и впрямь явился?..

Беседуя так, мы прогулялись по галерее, рассматривая эльдийские скульптуры, затем направились к морской гостиной — там, к слову, действительно пахло солёной водой, а картина словно бы немного двигалась. Нас сопровождали две горничные, одна из которых несла корзину с собачкой леди Уоррингтон.

А потом пришло время спуститься в подвалы.

О, они действительно производили грандиозное впечатление!

Три подземных этажа, не меньше, а может, и больше — не завидую Эллису, ведь ему надо было обыскать их все в поисках пропавшего графа. Туда, где лежали припасы, мы, конечно, не ходили; но мне хватило и тех залов, где хранились бочки с виски. Один зал, второй по счёту, был совершенно грандиозным! Наверху темнел ряд маленьких окошек, похожих на бойницы; леди Уоррингтон пояснила, что там галерея и потайная лестница для слуг, которых коротким путём посылают вниз, в самый глубокий подвал, за вином в бутылках.

«Святые Небеса, ещё глубже! — ужаснулась я невольно. — Мы точно спускаемся в склеп».

В зале царил полумрак, несмотря на модное электрическое освещение — ламп явно не хватало; сильно пахло алкоголем, старым деревом и ещё отчего-то пылью, хотя каменные полы были вымыты так чисто, что сверкали, подобно зеркалам… Звук наших шагов гулко отдавался под сводчатыми потолками и причудливо искажался. Сперва мы продолжали перешучиваться и вспоминать всякие мистические происшествия, как в комнате для чаепития до того, но затем отчего-то стало неловко.

Я невольно перешла на шёпот, а затем и вовсе умолкла.

Ряды бочек справа и слева высились прямо до потолка, напоминая надгробия. Тёмное дерево, светлое дерево, плоские крышки, выпуклые бока… Иногда в стенах попадались ниши, в которых прятались небольшие скульптуры, обычно изображающие дев с молитвенно сложенными руками. От этого ощущение, что мы в некоем колоссальном некрополе, усиливалось многократно. Посередине зала стояла огромная бочка — верней, умом я понимала, какая она большая, но на фоне сумрачных пространств размеры как-то скрадывались, преуменьшались. За ней стояла другая бочка, поменьше, уже без помпезного постамента, и ещё, и ещё, а последняя подставка выразительно пустовала.

«Наверное, именно эта бочка и лопнула», — подумалось вдруг.

Леди Уоррингтон начала было рассказывать о том, что, согласно уставу клуба, виски выдерживается не менее тридцати пяти лет, и как раз через четыре года должен подойти срок, но тут проснулась в корзине прелестная малютка Друмми и опять залаяла, заполошно, подвывая даже, до хрипа.

— Бедняжка и впрямь совсем не выносит запаха виски, — расстроенно покачала головой леди Уоррингтон.

И, ко всеобщему облегчению, мы завершили нашу небольшую прогулку по подвалам и стали подниматься.

Наверху дышалось ощутимо легче. Отчего-то я ежесекундно ожидала встретить Эллиса и даже в красках представляла наш диалог, а потому невольно заглядывала во все приоткрытые двери. К моему удивлению, многие помещения напоминали не то кабинеты для работы, не то небольшие библиотеки; кое-где висели памятные таблички — там, где трудился очередной премьер-министр. Или не трудился, а наоборот, отдыхал, неспешно раскуривая трубку…

А потом в одной из комнат я увидела человека, совершенно обыкновенного, в старомодном костюме коричневого цвета. Это был мужчина, весьма уже немолодой, сухощавый, невысокий, с пышными бакенбардами и отчётливыми залысинами; он стоял у стены совершенно неподвижно, чуть склонив голову к плечу, и то прижимал руку к груди, то опускал. Подумалось даже, не стало ли ему дурно и не стоит ли обратить внимание горничной на этого мужчину…

И вдруг я осознала.

«У него нет глаз».

От виска и до виска словно бы проходила тёмная полоса; не чёрная, а словно бы сероватая, дрожащая, как если бы он был картиной, и в том месте как раз смазалась краска. Взгляд соскальзывал, никак не мог задержаться на лице, хотя выхватывал всё новые и новые детали облачения: скомканный платок в руке, несколько перстней на узловатых пальцах, явно старинных и дорогих…

— Граф Ллойд, — выдохнула я еле слышно, ощущая, как покрывается мурашками кожа.

Всё было неправильно; всё происходило прямо сейчас, наяву, а не во сне. Во сне я хотя бы имела некоторую власть — и не боялась мертвецов.

Или почти не боялась.

Здесь же…

…А он обернулся ко мне, порывисто, всем корпусом разом, и гулким, чрезвычайно низким произнёс:

— Это я! Да, это я! Кто спрашивает? Я тут!

— Леди Виржиния? — позвала меня, кажется, леди Уоррингтон; собачка опять залаяла.

Я же могла думать только об одном:

«Значит, вот тут его и убили».

Воображение против моей воли дорисовало и брызги крови, и ржавый, кисловатый запах. Но наяву всё осталось неизменным. Поскуливала в корзине очаровательная маленькая собачка с большими печальными глазами, а леди Уоррингтон ворковала над ней, как над младенцем. Жеманная особа с марсовийским именем, никак не желающим закрепиться в памяти, умудрилась обогнать всех и теперь стояла у лестницы, нетерпеливо постукивая веером по перилам. Прочие леди рассеялись между нею и мной; многие выглядели растерянными, словно и не знали, идти дальше вперёд или всё же подождать, тем более что негласная их предводительница также замешкалась у корзинки с собакой… Я замерла, не смея двинуться с места; граф Ллойд оставался рядом, шагни только — и притронешься, такой же настоящий, как и всё прочее вокруг… как и все прочие.

Вот только с ним нельзя было заговорить, не привлекая внимания леди Уоррингтон и её подруг.

Значит, надо было вернуться позже.

Во сне.

— Мне почудилось, что телефон издал какой-то звук. Это ведь телефон вон там? — громко произнесла я, оправдывая заминку. — И поглядите только, какое прелестное убранство! У книг очаровательные корешки, а эти зелёные стены! Немного похоже на кабинет моей бабушки, леди Милдред.

— Ах, это всего лишь одна из малых гостиных, — откликнулась одна из леди; кажется, её звали Лилиан. — Ими иногда пользуются, чтобы переговорить с глазу на глаз, но именно на этот этаж редко кто-то заходит. Видите ли, здесь мемориальные таблички у некоторых комнат, а есть, знаете ли, суеверие…

— Дорогая моя, в жизни нынче суевериям не место! — откликнулась леди Уоррингтон. Собачку она теперь держала на руках, и бедняжка наконец успокоилась. — Хотя мне, признаться, тоже не по себе, когда я гляжу на таблички. Они должны придать клубу солидности, но, право слово, сложно забыть, что все эти имена принадлежат людям достойным, но, увы, покойным.

— Но вешать мемориальную табличку при жизни — примета ещё хуже…

Я снова бросила взгляд вглубь комнаты; граф Ллойд всё ещё был там, но силуэт его стал зыбким, полупрозрачным, размытым.

— Кто убил вас? — спросила я, едва шевельнув губами.

На удивление, он услышал — возможно, потому что сейчас для него не существовало иных голосов, кроме моего.

— Так я мёртв? — призрак повернулся вокруг самого себя, как игрушка-волчок, снова и снова, быстрее и быстрее. — Какая досада! Какая досада!

Мне сделалось дурно. Я отвернулась и поспешила вслед за леди Уоррингтон, но всё равно слышала, с каждым шагом неразборчивей:

— Мёртв! Вот так досада! Да, мёртв… Досадно!

Постепенно голос стих.

Я провела там ещё около часа или двух, но ничего нового о клубе не услышала. Зато увидела наконец дворецкого, пусть и мельком. Мы с леди Чиртон шли уже к выходу, когда на лестнице услышала вдруг:

— И, мистер Гибсон, насчёт юбок. Кто б их ни взял, он, поверьте, не сознается…

Говорила служанка — двумя пролётами выше. Саму её, маленькую и скромную, было почти не видно… в отличие от дворецкого. Мистер Гибсон оказался рослым и широкоплечим, пусть и худощавым мужчиной; полагаю, что лет тридцать-сорок назад, в юности, он был настоящим атлетом из тех, что без труда согнут подкову. Волосы его, совершенно седые, были гладко зачёсаны назад; тёмная одежда — по крайней мере, издали — выглядела безукоризненно. На среднем пальце левой руки темнело крупное кольцо. Странно, но не слишком: слуги обычно не носят украшений, особенно таких броских, но из всякого правила существуют исключения.

Что он ответил служанке, я не различила. Но тон у него был мягкий, успокоительный, ласковый — таким голосом не грозят вычесть из жалования или уволить без рекомендаций. Выслушав ответ, служанка просияла и принялась быстро и негромко что-то уточнять, но к тому времени мы уже спустились в самый низ лестницы, и слов было не разобрать.

— Прислуга в последнее время взбудоражена, — качнула головой леди Чиртон, заметив, что я прислушиваюсь. — Обычно тут не увидишь ни горничной, ни лакея, только если не вызовешь их сама. Мне, право, жаль немного, что вы застали это место в таком беспорядке.

Я уверила её, что клуб произвёл на меня наилучшее впечатление. А затем спросила вскользь, когда примерно начался «беспорядок», предположив, что уже дней десять как… и с удивлением услышала, что гораздо раньше — почти две недели тому назад!

— Примерно когда лопнула бочка, — добавила леди Чиртон.

«Выходит, что это не визиты Эллиса взбудоражили прислугу, — промелькнула у меня мысль. — Две недели… Примерно когда убили графа Ллойда. Так в лопнувшей ли бочке дело? Или прислуга что-то знает?»

Меня так захватила эта версия, что я немного расстроилась, когда сам Эллис её развенчал.

— Да нет, дело как раз в бочке, — вздохнул он, покачивая чашку в ладонях. Кофе уже изрядно остыл. Это была, впрочем, не первая порция за минувшие полчаса… настолько «не первая», что, на мой взгляд, даже лишняя уже. — Что для благородных господ — забавный случай, для прислуги — трагедия. Ведь если стоимость виски вычесть из жалования, то, пожалуй, и жалования-то не останется, причём не у одного человека. Ещё и младшие горничные рассорились между собой: у двух пропали нижние юбки. Причём одна служанка очень высокая и худая, как жердь, а вторая приземистая и пузатая, как… да как бочка, — усмехнулся он. — Вор, похоже, стянул вещи наугад — может, заметил приоткрытую дверь кладовой. А откуда он взялся в клубе — уже другой вопрос. Служанки винят друг друга, а дворецкий считает, что это какой-то мальчишка-посыльный поддался соблазну. Ну, знаете, из тех, кого отправляют с записками.

«И вправду беспорядок», — мысленно согласилась я с суждением леди Чиртон.

Зал кофейни уже опустел; погода нынче выдалась ненастная, и немногие отважились навестить «Старое гнездо» — и тем более задержаться тут до темноты. На кухне Георг спорил с Рене Миреем, исключительно от скуки; Мадлен наблюдала за ними. Приходящую прислугу я отпустила. Снаружи лило как из ведра, изредка громыхал гром, ветер завывал в щелях и трубах…

Словом, воцарилась подходящая атмосфера для того, чтобы вспомнить все на свете мрачные и таинственные истории, но я собиралась рассказать, конечно, только одну. И, дождавшись, пока Эллис сделает паузу в рассуждениях, произнесла:

— В клубе я встретила графа Ллойда. Он выглядел очень растерянным, вероятно, потому что смерть его изрядно утомила. И неудивительно: как сказала бы мисс Блэк, это главное дело жизни — и очень ответственное.

Конечно, это было нечто вроде дружеской шутки. Пусть Эллис и знал о наследии Алвен, о даре сновидения и даже о Валхе, но в глубине души я ожидала, что он посмеётся или хотя бы улыбнётся — и потом можно будет и покаяться в том, что разговора с призраком, увы, не получилось.

Но всё вышло совершенно иначе.

Эллис, до сих пор сонный несмотря на несколько чашек кофе, вдруг разом приободрился и словно бы вспыхнул, как свеча — настолько ярким и ощутимым был его интерес. И резко спросил:

— Где?

— Что, простите?.. — потерялась я от неожиданного напора.

— Где вы встретили призрака? — уточнил он быстро. Глаза у него заблестели. — Не то чтобы я разбирался в повадках этих ребят, но поговаривают, что чаще всего их можно увидеть в месте, где они окончили жизненный путь. Так где? В клубе несколько десятков комнат, если не под сотню, и телефонный аппарат, знаете ли, тоже далеко не один… тем более что его можно было и перенести, времени на это у убийцы было с избытком. Но если я точно буду знать, где убили графа, то наверняка смогу найти и улики, и доказательства! А значит, дело сдвинется с мёртвой, простите за каламбур, точки!

Мысленно посетовав на собственную недогадливость, я подробно описала комнату с зелёными обоями, где видела призрака. Эллис тут же набросал план и сообщил, что собирается завтра же вернуться в клуб, и не в одиночку, а в компании нескольких «гусей» — и доктора Брэдфорда.

— Если там осталось хоть одно пятнышко крови, мы его найдём, — азартно потирая руки, сообщил детектив. — А уж Нэйт сумеет определить, что это за кровь и кому она принадлежит — человеку или животному. Может, удастся проследить, куда переместили тело после убийства… Мечты, мечты! Но уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что место было выбрано не случайно.

— Вы имеете в виду клуб? — спросила я. Эллис поощрительно кивнул. Я задумалась, вспоминая, что уже знаю, и сообразила, что он имеет в виду. — Эта комната располагается в том крыле, куда редко заходят! Там есть кабинеты с мемориальными табличками в честь великих государственных деятелей, которые при жизни были членами клуба. И, насколько я поняла, из-за суеверий мало кто хочет подолгу находиться среди табличек с именами мертвецов.

— А стены в клубе толстые, — добавил Эллис. — Выстрела никто не услышит… Да, тот, кто выбрал этот огромный особняк местом убийства, хорошо знал его особенности. И прислуга, обычно вездесущая и наблюдательная, а нынче словно оглохшая и ослепшая! Возможно, слуг-то как раз и отвлекли той клятой лопнувшей бочкой, но выводы делать рано, — вздохнул он. — А ещё эти пропавшие юбки… Хотя они могут быть и ни при чём. Дворецкий, мистер Гибсон, конечно, попадает под подозрение, поскольку он как раз управляет прислугой, да и клуб с его особенностями знает как свои пять пальцев. Но, во-первых, ему совершенно незачем было убивать Ллойда — они никак не связаны, а во-вторых, в день предполагаемой смерти графа этот самый Гибсон почти всё время был на виду, так как руководил уборкой в подвале. Да уж, и опять эта лопнувшая бочка…

Он перешёл на бормотание, а затем умолк, задумавшись. Я понемногу пила остывший чай, вернее, успокоительный отвар из трав, заготовленных ещё Лайзо, и глядела в темноту за окном. Ветер и дождь там, снаружи, порождали иллюзию движения. Иногда чудились даже человеческие силуэты, но странные, как если бы они принадлежали не живым людям, а…

…а призракам?

Я вздрогнула.

— Виржиния? — позвал меня Эллис вдруг. И продолжил: — У меня будет необычная просьба. Конечно, последнее дело — полагаться при расследовании на колдовство, но если уж у нас тут есть дух усопшего, то глупо было бы не попытаться его расспросить, как вы думаете?

— Разумеется, я выполню вашу просьбу, — кивнула я. Очень хотелось снова обернуться к окну, но разглядеть — по-настоящему, а не мельком — призрака среди потоков дождя было отчего-то страшно… Интересно, а моя мать боялась мертвецов? Думаю, что нет. — Тем более что мне для этого совершенно не обязательно возвращаться в клуб, если вы понимаете, о чём я.

Эллис понимал; о Валхе он тоже прекрасно помнил, впрочем, а потому попросил меня быть как можно более осторожной.

Я пообещала, втайне надеясь на лучшее.

В конце концов, мёртвый — верней, наполовину мёртвый — колдун уже давно не давал о себе знать.

Погрузиться в особенные, вещие сны тем же вечером я не решилась, конечно. Потом неожиданно возникло очень много неотложных дел, по большей части связанных с высочайшим поручением и сукном, предназначенным для нужд армии. Ткани, как выяснилось, нужно было куда больше, чем изначально попросили во дворце… или, верней сказать, потребовали? Разумеется, я как верная подданная собиралась исполнить и это новое поручение, однако фабрика, право, не могла работать круглые сутки! Лишь в этом году мы с мистером Спенсером — первые в Аксонии, прошу заметить — установили восьмичасовой рабочий день. Не возвращаться же сразу на шаг назад? Впрочем, после ещё одной аудиенции во дворце мы пришли к соглашению: срок увеличили, и теперь — по предварительным расчётам, конечно — я должна была управиться вовремя.

Если увеличить рабочий день на час на ближайшие две недели — и установить для работниц премию.

О, эти расходы…

К счастью, доход мне приносила не только фабрика, да и ремонт в замке хоть и уменьшил фамильное состояние, однако не истощил его. Встречи и переговоры же сильно повлияли на моё личное расписание и распорядок, так что вернуться к просьбе Эллиса я смогла только к равноденствию. Наверное, Лайзо, колдун-гипси и в целом человек суеверный, счёл бы такую ночь вполне подходящей для мистических обрядов…

Или, возможно, наоборот.

Увы, спросить у него совета сейчас я не могла.

Но медлить дальше было бы, пожалуй, глупо. Тем более что в спальне, в шкатулке, ждала своего часа вещь, которая проложила бы для меня надёжную дорогу в Клуб дубовой бочки: розовый бутон из сухого букета в гостиной, который я случайно отломила, задев рукавом, и с позволения леди Уоррингтон забрала с собой. Ей и её подругам мой неожиданный — пусть и только с виду — порыв показался очень милым… Ах, знали бы они, зачем мне бутон!

Наверное, цветы для букета срезали ещё в августе, но даже сейчас плотно сомкнутые пунцовые лепестки благоухали — слабо, но сладостно. Я глубоко вдохнула аромат и вернулась в постель, зажав бутон в кулаке.

Сон пришёл почти мгновенно.

…мой особняк — это крепость.

Нет, мой дом.

Он сияет мягким тёплым светом, сразу весь. Так, словно на него снизошло благословение… но я точно знаю, что дело в другом.

Талисман под крышей — на одном углу, на втором, на третьем, четвёртом… И внизу, в подвале, тоже. Связки трав, отгоняющих зло, на чердаке; невидимые знаки начертаны на стенах; на лестницах — на каждой ступени выписан узор, лаконичный, аккуратный. Если всмотреться, то можно узнать, чья рука его на несла.

Так различаешь среди других почерк человека, который хорошо знаешь.

— Лайзо, — шепчу я, улыбаясь.

Мне казалось, что он бежал в спешке, но нет, нет. Он давно размышлял об этом — и думал, как защитить меня, даже когда уйдёт далеко-далеко, я останусь одна, и некому будет плести ловцы снов…

Спасибо, думаю я. Спасибо.

Пусть любая защита не совершенна и не вечна, однако сейчас мне легко и спокойно. Там, куда лежит мой путь, колдовства Лайзо нет, но оно здесь — и сюда я могу вернуться, зная, что зло не сумеет пройти по моим следам. В руках у меня роза; если согреть её дыханием, то лепестки оживут, если дунуть посильнее — то облетят, закружатся, точно в танце, рассыпятся, выстилая тропинку. От окна — и дальше, по облакам…

Как лунные блики на воде, такие же зыбкие и прекрасные.

Я ступаю на этот путь очень-очень тихо, кутаюсь в туман, в чужие шёпоты, в ожидание холодов и дождей. Иду, стараясь сохранять равновесие — между днём и ночью, между сном и явью.

Так, чтобы меня никто не заметил — если, конечно, есть кому смотреть.

Бромли во сне выглядит совсем иначе, нежели наяву. Дома внизу кажутся очень хрупкими, кровля — как промасленная бумага, кинь спичку — и вспыхнет. Ночная тьма ощущается как дым или густой чёрно-серый туман; она неоднородная, оставляет горький привкус на языке и оседает пятнами на щеках. Снизу, с земли, бьют столбы света, словно шарят по небу длинные руки, упираясь в низкие облака, и сначала кажется, что ловят меня, но затем я различаю хищные вытянутые силуэты, похожие на глубоководных рыб.

Всё это происходит не сейчас, осознаю я вдруг. Оно только грядёт… грядёт.

Дорожка из сияющих розовых лепестков приводит меня к огромному пустому дому со множеством окон. Он очень старый; из подвалов смердит крысами и мертвечиной, крыша просела так, точно вот-вот провалится совсем; в стенах сквозят щели. На дубовых бочках внизу выступает маслянистая чёрная жидкость, остро пахнущая ржавчиной, и я думать даже не хочу, что это может значить.

Мне надо идти дальше.

По скрипучим лестницам, через анфилады комнат… Я легче ветра, тише сумрака — под моими быстрыми шагами даже самые визгливые, древние половицы молчат, а паутина остаётся целой, когда я прохожу насквозь.

Из одной гостиной веет морем и слышен тихий плеск волн.

Древние эльдийские скульптуры в галерее спустились со своих постаментов и теперь кружатся в жутковатом танце, не стесняясь наготы, беззвучно смеются, глядят пустыми глазницами, и белый камень в лунном свете — точно кость.

В подвале слышится причитание на древнеаксонском, и громыхают не то цепи, не то рыцарские латы.

Нужную комнату я нахожу не сразу, да и призраков тут куда больше, чем казалось днём. Некоторые из них меня не замечают, другие церемонно приветствуют, третьи — стыдливо и торопливо ускользают, точно застигнутые за чем-то непристойным… Графа Ллойда я нахожу на том же месте, где оставила его.

Во сне его лицо видно очень чётко, и это красивое лицо немолодого человека, который прожил длинную, однако достойную жизнь. У него глубоко посаженные глаза и горбатый, немного кривой нос, а щёки впалые. Нижняя губа чуть больше верхней, на челюсти шрам, замаскированный аккуратно подстриженной бородкой. Кустистые брови тревожно нахмурены; взгляд сумрачный.

…а ещё тут по всюду кровь, и больше всего — на полу.

— Вы снова здесь, милая леди, — говорит граф, увидев меня. И добавляет мягко: — Я ждал.

Сейчас он выглядит куда более спокойным и разумным, чем днём, словно уже свыкся с новой формой бытия… или, возможно, изменилась я сама.

— Почему вы ждали меня? — спрашиваю мягко, и это кажется очень важным, больше, чем всё остальное, хотя накануне я думала лишь о том, как выполнить просьбу Эллиса. И даже составляла заранее список, о чём должна узнать… О, как наивно всё это смотрится сейчас и отсюда, из сна! — Что вас тревожит?

Атмосфера меняется; появляется вдруг тонкий, еле слышный звон или гул, и с запозданием я понимаю, что звук похож на тот, что бывает сразу после грохота выстрела.

Тишина — и эхо смерти в ней.

— Я мёртв, — говорит граф. И тут же повторяет: — Мёртв, мёртв, мёртв… Вот же досада! Умер!

Он произносит это снова и снова, и одновременно начинает шагать по комнате, двигается кругами, петлями, много и беспорядочно. Днём бы мне стало страшно; теперь же я просто наблюдаю — и жду.

Сердце сжимается.

Мне очень жаль графа Ллойда.

Он ведь и вправду мёртв.

— Я умер, — говорит он, наконец остановившись. — Очень некстати. Не время, совсем не время, столько работы… И не на кого положиться. Мой сын — гуляка. Моя дочь умна, но я не давал ей образования, не учил, совсем не учил… Мой род служил Короне веками, много веков. После меня — никого. За мной, — голос его становится тише, — сонмы мёртвых. Сонмы мёртвых.

Мягким движением он кладёт руку на пояс… нет, на рукоять меча, очень старого. Кажется, в оружейной комнате в замке тоже есть нечто такое — там целая коллекция клинков, но всё это выглядит как музей или как театральные декорации, а тут меч настоящий.

Более живой даже, чем его хозяин.

Граф тянет за рукоять, и, когда обнажается тусклая полоса клинка, комната вдруг исчезает. Нет больше стен, оклеенных модными зелёными обоями, нет бархатных занавесей и полок с книгами. Вокруг только тьма, и во тьме — силуэты людей, много-много, целая армия.

Клинок скрывается в ножнах; армия растворяется в воздухе.

— Мы все служили Короне, весь мой род, — повторяет граф Ллойд, и глаза его темнеют. — Но не справился только я. Теперь всё сгорит, всё пропадёт, всё рухнет! Тайная переписка… тайные бумаги — украдены, утеряны. Ненавижу вора! Предатель! Предатели! — рявкает он и, прижав руки к лицу, застывает.

Силуэт его искажается. Отзвук выстрела, тот самый не то звон, не то гул, становится громче, и кровь на полу начинает пузыриться.

Я понимаю, что времени у меня не так много.

— Зачем вы ждали меня? — спрашиваю снова. — Чего вы желаете? Найти предателя? Убийцу?

Он медленно отнимает ладони от лица; чёткие прежде черты смешались, вот высокий лоб, вот серая туманная полоса — и ничего ниже.

Это жутко.

— Найти предателя, да, да, — говорит граф рассеянно. Звук гулкий, металлический. — Найти убийцу, да, да… Найти бумаги! Вот что важно! Бумаги! Иначе всё зря… люди погибнут, верные люди, добрые люди… — речь у него переходит в бормотание.

А потом он резко разворачивается ко мне.

Я делаю крошечный шаг назад:

— Как вы умерли? — спрашиваю тихо, хотя не надеюсь уже, что он ответит. — Кто виноват в вашей смерти?

Фигура его покачивается, как тростинка на ветру, и размазывается, точно она сделана из тумана.

— Я виноват, я, я, — повторяет граф. — Девица, да, девица, алманка, да, да… та девица… снова она…

Он говорит уже совершенно невнятно, и я повторяю с нажимом:

— Это она убила вас? Алманка? Женщина?

— Девица, — бормочет он, раскачиваясь всё сильнее. — Девица… если бы… если бы я заметил! Если бы я понял! Если бы… — он замирает — и вдруг резко оборачивается ко мне. — Ты! Ты! Ты!

Каждое слово — шаг.

Ближе.

Ближе…

— Стойте! — отшатываюсь я. Некуда бежать; вокруг тьма, и сонмы мёртвых в ней. — Стойте, пожалуйста, я… — Становится страшно… а потом меня наполняет гнев. — Остановись, ты, немедленно!

Я не прошу — я приказываю.

И он действительно останавливается.

— Мы поговорим ещё, — тихо обещаю я, пока он в состоянии слушать. — Я вернусь. Оставайся здесь. Жди.

И ухожу, не оборачиваясь.

Небеса знают, что бы я увидела, если бы обернулась.

Мне страшно; я слишком спешу возвратиться домой, прямо сейчас, пока ощущаю себя живой. Не сильной, не хитрой, нет — хотя бы просто человеком! Сердце колотится так, что биение его отзывается эхом в облаках вокруг, там, где скитаются во мраке хищные, вытянутые рыбьи силуэты.

Что-то ревёт; гром ли, моторы?

Свет то вспыхивает, то гаснет.

Пахнет гарью.

В глубине души я почти уверена: только что произошло нечто очень важное, но мне недостаёт знаний, чтобы осознать это, разглядеть важный ключ. Мир вокруг — тревога, непостоянство, изменчивая темнота.

Я слишком спешу и потому не замечаю вовремя, что сбилась с пути.

Моя сияющая тропа обрывается вовсе не там, где должна бы. Кто-то вмешался и исказил её. Там, где был светлый дом, полный доброго колдовства, тёплый, настоящий — подделка. Стены чёрные, точно обугленные, вместо крыши — дым, и всюду на земле кости, человеческие и звериные. Крыльцо провалилось, камень расколот, двери в холл широко распахнуты, и там, на рассохшемся паркете, в ряд стоят гробы.

Крышки сдвинуты. Если подойти чуть ближе, сделать шаг, то можно разглядеть, кто внутри. Но даже отсюда я вижу, тот, что с краю: рыжие кудри, лицо белее шёлка, устилающего гроб изнутри, голубое платье…

— Неправда, — говорю я вслух, будто пытаюсь таким образом вернуть себе силы. Но в груди всё холодеет, и не двигаются ни руки, ни ноги. Губы тоже словно бы онемели. — Это всё ложь.

— Пока неправда, — мягко соглашается голос. — Но будет. Все твои пути ведут ко мне.

Не надо даже смотреть, чтобы понять, кто это.

Он высок и сед; у него зелёные одежды, немного старомодные — такие мог бы носить в молодости мой дед. Вместо глаз — чернота, нос узкий и длинноватый, лоб высокий, подбородок острый.

Пожалуй, впервые я вижу своего врага так ясно.

И, Небеса, как же он страшен!

Стоит нашим взглядам встретиться, и мир вокруг начинает рассыпаться — с дальнего края, от горизонта. Бромли исчезает, пожираемый пустотой, поддельный особняк шатается и стонет, словно на сильном ветру, кости на земле разом трескаются.

Пахнет сыростью могилы — и тленом.

И зачем я послушалась Эллиса, зачем отправилась к призраку, зачем вообще покинула свой дом, наполненный светом…

Мне жутко и одиноко, и тело всё деревенеет.

— Вот ты какая, — говорит Валх. Он запускает руку за пазуху и достаёт нечто вроде шнура, удавки. — Иди-ка сюда. Не бойся.

Он не жив и не мёртв — не принадлежит ни одному из миров. Его лицо покрыто трупными пятнами, но руки ухоженные, точно у джентльмена… если б не когти — звериные, чёрные.

Я отчаянно стараюсь не бояться, и всё-таки мне страшно.

— Иди сюда, — повторяет Валх.

…мои ноги всё ещё не касаются земли; босые ступни утопают в сияющих лепестках. Когда я понимаю это, становится немного легче, и я пытаюсь представить, что бы сделала на моём месте Абени… или бабушка… или…

Озарение похоже на вспышку молнии.

Очень ясно и чётко я представляю, что у меня лицо моей матери. Её нежные черты; её ласковая улыбка — и бездонный взгляд из того давнего сна.

— Нет, — говорю я маминым голосом, который помню смутно, но всё-таки помню. — Это ты иди ко мне.

Он вздрагивает и замирает — ровно на мгновение, на краткий, едва заметный миг. Но достаточно даже этого. Я готова; я ощущаю изъян в его колдовстве всей кожей — как трещину, как тёплый свет, и устремляюсь туда, домой, в мой настоящий дом.

…и просыпаюсь.

Весь следующий день я провела дома, сказавшись больной. Это было недалеко от правды: после того как сразу два сна кряду обернулись кошмарами, меня почти что парализовало слабостью. До полудня даже подняться с постели не получалось, а потом к тому же накатил волчий аппетит. Обед Юджиния принесла в спальню, а вот к ужину уже получилось спуститься самостоятельно.

Клэр, кажется, не очень поверил сбивчивым объяснениям про погоду и мигрень.

— О нездоровье, дорогая племянница, вы всегда упоминаете с досадой, — проворчал он. — Верней, с таким выражением лица, что если б хворь можно было отловить выпороть на конюшне за неподобающее поведение, то вы бы так и сделали. А сейчас вы выглядите испуганной.

— Просто дурной сон, — попыталась было отмахнуться я.

Клэр выгнул бровь:

— Меня должно это успокоить? Учитывая даже, что я имел честь неплохо знать леди Милдред? А если вспомнить, о чём вы рассказали мне не далее чем нынешней весной…

— Не просто сон, — признала я вынужденно. И — зябко обхватила ладонями чашку, точно пыталась согреться. — Пообещайте мне, что не будете уходить из дома без необходимости, особенно ночью. И дети… дети могут вполне погулять и в саду.

— Ваша искренность и прямота достойны святых, — елейным тоном произнёс Клэр, но взгляд его выдавал беспокойство. — Как и моё терпение. К слову, хотите пари, дорогая племянница? Готов поспорить, что сразу после этой вашей просьбы погода станет великолепной, дети запросятся в парк, а меня кто-нибудь пригласит на партию в покер.

— Когда я сойду с ума, дядя, то непременно поспорю с вами, — смиренно отозвалась я. — Возможно, даже на деньги.

Он закатил глаза:

— Я научу вас играть в карты только для того, чтобы вы больше не говорили мне ничего подобного.

— Предлагаете мне не осуждать зло, а присоединиться ко злу?

— Святые Небеса! Уже сочувствую вашему дурному сну: уверен, что вы его напугали, а не он вас.

Как ни странно, эта короткая перепалка придала мне сил. На следующее утро я отправилась в кофейню как ни в чём не бывало. Разумеется, Клэр оказался прав — погода установилась великолепная, изрядно потеплело, светило яркое солнце… Сменился ветер, и унёс гарь и смрад Смоки Халлоу куда-то в сторону, так, что воздух теперь благоухал опадающими листьями и поздними цветами.

В «Старом гнезде» все столики были заполнены. Лица, разумеется, сплошь знакомые; множество улыбок — по случаю хорошей погоды, полагаю. Миссис Скаровски вполне мирно обсуждала что-то с Луи ла Роном, в то время как её супруг-адвокат — редкий гость в кофейне! — читал свежую газету. Полковник Арч сосредоточенно раскладывал пасьянс, зажав в зубах незажжённую сигару — похоже, он так часто бывал в «Старом гнезде», что ощущал себя здесь воистину как дома, без преувеличения, не хватало только домашних бархатных туфель и вышитого халата. Впрочем, я была даже рада: он сильно сдал после смерти сына, а теперь будто бы ожил — и смягчился по сравнению с собой прежним… «Клуб странных леди» во главе с Дженнет Блэк тоже собрался в полном составе, включая даже мисс Смит, которая из-за профессорских обязанностей нечасто присоединялась к нам.

Была здесь и леди Чиртон, и, когда я подошла к ней, чтобы поздороваться, она взяла меня за руку и с чувством произнесла:

— Мои подруги, особенно леди Уоррингтон, настаивают, чтобы я непременно привела вас снова! Говорят, что это было дуновение свежего ветра, приятное разнообразие, и к тому же вы понравились маленькой Друмми.

Вспомнив сварливую собачку с очаровательной мордашкой, я невольно улыбнулась:

— Но ведь она облаяла меня, эта прелестная малышка?

— Ах, она на всех лает, чтобы ни говорила леди Уоррингтон! — улыбнулась леди Чиртон. — Правда, приходите. Как насчёт следующей среды?

Я обещала подумать. И, признаться честно, испытала нечто вроде досады: оказывается, не обязательно было проникать в клуб во сне, чтобы поговорить с призраком, и так рисковать собой!

Что ж, учту на будущее; так или иначе, мне удалось узнать нечто полезное… и, кажется, даже щёлкнуть по носу самого Валха. Больше одного раза такой способ не сработает, да и сейчас я сумела избежать опасности лишь потому, что он не ожидал ничего подобного.

…и всё же, отчего он так боялся мою мать? Она действительно могла его уничтожить?

А ближе к вечеру «Старое гнездо» навестил Эллис. Я собиралась послать за ним только завтра, но он пришёл сам, сияя, как начищенный таз.

— Виржиния! Прекрасные новости! — заявил он с ходу. Не с порога, разумеется, а как только мы уединились за ширмой, надёжно скрытые не только расписной перегородкой, но и тем шумом, который царил в кофейне. — Две сразу. Во-первых, мы нашли кровь, и наш дорогой Доктор Мёртвых уже занимается ею. Во-вторых, я наконец узнал, кому пытался дозвониться покойный граф. Номер двести восемьдесят шесть, вы помните?

— Припоминаю, — чопорно кивнула я, придвигая к себе чашку кофе, хотя на самом деле уже давно забыла большую часть деталей из рассказа мисс Белл. — И кому же?

— «Осам», — понизив голос, ответил Эллис. — Верней, одной «осе» в отставке, своему приятелю, который начинал службу ещё не при маркизе Рокпорте и даже не при вашем отце, а куда раньше. Интересный человек, на самом деле, коллекционер книг и в прошлом профессор, ныне оставивший преподавание ради написания мемуаров… Там будет много любопытного, думаю, если он их всё-таки закончит. Имя его вам ни к чему, важно другое: когда он работал на «ос», то занимался деликатными делами. А если точнее — спасал высокопоставленных особ, если их шантажировали. Или пытались завербовать, — сделал он страшные глаза. И скептически хмыкнул: — Что-то на вас это не произвело особенного впечатления, я смотрю… А что насчёт призрака? Удалось ли поговорить с ним?

Глубоко вздохнув, я начала рассказ. Вспоминать о мертвеце, графе Ллойде, и тем более о Валхе было неприятно, и сейчас, днём, в свете яркого, тёплого солнца, меня точно бы обдавало холодком, а кожа покрывалась мурашками. Тем не менее, Эллису явно не помешали бы сведения, которые удалось добыть таким опасным способом, да и к тому же я почувствовала бы себя чуть лучше, если бы он похвалил мою храбрость и сказал, что всё не зря.

Слушал детектив молча, лишь изредка задавая вопросы. Он выглядел задумчивым — но не мрачным; скверное завершение одного сна, который тут же перешёл в другой, ещё более опасный и мрачный, его ничуть не удивило, кажется. А когда я замолчала наконец, то он уставился на меня долгим ясным взглядом — светлые глаза казались очень-очень холодными — и проникновенно произнёс:

— Вы хоть понимаете, что сделали, Виржиния? «Девицу» и «алманку» мы обсудим позже, насчёт документов у меня тоже есть версия, но именно для вас сейчас важнее кое-что другое. И так, что вы сделали?

— Поступила глупо, подвергнув себя опасности там, где можно было бы её избежать, немного потерпев? — вздёрнула я подбородок, ощутив укол совести.

Эллис качнул головой:

— Нет. Вы приказали мертвецу — и он послушался беспрекословно. А теперь, как думаете… чего и вправду боится Валх?

Меня пронзило догадкой:

— Я… я могу приказывать и ему, потому что он наполовину мёртв?

— Было бы слишком хорошо, окажись это правдой, — улыбнулся Эллис. И подался вперёд, налегая локтями на стол: — Но рассудите сами, Виржиния. Мертвец, которому вы повелели остановиться, подчинился вашей воле. Я имею в виду, конечно, бедолагу Ллойда. Валх, как мы теперь знаем, покойник только наполовину, можно сказать, одной ногой в могиле стоит. Однако вспомните, как он отчаянно избегал встреч лицом к лицу с вашей матерью. И даже сейчас испугался! Возможно, она была сильнее или лучше понимала, на что она способна…

Он умолк. Я тоже не знала, что сказать, поэтому некоторое время просто пила кофе маленькими глотками; лишь когда молчание затянулось совершенно неприлично, произнесла:

— Странно обсуждать всё это, верно?

— Ничуть, — тут же откликнулся Эллис. И подмигнул мне: — Ну, на меня-то вы всегда можете рассчитывать. И, кстати, хотите непрошенный совет?

— Извольте.

— Покойный граф попросил вас найти его убийцу, а также похищенные документы. Но мы с вами и так собирались это сделать. Верней, я, но неважно. Так почему бы не пойти на хитрость? — понизил он голос интригующе. — Пообещайте графу, что выполните его просьбу, а взамен попросите о какой-нибудь услуге. Вы ведь упомянули, что у него там была целая толпа вассалов и предков? Вот пусть и займутся чем-нибудь полезным, досадят как-нибудь этому вашему Валху.

Мне стало смешно:

— Будто можно так легко досадить тысячелетнему колдуну! Воображаю эту картину… — начала было я. И осеклась, вспомнив чудовищный сон, который увидела весной, тот самый, в котором мамина подруга и компаньонка Элси стала свидетельницей одного разговора, не предназначенного для её ушей. — Хотя погодите-ка. Моя мать считала, что Валх — не бесплотный дух, у него есть тело, и если его уничтожить, то он окончательно умрёт. И она предполагала, что это его тело спрятано где-то в Бромли, очень близко, иначе бы Валх не смог преследовать нашу семью.

— Вот пусть тогда и поищут тело, — усмехнулся Эллис. — А что, Виржиния? Что вы теряете в случае неудачи?

«Не знаю, и это-то меня и пугает», — хотела сказать я, но просто промолчала и неопределённо пожала плечами. Лайзо — единственный из нас, кто разбирается в колдовстве, мистике и прочем тому подобном, и сейчас он далеко. Его совет был бы весьма кстати… Слишком много непонятного! На что способны мёртвые? Как далеко простирается моя власть? А что, если все предпосылки ложны, и граф Ллойд остановился не из-за неких загадочных сил, которые я унаследовала от матери, а лишь потому, что он хорошо воспитан — и устыдился того, что мог испугать леди?

Но Эллиса не так-то легко было сбить с толку.

— Ну так что? Попробуете?

— А если я не смогу выполнить свою часть сделки? — наконец сумела выразить я словами то, что пугало меня больше всего. — Что тогда?

— А вы заключите эту сделку так, чтобы вам ничего не грозило, — ответил Эллис невозмутимо. — Вы управляете кофейней и фабрикой, вы руководили восстановлением фамильного замка, у вас есть какие-то совершенно непонятные для меня дела с банками, приносящие неплохой доход, а обе тяжбы, которые затеяли с вами соседи, вы выиграли, пусть даже пришлось сменить адвоката. Что ещё я упустил? Аренда? Поставки кофе и специй? И после этого вы ещё утверждаете, что вам-де трудно продумать выгодные условия соглашения с мертвецом, который при жизни только и делал, что трудился на благо Аксонии?

— Маркиз Рокпорт тоже трудится на благо Аксонии.

— И он, поверьте, первым предложил бы сделку. Уже на своих условиях, — отмахнулся Эллис. — Впрочем, дело ваше. Но вообще-то шансы докопаться до истины — найти убийцу и предположительно украденные документы — не так уж малы! Хотя свидетельство призрака, признаюсь, больше запутало дело, чем прояснило, — нехотя добавил он.

Отвлечься от мыслей о сделке с мертвецом, имеющим в своём распоряжении целый сонм мистических союзников — вассалов и предков, было не так уж легко, и я сделала над собой усилие, чтобы сосредоточиться на словах Эллиса.

— Неужели? И почему же запутало?

— Я подозревал дворецкого, Гибсона, — признался детектив. И откинулся на спинку стула: — А призрак спутал мне все карты… Девица? Да ещё и алманка? Впрочем, он же не говорил, что девица — именно злодейка. Как там сказал граф? «Снова она», «я виноват», «если бы я заметил» — не очень-то похоже на описание убийцы, скорее, на воспоминание о жертве. Но служанок из клуба я всё-таки проверю, а ещё попробую узнать, не приходила ли в тот день некая особа, которую раньше в клубе не видели. Ведь если б это была одна из жён, которые заглядывают туда каждую неделю, граф вряд ли бы так удивился.

Я склонила голову к плечу:

— Думаете, это могла быть гостья? Кто-то, кто воспользовался удобным знакомством, чтобы проникнуть в клуб, как я?

— Возможно. Хотя алманок и алманцев, даже давно обосновавшихся в Аксонии, сейчас мало куда приглашают. Тем более речь идёт о клубе, где собираются члены парламента, — и Эллис задумчиво постучал пальцем по столешнице. — Давайте-ка подытожим, что мы уже знаем наверняка. Граф покинул загородную резиденцию в спешке. Прибыв в Бромли, он отправился сразу в клуб, не заглядывая в свой столичный особняк, и там был убит — спустя час или около того. Прямо перед роковым выстрелом он попытался связаться с «осами». Весьма вероятно, что его пытались шантажировать или завербовать. Замешана некая женщина, точнее, «девица-алманка», и её он прежде уже встречал при неблагоприятных обстоятельствах. Но голос, который окликнул графа за мгновение до убийства, явно принадлежал мужчине… Ах, да, о сути своей внезапной поездки граф не сообщил даже супруге. Интересно, что за девица. Может, любовница? — и он глянул на меня искоса.

— Вы сами ведь утверждали, что граф — исключительной честности человек, — немного упрекнула я Эллиса. Не то чтобы из-за старого суеверия, что мёртвых плохо не говорят, просто мне показалось, что детектив меня подначивает, проверяет на прочность… верней, на чопорность. — Не сходится.

— Как раз сходится! — с уверенностью ответил он. — Это бесчестные люди тотчас же забывают о своих прегрешениях и тотчас же забывают лицо соблазнённой девицы, а праведники подолгу помнят даже о том, кому наступили на ногу в толпе. Но это лишь домыслы, вы правы. Обойдёмся без них. Сейчас уже становится понятно, что произошло, осталось понять кто убийца и что им двигало… И документы. Но насчёт них есть у меня одна мысль, — добавил он многозначительно — и отказался пояснять, что имеет в виду.

Я, впрочем, и не настаивала.

Уже уходя, Эллис остановился на пороге и нахмурился:

— Ах, да. Чуть не забыл. Роджер Шелли — если вы помните такого — узнал о нашей с Мэдди помолвке и направил мне письмо, в котором поинтересовался, получит ли он приглашение на свадьбу.

Разумеется, я помнила имя человека, претендовавшего на то, чтоб называться Эллису братом… и не забыла трагические обстоятельства, при которых эти двое виделись в последний раз.

— Неожиданно, — вздохнула я. — И что думаете ответить?

Эллис взлохматил себе волосы — и нахлобучил кепи так, что оно почти закрыло лицо.

— Я не пришёл на похороны женщины, которая, возможно, была моей матерью, — глухо ответил он. — И давно решил для себя, что прошлое остаётся в прошлом. Моя семья — это те, кто заботился обо мне в приюте, и те, кто был рядом в трудные времена.

— Вы не хотите видеть мистера Шелли братом, — кивнула я сочувственно. И осторожно спросила: — А что насчёт друга? Вам не привыкать к друзьям с чудачествами. Мистер Шелли, конечно, престранный, и не всегда можно понять, шутит он или нет, но ему не откажешь в некотором шарме.

Признаться, я опасалась, что Эллис ответит так же жёстко, как и прежде: «Пусть с собственной головой сначала подружится, а потом уже со мной». Или даже ещё хуже! Однако он просто махнул рукой на прощание — и вышел.

Похоже, что Эллис сам пока ещё ничего не решил… или, быть может, не желал окончательно рвать с Роджером?

…с человеком, который, возможно, был его братом.

Домой я приехала со смешанными чувствами.

Сейчас, когда силы вернулись ко мне, а яркие впечатления от встречи с Валхом померкли, потускнели, то всё произошедшее казалось уже просто сном, включая внезапную болезнь и целый день, проведённый в постели. Не делать ничего и просто ждать — вестей от Лайзо, результатов расследования и Небеса знают, чего ещё! — было невыносимо. К ужину я едва не опоздала, разбирая почту, которую вообще-то собиралась по обыкновению оставить на утро… Но, несмотря на все усилия, отвлечься и успокоиться не получилось.

Снова и снова мои мысли возвращались к одному и тому же.

А что, если и впрямь заключить сделку с графом Ллойдом? Там, за чертой, отделяющей мёртвых от живых, он обладал некой властью — на его зов явились десятки, если не сотни духов тех, кто, как и он сам, клялись служить Аксонии, служить Короне.

Мог ли он помочь мне?

Наверное, да.

С другой стороны, Валх кружил где-то поблизости, как стервятник, ожидая, когда я совершу ошибку, проявлю слабость. Он подстраивал ловушки, наблюдал, выжидал…

Разумно ли отправляться во сне за пределы особняка, защищённого добрым колдовством? Разумно ли подвергать себя опасности снова, едва избежав её — чудом, по случайности?

Определённо нет.

Значит, следует дождаться удобной возможности, проникнуть в клуб наяву и там, избавившись от сопровождающих, поговорить с призраком?

— Нужно запретить вам встречаться с детективом, если он так скверно влияет на ваше настроение, — проворчал Клэр, когда ужин уже подходил к концу, и нам принесли с кухни горячий шоколад с корицей, сливками и ванилью — скорее десерт, нежели напиток. Дети уже давно справились с шоколадом и поднялись в спальни, чтобы приготовиться ко сну; мы с дядей задержались за столом. Я — потому что всё делала медленно, погружённая в собственные мысли, а он… Право, не знаю. — Это ведь Эллис опять растревожил вас?

Я собиралась возмутиться, что он-де ни при чём, но прикусила язык: ведь именно Эллис предложил заключить сделку с мертвецом! Клэру, впрочем, знать об этом было не обязательно, он и так не упускал возможности поддеть детектива и отыграться на нём.

— Ах, нет. Просто недомогание; видимо, стоило ещё день провести в постели, — уклончиво ответила я, почти не солгав. Разве что встречу с Валхом в кошмарном сне назвала хворью, но он и был в некотором роде болезнью, проклятием, терзающим мой род. — Но сейчас вы напомнили мне, дядя, что Эллис и впрямь упомянул нечто любопытное. Имя Роджера Шелли вам о чём-то говорит?

Клэр удостоил меня крайне выразительным взглядом; пожалуй, более впечатлительная особа после такого могла бы усомниться в собственных умственных способностях.

— На память я пока не жалуюсь, — вслух ответил он. — И, кроме того, ваш замечательный друг не оставил мне ни малейшего шанса, чтобы забыть историю семейства Шелли, в скверном расположении духа пересказывая её всякий раз заново.

— А разве у Эллиса бывает скверное расположение духа? Особенно если сравнивать с вами? — удивилась я. И тут же добавила, не давая дяде времени, чтобы вставить шпильку: — Так вот, о мистере Шелли. Он написал Эллису и поинтересовался, стоит ли ему ждать приглашения на свадьбу.

— Если Роджер Шелли читает газеты и следит за светской хроникой, то он не настолько безнадёжен, как пытается представить Эллис, — ответил Клэр, великодушно спустив мне подколку. Кажется, ему больше нравилось перебрасываться колкостями с детективом, даже в отсутствие второй стороны. — Но напрашиваться на свадьбу — нахальство, братья они или нет. Меня Ноэми тоже сначала не собиралась приглашать, — добавил он неохотно. — Но я, прошу заметить, не мозолил ей глаза. Да и причины, чтобы не желать даже видеть меня, у неё, признаю, были.

— Как и у Эллиса — чтобы не приглашать мистера Шелли.

— Совершенно верно, — согласился Клэр и бездумно покрутил в пальцах десертную ложку, то выхватывая взглядом своё отражение, то поворачивая её ребром. — Окажись я в такой ситуации, то даже не удостоил бы навязчивого родича ответом. Или наоборот, ответил бы так, что он побоялся бы настаивать дальше…

Я вспомнила, какими глазами Роджер Шелли смотрел на Эллиса, как страстно желал, чтобы Эллис оказался его братом… и невольно вздохнула:

— Даже если отказ причинит боль? И обречёт мистера Шелли на одиночество?

— Сколько драмы, — пробормотал Клэр в сторону. И поймал мой взгляд: — Я старше вас, дорогая племянница, на двадцать с лишним лет. Придёт время, и я непременно лишу вас своей восхитительной компании — и тем причиню боль. Отвратительно, правда?

У меня кольнуло сердце.

— Дядя, вы…

— И не вздумайте сделать наоборот и бросить меня, я вам этого не спущу, — сварливо добавил он. — Такова жизнь. Мы можем любить кого-то, всем сердцем желать ему блага — и всё равно причинить боль. Детектив Эллис вправе не подпускать к себе того, кого не желает видеть рядом. Но если он спросил у вас совета, значит, всё же сомневается. Оставьте его, дорогая племянница, он сам в состоянии решить, чего хочет. А всё, что остаётся мистеру Шелли — ждать с протянутой рукой и надеяться на ответный жест. Это судьба того, кто нуждается больше; того, кто делает первый шаг.

Клэр говорил резко, но взгляд у него был мягким, задумчивым. Дядя редко рассказывал о себе, но по редким — случайным! — оговоркам я успела составить мнение… верней, изменить его. Он был язвительным, злым, острым на язык, но редко отталкивал того, кто, образно выражаясь, протягивал ему руку.

Так же поступала и леди Милдред.

Хотелось верить, что это свойство всех сильных духом людей, потому что тогда выходило, что и я тоже сильная… И совершенно точно меня делали сильнее те, кто остался рядом, несмотря ни на что.

Мадлен; Эллис; Лайзо…

— Лайзо, — повторила я едва слышно, точно пробуя имя на вкус, и улыбнулась.

…я почти не удивилась, когда закрыла за собой дверь спальни — и ощутила разлитый в воздухе аромат вербены, неяркий, но отчётливый. Это было как приглашение на свидание, как просьба о встрече. Укладываясь в постель, я почти не сомневалась в том, какой сон увижу.

И не ошиблась.

Я засыпаю в своей постели; простыни и одеяла пахнут чистотой — розовым и лавандовым мылом. Прохлада и свежесть словно обволакивают, утягивают в зыбкую глубину, где исчезает последняя преграда между явью и сном. Шум ветра за окном оборачивается шумом воды, запахом воды — и вот уже я погружаюсь в омут… нет, всплываю из омута.

На звук; на свет.

Туда, где тлеет в ямке у самого берега жгут, свитый из сухих ароматных трав, где пахнет вербеной… а ещё лошадьми, порохом, госпиталем и кострами. Воздух звенит от тревоги, дурных предчувствий — и радости, которая ощущается несвоевременной и неполной.

Затишье перед бурей.

Лайзо тоже здесь. Он сидит у кромки воды, окутанный дымом от тлеющей вязанки трав, и в руке у него нож, а кровь из пореза капает в омут, закручивается спиралью в воде. Я поднимаюсь выше — призрак, мираж, образ из сна — и окликаю его по имени.

— Виржиния, — улыбается Лайзо, наконец опуская нож. — Ты пришла.

Он рад меня видеть; он правда ждал.

— Занятный у тебя способ пригласить леди на встречу.

— Ещё занятней, что так, — он кивает на тлеющий травяной жгут и чуть приподнимает запачканный в крови нож, — мать учила меня звать не человека, а духа-покровителя.

— Боюсь, для меня это слишком звучный титул, — качаю я головой и присаживаюсь рядом на завиток дыма, словно на краешек жёсткого стула. — Слишком много ответственности.

— Зато советы и предупреждения от тебя на вес золота, — откликается Лайзо. И, помолчав, добавляет, продолжая глядеть в черноту омута. — Я и впрямь нашёл документы о «жёлтом тумане» из твоих снов. Это ядовитый газ, и алманцы собираются вскоре его применить.

Я взмахиваю рукой, разгоняя лишний дым — он мешает видеть и замечать то, что должно.

…а ведь Лайзо устал, и очень. Он по-прежнему небрит, и отросшая щетина превратилась уже в густую бороду — это совершенно ему не идёт, право, делает старше и грубее. Его одежда пропахла гарью, на ней ни одного живого места нет от грязи, всюду заплаты, и только сумка, лежащая чуть в отдалении, на траве, выглядит совершенно новой.

— И что ты будешь делать? — спрашиваю тихо. — Доложишь о ядовитом газе тем, кто послал тебя сюда?

— Уже доложил, — отвечает он. И добавляет спустя некоторое время: — Мне приказали сорвать атаку. Если надо, местное командование подсобит, но приказ отдали мне — и моим ребятам. Хорошо иметь высокого покровителя в армии, — усмехается он вдруг. — И плохо, когда за своё высокое покровительство этот человек требует невозможного.

Я хмурюсь, пытаясь сообразить, о ком речь.

— Это тот приятель твоего прадеда-аксонца?

— Это твой приятель, — непонятно отвечает Лайзо. И снова улыбается, заметив моё замешательство: — Не бери в голову и не думай слишком много. Дело-то, конечно, невозможное, но кому тогда и справиться, если не колдуну и трём пропащим ребятам?

— Кому, если не вам, — повторяю я. Вслушиваюсь в себя; дурных предчувствий нет — если беда и ждёт, то не за ближайшим поворотом, а куда как дальше. — Учти, что если не справишься…

Лайзо прерывает меня смехом:

— …То ты и на том свете найдёшь меня, чтобы вразумить. Эллис рассказывал, как ты и ему этим угрожала. Что ж, бесславно сгинуть я пока не собираюсь, поверь… Ну, полно обо мне. Расскажи лучше, как твои дела?

Перипетии собственной жизни кажутся мне ничтожными в сравнении с тем, как рискует здесь Лайзо, но я начинаю говорить. О своих страхах; о расследовании; о снах, о призраках, наконец о совете, который дал мне Эллис… Говорю так долго, что вязанка трав успевает истлеть на две трети, а потом спрашиваю Лайзо, что думает обо всём этом он.

— В особняке опасности нет, но лишь до поры до времени, — задумчиво отвечает он наконец. И снова глядит в воду, точно там, в омуте, скрыт ответ. — Твой враг ходит такими путями, которые для меня закрыты. Там, где власть мертвецов; там, где царство снов. Он ловок, хитёр, умеет расставлять ловушки и бить туда, где удара не ждёшь… Он будет целить в тех, кто тебе дорог.

«А их слишком много, чтобы успеть защитить всех», — думаю я, но вслух не говорю.

Не имею права на слабость.

— И всё же когда мы столкнулись лицом к лицу, он бежал, — отвечаю упрямо, хоть и знаю, что это не вполне правда. — Значит, я могу его победить. И он знает… Как ты думаешь, Эллис прав?

— Ты о том, чтоб попросить помощи у того графа-мертвеца? Отчего нет, — пожимает плечами Лайзо, словно это самая естественная вещь на свете. И мне становится легче — просто от мысли, что он без сомнений принимает ту сторону моей жизни, которую я так долго и яростно отрицала… Это принятие как будто делало меня целой, настоящей. — Но если тебе нужен мой совет, то скажу тебе вот что. Мёртвые способны на многое, и если уж мертвец посчитает, что он тебе должен, то не видать ему покоя, пока он не расплатится с долгом. Но не будь жадной: когда он исполнит твою просьбу, то отпусти его и скажи, что служба его исполнена. Не обманывай мертвецов; не держи их против воли; не бойся их, а даже если и испугалась, не показывай страха.

Меня пробирает потусторонним холодком, точно вдруг распахнулась дверь, которую не стоило открывать.

— С гостями в кофейне надо держать себя так же, — шучу я неловко, а сама запоминаю каждое слово и думаю, как повести разговор с графом Ллойдом в следующий раз. — И с детьми.

— Чары — это всегда ложь, хитрость, увёртки. Нужно ведь обмануть целый мир, убедить, что правильно — это то, как хочешь ты, а не как оно есть на самом деле, — улыбается Лайзо, и взгляд у него лукавый. — Но твой путь — иной. Сны зыбкие; не будет правды хотя бы в тебе — и ты затеряешься, не найдёшь дороги назад.

Некоторое время мы молчим. Он поглядывает то на омут, то тлеющие в ямке травы, а потом говорит мягко:

— Тебе уже пора.

Впрочем, я и сама понимаю, а потому киваю только и спрашиваю:

— Когда мы увидимся снова?

Лайзо пожимает плечами с показной беспечностью:

— Не могу обещать, что скоро, но когда-нибудь… — он виновато улыбается. — И, Виржиния… Просить тебя я не могу, но, если получится — передай весточку моей матери. Мы скверно распрощались, поругались, а сейчас я думаю — не стоило оно того. Хотя я б своего решения не поменял.

Сначала удивляюсь: почему же он не может меня просить? А потом вспоминаю, что Зельда живёт в Смоки Халлоу, и почтальоны туда не заглядывают, да и просить обычного мальчишку занести записку — тоже не выйдет, чужака из более чистого и респектабельного квартала там поколотят, даже если у себя-то в округе этот мальчишка слывёт оборванцем.

Два года назад я так боялась, что кто-то увидит меня в Смоки Халлоу — репутация, слухи…

Но то было два года назад.

Святые Небеса, как давно!

— Я навещу её, — обещаю легко. И спрашиваю: — Кроме привета, что бы ты хотел передать?

…травы почти догорели; луна в небе серебряная, безжалостная, а омут чёрен, как бездонная пропасть, как ночь без конца.

Задумавшись, Лайзо начинает вдруг шарить по карманам и извлекает нечто похожее на жестяную коробку от папирос, вот только на крышке нарисованы цветы — фиалки и розы.

— Тут засахаренные лепестки, — немного растерянно говорит он, взвешивая жестянку на ладони. — Мать-то у меня не избалована подарками, но похожую коробку она уже тридцать с лишним лет хранит как зеницу ока — мой отец преподнёс угощение вместе с отрезом шёлка и золотыми серьгами, когда сватался. Сейчас в коробке лежат пуговицы. А тут я увидел её на столе у одного алманца, когда пробрался в штаб за документами, и прихватил — думаю, ему-то всё равно… Хотя и мне она ни к чему. Может, если б до города добраться, и вышло б её почтой отправить, но…

Последняя травинка истлевает, выпустив тонкую-тонкую струйку дыма.

Время истекло.

Не успев даже засомневаться — получится, нет? — я протягиваю руку и хватаю маленькую жестянку, нагретую теплом человеческих ладоней.

И просыпаюсь.

За окном громыхнуло — оглушительно, страшно. Не то гроза — но какая гроза осенью, не то орудийный залп… Я испуганно вскинулась и упала обратно на подушки, до боли стиснула пальцы — и лишь потом сообразила, что это всего лишь взревел и затрещал автомобильный двигатель, а сознание, одурманенное сном, исказило звук. «Спросонья-то что только не мерещится», — говорила Магда, моя старая горничная…

Интересно, как она сейчас? Вспоминает ли службу? Не держит на меня зло за то, что пришлось её уволить?

Впрочем, какая разница; выбора тогда всё равно не было.

Сердце у меня до сих пор колотилось, словно пришлось изрядно пробежаться. Преодолевая слабое головокружение, я попыталась сесть и с удивлением осознала, что крепко сжимаю в руке маленькую жестяную коробку.

Засахаренные розовые лепестки и фиалки.

— Надо же, и впрямь получилось, — пробормотала я.

Жестянка словно бы ещё хранила тепло пальцев Лайзо.

Погода выдалась ясная и тихая — с самого утра. Проснулась я рано, срочных дел или важных писем, требующих немедленного ответа, пока что не было, а Клэр за завтраком держался на удивление мягко и дружелюбно…

План родился мгновенно.

— Вы так на меня смотрите, дорогая племянница, что я сразу подозреваю худшее, — произнёс Клэр, неубедительно изображая недовольство, и отложил газету. Похоже, я поглядывала на него не так уж незаметно, как представлялось мне самой. — Ну же, говорите. Не испытывайте на прочность моё терпение. Что за взбалмошная идея посетила вас на сей раз?

— О, ничего особенного. Просто собираюсь посетить сегодня одно место, но, увы, находиться там — совершенно недопустимо для леди. Не желаете составить компанию? — спросила я.

Клэр чуть подался вперёд, опираясь на стол, и понизил голос:

— И что мешает мне посадить вас под замок, Виржиния, и запретить любые поездки до тих пор, пока глупости не выветрятся из вашей головы?

— Во-первых, не получится. Во-вторых, вам уже интересно, что я задумала, а в-третьих… — я сделала паузу. Но не выдержала и улыбнулась: — Пожалуйста, дядюшка, помогите мне! Я могу рассчитывать только на вас, и только с вами я чувствую себя в безопасности… К слову, Паола, не хотите ли поехать с нами? — обернулась я к гувернантке. — Так вам будет гораздо удобнее докладывать дяде Рэйвену потом. Да, и я буду очень благодарна за совет, что можно подарить женщине лет пятидесяти-шестидесяти, не слишком высокого достатка, чтобы не обидеть её и не насмешить.

— Дорогая племянница, смею заметить, что я ещё не согласился, — опасно сладким голосом заметил Клэр…

…а ещё через час «Железная Минни» бодро покатила в сторону Смоки Халлоу. Место водителя занял долговязый Джул; по его пугающему, бесчувственному лицу не понять было, нравится ли ему это, но вёл он, пожалуй, даже более аккуратно и умело, чем Лайзо. Рядом сидел, наслаждаясь поездкой, Клэр, причём с таким кислым лицом, что знай я дядю чуть хуже, то могла бы и обмануться — и решить, что он действительно чем-то недоволен. Мы с Паолой разместились на заднем сиденье, достаточно просторном, чтобы вместить троих, разве что за «третьего» у нас была корзина для пикников со скромными подарками для Зельды.

Конечно, существовала вероятность, что мы приедем зря, и её не окажется дома… с другой стороны, Эллис ведь говорил, что застать Зельду дома проще как раз утром.

Так или иначе, я решила положиться на волю счастливого случая.

И удача меня не подвела.

Зловонные трущобы Смоки Халлоу нисколько не изменились за прошедшее время; пожалуй, только воздух по осени стал чище — теперь, когда жара спала и подули ветра с севера, дым больше не застаивался над низиной… Но вот покосившиеся хибары местных обитателей выглядели ничуть не лучше, и всё такой же смрад исходил от переполненных сточных канав.

Вплотную к нужной улице подъехать не получилось; «Железная Минни» остановилась так близко, как только возможно — у лавки старьёвщика, и Паола с Джулом остались в салоне, а мы с Клэром направились дальше, в проулок. Крыши тут смыкались настолько плотно, что почти не пропускали солнце, и от одной стены до другой я бы легко могла дотянуться руками.

— Неужели здесь кто-то живёт? — скривился Клэр, осторожно переступив через кучу мусора. Объёмную корзину с подарками он нёс так легко и непринуждённо, словно она ничего не весила. — Впрочем, что это я — живут и в местах похуже… Вы уверены, что мы идём правильно, милая племянница?

Судя по его тону, именно в этот момент милой он меня вовсе не считал.

— Разумеется, — кивнула я невозмутимо. — Тут совсем недалеко. Вы ведь не боитесь, дядя?

— Я? Слово «страх» мне неведомо… И если вы сомневаетесь в этом, то вспомните, как быстро появляется Джул, если его позвать.

Тут диалог прекратился сам собой, потому что мы наконец остановились перед дверью, по цвету совершенно сливающейся со стеной. Эллис, помнится, выстукивал какой-то особый шифр — три удара, потом два, потом снова три или что-то вроде того, но я, разумеется, не стала делать ничего подобного — и просто забарабанила тростью что есть силы.

С полминуты ничего не происходило… а потом заскрежетали замки и дверь приотворилась, ровно настолько, чтоб можно было разглядеть небритого, сильно загорелого мужчину, очень высокого и крепко сложенного.

При очень-очень хорошо развитом воображении легко было обнаружить в нём сходство с Зельдой — и отчасти с Лайзо, хотя вряд ли бы их посчитали братьями, появись они рядом.

— Зачем пожаловали? — угрожающе низким тоном поинтересовался он.

Так громилы и разбойники обычно спрашивают, не желает ли путник убраться подобру-поздорову; интонации, к счастью, были знакомы мне только по театральным представлениям, а вот говорившего я узнала.

— Ян, — улыбнулась я дружелюбно. — Доброе утро. Надеюсь, миссис Маноле… Зельда здесь? Право, неудобно, что мы приехали без предупреждения, но у меня есть весточка от Лайзо, всего несколько слов, но их я бы хотела передать лично.

Лицо у Яна ожесточилось:

— Что там этот подонок передаёт, я знать не желаю, и…

— И всё же я настаиваю, — повысила голос я. — Будьте так любезны, позовите Зельду — или, если её нет, скажите, когда она появится. Мы подождём.

На секунду Ян остолбенел — вероятно, не ожидал столкнуться с такой настойчивостью. С глухим рокочущим: «Говорю же, прочь пошли…» — он шагнул ко мне, одновременно поднимая руку, Клэр двинулся наперерез, нашаривая что-то за пазухой… И, пожалуй, всё могло бы закончиться прескверно, не явись из полумрака за дверью плотно скрученная мокрая тряпка — и не опустись она на голову Яну.

— Ишь, чего удумал — драку чуть не учинил, — сварливо произнесла Зельда, ступая на порог. И снова замахнулась на сына тряпкой: — У, окаянный! Вымахал такой лоб, а ума не нажил! Или не видишь, что эта птичка тебе не по зубам?

Ян с неприязнью покосился на Клэра:

— Да я его, мелюзгу, одной рукой прихлопну — только каша и останется… Ай!

Зельда молча огрела его тряпкой в третий раз и потом сплюнула на землю в досаде:

— Как есть дурень! Разок бы ты щёголя, может, и ударил, да только не о нём речь. Что б супротив револьвера-то сделал? — и она указала на меня.

— Миссис Маноле, как так можно! Разве бы я стала стрелять в вашего сына? — оскорбилась я, но ридикюль с отцовским револьвером огладила. — И, уверена, до такого бы не дошло, всё бы разрешилось мирно.

Клэр ничего не сказал, но так взглянул на Яна, что тот сглотнул и сделал шаг назад, едва не сбив с ног Зельду. А она, видимо, уже потеряла надежду вразумить сына тряпкой — и только махнула рукой:

— Ну, толку-то думать о том, что могло быть, а могло и не быть… Заходи уж, птичка. Белобрысый-то тебе кто? Больно рожа знакомая, а припомнить не могу.

— О, это мой дядя, сэр Клэр Черри, баронет… Дядя, познакомьтесь с матушкой Лайзо, миссис Маноле.

— Мы уже встречались, когда вы устроили то чудовищно безвкусное представление с гадалкой-гипси в «Старом гнезде», — закатил глаза Клэр. И нехотя добавил: — Однако рад знакомству, миссис Маноле. Прискорбно только, что старший сын не унаследовал от вас ни благоразумия, ни проницательности.

— Да дурень он, как и его отец! Да и нравом пошёл в него…

В доме тоже почти ничего не изменилось, только будто бы стало почище и посвежее — или же я на сей раз не замечала недостатков и не рисовала себе в воображении ужасные картины. Зельда провела нас на кухню. Тут было, пожалуй, жарковато из-за растопленной плиты и пахло похлёбкой, но на потолочных балках, как и прежде, висели связки трав и странные амулеты. Я забрала у Клэра корзину и передала Зельде, сказав:

— Надеюсь, вы не откажетесь принять небольшой подарок. Здесь немного чая, пряностей, белого сахара и фруктов, а также бхаратская шаль: мне кажется, она пойдёт к вашим глазам и красиво оттенит их… Нет-нет, возражения не принимаются, — быстро добавила я, не давая ей вставить ни слова. И затем извлекла из ридикюля жестянку с засахаренными цветами: — А вот небольшой подарок от Лайзо из Алмании. Мы виделись недавно во сне, и он просил передать вам это — и извинения. Ему жаль, что он не может пока попросить прощения лично. Но, уверяю вас, когда Лайзо вернётся, он обязательно скажет это сам, поэтому, прошу, не сердитесь на него.

Крошечную жестянку, благоухающую сладостью, розами и фиалками, Зельда приняла бережно, обеими руками, точно реликвию, и тихо спросила:

— Так ты думаешь, птичка, он вернётся?

— Разумеется! — с достоинством ответила я, хотя сердце у меня, признаюсь, пропустило удар. — Лайзо ведь обещал, а он не из тех людей, что нарушают обещания. Как можно сомневаться?

Пожалуй, я ожидала чего угодно: что Зельда начнёт браниться, или что она спросит меня о сне, или велит не болтать глупостей… Но только не того, что она глубоко вдохнёт — и расплачется навзрыд.

— Женщины, — с видимым отвращением пробормотал Клэр и, достав из кармана надушенный платок, вручил его Зельде, а потом помог ей сесть. — Никакого достоинства, самообладания и… Нет-нет, пожалуйста, не стесняйтесь, продолжайте плакать, пока вам не станет легче. Воды? Или, может, вам нужны нюхательные соли?

Зельда шумно высморкалась в его платок и простонала:

— Ох, не могу, ох, Лайзо, упрямый остолоп… Соли для ледей оставьте, а мне б покрепче чего глотнуть.

На мгновение выражение лица у Клэра стало нечитаемым… а потом он извлёк из внутреннего кармана пальто маленькую изящную фляжку, открутил крышку — и протянул Зельде:

— Вот, прошу. Исключительно для здоровья.

Из фляжки — уж это я после визита в «Клуб дубовой бочки» знала наверняка — пахло крепчайшим виски. Зельда сделала глоток, закашлялась, прижимая платок к губам, потом приложилась к горлышку ещё. Мало-помалу слёзы иссякли.

— Мы ведь знатно разбранились, когда он уезжать надумал, — призналась она тихо, окончательно успокоившись. — Ишь, чего надумал — за славой отправился, да ещё куда… Не шутки это. Много я ему дурного наговорила, а под конец погрозила материнским проклятием, если он ослушается. А он возьми и скажи: «Не бывало такого, чтоб недоучка, неумеха и вдруг прокляла настоящего колдуна». И глаза у него раз — и засветились будто… Ну, перепугалась-то я знатно, но всё же нрав у меня крутой. Взяла да отхлестала его по щекам. А он повернулся и ушёл молча. И снится мне с тех пор не каждую ночь, но частенько, что Лайзо, кровиночка моя, падает с большой высоты, с самого неба, а свет то вспыхивает, то гаснет. И так это страшно!

Перед глазами промелькнул вдруг образ, полустёртый из памяти, точно давний сон — выжженное поле, и пепел, и самолёт, взмывающий в небо. Меня охватила дрожь, и я с трудом подавила её, заставила себя улыбнуться и осторожно сжать руку Зельды, ободряя:

— Любой вещий сон, любое видение будущего — лишь часть истории, без начала и конца. Легко впасть в отчаяние, неверно истолковав увиденное. Вы ведь гадаете людям, верно? Иногда смерть, которую предсказывают карты, это лишь перемены. Старая эпоха уходит, наступает новая… Что же до Лайзо, то, поверьте, он не желал вас обидеть. Он, без сомнения, любит вас. Но если у человека есть цель, ясная и желанная, если он знает, что должно сделать, то удержать его не сможет ни родная мать, ни… ни… — я осеклась. А кто для него я? Не невеста даже… — Никто. Никто не остановит. Тем более такого человека, как Лайзо! У него строптивый, свободный нрав, и…

— Порола я его мало, — вздохнула Зельда, кажется, окончательно приходя в себя. — Да и всех их, чего уж говорить, потому и выросли здоровенные лбы, никакого сладу с ними нет. Но как на родную кровинушку-то руку поднять? Ох, и заговорилась я, — вздохнула она, поднимаясь. — Надо посмотреть, не выкипела ли похлёбка, а там, глядишь, и чайник вскипятить. Чаю-то у меня нет, но вот травы всякие есть, вот и мята, вот и шалфей, вот и тимьян…

Зельда продолжала бормотать, отщипывая от вязанок по листику, по веточке, а я деликатно промолчала, не напоминая, что теперь чай у неё был — он лежал в корзинке с остальными подарками. В отдалении послышался шум: в дверь, кажется, снова постучали, и Ян, изрядно сердитый, пошёл проверять, кого на сей раз принесло… Клэр же, воспользовавшись паузой, закрыл фляжку и убрал во внутренний карман.

— Гляньте-ка, ни печенья, ни сахара нет, нечем угощать! — расстраивалась тем временем Зельда. — Стыд-то какой! А ведь говорили же мне карты, что нынче надо ждать гостей…

— Что там насчёт гостей? — послышался знакомый голос. — Ступай-ка ты прогуляться, Ян, уж больно у тебя рожа хмурая… Зельда! Знаю, что ты дома, что бы Ян ни говорил! Отзовись! Я тут случайно проходил мимо, честное слово, совершенно случайно, Лайзо меня ни о чём таком перед отъездом не просил, и опять-таки случайно у меня с собой мёд, печенье, сыр, изюм, орехи к чаю и большой кусок говядины, который прямо просит, чтобы его приготовили… — продолжая болтать без передышки, Эллис добрался наконец до кухни. И — упёрся взглядом в Клэра. — Вы.

— Вы, — мрачно ответил Клэр.

С очевидной растерянностью Эллис повернулся в одну сторону, в другую — и наконец рассмотрел меня, разом посветлев лицом:

— О, и вы! Что ж, это многое объясняет. Ну, раз мы все здесь собрались, не перекусить ли немного? Не знаю, как вы, а отчего-то опять страшно голоден!

У Эллиса имелось прелюбопытное свойство: если он пребывал в хорошем настроении, то погружаться в печальные размышления рядом с ним было решительно невозможно. Вот и сейчас туман печали развеялся под напором бойкого, весёлого ветра с холмов — так весной иногда резко меняется погода в Бромли. Печенье, орехи, фрукты и сыр переместились наконец из корзин на стол; Зельда поохала над подарками, заварила новый чай — с непривычки очень крепко — и примерила бхаратскую шаль. Ей удивительно шёл глубокий, винный оттенок с золотистыми и угольно-чёрными узорами, и я не преминула об этом сообщить. Клэр тоже расщедрился на похвалу, по моему мнению, весьма двусмысленную.

— Тот самый цвет, который слабую женщину уничтожит, а сильную — сделает ещё сильнее, — произнёс он не то с сожалением, не то с осуждением. — Не вздумайте так наряжаться, если вам придётся свидетельствовать в суде или просить в долг — ни там, ни там не поверят.

Далеко не всякой… нет, пожалуй, даже вовсе никакой леди польстило бы подобное, однако Зельда расцвела:

— Ишь, какой подхалим! С этаким-то медовым языком, небось, от невест отбоя нет?

Лицо у Клэра вытянулось:

— Упаси Небеса. Я безутешный вдовец, им и намерен оставаться до скончания своих дней.

— Так если девиц вокруг много, жениться-то и вовсе не нужно, — хихикнула Зельда по-девичьи. И повернулась к Эллису: — А ты, Илоро, больше меня не хвалишь, рук не целуешь, красавицей не зовёшь… Или разлюбил?

— Конечно! — ответил тот, и глазом не моргнув. И прижал руки к груди: — Я ведь счастливейший из людей, считаю дни до того, как стану счастливейшим из супругов. И верность моя… и все комплименты принадлежат теперь только невесте!

Зельда загоревала напоказ, бормоча, что, верно, совсем теперь состарилась, если-де Илоро больше не хвалит. Я, поддерживая игру, сочувственно притронулась к её рукаву и заметила:

— Моё положение ещё печальнее. Вашу красоту он превозносил хотя бы прежде; а у меня за два года не заметил даже новую шляпку.

Эллис обернулся, комично задирая брови, и прочувствованно произнёс:

— Виржиния, но ведь вы особенный человек! Вы добрый и надёжный друг, я никогда и не видел в вас женщину!

— Какое смелое заявление, — вкрадчиво заметил Клэр. — Впрочем, в первую очередь стоило бы подчеркнуть, что перед вами леди, а леди не нуждается в двусмысленных комплиментах.

Это прозвучало как угроза — и, несомненно, ею и являлось. Но Эллиса было не так-то легко смутить.

— О, как я мог забыть про вас, позор мне! Будьте уверены, вы тоже мой добрый друг… — сделал он многозначительную паузу. И торжественно закончил: — И в вас я тоже никогда не видел мужчину!

— Дуэль, — жеманным тоном бросил Клэр, отворачиваясь.

На губах у него играла улыбка.

— Принимаю ваш вызов. Да, кстати, если вызвали меня, я ведь могу выбрать оружие? Тогда мой выбор — чашка чая! Боюсь, он заварен слишком крепко, и победит тот, кто сможет пригубить его и не поморщиться…

По некоторым обмолвкам я поняла, что Эллис заходит к Зельде довольно часто, не меньше двух раз в неделю, обыкновенно по утрам и приносит гостинцы. Кажется, он действительно беспокоился о ней, хотя о ссоре скорей догадывался, чем знал наверняка. Лайзо ведь, уходя, и ему почти ничего не объяснил, хотя и заглянул, чтобы попрощаться.

— Он иногда совершенно невыносим, — вздохнул Эллис, покрутив в пальцах сухой стебелёк, выпавший из вязанки под потолком. — Гордый, упрямый. Ему многое давалось слишком легко. Выучить язык? И двух месяцев не нужно, чтоб свободно болтать. Разобраться в том, как устроен автомобиль? Год — и этот нахал уже участвует в марсовийских гонках в окрестностях Лютье. Молчу уже о том, что любое, даже самое неприступное сердце он мог завоевать всего одной улыбкой… И вот очередная авантюра, но на сей раз ему может и не повезти.

— Полагаю, он всё продумал, — тихо ответила я, пусть и сама не была уверена в этом.

Мы сейчас остались наедине; в воздухе витали запахи трубочного табака, чая, дыма и бобовой похлёбки, добавляя уюта. Зельда, окончательно покорённая манерами Клэра, твёрдо вознамерилась подарить ему бронзовую чернильницу, которая ей самой явно досталась не совсем законным путём. И я не сомневалась, что подарок будет вручён, несмотря на деятельное сопротивление одаряемой стороны; по крайней мере, Зельда уже умудрилась увести Клэра в другую комнату и теперь с азартом перебирала содержимое большого расписного ларя, сопровождая каждый извлекаемый предмет остроумной ремаркой.

Это было очень… по-домашнему.

— Надеюсь, что так, — и Эллис снова вздохнул. Сжал пальцами сухую веточку чуть сильнее — и растёр в пыль. — Но люди иногда гораздо более хрупкие, чем сами думают. Ну, довольно о грустном, — и он улыбнулся; пусть и не вполне искренне, но я, не задумываясь, ответила ему улыбкой тоже. — Давайте лучше я развлеку вас занятной историей. Хотите знать, как продвигается расследование?

Разумеется, я хотела!

За прошедшее время — к слову, не такое уж большое — мистер Брэдфорд успел изучить подозрительные следы, оставленные в комнате с призраком. Он окончательно удостоверился, что пятна — это кровь, причём кровь человеческая.

— Видите ли, Виржиния, «красные шарики», присутствующие в крови у человека и у животного, на самом деле разные! Да и у животных они отличаются. Но это метод старый, ненадёжный, ведь полагаться приходиться лишь на собственные глаза… Хотя глазам старины Нэйта я, предположим, верю, — Эллис заговорщически наклонился ко мне, опираясь локтями на стол. — Но несколько лет назад в Алмании открыли и описали некую химическую реакцию, которая позволяет совершенно точно различить кровь животного и человека. Так что теперь мы можем быть абсолютно уверены, что пятна в комнате появились отнюдь не из-за того, что там какая-нибудь карманная собачка подралась с местным котом-крысоловом.

— Но это, увы, не доказывает, что убили там именно графа, — качнула я головой.

— Отчего же, доказывает — если учесть показания телефонистки, — подмигнул мне Эллис. — И, кроме того, по расположению пятен можно определить, как именно пролилась кровь. Вернее, пятна там на полу, на паркете, хорошенько затёртые, а на обоях — брызги. Даже не выслушав свидетельство мисс Белл, я бы предположил, что там стреляли в человека, причём убийца был выше жертвы.

Мне тут же вспомнился дворецкий.

— Вы подозреваете мистера Гибсона? — спросила я, понизив голос, хотя подслушивать нас тут было совершенно некому.

— В первую очередь его, но у него, похоже, алиби — прислуга наперебой твердит, что он весь вечер был в подвале, руководил уборкой… С другой стороны, на первом допросе никто точно не мог сообщить, когда лопнула бочка, — Эллис задумчиво побарабанил пальцами по столу. — А вот на втором все стали с удивительной согласованностью утверждать, что это случилось около четырёх часов, то есть раньше, чем мисс Белл приняла роковой звонок.

— Их подговорили, — ответила я, почти не сомневаясь. — Или, возможно, кто-то запустил слух, а остальные бездумно повторили. Прислуга обожает сплетничать.

— Что за снобизм, Виржиния? Все любят, — фыркнул Эллис. И добавил: — Но тут, полагаю, вы правы. После первого допроса прислуга, разумеется, обсудила между собой мой незабываемый визит. И достаточно было бы лишь одному человеку сказать, что убираться в подвале начали в четыре, чтобы остальные подхватили… Вопрос лишь в том, умышленно ли тот человек исказил ход событий или нет. Ну, в том случае, если я не заблуждаюсь. Вдруг эта дурацкая бочка действительно лопнула в четыре, а дворецкий ни в чём не виновен, и алиби у него самое что ни есть честное?

Я честно поразмыслила над его словами, но не смогла придумать ничего дельного и сдалась:

— Бочку могли испортить, чтоб отвлечь прислугу или чтоб создать алиби — или же вообще это всё большая случайность. Как запутанно!

— И становится запутанней с каждым новым фактом, — признал Эллис. — Вот вам ещё в коллекцию подозрительных наблюдений: одна служанка донесла на другую, сказала, что застала её за тем, как она застирывала свои юбки. От крови, представьте себе.

Невольно я покраснела; признаюсь, первая мысль у меня была отнюдь не о том, что бедняжка скрывала следы соучастия в убийстве.

— О…

— Эта особа с грязным подолом, к слову, ещё и очень высокая, немногим ниже Джула, — добавил Эллис. — А стрелял в графа долговязый человек… И нижние юбки, представьте, стащили именно у неё, верней, в том числе у неё. Бедняжка, однако, утверждает, что одежду испачкала по естественным причинам, понятным каждой женщине.

— Она ведь не алманка? — в шутку спросила я, вспомнив, что сказал призрак.

— Её зовут Фрида, — не без удовольствия ответил Эллис. — Хорошее алманское имя, красивое. Фамилия, правда, скучная, аксонская — Смит. Занятное совпадение, и я держу его в уме, конечно… Знать бы, куда подевался труп графа. Сам покойный ничего не говорил?

Увы, я могла только пожать плечами — граф Ллойд, к сожалению, оказался весьма ненадёжным свидетелем собственного убийства.

В доме семейства Маноле, бедном и не особенно чистом, царил удивительный уют и то особенное, душевное тепло; уходить не хотелось, однако надолго задерживаться мы не могли. Всё-таки Паола и Джул ждали нас в автомобиле, и, пусть им вряд ли грозила опасность, слишком затягивать визит было бы дурно. А Эллис и вовсе торопился на службу… Потому вскоре мы вынужденно попрощались.

— Заглядывайте иногда в кофейню, — попросила я Зельду напоследок. — Для вас всегда найдётся столик — и кофе. Или чай, если кофе вам не по вкусу.

Она растерялась.

— Да как же я там, среди лордов-то и ледей…

— Я тоже, смею заметить, не лорд, однако в «Старом гнезде» бываю едва ли не чаще любого другого гостя, — тут же откликнулся Эллис. Польстил себе, разумеется — были ведь посетители, которые приходили почти каждый день, как миссис Скаровски… Которая, впрочем, тоже леди не была. — Отбрось стыд и совесть — мы и так знаем, что их у тебя нет — и приходи, — повернулся он к Зельде. — И захвати свои карты — там, в кофейне, в последнее время частенько собирается клуб любительниц мистики и суеверий.

— Прискорбная правда, — нарочито печальным голосом признала я. И добавила в шутку: — Разговоры о парапсихическом и сверхъестественном, народные поверья — боюсь, ещё немного, и дойдёт до колдовства. А там и до вещих снов недалеко. Ужасно!

Эллис рассмеялся.

Чернильницу, кстати, Зельда так и не нашла, поэтому вручила собственноручно сработанный талисман — затейливый узел, навязанный внутри медного кольца. Клэр принял его с благодарностью, но немного опасливо.

…Наверное, талисман всё же принёс удачу, и не только дяде: следующие несколько дней прошли безмятежно.

Не только особняк на Спэрроу-плейс — весь город, кажется, погрузился в сонное забытьё. Погода установилась тёплая и тихая, ни ветерка; рыхлые серые тучи нависали очень низко, смешиваясь с туманом на улице, и иногда чудилось, что небо упало на землю. Звуки доносились точно сквозь ватное одеяло. Вещи отсыревали быстрей обычного. Голова по утрам подолгу оставалась тяжёлой, мутной, словно вездесущий туман пробрался и туда… Но лично я готова была мириться с лёгким недомоганием ради атмосферы спокойствия и благодушия вокруг.

— Когда из детской подолгу не доносится ни звука, это не к добру, — заметила как-то за завтраком Паола. — Поневоле начинаешь ждать подвоха.

Дети, до сих пор занятые десертом, романским шоколадным печеньем в лёгком креме, несколько оживились; Лиам, судя по его задумчивому взгляду, мысленно выбирал из нескольких способов разнообразить наши мирные будни.

— Побольше уроков — и времени на «подвох» не останется, — елейным голосом откликнулся Клэр. — А если вам не хватает воображения, позвольте мне помочь с воспитанием.

Мальчики тут же сделались тише воды, ниже травы. Похоже, с дядиными «уроками» они уже познакомились достаточно близко, чтоб не желать новых встреч.

— Ах, оставьте, я не имела в виду детей на самом деле, это метафора, — вздохнула Паола. Она на мгновение прикрыла глаза и нахмурилась, точно попыталась ухватить мысль, ускользающую от неё: — Но затишье парадоксальным образом вызывает тревогу. На днях мне приснилось, будто все мы — наш дом — находимся под огромным стеклянным колпаком, словно в музее. И там, снаружи, нечто страшное…

— Погода, — чуть резче, чем собиралась, сказала я, ощутив вдруг суеверный, необъяснимый ужас. — Просто погода, — добавила уже мягче. — И кофе в такую погоду просто незаменим! Придаёт бодрости, освежает мысли.

— И убивает сердце, дорогая племянница, — ворчливо добавил Клэр. — С другой стороны, сердце у меня, пожалуй, даже слишком большое, не помешало бы сделать его поменьше. Так что я не против ещё одной чашки.

В «Старом гнезде» также было тихо. Даже постоянные посетители заглядывали нынче редко. Луи ла Рон, насколько я знала, работал над циклом статей о сложных исторических связях между Аксонией и Алманией; миссис Скаровски, измучившись с составлением сборника стихотворений гадалки Флори, решила бросить все силы на борьбу за образование и открыть «маленькую частную школу для женщин, которые в детстве не имели возможности учиться»; полковник Арч хворал. «Клуб особенных леди» по-прежнему собирался по крайней мере раз в неделю, а то и чаще, но вот уже три дня они не появлялись…

Я не сетовала, однако, а наслаждалась штилем.

В восемь вечера туман сгустился настолько, что если встать на нижнюю ступеньку крыльца, то дверей уже не увидишь — белое молоко, иначе и не назовёшь. Гостей в кофейне не осталось; Мэдди, пользуясь случаем, поднялась к себе наверх, а Георг с Миреем негромко обсуждали что-то на кухне — в последнее время они, на удивление, изрядно сблизились. Я собралась уже закрыть кофейню, когда дверь вдруг отворилась, и на пороге появился неожиданный посетитель.

Необычайно высокий; в длинном, немного старомодном сером плаще и в цилиндре; в круглых очках с синими стёклышками, пропахший бхаратскими благовониями…

— Дядя Рэйвен! — воскликнула я, удивлённая и обрадованная. — Не думала увидеть вас так скоро.

— Не поверите, просто проезжал мимо, — улыбнулся он и сделал кому-то знак оставаться снаружи. Вероятно, водителю или сопровождающему офицеру; своего помощника — и в будущем заместителя — Мэтью Рэндалла, полагаю, он бы пригласил внутрь. — И решил заглянуть, чтобы рассказать о последних новостях… Дурные привычки заразительны, Виржиния; боюсь, я слишком часто разговаривал в последнее время с детективом Эллисом, чтобы не нахвататься от него манер. Не найдётся ли у вас чашка кофе — и что-нибудь посущественнее к ней? Увы, с самого утра — со вчерашнего — у меня не было ни крошки во рту.

— О! — Я подскочила, охваченная непривычными эмоциями; кажется, даже покраснела немного. Ощущения были точь-в-точь как в детстве, когда маркиз приезжал в гости к моему отцу и просил показать, что я нарисовала в своём альбоме, а затем внимательно разглядывал рисунок и переспрашивал серьёзно, если что-то не понимал… Только вместо рисунков был теперь собственноручно сваренный кофе — и пироги с кухни. — Без сомнения, найдётся! Располагайтесь, прошу! К слову, как вы относитесь к кроликам?

— В виде паштета — прекрасно, а вот маленькие и трогательные существа, боюсь, не в моём вкусе, — пошутил он, присаживаясь за стол.

Подальше от окна, но так, чтобы просматривались оба входа.

«Как хорошо, что нынче никого нет», — подумала я — и невольно улыбнулась.

Впервые за несколько дней сонное забытьё рассеялось. В голове прояснилось; блаженное, бездеятельное состояние рассудка уступило любопытству. Пока я готовила кофе с кардамоном и бхаратскими пряностями, то задавалась вопросом, что за новости хотел сообщить дядя Рэйвен.

— Нам уйти в тёмную комнату, чтобы не мешать? — спросил Георг понятливо, когда узнал, что за гость к нам явился.

— Он не упоминал ни о чём подобном, так что не стоит, — ответила я, на секунду задумавшись. — Но, полагаю, вам лучше пока не заходить в зал. Если что-то понадобится, я сообщу.

Дядя Рэйвен выглядел усталым; вряд ли бы он хотел, чтоб нас беспокоили.

— О-ля-ля, не опасаетесь, что мы услышим нечто лишнее? — лукаво улыбнулся Рене Мирей, отвлекаясь от книги старинных рецептов; если не ошибаюсь, Георг привёз её из Колони, очень ею дорожил и прежде никому не давал почитать даже в своём присутствии.

— Я? О, нет, конечно. Это вам надо опасаться узнать то, что не предназначается для ваших ушей, мистер Мирей, не так ли?

— Аксонцы! Страшные люди! — немедленно откликнулся он. И нахмурился, вновь наклоняясь к книге. — Но этот подчерк даже страшнее. Жорж, мон ами, подскажите…

Георг сердито поджал губы:

— Я ведь просил не называть меня так. Неужто сложно прислушаться?

Но когда я покидала кухню, он уже стоял за плечом у Мирея и тихонько разъяснял ему суть очередного рецепта — и рукописных пометок на полях.

Дядя Рэйвен, разумеется, не скучал без дела, оставшись в одиночестве. Даже сейчас он, отложив очки с синими стёклами, листал записную книжку. Полагаю, что враги Аксонии и Его Величества немало бы отдали, чтобы заполучить эти записи… Хотя вряд ли сумели бы их расшифровать. Заметки маркиз делал, используя шифр, который придумал мой отец; он и мне о нём рассказывал — но очень, очень давно, когда меня гораздо больше интересовали куклы, книги с иллюстрациями и сны.

Словно бы в другой жизни…

Возвращаясь в зал, я краем глаза уловила движение сбоку, успела испугаться — и лишь затем сообразила, что это моё собственное отражение в стекле. Там, снаружи, клубился туман, который теперь стал казаться не серым, а зловеще-зеленоватым, точно подсвеченным болотными огнями из поучительной сказки о феях. И оттого казалось, что отражение двигается с задержкой — и немного не в ту сторону, как будто само по себе.

«Чересчур живое воображение», — отчитала я сама себя мысленно и, ускорив шаг, направилась к столику.

Сперва мы с маркизом просто наслаждались трапезой — кофе, никконские рисовые лепёшки и паштет для него, горячий шоколад с ванилью и лавандой для меня — и почти не разговаривали. Потом для очистки совести я поведала о недавней поездке в Смоки Халлоу; он уже, вероятно, узнал обо всём от Паолы, потому не выглядел слишком удивлённым или сердитым… Очень хотелось пересказать — без подробностей, разумеется — и последний сон о Лайзо, но пока говорить с моим бывшим женихом о человеке, который однажды станет моим мужем, было слишком неловко.

Но дядя Рэйвен заговорил о Лайзо, верней, о его семье, сам.

— Зельда Маноле в последнее время не доставляет хлопот Управлению спокойствия, — ровно произнёс он, опустив взгляд к собственной чашке, уже наполовину пустой. — Так же как и её сыновья.

От неожиданности я вздрогнула.

— За это надо благодарить вас?

— Нет, — качнул он головой. — Вашего бывшего водителя. Что ж, вынужден признать, что он способный и полезный человек… во многих смыслах.

Я вспомнила свой сон и слова Лайзо о «высоком покровителе» в армии, и меня точно молния поразила.

«Это же не может быть дядя Рэйвен?»

— Вы… вы отправили его в Марсовию.

— Не похоже на вопрос, Виржиния, — улыбнулся он. — Что ж, комплименты вашей проницательности. Или он поддерживает с вами переписку, разглашая сведения, которые надо хранить в тайне?

— Нет, — совершенно честно ответила я, потому что Лайзо мне очень давно ничего не писал. — Полагаю, что единственное его послание вы прочитали ещё до того, как оно попало ко мне.

— Это упрёк?

— Ни в коем случае. Напротив, я… спасибо, — тихо и неловко закончила я, толком не договорив.

Слишком много чувств сейчас меня переполняло. Да, мы с дядей Рэйвеном стали теперь близки как никогда прежде, и в наших отношениях появилась лёгкость, о которой раньше нельзя было и мечтать. Но по-прежнему не всё я могла выразить словами. Мы ведь только что разорвали помолвку, и…

…да, слишком много чувств; слишком тревожно, больно и свежо.

— Не стоит меня благодарить, — качнул головой маркиз. И добавил неожиданно: — Когда-то я обещал Идену, что либо женюсь на вас, либо найду достойного претендента. Так случилось, что претендента отыскали вы сами; мне же остаётся сделать его достойным, — и он усмехнулся. — А если человек способен на риск ради Аксонии, он заслуживает уважения. Даже если он делает это, потому что влюблён… Я тоже начинал из-за любви.

Я отвернулась, жалея, что оставила где-то веер; подозреваю, что лицо у меня пылало.

— У вас, кажется, были новости?..

Попытка сменить тему выглядела, признаюсь, жалко. Однако дядя Рэйвен милосердно поддержал разговор:

— О, да, хотя не слишком приятные. На телефонистку, мисс Белл, совершили покушение, представьте себе. Собственно, это и было то «дело», которое не давало мне даже спокойно вздохнуть, не говоря уже об обеде или ужине, в последние дни.

— На мисс Белл? — ужаснулась я, вспомнив её бледное лицо и испуганный голос в тот миг, когда она завершала рассказ о своих злоключениях. — Святые Небеса… Именно то, чего она и боялась.

— Что ж, предчувствия её не обманывали, — вздохнул дядя Рэйвен, снова снимая очки. Синие стёкла загадочно сверкнули, ловя отблеск светильника. — По счастью, не так давно я приставил к ней надёжного человека по настоянию вашего друга Эллиса — а он может быть очень убедительным, если того пожелает.

— Весьма деликатный выбор слов, — улыбнулась я. — Шантаж, интриги и манипуляции — Эллис добивается своего, не стесняясь в средствах. Пожалуй, единственное, о чём он просит прямо и без увёрток — это деньги.

— Я сам дважды оплатил ему кэб из личных средств, прежде чем понял, что происходит, — пошутил дядя Рэйвен. — Что же касается мисс Белл, то в неё попытались выстрелить прямо на городской улице, в упор, чтобы наверняка убить. Пожалуй, если б целились издалека, то всё могло бы и получиться, но туман сыграл нам на руку. Мой человек вовремя заметил угрозу, оттолкнул мисс Белл, а несостоявшегося убийцу догнал и сумел задержать… Но тот пока прикидывается обычным пьяным дебоширом и утверждает, что якобы увидел на мостовой крысу, собирался её застрелить — и промахнулся. Кается, разумеется, готов заплатить штраф и даже пойти в тюрьму за дебош, но преступные намерения отрицает.

Он выглядел так, словно хотел добавить ещё что-то, однако лишь подслеповато моргнул и потянулся к очкам.

— У вас болят глаза? — спросила я сочувственно. — Может, погасить несколько ламп?

— Не стоит, — суховато ответил дядя Рэйвен и нахмурился. — Мне просто померещилась тень, которая двигалась сама по себе… У меня действительно чувствительные глаза, но очки с цветными стёклами я начал носить по другой причине, — признался он неожиданно. — Когда я сильно устаю, особенно под вечер, в сумерках или позднее, я иногда вижу… силуэты, — он немного запнулся, прежде чем продолжить. — Об этом немногие знали, включая, разумеется, Идена. Он-то и посоветовал мне надевать очки, а ещё привил вкус к бхаратским благовониям. На удивление, это и впрямь помогает… Хотя есть у меня подозрение, что Иден давал советы по наущению своей молодой супруги, — неожиданно усмехнулся дядя Рэйвен. — Ноэми была настоящим кладезем суеверий, как ни странно.

Осознание было мгновенным.

Моя мать — её зловещий талант — силуэты, которые видел дядя Рэйвен…

— Валх! — подскочила я, разом леденея. — Простите, вы не осмотритесь вместе со мной в кофейне? Возможно, я сама себя пугаю и выдумываю лишнее…

Но дядя Рэйвен даже не задал ни одного вопроса; он также поднялся, оставляя очки на столе, и сухо кивнул:

— Конечно, идёмте.

…полагаю, он, как и я, понятия не имел, что делать, если мы и впрямь столкнёмся с мёртвым колдуном.

Что дела плохи, стало ясно почти сразу.

На кухне было тихо — слишком тихо для места, где два увлечённых кулинара и гурмана ещё полчаса назад обсуждали рецепты. Признаться, я даже подумала поначалу, что Георг с Миреем и впрямь ушли в тёмную комнату, как и собирались. Но в плите по-прежнему горел огонь; драгоценная книга лежала на столе, раскрытая; Георг дремал, уткнувшись в столешницу лбом, а Мирей откинулся на спинку стула, и голова у него беспомощно запрокинулась, а горло подрагивало.

Мне стало жутко.

— Как будто угорели из-за газа, — негромко произнёс дядя Рэйвен. Быстро оглянулся на меня — и добавил: — Но это невозможно, у вас же тут нет газовых ламп… Хотя гарью пахнет.

Он тронул за плечо сперва одного мужчину, затем другого. Георг просыпался долго, вязнул во сне, словно в болоте. Мирей же напротив подскочил сразу, чудовищно бледный, с испариной на висках, и выпалил что-то на марсовийском. Увидел меня, несколько раз моргнул и произнёс, с отвращением обтирая лицо рукавом:

— Я… я задремал и увидел кошмар, опять коридор и… и… и я несу эту чашку, и…

— Достаточно, — прервала я его, сообразив, о чём речь — о том случае, когда ему, ещё подмастерью, хозяйка дома велела отнести пожилому хозяину отравленный чай. Мирей вылил отраву, но кошмары преследовали его до сих пор. — Умойтесь холодной водой, право, вам тут же полегчает. Тут и впрямь душно.

— Мистер Белкрафт? — тем временем окликнул Георга дядя Рэйвен, вновь притронувшись к его плечу. — Вы в порядке? Где мисс Рич?

— Она не спускалась, — пробормотал Георг. — А меня вдруг сморило, и… — и он с непонятным ужасом обернулся на меня. — Вы в порядке? Что произошло?

— Не знаю, — солгала я с напускным спокойствием, хотя прекрасно знала виновника: Валх. — Надо проверить, как там Мэдди.

Не медля больше, я двинулась к лестнице на второй этаж, придерживая юбки, чтоб не мешались.

— Пахнет гарью, — повторил задумчиво маркиз… и подхватил кувшин с водой, прежде чем направиться следом за мной.

Мы успели вовремя.

В комнатах у Мэдди было решительно нечему гореть. Освещение давно заменили на современное электрическое; тепло по большей части поступало от печей снизу, хотя имелся и отдельный камин. Но иногда — очень редко — она зажигала свечу, если писала письмо и хотела запечатать его сургучом. Собственную печать ей подарила ещё леди Милдред, поощрявшая грамотность и любовь к изящной переписке у маленькой — а тогда, увы, и немой — актрисы…

Помнится, Мэдди говорила что-то о приглашениях на свадьбу.

Кажется, она собиралась поупражняться заранее в каллиграфии.

Возможно, одно из пробных писем ей захотелось запечатать сургучом…

Но первое, что мы увидели, когда маркиз одним сильным и экономным ударом выбил запертую на щеколду дверь — это дым. Святые Небеса, клубы дыма!

Горел ковёр, вернее, пока только тлел; юбки Мэдди тлели тоже, по счастью, слишком влажные по нынешней погоде, чтоб вспыхнуть сразу. Свеча упала со стола, словно скинутая нарочно, и успела уже прогореть полностью, на столе лежали конверты и небольшие листы бумаги, исписанные аккуратным, округлым почерком… А сама Мэдди спала.

Хмурилась во сне; тяжело дышала…

Но не просыпалась.

Дядя Рэйвен, нисколько не изменившись в лице, сорвал с плеч Мэдди шаль и затолкал в кувшин с водой; хорошенько намочил — и накрыл тлеющие юбки, затем ковёр… Это было, без сомнения, намного более действенно, чем просто плескать воду на занимающийся пожар. Одновременно Мирей, белый, как полотно, бросился к окну и распахнул его, чтоб вышел едкий дым, а Георг потряс Мэдди за плечо, чтобы разбудить.

Бесполезно.

На миг мне померещилось, что за спиной у неё — зыбкий силуэт, зловещая тень, оживший фрагмент тумана. Я испугалась; потом разозлилась — и выдохнула-выкрикнула:

— Убирайся отсюда немедленно, ты!..

С губ у меня не слетело ни звука; в то же время я совершенно ясно слышала собственные слова, точно они звучали, нет, они грохотали.

Маркиз отчётливо вздрогнул.

Георг и Мирей не заметили, кажется, ничего…

Но тень исчезла — а Мадлен, моя милая Мадлен наконец очнулась и из последних сил подалась ко мне, обнимая слабыми руками, такими холодными сейчас. По лицу у неё катились слёзы; она дрожала.

«Я уничтожу Валха, — думала я, ощущая одновременно спокойствие и ярость. Снова и снова гладила Мэдди по плечам, по спине, отгоняя видение того давнего, жуткого пожара в театре, едва не погубившего её. — Я уничтожу Валха».

Больше ни о чём в тот момент я думать не могла.

Та ночь была чудовищно долгой.

Я едва-едва запомнила, как мы закрыли кофейню и отправились в особняк на Спэрроу-плейс. Мадлен ехала, разумеется, с нами, в автомобиле дяди Рэйвена; вещи ей помог собрать Рене Мирей — сам перепуганный, измученный, ослабевший, он беспокоился о ней больше, чем о себе, и всё время повторял «сестрёнка» или «сестрица» — «соррет», «соррет».

Меня он тоже назвал «сестрицей» один раз; маркиз заметил это, но ничего не сказал, напротив, взгляд у него смягчился.

Хуже всего, пожалуй, пришлось Георгу — всё же он был уже немолод; руки у него тряслись, а грудь сдавило, как он признался. Ему приснилась миссис Хат, ещё из тех времён, когда она звалась Рози Фолк, а Большое Путешествие вокруг света только-только началось… Вроде бы даже не кошмар, но Георг выглядел совершенно сломленным. Я взяла с него обещание завтра же обратиться к врачу.

— Всё повторяется, опять повторяется, как с леди Милдред, — пробормотал Георг, когда мы расставались; он выглядел постаревшим лет на двадцать разом. — Сны, исчезновения, необъяснимые происшествия… Всё это съело её, да. Заживо съело.

Осознав, что последние слова также относятся к леди Милдред, я ощутила суеверный ужас.

— Что бы ни произошло в прошлом, это не повторится, — ответила я твёрдо и ободряюще сжала руку Георга, сейчас побелевшую и холодную. — Вы не передумали? Может переночуете в особняке?

Но он, увы, отказался; я же, по правде сказать, не имела сил, чтобы настаивать.

Зато с нами остался маркиз.

Это вышло как-то само собой. Наше прибытие — позднее, суматошное — взбаламутило весь особняк. Даже мальчики Андервуд-Черри, давно уже лежавшие в своих кроватях, проснулись и прибежали вниз — узнать, что происходит… А я не могла сказать правду.

«В кофейню проник мёртвый, вернее, не вполне мёртвый колдун» — мало того что звучит странно, так ещё и ничего не объясняет.

Но маркиз — дядя Рэйвен — сумел уладить всё буквально парой слов.

— В «Старом гнезде» случился небольшой пожар, мистер Мирей и мистер Белкрафт пострадали из-за дыма, а мисс Рич едва не погибла. Ей сейчас необходима тишина, отдых и, вероятно, успокоительные капли, — произнёс он и обменялся взглядами с Паолой; та, считав понятные только ей, кажется, знаки, быстро увела детей обратно в спальни, хотя Лиама пришлось тащить едва ли не за ухо. — Хотя сомневаюсь, что леди Виржиния держит успокоительное.

— У меня есть капли, — откликнулся тут же мистер Чемберс; судя по его виду, он не то что не ложился ещё спать, но даже и не помышлял об этом. — Есть от Смитсона, есть «Королевские», а ещё есть «Умиротворяющий Травяной Чай от миссис Грин»…

— Похвальная предусмотрительность для дворецкого, — сдержанно улыбнулся дядя Рэйвен.

— О, скорее, насущная необходимость, раз уж приходится работать на мою племянницу, — елейным голосом возразил Клэр, который до сих пор молчал, только разглядывал меня чересчур внимательно. — Мистер Чемберс, вы ещё здесь?

Дядя Рэйвен сам проверил у Мэдди пульс — она уже не плакала, но всё ещё вздрагивала от каждого прикосновения — и затем отмерил ей нужную дозу лекарства. Он же распорядился о том, чтобы отправить Эллису письмо с изложением случившегося. Очень своевременно; мне самой и в голову не пришло этого сделать, а ведь я хорошо понимала, что порой неведенье может тяжело ранить, особенно если речь идёт об опасности, грозящей тем, кого мы любим… Да и к тому же Мэдди нуждалась в поддержке, и не только моей.

Письмо должны были передать ему утром.

— Что ж, хотя бы он проведёт эту ночь спокойно. Пожалуй, даже немного завидую, — позволил себе невесёлую шутку дядя Рэйвен, и я сразу вспомнила его оговорку о том, что он почти что не отдыхал последние два дня.

И — ощутила укол совести: если б маркиз не стал нас отвозить в особняк на своём автомобиле, если б не остался, чтоб позаботиться о Мэдди…

— Ах, этот взгляд человека, который имел удовольствие лицезреть свою подушку в лучшем случае позавчера, — заметил в сторону Клэр; он исчез некоторое время назад, а теперь опять появился. — Незабываемый в своём роде, да. Я велел подготовить гостевую спальню, к слову, так что если вам угодно…

Маркизу, вероятно, было «угодно», если не сказать больше; он сухо поблагодарил Клэра и, отдав указания сопровождавшему его водителю, немедленно отправился спать. Что же касалось меня, то я не имела решительно никаких сил, чтобы отпустить Мадлен от себя хоть на минуту. Да и она тоже, пожалуй… Мы так и держались за руки почти всё время, и заснула она в моей постели — на удивление быстро, почти сразу. Ко мне же, несмотря на изматывающую, истощительную усталость, сон не шёл. Я долго сидела на краю постели и мелкими глотками пила тёплое молоко с ванилью, которое заботливо принесла Юджиния. На плечах у меня лежала шаль; босые ноги замёрзли — от пола шёл холод, уже не осенний даже, но почти что зимний…

«А ведь днём было тепло», — пронеслось в голове.

— Так и знал, — негромко произнесли у двери. — Вы считаете, что сон вам не нужен, дорогая племянница? Или что без вашего надзора тотчас же случится нечто ужасное?

Клэр стоял на пороге спальни, скрестив руки на груди. В полумраке, издали, облачённый в великоватую домашнюю одежду, он выглядел сейчас необыкновенно юным — скорее, моим ровесником, нежели старшим братом матери.

— Я ни за кем не слежу, и…

— Довольно этой чуши, — поморщился Клэр. Затем подошёл — и забрал у меня чашку, к тому моменту уже опустевшую. — Своим нелепым объяснением маркиз мог обмануть разве что вашего дворецкого. Обыкновенный пожар не напугал бы ни вас, ни эту вашу смелую девицу Мадлен… Спите спокойно. Джул сегодня обещал присмотреть за всеми нами; он, разумеется, не может бодрствовать каждую ночь, но сегодня, поверьте, нам ничего не грозит.

— Но…

— Спите, моё очарование, — и Клэр, улыбнувшись, шутливо ткнул мне пальцев в лоб, словно бы понуждая откинуться на постель. — А если вы не уснёте сию секунду, я велю принести сюда стул, сяду у окна и буду присматривать за вами обеими, пока не рассветёт.

Угрозу свою он, разумеется, немедленно исполнил… а я, засыпая, нет-нет да и поглядывала на чёткий профиль на фоне окна. Там, снаружи, клубился туман. Немного пахло гарью и дымом — вероятно, от волос Мэдди; оглушительно билось сердце — её ли, моё или, может быть, Клэра?..

«Я не одна, — подумалось вдруг. — Я не одна, а значит, смогу одолеть кого угодно».

С этой мыслью я уснула; мне не приснилось ничего — право, хороший знак.

Эллис появился у порога особняка уже после полудня, аккурат к позднему завтраку; измученный, встревоженный и, очевидно, очень голодный — словом, совершенно неотразимый.

— Я получил письмо около восьми утра, — сообщил он настолько виновато, что даже у маркиза стало сочувственное лицо; и только Клэр по обыкновению закатил глаза. — Но посчитал, что немедленно заявиться к вам и всех перебудить будет бесчеловечно… — Запнувшись, он снял кепи и приложил его к груди. А затем продолжил чуть более бодро: — Но зато я успел опросить возможных свидетелей близ кофейни. Увы, никто ничего подозрительного не заметил. Незадолго до… до пожара на Гарден-стрит остановился подозрительный экипаж, но, увы, это всего лишь богатая вдова спешила на свидание к молодому любовнику. Они, бедняжки, так всполошились, когда я к ним нагрянул, что, честно признаться, я даже устыдился своей бесцеремонности.

— Это вы-то? — не выдержал Клэр. И добавил, раздражённо цокнув языком: — И не стойте у дверей, как провинциальный лакей. Впечатлительных детей и старых ханжей тут нет, так что обнимите уже скорее свою прелестную невесту, пока она не расплакалась от избытка чувств.

Он ещё не договорил, когда Мэдди бросилась к Эллису на шею. Возможно, и поцеловала его; я не видела, потому что была чрезвычайно занята бараньим филе под белым соусом и крокетами у себя на тарелке. Право, какой аппетит разыгрывается, если хорошенько отдохнуть и чуть подольше поспать!

Вскоре принесли ещё тарелки и приборы, и Эллис присоединился к нам за трапезой, воздав честь и овощным крокетам, и ветчине, и даже палтусу в кляре, приготовленному по особому рецепту для дяди Рэйвена. Мэдди сидела рядом и впервые со вчерашнего вечера выглядела совершенно спокойной… Дети сейчас занимались аксонской историей под чутким надзором Юджинии — она с нетерпением ждала этого урока, ибо настало время наконец обратиться к славным деяниям и непростой судьбе Королевы-Невесты. Паола же получила редкую возможность позавтракать — или уже пообедать, учитывая ранний подъём — без необходимости заниматься воспитанием своих подопечных.

Эллис и Мадлен, дядя Рэйвен, Паола, Клэр…

— О, дорогая племянница, у вас сейчас такое одухотворённое лицо… Уж не собираетесь ли вы сказать нечто сентиментальное? — вкрадчиво произнёс Клэр, точно подслушав мои мысли. — Умоляю, промолчите. Вам потом будет стыдно, а всем нам неловко.

— Циничные замечания крайне неубедительно звучат из уст человека, который всю ночь не смыкал глаз, охраняя наш покой, — заметил дядя Рэйвен, взглянув на него поверх синих стёклышек очков.

— Я и сейчас его храню, — с достоинством отозвался Клэр. — Потому что сентиментальный порыв пройдёт, а воспоминания останутся.

— К слову, о порывах, — отвлёкся Эллис от ветчины и от булочек, которыми его угощала Мэдди, щедро смазывая их маслом. — Дорогой друг, вы будете присутствовать на нашей свадьбе как гость со стороны жениха или гость со стороны невесты? Мы с Мадлен немного разошлись во мнениях на этот счёт.

— Я не говорил, что вообще пойду… — начал было Клэр и осёкся. — Нет, нет, не смотрите на меня так! Вы слишком сияете, и после бессонной ночи это слепит глаза.

Словно сговорившись, за завтраком мы не упоминали ни о Валхе, ни о вчерашнем происшествии вообще. Пожалуй, нам всем нужна была передышка… Но когда Эллис прощался, то подозвал меня и очень серьёзно произнёс:

— Если у вас появится хоть малейший шанс избавиться от Валха, и вам понадобится помощь любого рода, то я к вашим услугам. Я и прежде обещал вам помощь… Но тогда я ещё не желал уничтожить его всем сердцем. Что угодно, Виржиния, — мрачно повторил он. — Я готов спуститься под землю или пойти на преступление… Руку или ногу готов отдать!

— Не вздумайте, они понадобятся Мэдди, — полушутя ответила я. И, помолчав, добавила: — Попробую последовать вашему совету и попросить об услуге графа Ллойда. Но во сне это делать опасно; боюсь, что Валх не упустит шанса подловить меня там, где он силён… Леди Чиртон обещала пригласить меня в «Клуб дубовой бочки» снова, но пока не появляется в кофейне. А даже если она и сдержит слово, то попасть в комнату, где погиб граф, и пробыть там достаточно, чтоб договориться с ним, будет затруднительно. Возможно, мне понадобится ваша помощь.

— Только скажите, — пообещал Эллис, надевая кепи; взгляд у него был сумрачный. — А я пока постараюсь продвинуться в расследовании; чем раньше мы найдём убийцу графа и потерянные документы, тем лучше.

На том мы и расстались.

Леди Чиртон не заглядывала в «Старое гнездо» несколько дней. Я же сама не писала ей, поскольку боялась выдать свой излишний интерес к клубу… Хотелось, чтоб всё вышло естественно.

Так или иначе, время в ожидании не тянулось, а летело. Во многом из-за переполоха вокруг пожара в кофейне: Рене Мирей, увы, совершенно не умел помалкивать, а потому уже на следующий день все желающие, а также нежелающие и совершенно равнодушные были подробно осведомлены об «ужасном происшествии», которое едва не унесло жизнь Мэдди. О своих кошмарных снах Мирей поведал тоже, щедро перемежая рассказ восклицаниями вроде «мон дьё» и трагическими вздохами. Сперва я рассердилась и собиралась сделать ему замечание, но потом поняла, что это просто его способ изживать страхи и горе.

А если страх уходит, то Валху не за что зацепиться.

Внимательней всех прочих к россказням Мирея прислушивалась, как ни странно, Дженнет Блэк. Она совершенно серьёзно соглашалась с тем, что, скажем, со второго этажа до сих пор веет «смертельным ужасом» и «предчувствием погибели», а в тумане за окнами ясно видела «зловещую тень».

— Отец недавно опубликовал крупную статью от заслуживающего доверия учёного в «Парапсихическом», — бесцветным голосом сообщила она, доверительно придвинувшись к Мирею. — Там есть и изображение мистических знаков, способных выявить зло. Выявленное зло бежит с позором! Стоит ли мне побежать за журналом прямо сейчас?

Мирей, ко всем юным девицам относящийся, как к своим младшим сёстрам, уверил её, что не стоит так утруждаться. «Парапсихическое» мисс Блэк принесла назавтра; вместе с приятельницами из «Клуба странных леди» она аккуратно вырезала из страницы с «мистическими знаками» нечто вроде круга с щелью посередине и потом с час бродила по кофейне, разглядывая всё через эту щель. Бесстрашная компания исследовательниц во главе с мисс Блэк даже поднялась наверх — право, не уступить их горячим просьбам мог только самый чёрствый человек, а у Мэдди было доброе сердце — и осмотрела комнату, где произошёл пожар.

Пятно на ковре, который не успели ещё заменить, произвело подавляющее впечатление.

— Ага! — вдруг воскликнула Дженнет Блэк. — Кажется, сюда явился мертвец… или не мертвец, а просто злой дух? — нахмурилась она.

Это было так неожиданно точно, что я вздрогнула, но нашла в себе силы отшутиться:

— Скажите ещё, что сама смерть.

— И она тоже, — без улыбки подтвердила мисс Блэк. — Но позже. Как жаль, что они разминулись… Какой прелестный цветок! — добавила она живо, заметив на столе лилию, сложенную из бумаги.

Мэдди скромно призналась, что цветок сделала она — и, к счастью, с этих пор вырезанные из журнала мистические знаки были позабыты, вся компания переместилась обратно в зал кофейни. А разговоры сосредоточились на рукоделии, красоте и, что не удивительно, подготовке к свадьбе.

Меня такой оборот вполне устраивал.

Постепенно разговоры о пожаре утихли. Ковёр в комнате у Мэдди заменили, и новый выглядел даже лучше прежнего: нежный, бело-голубой, он точно делал помещение светлее. Его когда-то преподнесли в подарок леди Милдред, уж не помню, по какому поводу; кажется, один торговец кофе с Чёрного Континента вскоре после знаменитого кругосветного путешествия пытался заручиться её поддержкой… Так или иначе, ковёр пылился вместе со многими другими подарками все эти долгие годы, за исключением коротких эпизодов, когда прислуга доставала его, чтобы почистить.

Что ж, по крайней мере, теперь в комнате не пахло гарью.

Когда леди Чиртон наконец посетила «Старое гнездо», о происшествии никто уже и не вспоминал, кроме разве что впечатлительного Мирея. Пока она с супругом наслаждалась своим кофе с розмарином, я раздумывала, как бы ненавязчиво напроситься в «Клуб дубовой бочки» снова… Но, как всегда бывает в подобных случаях, ни одна из идей не пригодилась.

— Леди Виржиния, мне, право, неловко вас обременять, но мои подруги настаивают, чтобы вы обязательно заглянули к нам через три дня! — с непривычной для неё живостью обратилась ко мне леди Чиртон и даже взяла меня за руку, заглядывая в глаза. — Я имею в виду наш клуб. Представьте себе, кузен леди Уоррингтон… он, к слову, археолог, совсем ещё юноша, но наукой буквально одержим… так вот, её кузен привёз из путешествия в Альравию переносную жаровню с песком для приготовления кофе. Затем он снова уехал, на сей раз в Эльду, и вернётся не раньше середины зимы. А леди Уоррингтон теперь одержима мыслью, что вы покажете, как пользоваться этой жаровней! — и она сделала шаг назад, выпуская наконец мою руку; ресницы дрогнули, взгляд больших серых глаз, излом бровей — всё выражало огорчение и неловкость. — Полагаю, это оттого, что новые люди у нас появляются нечасто, и в основном они… полезные, — добавила она совсем тихо, так, что за гомоном в кофейне можно было бы её и не услышать. — А ваш визит изрядно развеял скуку. Она просила меня пригласить вас ещё в прошлый раз, но я не проявила настойчивости… Теперь леди Уоррингтон, как видите, изобретает предлоги. Хоть о кофе вы и знаете больше, чем любая из нас, но принуждать вас к тому, чтобы…

— Ни слова больше, прошу вас! — прервала я её излияния, с трудом удерживая смех. Если б леди Абигейл, к примеру, заполучила жаровню и не знала, что с ней делать, то нисколько не сомневалась бы, обращаться ко мне или нет. И, разумеется, даже не подумала бы, подобает это леди или нет! Но мы подруги, а леди Чиртон… — Вы ведь не откажетесь на несколько минут пройти со мной на кухню? А вам, боюсь, придётся немного поскучать тут с газетой, — виновато обернулась я к её супругу.

Манеры у лорда Чиртона были безупречными, а потому он, разумеется, уверил меня, что прекрасно проведёт время и в одиночестве, и это не стоит ни малейшего беспокойства, ни малейшего.

На кухне же я открыла стенной шкаф и подозвала леди Чиртон, чтоб та заглянула внутрь.

На четвёртой полке красовалась аккуратная жаровня.

— И ещё две хранятся в особняке, — пояснила я с улыбкой. — Одна слишком большая, чтобы с удобством пользоваться ею тут, а другая — наоборот, маленькая и неустойчивая, хотя и богато украшенная… Леди Милдред считала, что приготовление кофе на жаровне дисциплинирует ум и усмиряет тревоги. Этому она научила и меня. Скажите, вы всё ещё думаете, что предложение леди Уоррингтон может показаться мне оскорбительным или недостойным? Уж поверьте, не более, чем просьба показать, как вышивают салфетки альбийской «белой гладью»… к слову, как раз вышивка мне совершенно не даётся.

В итоге мы вернулись в зал, уже договорившись о визите в клуб; оставалось лишь сообщить Эллису день и точное время — и надеяться, что он придумает, как мне остаться с призраком наедине.

Ближе к вечеру заморосил мелкий дождь. Кофейня рано опустела; да и на меня, признаться, навалилась сонливость, такая сильная, что впору заподозрить колдовство. Так как Мэдди по-прежнему жила в особняке на Спэрроу-плейс, мы вскоре отправились туда вместе, оставив «Старое гнездо» на Георга — Мирей тоже уже уехал, сославшись на головную боль. За ужином то и дело мерещился островато-свежий запах, такой слабый, что сперва не получалось его опознать.

«Новые приправы? — В голове крутилось воспоминание; что-то очень знакомое, приятное. — Или духи Клэра? Он иногда орошает парфюмом свои перчатки довольно щедро».

Лимонные корочки, смятая трава на весеннем лугу…

«Вербена!» — осознала я вдруг.

И улыбнулась.

Кажется, Лайзо снова звал меня на свидание, так, как умел только он.

— Вижу, вы задумались о чём-то очень приятном, дорогая племянница, — вкрадчиво заметил Клэр.

— Об ароматах, — ответила я почти честно. И добавила невинно: — Какие духи нравятся вам, дядя? Держу пари, что-то очень сладкое. Если б существовали духи с ароматом карамели, мёда и зефира, наверняка вы бы выбрали их.

— Как же плохо вы меня знаете, — с притворным огорчением покачал он головой. — Совершенно мимо.

— Сахар? Мармелад?

— Разве сахар вообще пахнет?

— Сливочный крем? Патока?

— О, умолкните, ещё немного — и у меня слипнутся уши.

— Что ж, тогда у меня остаётся только одно предположение. Уксус?

Услышав это, Мэдди беззвучно рассмеялась, и даже у Паолы дрогнули уголки губ. Клэр же состроил настолько кислое выражение лица, насколько вообще было возможно; казалось, что ещё немного, и в моей чашке с какао свернётся молоко…

Но уже после ужина, когда я собралась подниматься в спальню, он неожиданно остановил меня и тихо произнёс:

— Сумерки после дождя.

— Что?..

Я, признаться, несколько растерялась.

— У Элизабет были духи, которые пахли одновременно фиалками, влажной листвой и нежной сердцевиной цветка ириса, той лёгкой жёлтой пыльцой, горьковатой и сладкой, — так же непонятно продолжил он. — Она считала, что это аромат весеннего вечера, когда тёплый дождь только что прошёл, и сад дышит покоем. Когда Элизабет умерла, ей было чуть больше тридцати, а мне около семнадцати; мы были женаты всего год или вроде того. Никто не верил, что я любил её, а не её состояние — которое, напомню, досталось брату Элизабет. А я… каждый вечер я клал в изголовье постели платок, который пах теми самыми духами; так можно было вообразить, что Элизабет всё ещё рядом.

На мгновение я ощутила себя бестактной грубиянкой; признаюсь, мне всегда казалось, что «безутешным вдовцом» Клэр себя называет только для того, чтобы отвадить чересчур пылких поклонниц.

За всем этим как-то забывалось, что он тоже способен… любить, скорбеть?

— Дядя, простите, я…

— Я сказал это не для того, чтоб вас уязвить, — ворчливо откликнулся он, отступая в сторону. Дядин домашний наряд, серый с голубым, сейчас вовсе не выглядел вычурным, наоборот, слишком простым и светлым — и делал его каким-то беззащитным, пожалуй. — Просто вдруг захотел рассказать вам это. Мальчики ещё слишком малы, чтоб слушать и понимать, а меня иногда одолевает разговорчивость. Полагаю, возраст. Доброй ночи, дорогая племянница.

— Доброй ночи, — растерянно откликнулась я.

…А в спальне у меня пахло вербеной — и ещё немного порохом.

Гораздо сильнее, чем можно было бы списать на разыгравшееся воображение.

А в спальне у меня пахло вербеной — и ещё немного порохом.

Гораздо сильнее, чем можно было бы списать на разыгравшееся воображение.

…всюду шорохи, шорохи и тени.

Это идёт дождь — сплошной шелестящей стеной, но он снаружи, отсекает внешний мир; остаются лишь старые камни, сырость, летучие мыши под потолком, свечи и зеркала. Много зеркал; они повсюду, некоторые помутневшие, в пятнах, есть даже разбитые… Свечи тоже разные: витые, куцые, тонкие и высокие. Пламя трепещет на сквозняке, порождая призраков.

Один из этих призраков — я сама.

Лайзо тоже тут. Он странно одет — штаны, похожие на альравские шаровары, только тёмные, алая рубашка, широкий пояс, обмотанный вокруг талии несколько раз, короткий плащ-накидка в чёрно-серую клетку. Но на сей раз хотя бы выбрит, и мне это нравится.

Лицо у него усталое; глаза пылают зелёным огнём, и сияние сбивает с толку, мешает считать выражение — он расстроен, опасается чего-то или наоборот, рад?

— Виржиния, — говорит он. — Ты здесь.

— Ты ведь позвал.

Он улыбается.

Размышляю, стоит ли рассказать о Валхе, но прежде чем произношу хоть слово, Лайзо говорит сам:

— Мы все живы… Удивительно звучит, да? Не верилось до последнего, — он коротко усмехается и каким-то беспомощным жестом проводит себе по волосам, будто паутину снимает. — Этот «жёлтый туман» пахнет чесноком. Мне сначала это показалось забавным, тем более что убивает он не сразу… И даже не сразу причиняет боль. Он ползёт по земле, заливает окопы… Если подняться повыше, то можно спастись. Мне не удалось сорвать атаку, верней, не удалось предотвратить её полностью. Мы с моими ребятами пробрались в лагерь алманцев и избавились от мин, отравленных, что ли, не знаю, как и сказать… В них была маслянистая жидкость, а из неё-то и получался «жёлтый туман». Мины теперь на дне болота, глубоко-глубоко, уж я-то попросил, чтоб их затянуло на самое дно… Но не все. Нас всё-таки застигли, прямо там, в лагере. Мы побежали — прямо по болоту, иначе было никак… А алманский командир как взбесился — и приказал оставшимися минами обстрелять наши позиции. Их, мин, всего-то было две… Но по одну сторону — наши; по другую — алманцы, как ни крути, а тоже люди, и многие-то и не знают, зачем они там; а в третьей стороне — деревня, и хоть война, а над трубами дымки курятся, кто-то хлеб печёт… А в четвёртой — мы сидим посреди болота. И ветер мне в ухо шепчет: эй, колдун, куда мне подуть?

Он рассказывает — и я вижу это как наяву. Измождённые лица; мундиры, цветов которых уже не различить; прохудившиеся ботинки, огрубевшие руки… Полевые госпитали; солдаты, отдыхающие, когда только можно; маленькую деревню, белёные подоконники, старые яблони — и людей, закрывающих глаза на войну, пока им позволяют, пока она не стучится в двери.

— И что ты сказал? — спрашиваю тихо.

— А я сказал: дуй, приятель, вверх.

Дождь за стенами башни — а теперь я почти уверена в том, что мы в башне, старой, разрушенной, на самом верху — становится сильнее. Шелест его перекрывает все прочие звуки; некоторые свечи гаснут.

Тени подступают к зеркалам.

— И никто не погиб?

— Только птицы, — качает Лайзо головой; взгляд у него меркнет. — Больше в небе никого.

Я опускаюсь на камень рядом с ним, невесомая, почти бесплотная. Мои печали и невзгоды кажутся теперь надуманными и легковесными. Личное горе всегда выглядит недостойным упоминания в сравнении с бедствием, способным унести множество жизней…

А потом я вспоминаю Мэдди, её дрожащие руки и лицо, мокрое от слёз.

И тоже начинаю говорить.

Лайзо выслушивает внимательно, хмурится. Моя история не нравится ему; когда я договариваю, лопается одно из зеркал — из глубины мутной поверхности проступает трещина с тем особенным щелчком, какой издаёт осколок льда, если бросить его в тёплую воду.

— Если бы Валх пытался убить кого-то из вас, то действовал бы иначе, — произносит он наконец. — Куда надёжней подослать сомнамбулу с револьвером.

Рассеянно киваю. Это правда. Моих родителей Валх погубил руками несчастной, сломленной женщины, Элси Тиллер, а ко мне ближе всего подобрался через безумного парикмахера. Уронить свечу на отсыревший ковёр — не слишком-то верный способ, тем более что я всё ещё была в кофейне, и к тому же не одна…

— Он хочет меня… запугать?

— Сломить, — соглашается Лайзо задумчиво, и лицо у него мертвеет, становится жестоким, точно он пытается поставить себя на место Валха, рассуждать и чувствовать так же. — Измучить ожиданием удара, ослабить… Но это не значит, что он не способен ни на что иное. И снова повторю: будь осторожнее; не уповай всецело на свои силы, ты их предела не знаешь, а он свои пределы изучал столетиями.

Прикрываю глаза, размышляя.

Леди Милдред могла нести на своих плечах, кажется, целый мир, но Валх изувечил и её. Отнял по очереди близких — всех, до кого смог дотянуться, медленно, жестоко. До последнего леди Милдред сохраняла ясный рассудок, так и не превратившись в марионетку Валха, чего он страстно желал. Но то страдание, которое она испытывала, переплавилось в болезнь, а болезнь пожрала её изнутри.

И вот теперь он кружит надо мной чёрной тенью, выискивает слабые места… Ищет способ сломать мою волю, превратить меня в свою служанку вместо Абени.

Ведь Абени стареет; она не бессмертна.

— Я буду осторожной, — обещаю негромко. И добавляю: — Он меня боится.

— Тем хуже, — отвечает Лайзо. — Потому что осторожным будет и он. И безжалостным.

Ещё одно зеркало трескается; кажется, моё время здесь истекает. Мы молчим; наши руки рядом, но не соприкасаются, и я не уверена, что вообще смогу дотронуться до него, если захочу…

Мои пальцы прозрачные, как стекло.

— Мать… мама не сердится? — спрашивает вдруг Лайзо, не глядя на меня.

Она плачет; ей больно.

Но ему я об этом, конечно, сказать на могу.

— Нет, не сердится, — улыбаюсь я мягко. — Но скучает. Твой подарок ей понравился.

— Хорошо, — эхом откликается Лайзо. — Если будет беда, иди к ней. Уж сделать простой оберег или сплести ловец снов ей по силам… Жаль, что я не могу быть сейчас рядом с тобой, — вырывается у него.

Я вспоминаю смертоносный туман, и две армии, и деревню, и дымки над трубами.

Всё-таки никто не погиб.

Чудо.

— Значит, ты нужен здесь, — говорю мягко и склоняюсь к его губам.

Он тянется навстречу…

И тут лопается ещё одно зеркало — и вместе с ним трещина рассекает башню.

Я очнулась за миг до поцелуя. Щёки у меня горели; на улице моросило, и воздух был таким влажным, что простыни и одеяла отсырели тоже.

— Возвращайся скорее, — прошептала я, утыкаясь лицом в подушку, чтобы согнать румянец. — Возвращайся, пожалуйста, живым…

По счастью, от неподобающих чувств не осталось и следа к тому времени, когда надо было спускаться к завтраку. По крайней мере, Клэр ничего не сказал. А может, он сам испытывал смущение после своей нечаянной исповеди накануне…

«А может, ему просто привычнее спать до полудня, — пронеслось в голове. — Он ведь даже говорил, что по утрам всегда пребывает в дурном расположении духа. И всё-таки встаёт пораньше, чтобы позавтракать вместе с нами».

Клэр украдкой зевнул, видимо, не удержавшись; я притворилась, что ничего не заметила.

Мы с Мэдди прибыли в кофейню за час до открытия, но в зале нас уже ожидал Эллис — как всегда, полный кипучей энергии… и немного голодный, несмотря на солидную порцию пирога, от которого к нашему приходу остались лишь крошки и корочки.

— Виржиния! У меня новости, одновременно хорошие и дурные. И у вас, похоже, тоже что-то есть, — и он взмахнул сложенной вчетверо запиской, той самой, что я отослала ему после разговора с леди Чиртон. — Я чудовищно тороплюсь, но побуду здесь ровно столько, сколько нужно, чтоб всё обговорить… Но сначала идите и выбраните вашего повара.

— Мистера Мирея? — встревожилась я. — Зачем? Он снова затевал с вами ссору?

Эллис закатил глаза:

— Хуже. Он не замечал, как я затеваю с ним ссору! Так что отругайте его для тонуса, ему полезно. Некоторые люди совершенно невыносимы, тем и ценны, а стоит им исправиться — и пиши пропало… И, если уж вы идёте на кухню, то не спросите ли мистера Белкрафта о кофе, который он мне обещал?

Полагаю, это был лишь предлог, чтоб остаться ненадолго с Мэдди наедине. Но я и так собиралась заглянуть на кухню, чтобы поприветствовать Георга. И Рене Мирея, разумеется, тоже; он не выглядел настолько подавленным, каким живописал его Эллис, но всё-таки держался чуть тише и скромнее обычного.

— Осенью никому не избежать хандры, а от тумана болит голова. В такие минуты я скучаю по дому, да! — ответил Мирей, как мне почудилось, не вполне искренне, когда я осведомилась о его здоровье. — Пустяки.

— Вам не снятся дурные сны? — осторожно поинтересовалась я.

— Не дурней, чем обычно… Но, ах, ваша забота согревает мою одинокую душу! — произнёс он, прижимая руку к груди.

Рука была испачкана в какао-пудре; на белой ткани остался коричневатый отпечаток, словно подсохшая кровь, прямо напротив сердца, и я с трудом подавила дрожь.

Георг же держался куда спокойней, чем несколько дней назад. О происшествии в кофейне он уже почти не заговаривал, точно усилием воли спрятав воспоминание в самый пыльный и дальний сундук. Зато ворчать стал, как и прежде, если не больше… Забрав у него кофе для Эллиса и для себя, я вернулась в зал.

— У меня попытались украсть посылку, которую граф Ллойд якобы приказал отправить ему перед смертью, — без предисловий сообщил детектив. Взгляд у него сиял торжеством. — И знаете что, Виржиния? Мы поймали их! Вернее, его. Увы, трофейного пленника пришлось передать «осам», но, вынужден признать, в осином гнезде ему и самое место. Маркиз предполагает, что между ним и тем неудачником-убийцей, который стрелял в мисс Белл, есть связь. Осталось только понять какая…

— Алманский след?

— О, его сейчас находят везде, — откликнулся Эллис саркастически, немного напомнив Клэра. — Даже и не представлял, какая Алмания, оказывается, могущественная и вездесущая держава, пока не началась война! Так что я бы не стал всё ставить на это предположение… Но, возможно, вы и правы. А что у вас за новости?

Вкратце я пересказала наш разговор с леди Чиртон. Детектив ничуть не удивился — он только того и ждал.

— Загвоздка лишь в том, как заполучить комнату с призраком хотя бы на полчаса — и без посторонних, конечно, — подытожила я.

Он задумался.

— Есть несколько идей… Попробуйте задержаться там хотя бы до семи вечера: за три-четыре часа я, разумеется, что-нибудь устрою. Да, и в любом случае сделайте вид, что совершенно не ожидали меня там увидеть! Прислуге ни к чему знать, что мы действуем сообща.

— Могу и вовсе притвориться, что мы не знакомы, но о нашей дружбе, боюсь, газеты трубили в своё время слишком громко.

— А, люди там слишком заняты, чтобы читать газеты, — отмахнулся Эллис. И тут же нахмурился: — Но, безусловно, у них всегда найдётся время посплетничать с кем-то, кто в курсе всех новостей… Кто-то очень умело распускает сплетни в клубе, как я уже упоминал: каждый раз, когда я возвращаюсь, показания немного отличаются, и вот никто теперь и вовсе не помнит правды. Чрезвычайно удобно для преступника, неудобно для меня, — вздохнул он. И глянул исподлобья: — Что ж, будем надеяться, что призрак на сей раз окажется более сговорчивым — и, если не вспомнит подробностей своей смерти, то хотя бы не откажется заключить с вами союз.

«И что этот союз не будет нам во вред», — подумала я.

Но вслух просто согласилась; достаточно и моих сомнений, не стоит смущать ещё и Эллиса.

…Два дня пролетело незаметно, и вот подошло время снова навестить «Клуб дубовой бочки».

Для визита я выбрала скромное тёмно-зелёное платье с коричневой отделкой и коричневый же с зелёным жакет — с удобными узкими рукавами без кружев и оборок. Главным образом потому что опасалась перепачкаться или подпалить себе наряд, разбираясь с жаровней. Кто знает, что за диковинку привёз кузен леди Уоррингтон?

Но всё оказалось не так страшно.

Самую тяжёлую и грязную часть работы на себя взяла горничная — высокая, мосластая, с жилистым лицом; её тёмные волосы на ярком свету отливали рыжиной, а глаза были светло-карие, в желтизну. Когда дворецкий привёл горничную, то обратился к ней «мисс Смит», и эта фамилия показалась мне даже не знакомой, а значимой…

А потом я вспомнила.

Ну, конечно, Фрида Смит — та самая служанка с алманским именем, у которой украли нижние юбки в тот день, когда графа Ллойда застрелил таинственный убийца; и это она потом отстирывала со своей одежды кровавые пятна. Эллис рассказывал о ней, а ещё упоминал, что подозревает её в убийстве.

Верней, считает, что она имела возможность убить.

Не вполне то же самое, разумеется, но всё же вряд ли вы будете чувствовать себя так же непринуждённо, как с обычной служанкой, с особой, способной выпустить в человека несколько пуль с расстояния в пару шагов.

— …вот сюда ещё угля, мисс Смит, пожалуйста. Нам нужно, чтобы песок прогрелся везде одинаково — и довольно сильно, — вслух произнесла я, не подав виду, что поняла, кто эта женщина. — Благодарю, вы очень мне помогли. Можете пока отдохнуть.

Про себя я отметила, что надо бы потом спросить леди Чиртон, принято ли оставлять здесь прислуге на чай. Мисс Смит, вне зависимости от того, какие тайны она скрывала, заслуживала поощрения: с жаровней она управилась быстро и ловко, и теперь мне только и оставалось, что отмерить нужные пропорции воды и кофе — и погрузить медную турку в песок.

Леди Уоррингтон и другие дамы, к слову, оценили развлечение по достоинству. Им, похоже, не хватало свежих впечатлений: досуг в клубе был весьма однообразным и сводился к разговорам и чаепитиям. В большом мире эти безупречные леди также держали себя в строгих рамках. И неудивительно, ведь любая излишняя вольность могла привести к краху политической карьеры супруга!

Жестокое правило жестокого мира.

Разумеется, оно нисколько не касается тех людей, которые уже обладают властью — только тех, кто к ней стремится.

— …и вот кофе готов. Кто желает попробовать первым? — с улыбкой обернулась я, разлив напиток по крошечным чашкам, которые по договорённости с леди Чиртон доставили сюда из «Старого гнезда» ещё накануне.

Повисла пауза.

— Но разве не говорят, что кофе больше подходит мужчинам, а женщин делает чересчур беспокойными и вызывает бурление в рассудке? — с сомнением спросила белокурая красавица с жеманными манерами. Её звали Мари-Виктуар, леди Мари-Виктуар — неудивительно, что в прошлый раз я никак не могла запомнить её имя. — И разве не делает он женщин чересчур мужеподобными?

— Нисколько, но с непривычки может участиться сердцебиение, — решительно отвергла я теорию; хотелось рассмеяться, но это, разумеется, было бы невежливо. — Точно так же, как и от крепкого чая. Предаваться излишествам, разумеется, не стоит, и если раньше вы не пили кофе, то лучше ограничиться одной маленькой чашкой или выпить потом воды.

— Тогда я первая попробую, — вызвалась леди Уоррингтон, заворожённо глядя на крошечную чашку. — Мими, принеси, — обернулась она к одной из двух горничных, которые сегодня сопровождали её; насколько я поняла, они сейчас не столько прислуживали, сколько запоминали, как делать кофе, чтобы потом готовить его дома.

…всегда какое-то особое удовольствие в том, чтобы наблюдать, как кто-то впервые пробует кофе. Как расширяются зрачки; как брови выгибаются, и появляется румянец. Для некоторых вкус слишком горький, для других — сладкий, и мало тех, кто сразу может оценить его по достоинству. Мне тоже поначалу сам кофе казался неприятным, в отличие от запаха.

Но ни спутать его с чем-то, ни забыть невозможно.

Леди Уоррингтон, вероятно, вообразила себе совершенно иной вкус, а потому едва не пролила кофе на свои голубые юбки, когда пригубила из чашки. Но затем либо распробовала напиток, либо просто совладала с собой и сделала вид, что наслаждается им… Думаю, что ей бы больше подошёл кофе со сливками, больше похожий на десерт и не такой крепкий, но мы, увы, были не в «Старом гнезде».

— Весьма недурно, — кивнула она наконец. — И альравцы пьют его именно так?

— О, рецепты у них разные. Кофе делают с кардамоном или с шафраном, могут добавить гвоздику или корицу. Крепкий кофе без сахара — для сильных духом людей, как там считают…

Я делала ровно то, чего от меня ожидали: расписывала диковинные рецепты, вспоминала истории, которые ещё леди Милдред привезла из своего путешествия, и те, которые рассказывал Георг. Словом, развлекала публику — почти как в «Старом гнезде», но только здесь мне была отведена роль не хозяйки, а циркачки, пожалуй. Не акт гостеприимства, но представление… Странно, конечно, но кофе есть кофе.

Альравская жаровня, привезённая кузеном-археологом леди Уоррингтон, оказалась массивней, чем те, что хранились у меня в особняке. Она требовала больше угля, дольше нагревалась, но и остывала также небыстро; в округлой ёмкости с песком, довольно глубокой, могли бы разместиться три турки, но принесли сюда, конечно, только одну. Пока я забавляла милых леди рассказами и фокусами, время текло незаметно; признаться, обещание Эллиса едва не вылетело у меня из головы, и я вздрогнула, услышав в отдалении, за дверью, знакомый голос.

— …только загляну на мгновение и никого не побеспокою, мистер Гибсон. Всё во имя правосудия!

В следующую же секунду створки распахнулись, и детектив появился на пороге.

Мистер Гибсон, немного растерявший свою невозмутимость, раскрасневшийся и с повлажневшим лицом, стоял рядом, явно не понимая, что делать и как поступить. Невольно я посочувствовала ему: когда Эллис чего-то хочет, остановить его невозможно.

Все взгляды обратились к нему. Он же улыбнулся — надо признать, обворожительно — и воскликнул:

— О, так вот откуда пахнет кофе! Так и знал, что мне не померещилось. Не откажусь от чашки, если это возможно — крайне тяжёлый день… Леди Виржиния! Какая неожиданность — увидеть вас здесь! Если кофе тут — ваших рук дело, то я просто обязан его попробовать.

— И не надейтесь после того, как вы почти забыли дорогу в «Старое гнездо»! — с притворной суровостью ответила я. О репликах мы договорились заранее, верней, наметили эскиз, а дальше решили положиться на импровизацию. — Вам нет оправдания.

— У меня их сотня! Как и сотня дел…

Мне уже случалось раньше представлять Эллиса особам, несколько предвзятым к нему, к «гусям» и к людям простого происхождения в целом. Так что монолог был выразителен и не раз отрепетирован: «Вот мистер Норманн, которому я обязана жизнью, вы, вероятно, слышали об этом леденящем душу случае около двух лет назад…»

Изложив изрядно приукрашенные обстоятельства нашего знакомства, я сообщила, что он вхож в круг самой герцогини Дагвортской и сослужил хорошую службу Его Величеству, раскрыв заговор на балу-маскараде в честь Сошествия. Потом намекнула, что Эллису покровительствует маркиз Рокпорт, что было отчасти правдой, и рассказала трогательную историю о том, как мы вместе помогли разоблачить злодея и воссоединиться любящим сердцам, мисс Дюмон и мистеру Уэсту… Эллис вставлял там и тут остроумные замечания, и вскоре, разумеется, совершенно околдовал местное общество.

Особенно малышку Друмми: собачка ластилась к нему и виляла хвостом так быстро, что впору было забеспокоиться — не отвалится ли?

Осушив две чашки кофе, Эллис перешёл наконец к делу.

— Встретить тут вас было полнейшей неожиданностью, но в то же время и большой удачей, — обернулся он ко мне, изящно завершив небольшой диалог с леди Уоррингтон, принявшей его весьма благосклонно. — Неловко напоминать вам после того, как я и впрямь позабыл дорогу в «Старое гнездо», однако мне по-прежнему требуется — для дела величайшей важности, разумеется, от которого зависят многие судьбы — описание той никконской традиции, о которой я упоминал…

Я изобразила замешательство, а затем озарение:

— Ах, той самой! Конечно же, я нашла нужные сведения в дневнике леди Милдред, и даже набросала краткие заметки, но, увы, они остались в особняке на Спэрроу-плейс. Впрочем, если вопрос не терпит промедления, я готова по памяти воспроизвести эти заметки, если только мне предоставят набор для письма и тихое, уединённое место, чтобы подумать.

Эллис широко улыбнулся:

— Что ж, такое место здесь, конечно, есть.

И не прошло и минуты, как я, сердечно извинившись перед присутствующими за вынужденную отлучку, уже направлялась к кабинету, где обитал призрак графа Ллойда. Меня сопровождала горничная, мисс Смит, и она же несла всё необходимое для письма. Эллис остался в комнате с жаровней, чтобы развлечь в моё отсутствие леди Уоррингтон «парой занятных историй, пока не вернётся леди Виржиния, и тем самым искупить вину», как он выразился.

Идти было довольно долго; я так сосредоточилась на мыслях о предстоящей встрече с мертвецом, что вздрогнула от неожиданности, когда со мной заговорила горничная.

— Я про вас читала в газете и знаю, кто вы, — сказала вдруг она и ускорила шаг, чтобы поравняться со мной. Подобное поведение считалось, разумеется, недопустимым, но на лице у неё не было ни малейших следов раскаяния — или сомнения. — И я вызывалась вам помогать с одной целью: предупредить.

— О, — выдохнула я коротко. И поощрительно добавила: — О чём же?

Служанка бросила на меня взгляд искоса, быстрый и цепкий; сейчас она не казалась уже грубоватой или глуповатой, как поначалу.

— У меня пропали нижние юбки. Аккурат перед тем как всё завертелось, и сюда зачастил тот детектив по фамилии Норманн, — сказала она скучным голосом, уставившись себе под ноги. — Пропали не только у меня, но и у Нэнни-дурочки, а уж более разных женщин поискать, и по росту, и во всём остальном. Общее между нами одно: одежда у нас сушилась рядом.

Она ненадолго замолчала; я кивнула осторожно:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Тем, кто работает здесь больше десяти лет, униформу покупать не надо. Нам её дарят на сошествие: четыре юбки и четыре блузы на весь год, а также всё прочее, что необходимо. Человек я аккуратный, запасливый… Это я к тому, что украденных юбок мне было не жаль. Но тот человек, который их украл, схватился ещё и за мою верхнюю юбку, которая висела рядом.

Во рту у меня отчего-то пересохло.

— Вы не рассказали об этом детективу?

— Стоило бы, — поморщилась она. — Но он бы спросил, где эти юбки. И потом спросил бы, зачем я пятно застирала, если оно и впрямь было… А я испугалась, миледи. Там большое было пятно. Тот, кто это сделал, миледи… У него все руки были в крови. Все руки.

Преодолев приступ лёгкой дурноты, я тихо пообещала:

— Обязательно передам мистеру Норманну, слово в слово.

— Вот спасибо, миледи, — откликнулась служанка, избегая на меня смотреть. — Дурные дела здесь творятся, поверьте. И нет ничего хуже, чем по случайности вмешаться в то, что и не понимаешь толком… Мне отпуск полагается, пять дней. Завтра пойду у мистера Гибсона просить, чтоб отпустил. А то сдаётся мне, что я заметила то, что мне замечать не полагалось, как бы потом не всплыть в Эйвоне… Скажу, что еду к матери, в Истшир, а поеду к сестре. Вот адрес, если детектив со мной поговорить захочет, только ей-ей, не здесь.

Она передала крошечный клочок бумаги, на котором карандашом был нацарапан адрес. Район Бромли, не слишком респектабельный, но и не трущобы; если я знала, где это, то Эллис и подавно.

Со служанкой мы больше не разговаривали. Она проводила меня до нужного кабинета, расставила на столе всё, что могло понадобиться для письма, и удалилась, показав напоследок, где звонок, чтоб позвать её в случае необходимости.

Итак, я осталась совершенно одна — вернее, наедине с призраком.

Он стоял… нет, висел в воздухе там же, где и прежде. Невысокий и худоватый, в коричневом костюме немного устарелого кроя — в такой мог бы облачиться мой дед уже в зрелом возрасте. Надо лбом у графа Ллойда были залысины; на узловатых пальцах тускло блестели массивные перстни, сразу несколько — чуть больше, чем обычно носят мужчины. Он выглядел почти как человек, но с живым я бы сейчас его не спутала: поперёк лица словно бы шла тёмная полоса, разрыв в самой ткани мира, на котором невозможно сосредоточить взгляд. И само присутствие ощущалось… иначе. Так бывает иногда во сне, пусть и очень правдоподобном: внезапно осознаёшь, что это сон, чётко и ясно, без логических умозаключений, просто потому что такова правда.

Не человек.

Тень; силуэт; эхо.

Оттиск.

Чуть выше щиколоток брюки превращались в лохмотья, в лоскуты неопределённого цвета и фактуры, а ниже не было вообще ничего, только марево, с которого внимание соскальзывало… Призрак не оставался на месте ни мгновения, но не перемещался, а словно бы мерцал, всякий раз оказываясь чуть в стороне, стоило отвести глаза или моргнуть.

Подсознательно я понимала, что это должно наводить ужас, но отчего-то не боялась. Напротив, сердце наполнилось теплом — и трепетным ощущением сопереживания.

— Граф Ллойд, — позвала я, и по спине пробежали мурашки.

Он развернулся на месте всем корпусом, как детская игрушка-волчок:

— Граф Ллойд — это я, да! Слышу! Это я!

Когда мы встретились в прошлый раз, то он сильно напугал меня. Сейчас я догадывалась уже, что ничем не рисковала, но это было не понимание, а только ощущение. Мне словно бы приходилось заново познавать законы мира, как в детстве: огонь обжигает — почему? Потому что горячий… Я действовала по наитию. Лайзо подсказывал, как мог, но и он многого не знал.

Мёртвых не надо бояться. Но почему?

…я представила, как пытаюсь коснуться тени — или поймать солнечный зайчик.

То, что не обладает земной оболочкой, телом; то, что бесплотно.

Точно зачарованная этой мыслью, я сделала шаг к графу Ллойду, затем другой, третий… А очутившись перед ним, протянула руку естественным и строгим жестом; получилось, скорей, как у почтенной супруги или у вдовы, нежели как у светской кокетки, но граф без раздумий поступил так же, как, вероятно, поступал и при жизни.

Он склонился — и запечатлел на тыльной стороне ладони вежливый поцелуй.

Я ничего не ощутила.

Совсем ничего.

Ни прикосновения пальцев, ни дыхания, конечно — просто пустота.

— Вы вернулись, милая леди, — произнёс граф Ллойд, выпрямившись.

Вблизи, с расстояния вытянутой руки, черты его лица начинали просматриваться, если сосредоточить на них взгляд, но подспудно я понимала, что этого лучше не делать. Угрозы по-прежнему не чувствовала, нет…

Просто поступить так было бы невежливо.

«Он — темнота, тень, — пронеслось в голове. — Тогда я — фонарь, свет которого разгоняет темноту?»

— Я ведь обещала, — улыбнулась я одними губами, без теплоты. — Я много думала о вашей просьбе, и теперь готова предложить сделку.

Он застыл на месте — точно отпечаток туши на бумаге, медленно растекающийся и изменяющийся, но притом неподвижный.

— Сделку? — эхом переспросил он.

На мгновение я прикрыла глаза, набираясь решимости, глубоко вдохнула — и снова заговорила:

— Вы сказали, что вам не на кого положиться. Некому взять на себя бремя и обязанности вашего рода, который служил Аксонии веками. Ваш сын гуляка, а дочь хоть и умна, но образования и должных навыков у неё нет… Так вы сказали. Я готова сделать то, что не могут они: найти предателя, найти убийцу и вернуть украденные документы. Взамен мне нужно одно: сонмы мёртвых, что стоят за вашей спиной. Вы и ваши вассалы, — уточнила я твёрдо, не позволяя себе испугаться или остановиться. — Вы должны будете найти для меня одного человека, колдуна, который не жив и не мёртв, а существует посередине… найти его тело, которое привязывает его к этому миру. Вот моя цена.

То тёмное пятно, которое было у графа вместо лица, дрогнуло — и вдруг потекло спиралью, закручиваясь в самое себя, подобно воронке водоворота. От неожиданности меня пробрало дрожью, но я не сдвинулась с места.

Не отступил и он.

— Милая леди, — спросил он тихим голосом, и впервые тембр напоминал живое, человеческое звучание. — Кто вы?

Кожа у меня покрылась мурашками; я ощутила озноб, но отступать было некуда… невозможно.

— Моё имя Виржиния-Энн, графиня Эверсан-Валтер.

Хотелось упомянуть и Вильгельма Лэндера, который титул и земли получил за доблесть и верность; и Алвен, жрицу дубопоклонников, столетиями хранившую эти земли; и семейство Черри, которым я тоже гордилась, пускай у них не было ни титулов, ни долгой и славной истории…

— Эверсан, — произнёс вдруг призрак. — Иден, молодой граф Эверсан. Я помню. Я знаю. Хорошо. Я… — голос его вдруг совсем утих. А потом снова окреп: — Я верю. Пусть будет так. Я найду — мы найдём — мёртвого колдуна, немёртвого колдуна.

— Но сперва я найду предателя, убийцу и украденные документы, — ответила я негромко.

И — снова протянула руку, но на сей раз ладонью вперёд, на уровне груди.

Граф Ллойд сделал то же самое, но очень-очень медленно, точно преодолевая сопротивление. Как в толще воды; как в кошмарном сне… А потом наши ладони соприкоснулись, и я впервые очень ясно ощутила нечто. Не тепло; не холод; не влажность; не сухость.

— Уговор, — сказал граф Ллойд и, как показалось мне, улыбнулся.

— Уговор, — кивнула я.

И наконец отступила.

Сердце у меня колотилось так, что его биение, наверное, можно было услышать снаружи комнаты. Подойдя к столу, я быстро написала на листе бумаги несколько строк — адрес, который сообщила служанка, и короткий пересказ её истории, затем сложила вчетверо и, выждав положенное время, потянула за звонок.

В сторону призрака я старалась не смотреть; ладонь зудела, и на ней проступали… нет, не знаки, а тени, беспрестанно движущиеся. Они то проявлялись, то исчезали, а когда мисс Смит открыла дверь, то от них не осталось и следа.

По крайней мере, на вид.

Остаток вечера прошёл как в забытьи. В памяти совершенно не отложилось, как я вернулась в гостиную к леди Уоррингтон и остальным, как передала записку Эллису, поддерживая нашу игру на публику, как сварила ещё несколько порций кофе на песке. О чём мы разговаривали, когда детектив ушёл — загадка. Однако леди Уоррингтон и её подруги, вероятно, остались довольны, если не сказать больше; кажется, они взяли с меня обещание приходить снова, хоть иногда, а с леди Чиртон — обещание напоминать мне об этом.

Словом, расстались мы приятельницами.

Стоило же отъехать от клуба и свернуть за угол, как на дорогу выскочил человек, суматошно размахивая руками, заставил автомобиль остановиться — и сел рядом со мной.

— Ох, ну и погодка — опять моросит, а у меня, между прочим, с утра во рту ни крошки — если не считать вашего кофе и двух печений, — выдохнул он, и я точно очнулась, возвращаясь в наш бренный мир.

В ладони будто бы пульсировало что-то, но сейчас уже едва ощутимо.

— Эллис, — улыбнулась я.

— Кому ж ещё тут быть? — подмигнул он. И хлопнул по плечу водителя: — Езжайте, езжайте, а то кто-нибудь обратит на нас внимание… Виржиния, я, безусловно, оценил вашу записку. Примите моё восхищение: вы выбили показания у свидетельницы! В чём секрет?

— Личное обаяние, — неуклюже пошутила я. — Только не моё, а ваше: мисс Смит знала о нашей дружбе, но боялась разговаривать напрямую с вами, а потому ей пришлось действовать окольными путями.

— Так или иначе, нам это на пользу, — заключил Эллис. И добавил, с прищуром глянув на меня: — На вас лица нет. Постороннему человеку, пожалуй, и не заметить, но я-то вам не чужой. Это из-за призрака? Как всё прошло?

Я вздрогнула:

— Полагаю, неплохо. Но, Эллис… — Голос у меня сел. — Мы должны найти убийцу. И документы тоже. Если мы не сумеем этого сделать…

Словно почувствовав что-то, Эллис развернулся вдруг ко мне — и взял за руку, ту самую.

Ладонь у него пылала, как огонь.

— Я раскрою это дело, обещаю, — сказал он очень серьёзно; взгляд у него был тёмный. — Я лучший детектив Бромли «по трупам», а труп тут, без сомнений есть. Верьте мне.

Отвечать я не стала, только кивнула и отвернулась к окну. Но призрачная пульсация в ладони наконец исчезла, и тревога отступила.

Я снова ощущала себя живой — целиком.

После нападения на Мэдди все мы приглядывали за ней — по-своему, кто как умел.

Эллис заглядывал в кофейню почти каждый день, обязательно с подарком. Иногда это было какое-то лакомство, вроде печёных каштанов или засахаренных апельсиновых корочек, иногда заколка для волос, украшенная пером сойки, или очаровательная закладка для книги в виде вышитой шёлковой ленты… Однажды он принёс цветок чертополоха, ярко-фиолетовый, такой упрямый и живучий, что при одном взгляде на него прибавлялось сил. Вскоре таких мелочей скопилась целая коробка. По вечерам Мэдди ставила её на колени и долго рассматривала каждое сокровище с мечтательной улыбкой на устах.

Паола приносила книги. Некоторые выбирала в моей домашней библиотеке, но по большей части доставала из личных запасов. Удивительно, сколько книг она перевозила с собой, с места на место! Целый большой саквояж, набитый до отказа. Там были и истории о приключениях, и красочные атласы, и стихи, и даже несколько рыцарских романов с красочными иллюстрациями. В основном книги предназначались, конечно, для детей. Но так было даже лучше: Мэдди читала быстро и с упоением.

Георг с Миреем, кажется, соревновались, кто больше избалует её: пока один варил какао с ванилью и корицей, как Мэдди любила, другой выпекал крошечные печенья в виде птичек, совершенно очаровательные. Мирей без умолку трещал о своих сёстрах и неизменно добавлял, что, верно, давно бы умер от тоски по ним, если бы не обрёл «младшую сестрицу» здесь, в Аксонии, и Мэдди всякий раз смеялась, а на щеках у неё проступал румянец. Георг же, когда выдавалось свободное время, рассказывал о Большом Путешествии леди Милдред, и я, если честно, жалела, что не всегда могла остаться на кухне, чтобы тоже послушать.

Клэр ворчал. Каждый вечер он водил с Мэдди разговор, упрекая её то за цвет лица: «Вам надо больше спать и вовремя ужинать, дорогая моя»; — то за чересчур открытое платье: «И вам, наверное, даже и в голову не приходит, что вы можете простудиться? Возьмите эту шаль. Нет, она мне не нужна, не надо возвращать, право, я не настолько беден».

О Мэдди заботился даже Джул: когда ей вздумалось прогуляться до городского рынка, он вызвался её сопровождать, а потом нёс на ней корзинку спелых красных яблок, из которых повар в особняке испёк пирог…

И никому из нас и в голову не могло прийти, что беда явится с другой стороны.

В то утро — это было, кажется, тринадцатое октября, холодное и дождливое — мы приехали в кофейню очень рано. Мэдди, пользуясь небольшой паузой, ушла в основной зал с большой чашкой какао и томиком рыцарского романа; я не стала препятствовать — мальчики Андервуд-Черри непривычно много капризничали накануне вечером и сегодня за завтраком, и всем нам требовался покой. Пока она сонно листала книгу, мы с Георгом на кухне выпили по чашке кофе, беседуя одновременно обо всём и ни о чём. Он вспомнил вдруг о моей матери: как она пришла раз в «Старое гнездо» не то с горничной, не то с компаньонкой, не дождалась леди Милдред — и ушла… Но перед этим махнула у Георга над плечом, словно муху прогоняя, и сказала: «Как не стыдно, ему же тяжело!»

— А меня тогда мучили боли в спине, как сейчас помню, — добавил он. — Но после этого прошли, точно их и не было… Но вот что значили её слова — не догадываюсь даже. Она порой говорила загадками, хотя никогда не имела в виду ничего дурного; как будто ей не хватало уверенности, чтоб договорить, объяснить. Уж такой она была, нежной, как лесная фиалка, и столь же скромной.

Раньше я бы, пожалуй, согласилась. Но теперь, узнав маму чуть лучше по снам, сомневалась, что её можно назвать хрупкой и слабой. Тихой — да, безусловно. А ещё — несгибаемой, смелой, правдивой и полной любви. Признаться, мне до неё пока далеко, далеко до такой силы воли…

Погружённая в этот непростой разговор, я не сразу осознала, что в кофейне чего-то не хватает.

Кого-то.

— А где мистер Мирей? — спохватилась я. — Вроде бы в это время он уже обычно на месте.

Георг нахмурился и вытянул из нагрудного кармана серебряные часы в плоском корпусе.

— И впрямь… До сих пор этот Мирей, при всех его бесчисленных недостатках, никогда не опаздывал, — признал он. — Мне думается даже, что ему больше по нраву бывать здесь, в «Старом гнезде», чем у себя дома.

У меня внутри всё похолодело от дурных предчувствий.

— А вы… вы случаем не знаете, где именно живёт мистер Мирей?

— Я знаю! — раздался жизнерадостный и бодрый голос Эллиса. — Апартаменты скромные, но, скажем прямо, несколько более дорогие, чем полагается человеку его положения. Ну, и неудивительно: он сколотил неплохое состояние, работая на «замшелых аристократов», которых так не любит. Не думайте, что я следил за ним, скажем, из ревности, разумеется, нет! Я просто должен был проверить, что за человек собирается работать здесь, с вами и с Мадлен…

— Эллис! — выдохнула я, перебивая его. От сердца отлегло; тревога никуда не делась, но словно бы отступила в сторону, давая возможность мыслить связно. — Как вы вовремя! Скажите, вы можете кое-что сделать для меня?

Он мгновенно сделался серьёзным и даже чуть оправил складки шарфа, чтоб тот лежал пригляднее:

— Разумеется. Что случилось?

— Надеюсь, что ничего, — искренне ответила я. — И что вы хорошенько посмеётесь над моей мнительностью, когда вернётесь в кофейню.

Но, увы, нам всем стало не до смеха.

Как сообщил Эллис, приехав обратно в «Старое гнездо» около двух пополудни, Рене Мирей отравился сердечным лекарством, впал в забытьё — и умер бы, если б никто не хватился его ещё несколько часов.

Ему повезло вдвойне. Не только потому что мы с Георгом волновались о нём, но и потому, что Эллис, которому я одолжила свою машину и водителя, не сразу поехал по нужному адресу, а сперва завернул за своим другом.

За Натаниэллом Брэдфордом.

Последний хоть и имел прозвище «Доктор Мёртвых», с живыми умел управляться не хуже. А в действии ядов разбирался уж точно лучше, чем, скажем, наш семейный врач Хэмптон. И неудивительно! Ведь ему частенько приходилось иметь дело с последствиями отравлений, увы, весьма печальными… Всякое лекарство — яд, если дозировка неверна, о чём знают, пожалуй, все; но Рене Мирею довелось испытать на себе правдивость этих слов.

— Сам не знаю, как такое вообще произошло, мон ами, — лепетал он позже, когда мы навестили его, передавая многочисленные пожелания скорейшего выздоровления от гостей кофейни. — Я просто хотел добавить успокоительных капель в стакан с водой, но отчего-то опрокинул туда пузырёк целиком! А потом выпил и лёг в постель, словно так и надо… Мне казалось, что всё правильно, — добавил он жалобно.

Я отвела взгляд.

За Мирея в кофейне волновались. Миссис Скаровски написала ободряющую оду в его честь, которую и передала нам с Мадлен, а мисс Блэк принесла букетик из искусственных ландышей и миниатюрной протеи. «Тому, кто восстанавливается после болезни, — пояснила она бесцветным, трагичным голосом. — Я хотела добавить цветов, которые символизируют крепкое здоровье, но мастер Горацио сказал, что это не по нашей части. Увы. Но мистеру Мирею к нам рано. Это хорошо».

Утверждение, с которым сложно поспорить, воистину!

Он прошёлся по самому краю; ещё немного — и исход был бы трагическим. А меня не отпускала мысль, что здесь есть и часть моей вины… что вообще всё из-за меня.

— «Правильно»! — передразнил его Эллис безжалостно. Доктор Хэмптон, сменивший на посту уставшего Натаниэлла Брэдфорда, глянул неодобрительно. — Скажите лучше, откуда у вас вообще эти клятые капли? Да ещё такой здоровенный флакон!

Мирей виновато уставился на собственные пальцы, вцепившиеся в плед; они сейчас точно существовали отдельно от него, чересчур бледные даже в сравнении с лицом.

Помертвевшие.

— Мне стали сниться дурные сны. И старые, и новые; я спал, признаюсь, уже совсем скверно, и как-то вечером зашёл в аптеку, чтобы купить лекарство. Подумал сперва, что аптека уже закрыта, но потом дверь отворилась, и фармацевт меня пригласил. Позвал внутрь, да… Он слушал внимательно, очень духовный… душный…

— Душевный? — скривившись, подсказал Эллис.

— Уи-уи, душевный человек! — закивал Мирей. И снова поник. — Я сперва хотел купить тонизирующую настойку. Что-то для живости! В Марсовии я знал одного чжанца, он все хвори лечил женьшенем… Но этот аптекарь сказал, что мне не надо бодриться. Мне надо хорошо спать, крепко, и предложил успокоительную микстуру.

— Сердечные капли, которые ваше сердце едва не остановили, — поддакнул Эллис. И мрачно добавил: — Надеюсь, вы хотя бы выспались?

Это, право, было излишним. Я хотела уже осадить его и запретить издеваться над Миреем, и без того подавленным, когда мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Как выглядел этот аптекарь? — спросила я тихо. — Вы помните?

— Уи, — грустно вздохнул Мирей. — Хотя прежде там его не встречал, обычно за прилавком милая девица, точь-в-точь как моя не самая младшая сестра, средняя из младших… Он был высокий и седой, хотя лицом не старый. В зелёном жилете и зелёном сюртуке, таком… старинном. Не модном, — добавил он, несколько оживляясь. А потом нахмурился: — Сейчас припоминаю, что, кажется, тогда я был так расстроен, что даже забыл заплатить за микстуру. Так странно! Надо вернуться и…

— Не надо, — ответила я и стиснула зубы так, что они едва не хрупнули. Пришлось встать со стула и пройтись к окну, чтобы скрыть выражение лица — и чтоб глотнуть успокоительно холодного воздуха. — Тот… человек, полагаю, там уже не работает. Вы вряд ли застанете его.

Ни мгновения я не сомневалась, что в случившемся виноват Валх.

Мы провели в тесных, но обставленных со вкусом апартаментах ещё около часа. Напоследок доктор Хэмптон снова осмотрел Мирея, проверил его пульс и вынес обнадёживающий вердикт: больной не то что б уже болен, просто слаб.

— Жизни его ничего не угрожает, — подвёл итоги доктор. — Однако, леди Виржиния, убедительно прошу вас дать мистеру Мирею несколько выходных дней: ему требуется отдых и покой, а излишняя нагрузка и влажный жар на кухне могут только навредить и помешать полному выздоровлению… Три-четыре дня, а лучше пять.

— Непременно. Он будет отдыхать столько, сколько потребуется, — ответила я.

Доктор Хэмптон глянул на меня поверх очков, явно уверенный, что если ему ни разу не удалось уговорить никого из Эверсанов и Валтеров смирно лежать в постели, ожидая выздоровления, то вряд ли получится убедить и «вассала».

— Ваш повар, леди Виржиния, высказывал опасения, что без него всё непременно рухнет.

— Отнюдь, — решительно возразила я. — У нас есть заготовки на ближайшие два дня, а затем миссис Скаровски собиралась провести вечер никконской поэзии. Подать никконские же десерты будет довольно изящным решением, а кондитерская господина Яманаки уже не раз выручала нас в подобных случаях. Так что мистеру Мирею совершенно не о чем волноваться, а если он уверен в обратном, то пусть имеет смелость сказать мне это самостоятельно.

За дверью спальни смущённо закашлялись; мы с доктором Хэмптоном благородно не обратили на подозрительные звуки внимания.

— И всё же рекомендую вам найти сиделку. У мистера Мирея тонкая душевная организация, и суровая… я имею в виду, заботливая рука ему крайне необходима, — добавил доктор, уже покидая апартаменты.

Улыбнувшись, я кивнула ему:

— Чудесное совпадение — у меня как раз есть на примете особа с суровой, но заботливой рукой.

А уже через несколько минут, тепло попрощавшись с Миреем, мы втроём — я, Мадлен и Эллис — сели в автомобиль и направились прямиком к Смоки Халлоу. Водитель, седой и грузный мужчина, приставленный ко мне маркизом Рокпортом и явно имеющий отношение к Особой службе, позволил себе настороженный взгляд… и не высказал опасений лишь потому, полагаю, что был немым — или притворялся.

На меня, впрочем, взгляды уже давно не производили впечатления.

— Догадываюсь, что вы задумали, — произнёс Эллис, когда впереди показался мост через Эйвон. — Идея хороша, не спорю… Вы ведь Зельду хотите определить в сиделки?

Он не совсем угадал, но спорить я не стала:

— Что-то вроде того. Полагаете, она откажет?

— Ещё полгода назад — наверняка, — вздохнул Эллис, и уголки губ у него чуть опустились. — Но в последнее время она оставила прежние привычки. На площади с колодой карт её не видать. Не скандалит, не вымогает деньги у простофиль — занимается, представьте себе, честным трудом. Зельда вспомнила, что умеет неплохо шить, верней даже, получше многих портних, и теперь берёт работу на дом. Начала со свадебного платья для чьей-то там племянницы из обширного клана О’Кейнов. Родичи Зельдиной невестки, — уточнил он. — Помните, те самые, которые помогли нам отыскать сообщников Фрэнсис Марсден? Так вот, клан О’Кейн большой и дружный, хорошо сделанную работу у них ценят, а швей и вышивальщиц так особенно. Вот и шьёт теперь Зельда днями напролёт, а в город выбирается изредка и больше на рынок.

— То есть Зельду мы, скорее всего, застанем? — выделила я главное из его обширной речи. — Очень хорошо. Хотелось бы поговорить с ней лично.

И снова всё повторилось: перекошенные хибары, подозрительные и нелюдимые обитатели трущоб, зловещий туман над крышами… Вот только негостеприимный Ян, кажется, уже смирился с непрошенными визитёрами и впустил нас без долгих уговоров, даже Мэдди подал руку, помогая переступить через порог.

— Это чтоб заставить меня ревновать, — не удержался Эллис. И подмигнул мне: — А будь тут Лайзо, этот хитрец Ян подал бы руку вам. Зельда! — крикнул он, повысив голос, и уверенно направился вглубь жилища славного семейства Маноле. — Я нынче как снег на голову, без подарков, зато не один!

— Илоро, сердечко! — послышалось из-за узорной занавеси, отделяющей «кухню-столовую» от остального дома. — И хорошо, что без подарков, а то ты совсем меня избаловал. Я и прежних-то гостинцев не доела… Ох, какие гости! — воскликнула она, выглянув нам навстречу. — Никак, с новостями от моего младшенького?

Зельда посмотрела на меня с такой надеждой, что я не нашла в себе сил ответить «нет» — и, прежде чем озвучить истинную цель визита, как могла подробно пересказала последний сон, где мы виделись с Лайзо. Она слушала внимательно, жадно даже; трещины в зеркалах, похоже, показались ей зловещим знаком.

— Лайзо затеял опасное колдовство, — вздохнула Зельда, дослушав. — В зеркалах да в тенях потеряться — легче лёгкого. Ну да он предел своих сил знает, всё же и поспособней меня, и поучёнее. Ишь, ветер уговорил… Меня-то ветер никогда не слушает, — посетовала она. И добавила тут же хвастливо: — Зато я гадаю лучше его.

Невольно я улыбнулась:

— Признаюсь, есть довольно много областей, в которых Лайзо превосходит и меня — скажем, изучение иностранных языков, хоть признавать это и стыдно. И всё-таки Лайзо говорил, что я всегда могу положиться на вас, если придёт нужда… И, кажется, такой момент настал. Скажите, Зельда, могли бы вы справиться с кознями другого колдуна?

Она насторожилась.

Насторожилась, да — но не испугалась.

— А смотря какого! Ну-ка, птичка, расскажи-ка подробней, что за колдун.

И я рассказала.

Эллис, без сомнений, уже догадывался, что случай с Миреем не так прост, как кажется, а вот Мадлен вся история целиком, с моими догадками и предположениями, изрядно напугала. Ещё бы! Одно дело — думать, что старинный и страшный враг просто напомнил ей о прошлом; совсем другое — понимать, что Валх, возможно, и впрямь охотится за теми, кем я дорожу. Что же до Зельды, то её рассказ нисколько не удивил. Возможно, Лайзо уже что-то упоминал — или ей приходилось раньше сталкиваться с чем-то похожим.

— Чем колдун старше, тем он искусней, — нахмурилась она. — И если он и впрямь живёт тысячу лет, то ему моё колдовство — на один зуб, тьфу. Но ты не грусти, птичка, — глянула она на меня искоса. — Где нельзя взять силой — берут хитростью. Не знаю, чем славны дубопоклонники, но, думается мне, догадалась я, в чём его слабость.

У меня замерло сердце. В кухне стало темнее; угли в плите пылали как-то особенно зловеще, а воздух сделался вдруг сухим и неприятным.

— В том, что он наполовину мёртв? — тихо спросила я.

Зельда отмахнулась задумчиво:

— Тут едино, что мёртв, что жив… Нет, его слабость в том, что он труслив. А значит, он побоится кого-то трогать, если увидит незнакомое колдовство. Мало ли что? — хохотнула она. И хлопнула меня по плечу, повторив: — Не грусти, птичка. Мы его обхитрим. Дай мне денька три-четыре — сделаю амулетов на удачу, вроде того, что дядюшке твоему дала, только мудрёнее.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. — И простите, что впутываю вас в это…

— Всё ж не чужие люди, — рассудила Зельда. — Да и в долгу я быть не люблю, пусть и перед своими, а ты мне, птичка, такой груз с сердца сняла… Будут тебе амулеты, обещаю. Глядишь, колдун и отступится.

Мирея она тоже пообещала навестить — помочь ему со стряпнёй и с уборкой, а также последить, чтоб он не перетруждался и не слишком-то рвался на работу. Брать деньги за талисманы Зельда отказалась, но за работу сиделкой охотно взяла пару хайрейнов. А ещё угостила нас всех, включая водителя, ужином — совершенно бескорыстно; мне было немного совестно перед поваром из особняка, но, право, копчёная птица пахла слишком вкусно, чтобы отказаться, особенно после всех пережитых волнений.

Провожая нас до границы квартала, где стоял автомобиль, Зельда глянула вверх и улыбнулась:

— Вот верно говорят, как задумаешь праведное дело — так и небо помогает. Луна сегодня славная, как раз для доброго колдовства.

На мой непредвзятый скептический взгляд луны никакой не было вовсе, наоборот, тучи висели так низко, что едва не насаживались на острые навершия флюгеров. Но я вежливо согласилась, не желая спорить о том, в чём не понимала ровным счётом ничего… Время было позднее; мы сделали небольшой крюк, чтобы подвезти Эллиса до дома, а потом направились наконец к себе. Мэдди уже дремала; судя по полуулыбке, снилось ей что-то хорошее.

…А когда автомобиль подъезжал к Спэрроу-плейс, то небо уже совершенно расчистилось, над особняком висела яркая жёлтая луна, выщербленная с одного края.

Это было красиво.

Обещание Зельда сдержала.

К Мирею она нагрянула следующим же днём. Ворвалась по-варварски бесцеремонно, сославшись на мои указания, окурила его дом травами, обмела метёлкой пороги и подоконники и всюду развесила обереги — затейливые узлы из шнурков. Если после этого в доме и оставалось зло, то оно было с позором изгнано густым, сбивающим с ног ароматом супа из копчёностей и фасоли, жгучего от пряностей.

Надо ли говорить, что Мирей был в восторге?

— О, какая женщина! Она ходила туда-сюда и бормотала заклинания. А это её варево из копчёных рёбер? Его же есть невозможно, рот горит! — с восхищением живописал он последствия стремительной атаки из Смоки Халлоу, когда мы также пришли его навестить. — Она и вправду колдунья?

— Скорее, гадалка, хотя колдовское искусство ей не чуждо, — с улыбкой подтвердила я.

Представление, которое устроила Зельда, явно взбодрило Мирея лучше, чем визит доктора, и изрядно прибавило сил. А может, дело было в приправах для супа: мы в «Старом гнезде» не раз замечали, что, скажем, кофе с перцем и солью отлично справляется не только с лёгкой простудой, но и с осенней хандрой.

— Очаровательно! Колдунья! — и Мирей мечтательно закатил глаза. А потом вдруг посерьёзнел: — Постойте-ка, друзья, её фамилия, кажется, Маноле? Почему она мне знакома? — Он быстро взглянул на меня. — Я такой рассеянный, но… Но разве она не точь-в-точь как у вашего водителя в бегах?

— Разумеется, — кивнула я, пропустив возмутительное «в бегах». — Ведь это его матушка.

Лицо у Мирея вытянулось.

— О. Вот как. Кель сюрприз… А он знает, что она, м-м…

— Помогает вам?

— Нон, нон! Что она, м-м, вот эти сверхъестественные деяния…

— Ах, конечно, — ответила я. И с удовольствием добавила: — Он ведь и сам колдун.

— Надеюсь тогда, что он великодушен и незлопамятен, — совершенно поник Мирей.

Мэдди, которая молча наблюдала за нами, хихикнула; Я же только вздохнула: какие бы страхи не терзали человека, смеяться над ним — жестоко. И к тому же у Мирея после встречи с Валхом были все основания бояться колдунов, тем более тех, которых он лично дразнил долгие месяцы подряд.

— Вы под защитой мой семьи, — сказала я, поднимаясь и накидывая на плечи шаль. — Пусть сейчас она не слишком велика и далеко не так влиятельна, как, предположим, пятьдесят лет назад, но и я сделаю всё, чтобы защитить своих людей. Даже обращусь за помощью к колдунье-гипси, если понадобится. Так что спокойно отдыхайте и набирайтесь сил, мистер Мирей; в кофейне вас ждут и желают вам скорейшего выздоровления. А тот, кто посмел вам навредить, поплатится за это, и не имеет значения, что он сделал: навёл на вас морок, наслал кошмары или попросту попытался отравить.

На этой ноте мы расстались.

Утром Зельда снова навестила его, чтобы проверить свои обереги и заодно приготовить завтрак, а после отправилась прямиком в «Старое гнездо» — и не с пустыми руками.

— Ровно полдюжины, — сказала она, передавая мне мешочек, в котором было сразу несколько подвесок-узелков, сделанных, кажется, из конского волоса и из красного шнура. — Там внутри у каждого оберега — стеклянная бусина. Если она разобьётся или треснет — знать, точно было недоброе колдовство. Я с Яном на болота пойду и в пустоши, наберу там нужных трав, высушу и заговорю — а потом смешаю с воском и сделаю свечи. Там, где такая свеча горит, никакое зло не пройдёт.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. — Если в моих силах как-то вас отблагодарить…

— Лайзо привет от меня передай, — буркнула Зельда, отворачиваясь, и оправила на плечах бхаратский платок — тот самый, который я подарила ей недавно. — Нет, не передавай! Передумала. Я ж на него крепко осерчала. Очень крепко!

— Хорошо, — улыбнулась я. — Передам.

В кофейне как раз собрался «Клуб странных леди», и я предложила Зельде присоединиться к ним, пока мы с Георгом сделаем для неё какао. Не без умысла, разумеется. Миссис Прюн как раз достала свою колоду, и Эллейн Перро тоже… Зельда сперва оробела среди «важных ледей», но затем увидела карты — и осмелела: уж с гаданиями она была знакома хорошо, лучше, чем любой из присутствующих! Вскоре она села сама делать расклад, бойко поддерживая разговор. Словом, «Клуб странных леди» принял её сердечно — а как иначе, если учесть, что другими «участницами» были настоящая лётчица, благотворительница, «ширманка» и чудачка, одержимая мыслями о парапсихическом?

Так или иначе, если б Зельда чаще заглядывала в «Старое гнездо», я была бы только рада.

Что же до оберегов, то я распределила их между теми, кого считала наиболее уязвимыми. Для Мадлен; для Георга; для каждого из мальчиков Андервуд-Черри и для Лиама.

Последний хотела отдать Эллису, но тот отказался:

— Лучше защитить малышку Юджинию. А что до меня… Если Валх так уверен, то пусть приходит, — оскалился он, глядя чуть исподлобья, и даже меня из-за выражения его лица пробрало ознобом. — Мертвецов я не боюсь. А если ему так уж приспичит свести меня с ума, то придётся сперва побороться за это право с Лоттой Марсден, и я сомневаюсь, что он выйдет из этого сражения победителем. Так что спасибо за заботу, Виржиния, но лучше позаботьтесь о тех, кому это нужнее… А у меня, кстати, новости, — и Эллис подался вперёд, налегая локтями на стол так, что едва не повалил чашку с кофе. — Я поговорил с той служанкой — адрес, к слову, оказался верным — и выяснил кое-что любопытное.

— Что ж, рассказывайте.

…У Эллиса было крайне раздражающее свойство: какую-нибудь мелочь, просто красивую деталь он мог преподнести с помпой, долго нагнетая атмосферу, а что-то важное — наоборот, бросить как бы между делом. И затем отслеживать реакцию собеседника: как, сумеете догадаться, к чему я клоню, или не хватит сообразительности?

Полагаю, что многих это заставляло чувствовать себя рядом с ним крайне глупо.

Вот и сейчас он интригующе вздёрнул брови, понизил голос и многозначительно произнёс:

— «Конни».

И откинулся на спинку стула, посматривая на меня с нескрываемым превосходством.

К счастью, я знала его достаточно долго, чтобы понимать, как следует вести себя в подобном положении.

— О, — чуть выгнула бровь и я, подражая его мимике. И спокойно пригубила кофе: — Вот как.

Не то чтобы именно сейчас я поняла, о чём речь, но в прошлом угадывала достаточно часто, чтобы Эллиса такая реплика полностью удовлетворила… и, кроме того, он сам горел желанием поведать подробности, хотя и не подавал виду.

— Именно! Я и сам не поверил, когда мисс Смит рассказала мне. Пришлось поискать подтверждения, аккуратно, чтобы не вспугнуть подозреваемого, но всё это было не зря.

Как выяснилось, служанку Эллис навестил ещё три дня назад, но, пока не подтвердил правдивость добытых сведений, держал их в тайне. Разговор получился долгим. Наедине с детективом, вдали от «Клуба дубовой бочки», мисс Смит стала куда общительней. Она охотно отвечала на вопросы: когда именно лопнула злополучная бочка, что этому предшествовало, не случалось ли чего-то подозрительного…

— Разумеется, точное время она назвать не смогла. Ещё бы! Я тоже не помню, в котором часу ужинал в прошлый вторник и ужинал ли вообще, — фыркнул Эллис. — Зато она припомнила, что уже начало смеркаться, когда мистер Гибсон отправил служанок убираться в подвале, а это никак не в четыре часа. В шесть, по меньшей мере! А то и позже. Насчёт испачканной юбки — любопытная деталь, которая всё меняет. Получается, что «вор» не украл одежду из корыстных побуждений, а схватил первую попавшуюся тряпку, чтобы подтереть кровь. Возможно, что и кровь графа Ллойда… Ну, это домыслы. А что совершенно точно и неоспоримо, так это то, что у мистера Гибсона есть причины всполошиться из-за того, как окликнула нашу телефонистку, мисс Белл, её подруга.

— «Конни», — вспомнила я тут же, потому что вся та воображаемая сцена до сих пор являлась у меня перед глазами, стоило только упомянуть рассказ бедной девушки. — Подруга позвала мисс Белл по имени, а убийца на другом конце телефонного провода услышал это и повторил: «Конни».

— Совершенно верно, — кивнул Эллис. — И знаете, что? У мистера Гибсона дочь зовут Корнелией. Точнее, звали: бедняжка умерла почти десять лет тому назад. Чудовищная трагедия, самоубийство во цвете лет, даже газеты писали об этом. Я нашёл выпуск «Бромлинских сплетен» с крошечной заметкой. А ещё, — он сделал паузу, — я отыскал запись в церковной книге. Запись о рождении девочки по имени Корнелия Гибсон. Родители — Альберт Гибсон и Гризельда Петерс-Гибсон… Ничего не напоминает?

Это было так очевидно, что я даже засомневалась в правильности ответа.

— Пожалуй, имена звучат несколько… по-алмански.

— Верно! — и Эллис рассмеялся. — Да, именно так. Больше детей у них не было или, по крайней мере, в этой церковной книге их не записывали. Итак, у Гибсона была дочь по имени Корнелия, она трагически погибла, и именно в память о ней он носит траурную печатку из оникса с девичьим профилем-камеей. А знаете, как сокращается по-алмански имя «Корнелия»?

— «Конни»? — осторожно предположила я.

— И снова верно. А теперь вопрос, Виржиния. — Эллис заговорщически понизил тон. — Если безутешный отец вдруг услышит домашнее имя своей покойной дочери, то какова вероятность, что он неосознанно повторит его вслух?

Я сомкнула ресницы, воспроизводя в памяти рассказ телефонистки.

«…А потом и впрямь грянул гром. То есть выстрел. Раз, два, три, четыре — четыре раза. Я, признаться, остолбенела, так и замерла с кабелем в руке… Моя подруга, которая работала рядом, верно, испугалась за меня, и закричала: «Конни, Конни, что с тобой?» — и взяла меня за рукав… А потом там, на том конце, голос громко спросил: «Конни?» — это был голос не графа, а… а… того, второго».

— Значит, вы думаете, что мистер Гибсон и был тем «вторым», которого упоминала мисс Белл? — растерянно произнесла я. — Тем, кто присутствовал при смерти графа…

Выражение лица у Эллиса стало необычайно довольным:

— Я в этом почти уверен. Осталось разъяснить крошечную деталь: какую роль играл Гибсон? Был он убийцей? Тем, кто прикрывал убийцу и обеспечивал ему алиби, прибираясь в комнате? Это ведь не одно и то же. Если Гибсон всего лишь отмывал кровь и прятал труп, то ни истинных целей убийцы, ни даже его настоящего имени он мог и не знать. Арестуем его сейчас — спугнём настоящего виновника… Так что пока я приставлю к Гибсону надёжного человека… может, даже позаимствую кого-то у вашего маркиза, уж его-то люди мастера слежки и скрытого наблюдения. И ещё кое-что меня тревожит, Виржиния. Связь.

На сей раз я поняла всё без подсказок, потому что мне тоже в голову пришла подобная мысль.

— На первый взгляд, мистер Гибсон и граф Ллойд никак не связаны, — кивнула я. И задумалась: — И ещё шантаж, вернее, предполагаемый шантаж. Граф Ллойд ведь пытался связаться с человеком, который помогает в деликатных ситуация, так?

— Так, — согласился Эллис. — И это укрепляет меня в мысли, что даже если Гибсон — убийца, действовал он не один… Мне кое-что не понравилось в некрологе юной мисс Гибсон, так что я просмотрю ещё несколько газет за тот же период. Если там было что-то громкое, уверен, что об этом писали. Перья у журналистов тогда, уж поверьте, были наточены даже острее, чем сейчас… И ещё все обожали убийства и убийц! Душители, потрошители, костоломы — тогдашняя публика, прочитав одну кровавую статью, тут же просила другую. Так что пожелайте мне удачи, — подмигнул он.

Я сделала это от чистого сердца; Эллис ушёл, пообещав держать меня в курсе новостей. Оберег-узелок, который на протяжении разговора так и лежал на столе, выглядел таким маленьким, таким ненадёжным…

«Пожалуй, — пронеслось в голове, — удача понадобится всем нам».

Так сложилось, что в последнее время на свидания приглашал меня Лайзо, я же просто ждала знака, который предскажет нашу встречу. Так, пожалуй, безопаснее; когда один колдун выбирает место и время, прокладывает надёжный путь, то другой уже не сможет вмешаться.

Но сейчас всё вышло иначе.

После нападения на Мирея несколько дней я была сама не своя. Спала дурно; долго засыпала и много раз за ночь просыпалась. Доктор Хэмптон рекомендовал успокоительные капли или хотя бы травяной отвар: традиционную смесь мяты, тимьяна, душицы и ещё с полдесятка растений от Зельды он не просто счёл безопасной, но и одобрил. Но всякий раз, когда рука тянулась к флакону, я невольно вспоминала «сердечное лекарство» Мирея, а ещё ту настойку, которую Элси Тиллер подлила моим родителям в ужин тем роковым вечером…

И просто не могла.

Это могло продолжаться ещё очень долго, если б одним прекрасным вечером — вскоре после разговора с Эллисом — за ужином передо мной вдруг не появилась чашка какао со сливками вместо обычного чёрного чая. Какао пахло ванилью и немного жжённой карамелью; белая шапка из взбитых сливок медленно оседала. Мальчики Андервуд-Черри очень любили такое лакомство, но Клэр считал, что не стоит их слишком баловать, а потому приказывал повару приготовить его лишь изредка — когда мальчики очень хорошо себя вели или нуждались в ободрении.

— Что?.. — пробормотала я, разглядывая чашку.

Аромат был умопомрачительный, к слову; издали, с детской стороны стола, он ощущался иначе.

— Вы очень хорошо потрудились, дорогая племянница, — вкрадчиво заметил Клэр, даже не глядя на меня. — А с высоты прожитых лет смею заметить, что ничто так не укрепляет дух и тело, как отдых.

— Похоже на сарказм.

— Это он и есть, и я рад, что вы ещё в состоянии различать такие тонкости. Допьёте свой какао — и ступайте спать.

— Но ещё только половина десятого! — возмутилась я, собираясь добавить, что в такое время начинается, как правило, званый ужин или приём, а в постель ложатся дети, которым не место среди взрослых развлечений, вроде разговоров о политике. — Я нарочно вернулась пораньше, чтобы ответить на письма и изучить отчёт с фабрики!

— Вот завтра и изучите, — откликнулся Клэр. — А что касается отчёта, то можете передать его мне. Нисколько не рисуясь, сообщаю, дорогая, что в финансах я разбираюсь не хуже вас, и моя перчаточная лавка, а также некоторые другие, гм, заведения вполне процветали.

— Но…

— Вы умница, — повторил он скучным голосом. — Отдыхайте.

Я растерянно посмотрела на чашку с какао, думая, что относиться ко мне как к ребёнку — недопустимо… а через полчаса уже ложилась в свою постель.

«Мне нужен совет, — пронеслось в голове. — Совет и поддержка. Если б Лайзо был здесь…»

Сновидцу опасно чего-то желать, погружаясь в дрёму.

Слишком легко исполняются желания.

…Койка узкая, скрипучая, не вполне чистая; но она определённо удобней, чем телега или чем куча еловых веток в лесу. Комната маленькая и тесная; кажется, это чердак — через круглое оконце под скатом крыши видно лишь колеблющиеся верхушки деревьев и ущербную луну. Пахнет старыми досками и пылью, затхлостью, но её перебивает аромат вербены, который источает подвеска-амулет в изголовье. Он сияет мягким, тёплым, ласковым золотом, словно солнце, но если сюда заглянет кто-то со злыми намерениями, то свет станет безжалостным, жестоким, убийственным.

Я сейчас могу погасить его одним движением руки; мне хватит сил.

Могу — но только слегка прикасаюсь кончиками пальцев.

Они теперь тоже пахнут вербеной.

Лайзо спит, поджав ноги и укрывшись одеялом с головой — один кончик носа торчит из-под складок ткани. Может, потому что здесь прохладно, да и нечем больше согреться — ни печки, ни жаровни.

Скоро зима.

Я останавливаюсь рядом с кроватью, присаживаюсь на лунный луч, точно опускаюсь в кресло. Некоторое время просто наблюдаю — амулет, источающий аромат вербены, предупредительно мерцает — и затем протягиваю руку, чтобы откинуть одеяло с лица Лайзо. Он продолжает спать; на щеке словно лежит тень — видимо, пробивается щетина; губы обветренные, между бровями залегла тревожная складка.

Меня захлёстывает нежностью. Отчего же он такой, такой…

— Не беспокойся ни о чём хотя бы во сне, — шепчу очень, очень тихо и пальцем разглаживаю эту складку.

Он выдыхает прерывисто — и наконец расслабляет лицо; беспокойный сон сменяется безмятежным. Пожалуй, мне достаточно уже и этого, и не надо даже говорить. Некоторое время я просто смотрю, вслушиваюсь в дыхание, потом собираюсь уйти. Напоследок тянусь, чтобы снова укрыть его одеялом, как было…

…а он ловит меня за запястье.

— Попалась, — говорит. И улыбается, улыбается, и глаза мерцают нежно, точно солнечный свет сквозь густую дубовую листву: померещилось ли, было ли взаправду. — Давно ты здесь?

— Не знаю, — отвечаю я честно. Оглядываюсь на окно; луна там словно бы замерла, как приклеенная. — Это ведь сон.

— Сон, — соглашается Лайзо, приподнимаясь на локтях. Одеяло соскальзывает; оказывается, он спал в одежде, и немудрено, со здешним-то холодом. — Так странно… Я был уверен, что очнулся, но на самом деле погрузился ещё глубже в сон. Чердак почти такой же, как настоящий, а всё же немного не тот. И луна… — он щурится. — Не могу припомнить, растущая она должна быть или убывающая. И это я-то.

— И хорошо, — улыбаюсь. — Значит, мы можем говорить столько, сколько захотим.

И мы говорим — сидя рядом, на узкой койке, плечом к плечу, кутаясь в одно одеяло на двоих, хотя мне-то оно и не нужно. Я рассказываю о том, о чём обычно наяву молчу, даже наедине с собой. О том, как сильно изматывает необходимость быть всегда настороже: всматриваться, вслушиваться, жить в предчувствии опасности, бояться пропустить знак. С Миреем мне повезло, я успела — а могла бы и опоздать; и Мэдди, Мэдди тоже могла бы надышаться гарью и не проснуться вовсе… О том, что я не могу быть везде и сразу; о том, как отчаянно не хватает знаний, навыков.

Как моя бабушка управляла снами? Что делала, чтобы защищать нас от Валха, как держала его на расстоянии?

Как моя мать вела себя с мертвецами, почему они так жаждали исполнить любое её желание, почему?

Некому подсказать.

Я тыкаюсь наугад, как слепой котёнок.

Лайзо слушает внимательно, слегка наклонив голову. Отросшие волосы падают ему на лицо, и он то и дело убирает их за ухо.

— Даже мне ясно, что этого Валх и добивается — чтоб я беспокоилась, уставала, теряла силы, — завершаю я рассказ. И тоже убираю волосы себе за ухо, таким же беспомощным жестом. — Но ведь он и правда может нанести удар в любой момент… Я не могу об этом забыть — и просто жить.

Умолкаю. Лайзо молчит, раздумывая, потом произносит:

— Ты и сама всё знаешь; мне нечего добавить и нечего посоветовать. Я могу сказать тебе: оглянись, посмотри на путь, который ты уже прошла, на то, чему ты успела научиться за краткий срок… Но это ведь никогда не успокаивает, — он усмехается, и взгляд его точно обращается внутрь. — Потому что всегда сделано недостаточно, и нужно бежать ещё быстрее, а цель впереди, такая же недосягаемая, как в самом начале.

Сейчас Лайзо говорит о себе, о том, что он ощущал всё это время, о том, что толкнуло его сюда, на войну.

Я чувствую немного иначе; разница есть, хотя её сложно выразить словами.

И всё же я откликаюсь эхом:

— Да, недостаточно…

— Я не могу научить тебя, дать те знания, которых не хватает, — продолжает он, слегка отвернув голову в сторону так, чтобы сложнее было читать по его лицу. — Хорошо, что ты обратилась к моей матери. Голову заморочить она может кому угодно, даже и мёртвому колдуну.

У меня вырывается смешок.

— Да уж…

— Если она сказала, что обереги помогут — так и есть, — добавляет Лайзо. И смотрит на меня искоса, из-под ресниц: — Правда, любой оберег можно снять, отобрать грубой силой или выманить хитростью, так что крепко накажи мальчишкам, чтоб они никому своих оберегов не отдавали. Георг и Мирей — люди взрослые, разумные, Мадлен наяву любому злодею сама бока намнёт… Будь я Валхом, целился бы в детей, — заключает он безжалостно.

Но я сама думала о том же самом, и потому соглашаюсь:

— Почти наверняка. Мне страшно за Лиама. Мальчики Андервуд-Черри хоть и младше, но гораздо осторожнее. Они не доверяют чужакам, держатся друг за друга, с посторонними даже не разговаривают, если только Паола или Клэр не велят обратного. А Лиам слишком бойкий. Он думает, что ему всё по плечу… Он, конечно, умный и хитрый, но осторожности ему не хватает. А ещё он часто делает что-то наперекор взрослым, особенно если пытается впечатлить младших.

Лайзо улыбается:

— Ты, оказывается, и впрямь присматриваешь за ним. И присматриваешься… А я-то думал, что ты поручила его Паоле Мариани — и дело с концом.

— Из приюта забрала его на воспитание не Паола, — возражаю я. И вздыхаю: — Хотя, возможно, мне стоило бы чаще разговаривать с ним… Попробую его предупредить.

Говорю — а сама думаю, что следующей жертвой может отказаться не Лиам. А, например, Клэр, кажется, совсем не носит с собой оберег; кто-то из прислуги в особняке — тот же мистер Чемберс, который явно дурно спит в последние дни; или дядя Рэйвен — он может заметить мертвеца, но не остановить его; или Глэдис, которую я давно не видела, или Эмбер, или Абигейл… Или кто-то из постоянных посетителей кофейни, а уж им-то я никак не могу начать вдруг раздавать странные магические штучки, в которые сама-то верю лишь наполовину.

Начинаю понимать, как Валх истощил леди Милдред и свёл её в могилу.

Всё это проносится в голове, а Лайзо говорит в то же время:

— Предупреди. — И добавляет: — А если и впрямь случится беда, и понадобится помощь, то позови меня, и я приду. Возьми только это; носи с собой.

Он тянется куда-то под подушку и достаёт нож. Я успеваю подумать, что нож-то и надо носить с собой, прикидываю даже, влезет ли он в ридикюль… А потом Лайзо проводит лезвием по ладони наискосок и напрягает руку. Раз, другой, пока кровь не скапливается лужицей; затем начинает катать эту лужицу, как кусочек теста — и наконец передаёт мне крупный, с ноготь, ярко-алый камень.

Тёплый; чуть пульсирующий, будто живой.

— Носи с собой, а когда понадобится — сожми в кулаке, позови, и я откликнусь, — тихо говорит Лайзо, отворачиваясь. Я держу камешек осторожно, точно он может меня укусить. — А вообще, может, и увидимся скоро. Алманцев-то тут мы разбили; командир их бежал, а я его выследил и нагнал. И была у него такая любопытная бумага… Они хотят отправить к Бромли дирижабли с бомбами. Со дня на день.

Это так неожиданно, невероятно и жутко, что на мгновение я забываю о Валхе:

— С бомбами?

Луна за окном дрожит и покрывается трещинами; верхушки деревьев беззвучно колеблются, а запах вербены слабеет.

— Ты не пугайся только, может, это только план, — отвечает Лайзо быстро, и я понимаю, что он не собирался рассказывать мне об этом, чтобы не тревожить попусту. — Каких только планов у них нет, и один другого несбыточнее! Этого командира сейчас допрашивают, — добавляет он, снова отводя взгляд. — И, если всё подтвердится, я добуду самолёт — уже знаю как — и полечу наперехват, на опережение. Глядишь, и мимо Бромли будут пролетать, тогда и загляну, — и он смеётся.

Смех неискренний, ненастоящий; это спектакль, чтоб успокоить меня, скрыть тревогу, перебить её… Ощущение собственной беспомощности становится невыносимым. Я не знаю, существуют ли алманские дирижабли, летят ли они к Бромли или только собираются, как их остановить — и возможно ли это сделать с одним маленьким самолётом, пусть бы даже пилот — колдун-гипси.

От его смеха мне становится страшно; я хочу его заглушить — и разворачиваюсь, сгребаю Лайзо в объятия и целую его смеющийся рот.

Чужие губы — горячие, обветренные.

Луна за окном трескается, осыпается осколками.

Нас заливает темнотой, как водой.

Не вздохнуть.

Я очнулась посреди ночи, в духоте. Вокруг было темно; щёки, мокрые от слёз, липли к подушке. Голова кружилась; хотелось не то вскочить и бежать — куда, зачем? — не то лежать так до самого рассвета.

В ладони у меня был зажат маленький красный камешек.

Подарок от Лайзо.

Нельзя быть слабой; больше нельзя.

Я вытерла лицо рукавом, подушку перевернула другой стороной и легла, стараясь успокоить сердцебиение. Получалось как-то скверно; губы горели — наверное, от соли. Размеренно вдыхая и выдыхая, я старалась не думать ни о чём, ни о плохом, ни о хорошем… Вскоре это принесло свои плоды; я заснула, а когда проснулась во второй раз, то было уже утро.

Красный камешек лежал в изголовье кровати; я собиралась изготовить для него шёлковый мешочек-подвеску и носить с собой, на груди. Сейчас отчего-то казалось, что если мне удастся продержаться самой и не позвать Лайзо, то всё будет хорошо.

А если и нет… мы справимся, так или иначе.

Просто должны.

Эллис мог быть совершенно кошмарным врагом.

Наблюдательный — значит, способный замечать любые слабости, использовать ошибки и просчёты соперника. В ход пойдёт всё: сплетни, семейные тайны, небрежность в финансах, тайные связи… Даже привычки в еде! Как-то он рассказывал, что сумел подловить преступника на нелюбви к запаху марсовийского сыра. А прежнего секретаря по фамилии Грэмс, высокомерного хлыща, который нашёптывал начальнику Управления гадости о молодой вдове-машинистке, Эллис подпоил полынной настойкой прямо в присутствии высоких гостей, а потом тихонько рассказал ему анекдот про общественные купальни. Бедняга секретарь, которого к тому времени из-за этой настойки уже мучали видения и галлюцинации, решил, что именно сейчас он в купальнях и находится, а затем разделся и вышел к гостям. Его, разумеется, уволили, заменив на скучного, хоть и благонадёжного Смита, чему очень радовалась большая часть Управления, включая оклеветанную машинистку. Той своей выходкой Эллис ничуть не гордился, но и не сожалел.

Он вообще был безжалостным — и к себе, и к другим. Именно это позволяло ему довести расследование до конца и отправить за решётку несчастного юношу, который не выдержал побоев и унижений деспотичного отца — и отравил его… а заодно и мачеху, потому что вино с мышьяком из кувшина пили за ужином двое. Собственную невесту Эллис тоже не пощадил в своё время, хотя и знал, что за убийство её приговорят к повешенью. Сам он называл это «честностью» и «чувством справедливости», но я-то видела, каким холодным был его взгляд, когда речь заходила о преступниках! В такие минуты Эллис словно бы становился неспособным на сочувствие. Обычных людей он тоже не жалел, впрочем, и если можно было надёжно и быстро поймать злодея «на живца» — делал это без колебаний, даже рискуя здоровьем и благополучием жертвы.

Изворотливый, хитрый и хладнокровный… Если б существовал список опасных свойств его характера, он бы занял целую страницу.

Другом, однако, Эллис тоже был почти невыносимым — и в то же время самым надёжным, какого только можно вообразить.

— Что-то мне кажется, вы впали в уныние, — произнёс он вдруг посреди разговора, аккурат когда я, пользуясь паузой, вновь мысленно вернулась к последнему сну о Лайзо. Дирижабли, святые Небеса! Бомбы, дирижабли, нависшая над всеми нами угроза — будто Валха мало; невыносимо просто ждать, невозможно выбросить из головы. — На вас лица нет. Что-то случилось?

«Да», — хотела ответить я с жаром, но не смогла покривить душой. И вынужденно произнесла:

— Пока нет, но…

— Значит, «нет», — без всякого сострадания перебил меня Эллис. — Тогда второй вопрос: вы можете повлиять на исход дела?

— Нет, но от этого-то как раз только хуже! Если б я могла на что-то повлиять, то не сидела бы сложа руки и не тревожилась бы попусту!

— О, ожидание — одно из самых тяжёлых испытаний, — с неубедительным сочувствием откликнулся он. — Третий вопрос: вы готовы рассказать мне, что за беда вас тревожит?

Я открыла рот — и снова закрыла.

— Кхм…

— Вероятно, нет, — подытожил Эллис. И хлопнул ладонями по столу, благо в кофейне было так шумно, что жест его не привлёк лишнего внимания: — Что ж, тогда выход один — отвлечь вас от дурных мыслей. Вы уж продержитесь без моей помощи несколько часов, Виржиния, а ещё отдохните немного, потому что потом отдыхать уже не получится — это я вам обещаю!

И, озвучив такое интригующее заявление, он стремительно ретировался из «Старого гнезда».

Был полдень, непривычно тёплый и солнечный после нескольких дней тумана. Ветер гонял по мостовой листву, побуревшую и высохшую; звякали чашки и блюдца, пахло кофе, шоколадом и выпечкой, а ещё островато-свежим кардамоном — мы как раз получили свежую партию из Бхарата.

Я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду возвращения Эллиса и думаю именно об этом, а зловещие дирижабли с Валхом на борту исчезли с горизонта.

В «Старом гнезде» становилось всё более шумно: многие постоянные гости, оценив располагающую к прогулкам погоду, выбирались из дома на променад, а после променада заглядывали за чашкой кофе. Леди Милдред всегда была очень строга и настаивала на том, чтобы все визиты согласовывались заранее. Я же постепенно отошла от этой традиции. Сперва позволяла маленькие послабления тем, кого считала скорее друзьями, чем посетителями, например, миссис Скаровски или Эрвину Калле. Потом — тем, кто так или иначе заглядывал почти каждый день… Сейчас письма мне отправляли загодя только «новички» — просили оставить за собой столик или предупреждали, что собираются прийти в определённый день.

Когда-то леди Милдред обмолвилась: она боится, что однажды кофейня превратится в закрытый клуб, застывший в неизменности, скучный, где люди держатся чопорно и строго.

Но сейчас я оглядывала зал — и понимала, что уж этому страху не суждено воплотиться в жизнь.

Двери «Старого гнезда» были открыты; воздух был свеж.

Что же до Эллиса, то он, разумеется, сдержал обещание и вернулся ранним вечером. И не с пустыми руками, а со стопкой газет, жёлтых от времени, ветхих…

— Поделим поровну — вам и мне, — с ходу заявил он, сваливая газеты на столик. — За три года я всё просмотрел, остался ещё год. Думаю, управимся быстро — особенно если учесть, что читаете вы гораздо быстрее меня.

От удивления я даже остолбенела; поразили меня, естественно, не газеты.

— Эллис! Неужели вы признаёте, что в чём-то несовершенны?

Выражение лица у него стало озорное, лисье:

— Я только и делаю, что признаю это! Три года назад некий острослов в «Бромлинских сплетнях» посвятил мне статью и заявил, что я — подделка под настоящего детектива! Не хожу с глубокомысленным видом, повторяя: «Ага». Не собираю причудливые улики, вроде образца ваксы для усов младшего конюха и нюхательных солей престарелой тётушки подозреваемого. Даже не произношу в конце обвинительную речь, излагая весь ход расследования для досужих слушателей… А ещё — заставляю других делать работу за меня, — добавил он, подмигнув. — Прямо как сейчас. Итак, Виржиния, ищем любые упоминания о повесившихся девицах, не только о несчастной мисс Гибсон. И вообще — отмечайте всё, что покажется интересным! Только сильно на газетах не черкайте, мне их ещё надо вернуть в архив. Архивная дама — страшная женщина, не рискну её обижать.

Под кофе с кардамоном и лимоном работа шла споро. К моему удивлению, Эллис не лукавил и не кокетничал, когда говорил, что ему требуется больше времени для чтения, чем мне. Пока он просматривал одну газету, я успевала изучить две — хотя, признаться, очень нелегко было не отвлекаться на заметки, не относящиеся к делу, но очень интересные.

Я словно окунулась в другую жизнь — ту, которой почти не помнила сейчас.

Десять лет назад меня окружали стены пансиона святой Генриетты; родители — ещё целые и невредимые — далеко в Бромли боролись с кознями Валха, как и леди Милдред. Я видела только книги и монахинь-учительниц, страдала из-за всяких глупостей вроде обидных прозвищ или несправедливых выговоров, болтала о ерунде с подружками, связи с которыми растеряла в следующие несколько лет после того, как покинула пансион…

И не знала, например, что в том же далёком году, к примеру, изловили Убийцу-с-Ножницами!

Не то чтоб мне были особенно интересны разнообразные душегубы, но уж больно ярко оказалась написана статья. Признаюсь, я зачиталась. Так же, как зачиталась памфлетом о Выставке Удивительных Роз в самом начале зимы. И пышным сочинением о свадьбе старшего брата нынешнего монарха, принца Артура, который считался тогда наследником трона… Ах, кто же мог знать, что вскоре он нелепо и трагически погибнет, упав с лошади!

Изредка всплывало и имя леди Милдред; оказывается, о ней часто писали, когда речь заходила о путешествиях и о далёких странах.

Но даже увлекаясь картинами тех давно минувших дней, я не забывала о работе. Пока, увы, удалось отыскать только две крошечные заметки, хоть немного подходящие по теме: первая о пропавшей без вести девице К., которую искали родители, а вторая — о несчастной, утопившейся из-за несчастной любви в Эйвоне. Я уже запаслась силами — и, конечно, кофе — перед тем как начать просматривать новую стопку, когда Эллис вдруг воскликнул:

— Нашёл!

И придвинул ко мне скромную, тоненькую газету под названием «Глашатай Обличительной Правды» — судя по тому, что сейчас о такой никто и не слышал, долго она не просуществовала.

Газета, похоже, была посвящена бичеванию пороков, причём не просто знаменитых богачей и аристократов, а политиков. Судя по тону публикаций и по тому, кто становился их жертвами, издавалась она на деньги консерваторов, которых явно пугало влияние недавно образованной партии… Нужная заметка находилась на второй странице и сообщала, что в загородном доме мистера Каннинга повесилась некая девица шестнадцати лет, дочь экономки. «Это случилось полгода назад, — гласил текст. — А пресса молчит, точно подкупленная!» Автор статьи явно не питал добрых чувств к Каннингу, а потому не поскупился на дурно пахнущие намёки — и неоднократно возмутился тем, что человек таких низких душевных качеств остаётся секретарём уже при втором председателе нижней палаты парламента.

— Ну, в хитросплетениях политики я разбираюсь не слишком хорошо, но даже мне понятно, что этот самый Арчибальд Каннинг не просто так занимал эту должность почти двадцать лет подряд, — произнёс Эллис, постучав по газете пальцем. — Наверняка его туда усадили, чтоб он приглядывал за каждым новым председателем, ведь председатели у нас по обыкновению находятся в оппозиции к текущему политическому курсу… О чём вы задумались, Виржиния?

— О том, откуда мне знакомо имя этого Каннинга, — ответила я честно. И почти сразу же вспомнила: — Ну, конечно! Он недавно умер, мы читали его некролог в конце лета, незадолго до того как вернулись в Бромли.

— И некролог был полон многозначительных намёков на скверные привычки покойника, как и эта статья, — подтвердил Эллис. — А когда исчез ещё и граф Ллойд, то сразу проскочила мысль, что два события связаны… Вы ведь знаете, что председателем десять лет назад был именно Ллойд, а значит Каннинг успел побывать его секретарём?

— Дядя Рэйвен говорил о чём-то подобном, — кивнула я, запоздало припоминая давний разговор. — Но я никак не могу уловить, к чему вы ведёте.

Эллис почесал в затылке, откидываясь на спинку стула, и глубоко вздохнул.

— Я и сам, признаться, не вполне уверен… Но посудите сами. Граф Ллойд был человеком безупречных моральных качеств. Ни азартных игр, ни разврата, ни даже глупостей, совершённых в молодости! Его попросту нечем шантажировать, нечем ему угрожать. А что, если секрет, который заставил графа Ллойда сорваться с места, принадлежал не ему, а ныне покойному Арчи Каннингу? — понизил он голос, глядя в потолок, точно опасался, что его подслушают. — Звучит даже слишком правдоподобно… В этой статье, Виржиния, нет имени ни бедной девушки, ни её матери-экономки. Я не могу с уверенностью утверждать, что это была именно Корнелия Гибсон. Но слишком уж хорошо всё сходится: десять лет назад происходит трагедия, вскоре после которой Каннинга на несколько лет отстраняют от позиции секретаря, Ллойд уходит с должности председателя по собственному желанию, а Гибсон становится дворецким в «Клубе дубовой бочки». Это закрытое место; попасть туда можно только по очень высокой рекомендации, а куда уж выше, чем председатель нижней палаты? У меня есть одна мысль, как проверить мою теорию, — добавил он, выпрямляясь, и посмотрел на меня в упор. — Но, возможно, мне понадобится ваша помощь и ваши связи. Вы ведь поможете?

Я кивнула — разумеется, ведь как я могла ответить теперь «нет»!

…В ту ночь сны были прескверные. То мерещился в углу комнаты граф Ллойд, живой и очень растерянный; он трогал собственную одежду, насквозь мокрую, и бормотал, что столько, пожалуй, не выпьет. То сгущался туман, и появлялась вдруг леди Милдред, бессовестно молодая и красивая. Одетая сперва в бхаратский наряд из длинного-длинного куска полотна, а затем в расшитый чжанский халат из шёлка, она шла, почти теряясь в белёсом мареве, и по лицу у неё текли слёзы… Я силилась вспомнить, плакала ли бабушка при жизни, но никак не могла. А затем внезапно поняла, что не уверена вовсе, она ли это, испугалась до смерти — и проснулась.

Мрачное настроение усугубилось тем, что за завтраком зевали все. Даже Паола выглядела болезненной и бледной. А Лиам, который и перед лицом Душителя с лиловой лентой держался довольно храбро, признался, что ему не по себе.

— Мне дважды за ночь чудилось, что меня мамка за окошком зовёт: выдь да выдь, и так жалостно, — сказал он, опустив глаза. У него даже прорезался уличный, простой говорок, чего не случалось уже давно благодаря урокам этикета. — А какая мамка? Я её и не знал-то. Это что, леди Виржиния, хандрень?

Меня пробрало холодком. Немалых усилий стоило пожать плечами и улыбнуться:

— Это всего лишь ядовитый туман с Эйвона, обычное дело осенью. Чего только из-за него не мерещится! Разумеется, ни в коем случае не нужно никуда выбегать из особняка ночью, даже если почудится, что зову я сама. Да и днём тоже не стоит.

Паола, которая чаще была против успокоительных выдумок для детей, охотно подтвердила, что якобы эйвонский туман и впрямь обладает подобными свойствами. Это немного приободрило Лиама. Он пообещал, что не станет даже выглядывать из окон на подозрительный зов, а ещё — что будет всегда носить оберег Зельды с собой.

Признаться, меня это утешило мало; я чувствовала себя уязвимой как никогда и стала подумывать — удивительно! — о том, чтобы хоть несколько дней никуда не выезжать, даже в «Старое гнездо», и провести время в кругу семьи.

Масла в огонь подлил Эллис, который с самого утра заглянул в кофейню и без долгих вступлений выпалил:

— У мисс Прюн старший брат — настоятель монастыря святого Игнасиуса. Под патронажем монастыря — что-то вроде больницы, дом призрения для «людей, тихих умом». Не психиатрическая лечебница, конечно, просто место, куда за плату отдают повредившихся рассудком, но не буйных пациентов, за которыми нужен уход и присмотр. Миссис Гибсон находится там!

От напора я, пожалуй, немного растерялась; а может, виноват был недостаток сна.

— Вы хотите её навестить?

— Можно и так сказать, — зубасто улыбнулся Эллис и стащил кепи; волосы у него стояли дыбом, точно расчёску не видели дня три. — Мне нужно с ней поговорить, но так, чтобы мистер Гибсон не узнал. Он и так, кажется, что-то подозревает, и если я его спугну… К обитателям этого дома призрения не пускают никого, кроме родственников. Но есть одно исключение — благотворители и попечители. И миссис Прюн, разумеется, входит в их число.

— И вам нужно заручиться её поддержкой?

— Обратитесь к ней и попросите, чтобы она провела нас к миссис Гибсон в ближайшие дни, — безжалостно оборвал меня Эллис. Взгляд у него был лихорадочный. — Чем скорее, тем лучше, но сделать нужно всё аккуратно… Я поеду с вами, разумеется. Для отвода глаз можно взять с собой Мэдди, например. Вы ведь с ней тогда отвозили в приют угощение?

Воспоминание о приюте имени святого Кира Эйвонского потянуло за собой другое — о Лиаме и о том, что он рассказал нынче утром.

— Ах, боюсь, что в ближайшие дни не получится, — вырвался у меня вздох. — Подобные дела не делаются так быстро, увы. Даже в «Клуб дубовой бочки» удалось попасть не сразу, а уж в закрытое заведение, где содержатся сумасшедшие, пусть и тихие… Миссис Прюн, безусловно, удивится такой просьбе и может отказать. Имейте терпение, Эллис.

— Хорошо иметь терпение, когда времени полно, и плохо, когда его нет… — пробормотал он и быстро оглядел зал, сейчас почти пустой, за исключением Зельды, которая усердно вышивала в углу. — О! Есть одна мысль. Знаете, подойдите с этой просьбой завтра. И, поверьте, миссис Прюн вам не откажет.

Меня мучали изрядные сомнения на сей счёт, однако я согласилась — если честно, больше для того, чтобы Эллис перестал на меня наседать. Сейчас, после тяжёлой ночи, это ощущалось совершенно невыносимо… День пролетел быстро; вечером навалилась страшная усталость, такая, что даже кошмары перед ней отступили — или, по крайней мере, теперь хотя бы не запомнились.

Дети завтракали совершенно без аппетита; Клэр, который обычно с безжалостностью заботился о правильном рационе для мальчиков, просто позволил им съесть по кусочку сладкого пудинга, не настаивая на сытной трапезе.

Лиам не стал даже пудинг.

В кофейню я уезжала с тяжёлым сердцем, хотя и знала, что всё будет хорошо: в особняке оставалась Паола, и дядя, и Джул, в конце концов! Какой безумец отважится навредить детям, которые под такой защитой? Но логика, увы, не спасает, когда сердце переполнено тревогой. В «Старом гнезде» у меня вещи буквально валились из рук. Сосредоточиться удалось только после дополнительной чашки кофе, уже далеко за полдень… И, уже почти осушив чашку, я вспомнила об обещании, данном Эллису.

На мою удачу, миссис Прюн пришла и сегодня тоже, хотя нечасто навещала кофейню два дня кряду. Сейчас она раскладывала пасьянс на пару с мисс Блэк; я присоединилась к ним и ненавязчиво завела беседу о пустяках, а затем изложила просьбу Эллиса — как могла аккуратно.

Миссис Прюн задумалась.

Я, наверное, готова была уже сказать что-то вроде: «О, понимаю, всё это крайне внезапно», — а дальше выдумать на ходу какое-нибудь несусветное объяснение, когда она вдруг заговорила:

— Какое удивительное совпадение! Только вчера я получила предсказание о том, что ко мне вскоре обратятся за помощью, и от моего ответа будет зависеть судьба и жизнь хорошего человека… И вот оно сбывается! Всё же она поразительно обращается с картами.

— Кто? — осторожно спросила я.

— Миссис Маноле. Такая славная женщина, совершенно бескорыстная! Что же до визита в дом призрения… — и она снова погрузилась в размышления. — Позвольте мне дать ответ завтра. Сегодня я постараюсь навестить брата — он весьма занятой человек, увы — и добиться у него разрешения на посещение. В конце концов вы, леди Виржиния, никогда не злоупотребляли своими знакомствами, а значит, у вас есть причина для такой просьбы, — добавила она.

Я отозвалась как-то подобающе ситуации, в правильном тоне, но внутри меня обуял стыд. Лукавить с такими бесхитростными и добрыми людьми, как миссис Прюн, всегда совестно… А сейчас я и вовсе как будто стала соучастницей преступления: ведь, без сомнений, именно Эллис подговорил Зельду нагадать про «ответ, от которого зависит судьба»!

Из-за этого мы едва не поссорились позднее.

— Как удачно вышло, — обрадовался он вечером, когда я рассказала об удачном исходе разговора с миссис Прюн. — А вы боялись, Виржиния! Видите, как важно заранее подготовить почву? Если б не моя маленькая хитрость…

— Тут нечем гордиться, — ответила я чуть резче, чем собиралась, и со стуком отставила чашку. От кофе меня уже к тому времени мутило, да и не помогал он взбодриться, а потому Георг сделал маленькую порцию горячего шоколада. — Ведь вы с Зельдой обманули бедную женщину.

Эллис развёл руками, роняя кусочки от сэндвича на пол:

— И в чём же обман, скажите на милость? Зельда предсказала, что миссис Прюн получит просьбу о помощи, и ответ решит судьбу хорошего человека. Так и случилось! Если бы она отказала, то под угрозой оказалась бы жизнь мисс Белл, ваше благополучие и моя гордость. Целых три хороших человека!

Он, разумеется, шутил; скорей всего, чтоб развеять напряжение и немного развеселить меня. Но сейчас всё в нём отчего-то казалось отвратительным: и привычка использовать людей, даже самых близких, и та самая безжалостность, и скверные манеры, и мятая одежда, и запах отсыревшей ткани от одежды, и крошки на губах… Особенно крошки, да.

— Любимое оправдание мошенников. Миссис Прюн склонна к мистицизму, и сейчас она думает, что действует во благо неких высших сил, пославших ей знак. А никаких сил нет, есть только ловкий человек, который воспользовался её слабостью… Представьте, как глупо она себя почувствует, если узнает правду.

— Ну вы и зануда сегодня, Виржиния. — Эллиса моя отповедь нисколько не смутила. Он продолжал жевать сэндвич, даже губы не обмахнув. — Надеюсь, что до поездки это пройдёт, иначе два часа в одном автомобиле с вами я не выдержу.

— О, ну это ваши трудности, верно? Если так неудобно, можете идти пешком.

Он открыл было рот, чтобы осадить меня… и закрыл.

А затем прищурился.

Клянусь, если б он сказал что-то вроде: «Вы на себя не похожи», — или попрекнул бы хоть словом, то скандала — глупого, на пустом месте — было бы не миновать. Но ничего подобного не произошло. Эллис помолчал, разглядывая меня задумчиво, а потом произнёс:

— Скажите, что вас беспокоит на самом деле. Если это в моих силах, я найду решение.

Ссориться как-то сразу расхотелось.

На вопрос я сперва толком-то и не могла ответить — просто описывала, что чувствую. Тревогу, беспомощность, усталость… Некоторые ощущения трудно перевести в слова: то смутное беспокойство, которое испытываешь в ожидании удара; потребность в действии; страх, что под ударом окажется кто-то близкий, а тебя в этот момент не будет рядом… Я боялась отдыхать, потому что в этот момент Валх мог атаковать.

Причём не меня.

Сбивчивый рассказ приносил облегчение сам по себе. А когда я начала объяснять, что творилось дома в последние дни, верней, в последние ночи, и какими вялыми выглядели дети… да и взрослые тоже, то Эллис нахмурился, явно уже не просто слушая, а размышляя о решении. И от сердца отлегло. Я… пожалуй, я именно что позволила себе отдохнуть, пускай и не в прямом смысле, нет, скорей, передала ненадолго кому-то другому право и возможность принимать решения.

Не просто «кому-то».

Другу.

— То есть больше всего вы переживаете о Лиаме? — подытожил Эллис, подняв на меня взгляд. Я кивнула. — Ну что же, справедливо, дел он и впрямь может натворить… Так почему бы тогда вам не взять его с собой в поездку вместо Мадлен? Братья Андервуд-Черри обычно под присмотром Клэра и его жуткого камердинера — вот кто настоящий демон, помяните моё слово! Сама Мадлен останется в кофейне. Завтра, насколько я понимаю, приступает к работе Мирей, да и Зельда теперь заходит сюда едва ли не каждый день. Тут, кажется, вполне безопасно. Что думаете?

Я улыбнулась, придвигая к себе чашку. Шоколад, разумеется, уже давно остыл, но у меня наконец проснулся аппетит, да и тошнота отступила. Захотелось даже пройти на кухню и посмотреть, не осталось ли пирога с кроликом и травами…

Или лучше всё же потерпеть до ужина?

— Думаю о том, как рассказать миссис Прюн, что с нами поедет юный баронет Сайер. С другой стороны, она всегда питала слабость к хорошо воспитанным мальчикам; полагаю, что новость её только обрадует.

Время пролетело незаметно, и вот уже настало утро, на которое была назначена поездка. Погода, увы, не радовала: Бромли снова укутался в густой туман, как в меховое манто, сильно похолодало; звуки казались приглушёнными, чересчур сырой воздух точно застревал на вдохе, и оттого грудь сдавливал невидимый обруч. Но, очевидно, трудности касались лишь взрослых. Лиам выглядел очень бодрым, повеселевшим и весьма гордился тем, что ему поручили везти целую корзину хризантем. Белая хризантема была символом этого дома призрения, и к тому же в целом символизировала скорбь и утешение; мне показалось, что будет уместным привезти в подарок для обитателей немного этих цветов. Кроме того, я взяла с собой сладкие кексы из кофейни — и, разумеется, выписала чек.

Как Эллис и предупреждал, дорога заняла почти два часа. Дом призрения располагался на противоположной окраине Бромли, верней, уже за пределами города, в весьма живописном месте. Считалось, что красивые виды также способствуют исцелению рассудка, но, увы, мало кто из подопечных выздоравливал и начинал новую жизнь. В основном это касалось молодых девиц, впавших в меланхолию из-за расстроившейся помолвки или какого-нибудь отвратительного слуха, бросающего пятно на репутацию… Но таких было немного. А те, кто прошёл через действительно страшные испытания или от природы имел хрупкое душевное здоровье, редко поправлялись по-настоящему.

Всё это Эллис успел разъяснить прежде, чем я уснула, убаюканная плавным ходом автомобиля и однообразным волнением тумана за окном. Сказалось ещё то, что впервые за долгое время появилось ощущение безопасности — возможно, оттого что мы покинули Бромли.

Валх остался где-то там в городе; далеко.

Лиам вёл себя безупречно; он даже помалкивал, пока я дремала, хотя, без сомнений, жаждал поговорить с Эллисом, которого боготворил. Пострадала только одна хризантема из корзины — и то, полагаю, лишь потому что бедняге нечем было занять руки. А когда мы уже подъезжали к дому призрения, то сморило и Лиама.

Наконец путь подошёл к концу; впереди из тумана вынырнули сперва исполинские дубы, которые росли вдоль дороги, чёрные и немного жуткие, затем показались зелёные крыши и водонапорная башня, издали напоминавшая маяк.

— О, прибыли! — оживился Эллис, часто моргая. Похоже, что задремал и он. — Ну что же, скучная часть позади, осталась трудная — но интересная.

Миссис Прюн уже ожидала нас в беседке и вышла навстречу, когда автомобиль завернул на подъездную аллею. Рядом стоял высокий мужчина в тёмных одеяниях, которого я сперва приняла за её брата, но потом осознала, что одет он не как аббат, а как простой монах, да и выглядит слишком молодо.

«Секретарь или помощник, — пронеслось в голове. — А может, именно он на деле и управляет домом призрения».

Я почти угадала.

Монаха звали Освальд, и он занимался, как выразился сам, «учёным досугом» обитателей дома. «Когда ум в праздности, он слабеет», — робко улыбаясь, пояснил монах, поправив очки в тонкой круглой оправе. Высокий, седой и сутулый, он выглядел немного нескладно, шагал слишком торопливо, двигался порывисто. Но о ботанике, истории и географии рассказывал с искренней горячностью — и считал, что все три науки можно рассматривать лишь вместе, а по отдельности они не дают полной картины. Особенно он уважал большие иллюстрированные атласы, и в этом тут же сошёлся с Лиамом.

Разумеется, я тут же пообещала отправить несколько атласов в дом призрения — как только смогу.

Именно Освальд провёл нас по особняку и познакомил с жизнью его обитателей. Конечно, не всех; ради пустой прихоти — пусть и прихоти благотворительницы — никто не стал бы тревожить больных. Но мы немного поговорили с теми, кто и сам нуждался в общении: с необыкновенно изящной пожилой женщиной, которая не помнила, что произошло пять минут назад, зато читала наизусть стихи, которые затвердила ещё в детстве; с усердным стариком, который занимался только тем, что писал мемуары, в которых снова и снова превосходил своих соперников, одолевал врагов и, как говорили, изводил уже сороковую по счёту тетрадь; с юной особой, постоянно плачущей и не способной говорить ни о чём, кроме её погибшей лошади.

— Лошадь свернула себе шею по вине мисс Рибс, — пояснил Освальд тихим виноватым голосом. — И бедняжка никак не может себя простить.

Потом Лиам, необыкновенно воодушевлённый, задержался в местном «классе», чтобы — не без помощи Освальда и под его руководством — провести урок и рассказать о своём обожаемом Чёрном Континенте, его восхитительной и странной природе, растениях и животных. Мы же с миссис Прюн поговорили с управляющим, и я передала чек, который подготовила дома… Эллис явно скучал, хотя играл свою роль безупречно и действовал, скорее, как мой сопровождающий, чем как сыщик.

Наконец все формальности были завершены, и управляющий оставил нас наедине с миссис Прюн. Она выждала немного и, чувствуя себя явно неловко, шепнула:

— Я готова провести вас к той женщине, которую вы хотели навестить. Нам никто не помешает, но времени будет немного, не больше часа. И я хотела бы предупредить вас перед тем, как мы туда пойдём, леди Виржиния, ибо вам предстоит столкнуться с непростым испытанием, — в голосе миссис Прюн появились скорбные нотки.

— Понимаю, — кивнула я, невольно помрачнев. Ох, всё же мы в доме призрения для «тихих умом», а не на курорте для поправки здоровья. — Полагаю, что с миссис Гибсон нелегко разговаривать, поскольку состояние её рассудка… — и я осеклась, не зная, как выразить это деликатно.

Но миссис Прюн только с сожалением покачала головой:

— Как раз наоборот. Миссис Гибсон вполне здорова, просто она не желает больше знать тот, внешний мир. Она здесь по собственному выбору, если так можно сказать; она отдалась своей скорби — и теперь не хочет соприкасаться с суетной стороной жизни. Думать о пропитании, о заработке… Она вполне здорова, да. И именно это может производить… тяжёлое впечатление.

— Почему же? — вырвался у меня не вполне вежливый вопрос.

Пожалуй, я была удивлена, и потому не смогла сдержаться.

Миссис Прюн не ответила; зато ответил Эллис, и весьма неласково.

— Потому что обычный здоровый человек может себе позволить погрузиться в скорбь и отрешиться от тягот мира, только если кто-то возьмёт эти тяготы на себя, — буркнул он, отворачиваясь. — Не думать о пропитании, потому что кто-то другой оплачивает обеды и ужины; проводить дни в печали, потому что нет других забот, и даже за могилой ухаживает кто-то другой. И, знаете ли, иногда смотреть на человека, по собственному выбору растрачивающего свою жизнь, тяжелее, чем на больного, полоумного и беспамятного.

— И всё же следует уважать чужую скорбь, — поспешно добавила миссис Прюн, и с изумлением я поняла, что она, скорее, согласна с Эллисом, хоть ей вряд ли по нраву его выбор слов. — В чём бы она ни проявлялась.

Пока мы шли к нужной комнате, я подумала, что, наверное, понимаю миссис Гибсон. И уж тем более не могу её осуждать! Хоть у меня самой и не было возможности «отрешиться от тягот мира», я по сути поступила так же, когда осталась одна: отказалась от своей жизни, заместила её непрестанным трудом, чтобы сохранить то, что досталось мне в наследство. Нет, не только кофейню… Ещё и репутацию, и образ мыслей.

И кто знает, как повернулась бы судьба, если б мы не встретились с Эллисом.

К сражению с Валхом я бы точно не была готова.

— Пришли, — негромко объявила миссис Прюн, остановившись перед одной из дверей, и неуверенно переступила с ноги на ногу, вцепляясь пальцами в собственные траурные юбки. — Лучше… лучше будет, если я подожду вас где-нибудь ещё?

Эллис помедлил с ответом, проводя рукой по двери, тонкой, как шляпная картонка. На мгновение лицо у него словно заострилось, а глаза стали холодными, как ноябрьское небо.

— Миссис Гибсон знает вас? — спросил он негромко.

— Да… Я навещаю время от времени и её, и других обитателей дома, — откликнулась миссис Прюн, глядя вниз. — Не слишком часто, конечно. Однако моё лицо ей должно быть знакомо: она ведь здесь уже давно.

Последняя фраза отчего-то зацепила Эллиса, и он замер.

— Насколько давно?

Миссис Прюн нахмурилась:

— Около шести лет. Раньше, кажется, жива была тётушка мистера Гибсона, которая следила за хозяйством и ухаживала за миссис Гибсон.

— Вот как… Поместить сюда человека ведь стоит денег? — спросил Эллис и оглянулся по сторонам. — Дом большой и явно построен не так уж давно. Освещение не газовое, а электрическое, есть своя прачечная, большая кухня. За больными присматривают не только монахи. Тут есть доктор и, полагаю, не один, горничные, садовник… На обычные пожертвования не разгуляешься, да и вряд ли этих самых пожертвований так уж много. Здесь ведь не чистенькие, очаровательные дети-сиротки. На безумцев, пусть даже тихих и мирных, людям смотреть не нравится. Общество старательно делает вид, что их и вовсе нет — ну, только если не появляется очередная скандальная статья где-нибудь в жёлтой газетёнке, единственное назначение которой — развлечь грубую публику. Скажите, ведь «благотворители», о которых вы упоминали раньше, это на самом деле родственники больных? Они оплачивают пребывание, так?

— Деликатный вопрос, — вздохнула миссис Прюн. — Мы не требуем денег, конечно. Но у большинства обитателей дома действительно состоятельные семьи, которые не жалеют денег на поддержку… Мой брат бы хотел принимать всех, кто нуждается в помощи, но мест не так уж много, как можно подумать, и приходится делать выбор. Иногда… иногда в пользу более щедрых благотворителей.

— Выбор делать всегда тяжело. Зато у вас здесь большая любящая семья, а не помесь тюрьмы с лечебницей, как это обычно бывает, — утешил Эллис её по-своему, как мне показалось, вполне искренне. — За миссис Гибсон платят? Если да, то кто это делает?

Вопрос был, на мой взгляд, простой и естественный, но миссис Прюн растерялась.

— Чтоб узнать точнее, надо заглянуть в приходно-расходные книги, — ответила она. — Управляющий знает лучше… Хотя вчера брат, по-моему, упомянул, что у миссис Гибсон несколько попечителей.

— Он так сказал?

— Кажется, — кивнула миссис Прюн неуверенно. — Мы можем заглянуть в книги позже, если это важно.

— Обязательно, — просиял Эллис. — А теперь пойдёмте наконец к миссис Гибсон. Вы первая, миссис Прюн: будет лучше, если сперва она увидит знакомое лицо.

Проходя в комнату, я обратила внимание, что щеколда была снаружи, а не внутри: больного могли запереть, но сам он затвориться в своих покоях не мог. И отчего-то мне стало от этого не по себе.

«Похоже на ловушку».

Помещение представляло собой нечто среднее между спальней и гостиной. Тут в одном углу стояла большая кровать, а в другом, у окна, разместился столик и подле него несколько кресел. Миссис Гибсон сидела там с книгой — высокая, немного сутулая женщина со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. Она была в глубоком трауре — ни украшений, ни даже оборок на блузе, юбки самые простые и жёсткие даже на вид. Перед ней лежала книга — не то жития святых, не то притчи. Обои тёплого бежевого оттенка создавали впечатление залитой солнцем комнаты, хотя за окнами по-прежнему клубился туман; светлые занавески слегка колебались на сквозняке; на подоконнике алела герань — единственное яркое пятно в этом царстве спокойствия и безмятежности.

Сильно пахло мятными каплями.

Когда мы вошли, миссис Гибсон даже не обернулась.

— У нас гости, милая, — мягко произнесла миссис Прюн и, подойдя ближе, положила ей руку на плечо. — Мы поговорим немного, а потом уйдём.

Миссис Гибсон не шевельнулась; я подумала, что, наверное, отвечать она не станет тоже, когда прозвучал вдруг надтреснутый голос.

— Мне не о чем говорить. Больше ничего не имеет значения.

Дыхание у меня на миг перехватило; всё, что мы обсуждали до этого, стало неважным. Страшно было даже вообразить, что чувствовала миссис Гибсон, снова и снова вспоминая о смерти своей дочери… Я хотела было уже попросить Эллиса, чтоб он вёл себя более мягко и не мучил бедную женщину вопросами, а потом поняла, что взгляд его направлен куда-то вбок. На прикроватный столик у кровати, укрытый кружевной салфеткой.

На столике стояла маленькая баночка крема — аккуратная, из гранёного стекла, с чёрной крышкой и красной окантовкой.

Крем, очевидно, был любим — и использован уже наполовину.

— И тем не менее, — произнёс Эллис, переводя наконец взгляд на светловолосую женщину, отрешённую и точно окутанную светом; полагаю, впечатление производил контраст между белой, чуть розоватой кожей, светлыми волосами и траурной одеждой. — Вы всё ещё помните, как выглядела ваша дочь?

Водянисто-серые глаза широко распахнулись — миссис Гибсон наконец-то вышла из своего оцепенения.

— Я никогда её не забуду! — хрипло выдохнула она, оборачиваясь прямо к Эллису, принявшему сейчас кроткий и одухотворённый вид, чему немало способствовала седина в волосах и задранные страдальчески брови. — О, моя Конни… Я вспоминаю о ней каждый миг!

Эллис сделал шаг вперёд, затем другой — очень плавно, с чарующей и одновременно скромной полуулыбкой, будто бы заискивая перед собеседницей, и опустился на кресло, вынимая из-за пазухи газету.

— На днях я наткнулся на статью… О вашей дочери, миссис Гибсон, о несчастной Конни. И мне кажется, что тут скрывается какая-то тайна. Особняк Каннинга… Это ведь произошло там?

Он чуть наклонился, мягко заключая нежную, ухоженную руку миссис Гибсон в свои ладони, и посмотрел снизу вверх — пытливо, сочувственно. А миссис Гибсон смотрела то на газету, то на него, снова и снова переводила взгляд, пока наконец не произнесла тихо:

— Будь оно проклято, это место… Если б только знать…

И она заплакала.

Миссис Прюн ринулась было к ней, но я придержала её за локоть и приложила палец к губам.

Трудней всего было не посмотреть снова на дурацкую баночку крема.

Эллис терпеливо переждал рыдания, поглаживая женщину по руке, а затем повторил вопрос — и задал новый. Так постепенно, мазок за мазком, на белом полотне неведения начала проступать картина.

…Гризельда Петерс вышла замуж очень рано. Средняя дочь большого семейства, она не могла рассчитывать на подобающее наследство и образ жизни, к которому привык, к примеру, её отец, принадлежавший к «благородному» сословию. Но это в Алмании он был «риттер» — рыцарь, титулованный дворянин; а тут, в Аксонии, он быстро истощил приданое своей супруги и наделал долгов. Сыновей удалось пристроить на военную службу, а вот дочери… Гризельде ещё повезло: её жених Альберт, во-первых, тоже был наполовину алманцем, а во-вторых, получил неплохое образование, собирался стать священником и получить в управление приход.

Приход, увы, достался другому, более удачливому претенденту.

Тем временем Гризельда, совсем ещё юная, уже ждала ребёнка; денег отчаянно не хватало, и Альберт оставил мечту о служении Небесам, надавил на все связи и получил место домашнего учителя. Платили не так много; но работа была с проживанием, да и к тому же хозяева разрешили ему перевезти супругу, которая должна была вскоре разродиться, в загородный дом. И даже дважды приглашали к ней врача! Гризельда, искренне тронутая такой заботой, старалась отблагодарить хозяев, как могла; она недурно разбиралась в математике, считала в уме, имела прекрасную память и твёрдый почерк. Сперва она помогала экономке вести записи и просчитывать бюджет, затем её приметил управляющий.

— Очень, очень добрый человек, да упокоится он на Небесах, — всхлипнула миссис Гибсон снова и осенила себя священным кругом. — Научил меня вести финансовые записи в разных тетрадях. Арендная плата, продажа сидра… Ах, какие там были сады, какие яблони! Когда родилась Конни, он подарил нам с Альбертом одежду для маленькой, и одеяло, и ботиночки на вырост… И даже серебряную ложку!

К сожалению, у мистера Гибсона с работой всё было не так гладко. Высокий, мрачный, молчаливый, он пугал детей, хотя и старался разговаривать мягко. Младший мальчик отказался учиться у него наотрез, и хозяева с сожалением сообщили мистеру Гибсону, что придётся расстаться.

Это случилось спустя два года.

Управляющий — мне почему-то представлялся мистер Спенсер, когда я слушала рассказ — пожалел молодых супругов и подыскал им работу. Так мистер Гибсон стал лакеем, а миссис Гибсон начала помогать пожилой экономке в том же доме, а позже и вовсе заняла её место. К несчастью, через несколько лет хозяин обеднел и вынужден был продать поместье, а слуг распустить, но Гибсоны тогда уже обзавелись определённой репутацией и связями, и им без труда удалось подыскать новое место.

Так шли годы; Конни оставалась единственным ребёнком, и ей старались дать лучшее образование из возможных. Её растили как маленькую леди. Гибсоны усердно трудились, чтобы скопить хорошее приданое и в будущем подыскать достойного жениха. Некоторое время девочка даже училась в пансионе наподобие того, где провела всё детство я сама… А потом судьба сделала резкий поворот. Миссис Гибсон предложили место экономки в одном загородном поместье и с жалованьем втрое больше прежнего; мистера Гибсона тоже брали на службу, и не просто лакеем, а помощником управляющего. Правда, проживать ему бы пришлось в дальнем флигеле, отдельно от супруги.

— Деньги, — с горечью произнесла миссис Гибсон. — Деньги затмили нам разум, и мы… мы закрыли глаза на некоторые слухи.

— Какие слухи? — тихо спросил Эллис.

Она вздрогнула и потупилась.

— О хозяине. Об Арчибальде Каннинге.

У Каннинга в определённых кругах была репутация сладострастника, верней, человека, совершенно неспособного держать себя в руках, когда речь заходила о женщинах. Причём поговаривали, что с любовницами он очень жесток… Но голоса эти звучали тихо. Арчи Каннинг занимал высокий пост, а ещё был богат; в своё загородное поместье, неприлично обширное, он приезжал редко. Предыдущая экономка видела его всего несколько раз в год, хотя и намекала, что в особняке иногда проходят особые «званые вечера» для людей, у которых такие же вкусы, как у хозяина. И вино тогда льётся рекой, а уважающему себя человеку тогда лучше не заглядывать в окна — и под кусты в саду тоже.

Гибсоны понадеялись, что пережить с полдюжины «вечеров» в год не так уж сложно — зато потом денег будет достаточно, чтобы Конни стала завидной невестой даже для какого-нибудь офицера или небогатого провинциального аристократа.

Они согласились.

Первые два года всё и впрямь шло прекрасно. Конни, скромная, улыбчивая, со светлыми локонами и ясными серо-голубыми глазами, завоевала сердца всех обитателей поместья, включая престарелую троюродную тётку Каннинга, бездетную и сварливую, которую он сам терпел только из-за титула баронессы… Вероятно, надеялся, что заполучит титул в обход других наследников. Тётка же, оценив нрав и красоту Конни, вознамерилась удачно выдать её замуж за какого-то из своих троюродных племянников, «бесполезных мальчиков», как называла их сама.

Небесам лишь ведомо, узнал ли об этом Каннинг, послужило ли это спусковым крючком для всего, что произошло дальше…

Так или иначе, случилась трагедия.

Каннинг нагрянул в поместье внезапно, никого не предупредив, в большой и весьма сомнительной компании. Он приказал подготовить всё для большого пикника под открытым небом; указаний было столько, что прислуга сбилась с ног, и в какой-то момент миссис Гибсон совершенно потеряла из виду дочь.

— Я считала, что она в комнате, переписывает мемуары баронессы, — глухо произнесла миссис Гибсон. — Но её нигде не было. Нигде.

Конни вернулась под утро, и девицей она уже не была. Она много плакала, а тело её покрывали синяки и ссадины; на плечах виднелись ожоги, как от сигар. О том, что с ней случилось, Конни так никому и не рассказала, но догадаться было нетрудно. Несмотря на лечение и заботу — а пожилая баронесса приложила все усилия, нашла докторов, даже пригласила священника, прослывшего «целителем душ», — через месяц Конни не выдержала и удавилась на отрезе шёлка, перекинув его через верхнюю балку въездных ворот.

— Белый шёлк, — бормотала миссис Гибсон. — Белый шёлк для платья на свадьбу. Висит, качается, туда-сюда, чуть-чуть до земли не достаёт… чуть-чуть… и туфелька лежит рядом.

Я думала, она заплачет снова, но она не стала. Эллис, который в последние несколько минут слушал молча, выждал некоторое время и спросил:

— Кто-нибудь приходил к вам после того, как всё случилось? Дело расследовали?

Миссис Гибсон вяло качнула головой:

— Сначала да, потом нет.

— А баронесса?

— Умерла. Не помню когда. Мне было не интересно.

— Сам Каннинг пытался уладить дело?

— Нет… Кажется, нет, — вздрогнула миссис Гибсон и отвела взгляд. — Приходил какой-то мужчина, но с ним говорил Берти. Всем занимается Берти. Мне не интересно. Я просто хочу вспоминать Конни. Она… как живая тогда. У меня хорошая память.

Эллис отклонился назад, откидываясь на спинку кресла, и обвёл миссис Гибсон внимательным взглядом.

— Вы когда-нибудь хотели отомстить?

Она качнула головой:

— Нет. — И добавила, подумав: — Иногда я хочу забыть.

На сей раз Эллис выдержал очень, очень долгую паузу; настолько, что воздух начал звенеть у меня в ушах.

— Тогда отдайте мне фотографию Конни.

…я подумала, что ослышалась.

— Что? — миссис Гибсон недоверчиво вскинулась.

— Отдайте мне её фотографию, — повторил Эллис, цепко глядя ей в глаза, так, что даже меня пробрало холодком. — Вы ведь на неё смотрели, когда мы вошли? В книге, — и он кивнул на сборник притч с босым пастушком на обложке. — Сколько вам лет, Гризельда?

— Я не… — начала она, потом осеклась. — Сорок три года.

— Вы молоды, — сказал Эллис.

Больше он ничего не говорил, просто сидел и наблюдал. Миссис Гибсон же сперва застыла… а потом очень медленно раскрыла книгу и протянула ему снимок. Эллис взял его и убрал за пазуху, даже не взглянул, а потом встал, кажется, собираясь уйти.

Всё было странно; миссис Гибсон неотрывно глядела в окно, и губы у неё шевелились, словно она говорила с кем-то. Мы даже не попрощались, верней, попрощалась за всех миссис Прюн, скупо и тихо. Но уже на пороге Эллис прищёлкнул пальцами и обернулся:

— Да, кстати. Арчибальд Каннинг умер в начале осени. Его во сне задушила чулком проститутка, которую он ударил по щеке. Подумал вдруг, что вам надо знать.

Миссис Гибсон резко отвернулась, зажимая рот ладонью. Согбенные плечи подрагивали; дрожали ресницы.

Но слёз не было, а щёки у неё порозовели.

После этого я вернулась в библиотеку, где Лиам с энтузиазмом продолжал урок. Вернее, уже заканчивал; старик-мемуарист под его диктовку старательно записывал в тетрадь повадки львов, по моим представлениям, чуть более жестокие и кровавые, чем в действительности. Девица, грустившая о своей лошади, растерянно вырисовывала мальчишеский профиль грифелем в альбоме; остальные — кто дремал, кто разговаривал сам с собою, кто складывал из книг башню. Монах по имени Освальд наблюдал за этим, умилённо кивая, и, похоже, был очень доволен тем, как идут дела.

Эллис ненадолго отлучился с миссис Прюн в кабинет управляющего, чтобы взглянуть на книги, но вернулся довольно быстро. После этого мы немного прошлись по саду — совершенно чудесному, с той долей неухоженности и запущенности, которая достигается большими усилиями и придаёт особенный шарм пейзажу. От приглашения на чаепитие я отказалась. Водитель подогнал автомобиль к воротам, и мы отправились обратно в Бромли.

Туман сгустился ещё больше; до вечера оставалось несколько часов, но уже казалось, что начинает темнеть. Лиам, утомлённый уроком и переизбытком внимания, сперва разворчался, потом надулся, словно обиделся… и вскоре уснул.

Я укрыла его своей шалью и снова отвернулась к окну, хотя за ним не было видно ровным счётом ничего, кроме серого марева.

— За Гризельду Гибсон сначала платил супруг, — подал вдруг голос с переднего кресла Эллис. — Но три года назад, очевидно, у него истощились средства… Мистер Гибсон стал жертвовать мало и нерегулярно, собирался даже забрать жену, но куда? Он сам фактически живёт при «Клубе дубовой бочки». У него просторная комната, но это не совсем то место, куда можно привезти женщину, не способную о себе позаботиться… Так вот, год назад он внёс платёж. А в самом начале осени заплатил очень щедро и договорился с управляющим, что это «на десять лет вперёд».

Мне стало не по себе; уточнение звучало так, словно мистер Гибсон не собирается задерживаться в нашем бренном мире, а потому ищет способ позаботиться о жене, когда его не станет.

Но вслух я сказала другое:

— Интересно, откуда у него появились деньги.

— Может, нашёл в клубе и заложил бриллиантовое колье, — пошутил Эллис. — Узнаю. А пока, Виржиния… Взгляните-ка. Никого не напоминает? — и он, обернувшись, передал маленькую, с книжную страницу размером, фотокарточку.

Там была изображена юная девица, премилая, светловолосая и светлоглазая, с родинкой на щеке, ничуть не портившей красоты. Застенчивая манера улыбаться и овал лица и впрямь о ком-то мне напоминали, но вот о ком…

«Глэдис? — подумала я. — Нет, точно нет».

Конни Гибсон была похожа на маленькую прелестную куколку — округлое лицо, ясные большие глаза; Глэдис же — леди Клеймор — словно сошла с картины одного из тех романтичных художников, которых так любила. Не то фея, не то нимфа, не то зачарованная принцесса…

— Если зачесать волосы назад и забрать в узел, а ещё накинуть лет десять, то получится вылитая мисс Белл, — сказал Эллис, устав ждать ответа, и забрал у меня карточку. — Ну, может, и не вылитая, конечно, но типаж один.

— О, ну тогда она похожа и на Юджинию — если нарисовать той родинку и надеть светлый парик, — возразила я из чистого упрямства, хотя и видела, что Эллис прав. — Послушать вас, так все светловолосые девицы немного похожи.

Против ожиданий, он не стал спорить, наоборот — тихо рассмеялся, чуть сползая по сиденью, и пробормотал:

— Именно что так. Особенно когда образ стирается из памяти… Интересно, есть ли фотография у мистера Гибсона?

Ответить было нечего, и я просто пожала плечами.

Лиам мирно спал, бессознательно кутаясь в мою шаль. Автомобиль ехал медленно — дорогу заволокло туманом окончательно. Вдруг промелькнул в белом мареве силуэт — плащ, старомодный цилиндр… Ни с того ни с сего меня бросило в холод.

— Простите, мистер Джонс, — окликнула я водителя. — Не могли бы вы ехать чуть быстрее? — и зачем-то добавила, точно оправдываясь: — Мне бы хотелось поскорее попасть домой.

Он качнул головой; автомобиль прибавил хода совсем немного.

— Да полном вам, Виржиния, — пробормотал Эллис, зевая. — Ещё налетим на столб или на бродячую собаку… Куда торопиться?

Усилием воли я заставила себя расслабиться — и улыбнуться.

— Конечно. Вы правы.

…но сама не заметила, как начала нетерпеливо постукивать ногой.

Тук-тук-тук.

Тук-тук.

«Пожалуйста, быстрее».

Но, как нарочно, дорога тянулась и тянулась. Уже начало темнеть. Из тумана то выныривал какой-нибудь чёрный дом, нелепый и зловещий, то другие экипажи, то силуэты деревьев… Один раз померещилось, что впереди катафалк, но это оказался всего лишь странный, старомодный дилижанс, а другой раз статуя женщины, украшавшей фонтан, закрыла вдруг лицо руками.

Всё это напоминало сон — или морок.

Когда прямо перед автомобилем пролетела большая серая птица, проняло даже Эллиса.

— Что за наваждение! — выдохнул он, резко вжимаясь в сиденье. Водитель, к слову, птицу точно не заметил — выдержке его можно было позавидовать. — Сюда бы Лайзо, он бы мигом… — и Эллис осёкся. А затем продолжил с неестественной бодростью: — Ехать осталось недалеко, а в тумане всегда всё выглядит зловещим. Такая погода — раздолье для преступников. Хотя был у меня случай, ещё когда я только начинал работать. Один карманник свистнул на рынке кошелёк — и давай драпать, а по улице гончар как раз везёт телегу с товаром…

Лиам давно не спал. Он сидел как-то сжавшись, точно от холода, и неотрывно смотрел наружу, на улицу; я вслепую нашла его руку и сжала. Она была холодна как лёд, и пальцы немного подрагивали.

«Ему страшно», — пронеслось в голове.

Как ни странно, это придало сил. Бояться… или, по крайней мере, показывать страх я больше не могла.

Даже если что-то и впрямь случилось, мой долг — встретить опасность лицом к лицу; если кто-то пострадал — помочь и попытаться всё исправить; если случилось непоправимое…

«Нет, — остановила я саму себя. — Нельзя исправить только смерть».

А вслух сказала, чуть сильнее сжав пальцы Лиама:

— Взбодритесь, баронет Сайер. Вы сегодня произвели ошеломляющее впечатление на публику. Полагаю, все теперь уверены, что вам уготована судьба храброго исследователя Чёрного Континента.

Моя шутливая похвала немного успокоила его; он даже сжал руку в ответ, а щёки у него порозовели, сразу сильно и пятнами, как часто бывает у светловолосых.

— Не поеду я ни на какой континент, — буркнул он, отворачиваясь. — Я сыщиком буду. Эллис обещал! Буду ловить преступников, а потом унижать их, как дядя Клэр, чтоб неповадно было.

Я бросила на Эллиса пламенный взгляд — нечего сманивать впечатлительных мальчишек в Управление! Однако видеть затылком детектив, увы, не умел, поэтому назидательный жест пропал втуне, а браниться в присутствии Лиама я не собиралась. Сказала только:

— О, но для того, чтоб стать сейчас хорошим сыщиком, надо знать очень много. Химию, медицину… Все естественные науки! И, конечно, историю. И разбираться в искусстве! Только я была свидетельницей того, как это дважды пригодилось в расследовании. Молчу уже о математике.

— Знаю, леди Виржиния, — чуть сник мальчик. — Получается, мне в колледж нужно? А меня возьмут?

— Шансы вполне велики, — кивнула я, умолчав, что они, скорее, определяются деньгами и влиянием семьи, нежели умом ученика. — Особенно если усердно учиться дома… Но вернуться к учёбе можно с завтрашнего дня, с сегодня нас ждёт только ужин и хороший отдых.

Если б я знала, как ошибаюсь!

Тревога, почти иссякшая было, снова усилилась, стоило автомобилю выехать на площадь. Мой особняк был весь в огнях; горело множество окон. А на пороге кто-то расхаживал с фонарём, нетерпеливо, тревожно…

— Юджиния, — нахмурилась я, разглядев знакомое платье с кружевным воротником. — А в дверях… мистер Чемберс?

Если б меня ждал один дворецкий, это бы не выглядело так зловеще: собственно, его обязанности включали и подобное. Но Юджи… А уж когда она бросилась нам навстречу, едва завидев автомобиль, то сердце буквально ухнуло в пятки.

— Леди Виржиния! — голос у Юджи звенел; казалось, ещё немного, и она расплачется. — Беда! Он не просыпается! И доктор пришёл уже, а он всё не просыпается!

Неосознанно я заключила её в объятия, успокаивая, и погладила по голове.

— Кто? — губы точно заледенели.

— Ке… Кеннет, — тихо откликнулась она и всё-таки всхлипнула. — Это из-за меня. Из-за меня!

Юджи разжала стиснутый кулак.

На ладони лежали два оберега.

Два.

Перед глазами всё поплыло; земля под ногами дрогнула, и сердце забилось громче, громче… Я стиснула зубы до хруста — а потом поняла, что не боюсь.

Меня переполняет гнев.

— Эллис, — произнесла я, и голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Возьмите Лиама за руку, немедленно, и не отпускайте пока. Его благополучие сейчас — ваша ответственность. Мистер Чемберс, — обернулась я к дворецкому. — Принесите для всех чёрный чай и кексы. Юджиния, пойдём со мной, только спрячь обереги… Вот так. И расскажи, пожалуйста, что произошло. И ещё, — я сделала усилие, чтобы смягчить тон, и улыбнулась. — Ты не виновата. А теперь говори.

Так мы стали подниматься по ступеням. Первым шёл мистер Чемберс, и с каждым шагом походка у него была всё твёрже и увереннее. Затем — мы с Юджи: я держала её за руку, а в другой руке она несла фонарь, и постепенно дрожала всё меньше… Последним шёл Эллис и вёл Лиама.

С оберегами произошло недоразумение. И, как все недоразумения, его трудно было предугадать — а значит, предотвратить.

После ланча детям стало скучно, и тихая игра в библиотеке — прятки — превратилась в шумную. Юджиния, которая решила урезонить мальчиков, сама не поняла, когда к ним присоединилась. Бегать было весело, но только до тех пор, пока вдали, у лестницы, не послышалось ворчание Клэра. Мальчики тут же затихли. Юджи поправила им растрепавшиеся волосы, разгладила замявшиеся воротнички, а потом увидела на полу оберег, который я строго-настрого приказала ей носить с собой. Она сунула руку в кармашек на поясе — там было пусто. Подумав, что это её оберег, Юджи подняла его, а мальчиков подтолкнула навстречу к Клэру, который как раз заходил в библиотеку, чтоб узнать, откуда шум.

…а через час, приступая к уборке в моём кабинете, она поняла, что кармашков у неё два — и во втором тоже оберег.

К тому времени Клэр, которому надоела беготня дома, забрал мальчиков на прогулку. Его сопровождала Паола, а Джул остался в особняке — ведь далеко уходить они не собирались, самое большое, прогуляться вдоль Гарден-стрит и, возможно, заглянуть в кофейню… Об этом рассказал сам Джул, когда Юджи, совершенно растерянная и перепуганная, подошла к нему и показала оба оберега.

— Он велел… — Юджи всхлипнула. — Он велел держать их кре-е-епко, никому не давать… А потом через окно как выскочит, как побежит… А я поняла — беда…

Мне хотелось повторить, что она не виновата, что никто не виноват, кроме Валха. Ведь это он творит зло, он сам есть зло! Но я просто сжала её ладонь чуть сильнее и спросила:

— И что случилось дальше?

Мы как раз миновали холл и почти поднялись по лестнице на второй этаж, где располагались детские. Везде горел свет; хлопали двери, словно сами по себе, и казалось, что весь особняк гудит и кренится на невидимом ветру.

— Они вернулись, все вместе, — шмыгнула носом Юджиния, понурившись. Совсем как ребёнок, а не взрослая уже почти девица. Впрочем, ребёнком она и была. Если маленькая девочка усердно учится или много трудится, взрослей это её не делает, как не сделало проницательной взрослой женщиной Конни Гибсон. А дети… дети беззащитны перед злом. — У Кеннета голова кружилась, его нёс Джул. А потом… потом он заснул. Чарли сказал, что на Гарден-стрит была девочка, что она им улыбнулась и кинула яблоко. Кеннет… Кеннет поймал яблоко, он же повыше, и руки у него больше, и… — бормотание у Юджи стало совсем неразборчивым, и я погладила её по голове, успокаивая.

— А что с тем яблоком? — спросила я, уже положив пальцы на ручку двери, за которой слышались голоса… и тут дверь распахнулась.

— Ничего, — произнёс Клэр устало. В скромном уличном костюме скучного тёмно-серого цвета, он выглядел более бледным и худым, чем обычно; уголки губ у него опустились, а между бровей залегла складка, заставляя выглядеть старше. — Никакого яблока не было. Я смотрел за ними почти всё время и заметил бы, если б Кен что-то съел. Да и доктор Хэмптон говорит, что на отравление не похоже… Это всего лишь сон. Очень глубокий сон.

В глубине комнаты стояла кровать; рядом с ней сидел на стуле доктор Хэмптон и как раз проверял у мальчика пульс. Окна были закрыты, нет, закупорены даже, и воздух казался спёртым, а свет — электрическая лампа — точно мерцал.

Кеннет Андервуд-Черри лежал на кровати, белый, как полотно; рыжеватые его волосы сейчас напоминали тёмную медь, тусклый металл, а губы были бескровными.

Вокруг него дрожала… пожалуй, темнота? Да. Темнота.

Наверное, это было дурно и грубо, но выслушивать Клэра я не стала — оттолкнула его с дороги и прошла в комнату.

Кажется, сказала: «Присматривайте за Юджинией».

Кажется, попросила: «Откройте окно, душно».

Не знаю; возможно, просто подумала.

…а потом я присела на постель Кеннета, взяла его за руку — и провалилась в сон, как в чёрную бездну.

Ни движения, ни смысла, ни мысли — только темнота.

Густая и вязкая, как смола; пачкающая, как чернила.

Меня словно бы не существует вовсе. Ни осознания себя, ни воспоминаний, ни желаний…

Я плыву, медленно растворяясь в темноте.

Пожалуй, это даже хорошо…

«Нет. Плохо».

Мысль возникает внезапно; она саднит, тревожит — и словно не принадлежит мне. Голос похож, но не мой; интонации тоже.

Из темноты начинает проступать силуэт, профиль. Его окружает сияние, но дробное, точно тусклый диск — солнечный ли, лунный ли — разбит на осколки.

— Как же больно чувствовать себя беспомощной! — звучит тот же голос, но яснее, ближе. Теперь уже не перепутать его с собственными мыслями. — Как больно опаздывать… Но ещё больнее уйти и не сказать слов, которые должны быть сказаны. Не дожить!

Говорит Эвани Тайлер — сейчас я понимаю это совершенно отчётливо, но вижу лишь тусклый абрис. Воспоминания расцветают внутри меня, как огненные цветы, как пожар — неудержимая и яростная стихия.

Эвани здесь; мне хочется поговорить с ней о многом, но получается только вымолвить:

— Прости… Я не успела, я…

— Это я поспешила, — говорит она и будто бы улыбается. — Как ты только что. Но сейчас хотя бы можно ещё всё исправить.

Она поднимает руку, для того, кажется, чтобы дотянуться, обнять… но в следующую минуту отталкивает меня, резко и сильно, не оставляя места для сомнений и колебаний.

В этот момент я вижу её очень чётко.

Эвани плачет.

Плачет — но и улыбается в то же время.

А я проваливаюсь сквозь темноту, вспоминая и осознавая всё больше, пока не понимаю, что нужно сделать. Крепко зажмуриваюсь; мысленно нащупываю путь, вернее, представляю цель — найти Кеннета, пока не поздно… А когда открываю глаза снова, то уже никуда не падаю.

Тьма чуть рассеялась. Теперь это просто зыбкая летняя ночь, словно бы где-то за городом. Горизонт не то ещё не погас до конца, не то начал уже разгораться, и позади меня — бесконечное море серебристой травы, чуть колеблющейся на ветру, над головой — звёздное небо, а впереди — тёмный лес.

Там, в лесу, на седых мхах под деревьями лежат крошки, леденцы и бусины. Они мягко сияют, точно источая лунный свет — длинная-длинная цепочка огоньков, уходящая глубоко в чащу.

Я точно знаю, что это ловушка; но Кеннет где-то там, а значит, нужно идти.

Неудобные юбки превращаются в охотничий костюм, как на картине в зелёной гостиной; туфли на каблуках — в мягкие сапоги. На поясе у меня сумка, а в сумке — отцовский револьвер.

Не настоящий, разумеется.

Но так спокойнее.

Я взвожу курок — и ступаю под сень деревьев.

Лес тёмен, велик и страшен. Он смердит глубоким подземельем, сырым склепом, куда не проникает ни единого солнечного луча, смертью, тленом и забвением… Так его видит тот, кто здесь чужак — и враг.

Иду — и представляю, каким мог быть лес на самом деле.

Сейчас; тысячу лет назад.

В настоящем, живом лесу никогда не бывает такой тишины. Там шумит ветер в кронах и перекликаются птицы, журчат в оврагах ручьи, иногда слышно тявканье лисицы или писк мыши. Летней ночью воздух пьянит; он полон ароматом цветов — таволга, ромашка, луговая герань, мышиный горошек, дербенник и ещё многие-многие, чьих названий я даже не знаю. Запах и медовый, и терпкий, с щекочущей нос пыльцой… Уже поспевает земляника, а ежевичник в россыпи мелких зелёных ягод, которые дозреют лишь к осени. От низин пахнет мхом и крапивой, от взгорков — полынью, и горько, и свежо. Издали тянет дымом. Где-то горят костры, я знаю, и искры взмывают в иссиня-чёрное небо, и звучат голоса, и дудочка поёт, и гудят струны, и гулко, упруго откликаются на удар ладонью барабаны, обтянутые кожей…

Но то в настоящем лесу, а этот мёртв и тих.

Насколько спокойней и проще было бы идти здесь вместе с кем-то, кто прикроет спину и сумеет защитить… Я вспоминаю о Лайзо — и меня бросает в жар, а следом тут же в холод, и колени ослабевают.

Опасно.

Отчего-то кажется, что звать его ни за что нельзя; если позову — случится что-то плохое.

Вместо этого я представляю, что бок о бок со мной идёт леди Милдред. У неё ясный взгляд путешественницы, и её не пугает ни чаща, ни отсутствие тропинки, спина прямая, а шаг твёрд… Когда я думаю о леди Милдред, то вокруг становится ещё светлее, словно пробиваются сквозь густую листву лунные лучи. И это напоминает мне почему-то о Сэране, о том, как он изображён на картине Нингена — попирающим змею, а значит, с ним никакие ядовитые твари не страшны.

Представляю, как он наступает на Валха, принявшего облик гадюки, и становится смешно.

Я чуть прикрываю глаза и воображаю, что рядом идёт Зельда с её талисманами и едкими присказками; Джула отчего-то представляю тоже — пылающего, страшного, но всё-таки не чужого, своего… Пытаюсь представить рядом отца или мать, но их облик размывается и ускользает, и вместо них возникает вдруг Дженнет Блэк.

Она улыбается, а потом подносит палец к губам — и указывает взглядом в сторону.

Это предупреждение.

Замедляю шаг; внимательно оглядываю тёмные заросли — и только потому замечаю там движение.

Кто-то идёт следом за мной.

Походка пружинистая, беззвучная. И плавная — словно река перекатывается через пороги, естественно и легко… Изредка можно уловить отблеск в глазах, когда ветви над головой размыкаются. Огоньки блестят невысоко, на уровне груди — значит, меня преследует зверь, не человек.

Берусь за револьвер поудобнее.

Напряжение возрастает. Я ускоряю шаг — и тень в зарослях движется быстрее. Иногда она мелькает справа, иногда — слева; похоже, что иногда пересекает тропинку у меня за спиной, но подловить её в этот момент не получается… Плечи каменеют; пальцы сводит. Я мысленно готовлюсь к тому, что в любой момент нечто жуткое, огромное, зубастое бросится из засады…

…и совершенно не ожидаю того, что тварь, всласть измотав меня ожиданием, просто выйдет на тропинку и перегородит её.

Это огромный серый волк.

Он наклоняет голову, скалится. Зубы — с палец величиной; глаза — два жёлтых фонаря. Он взрывает землю лапой, напружинивается, готовясь напасть…

Но у меня есть револьвер, а цель слишком большая, чтобы промахнуться.

Бах, бах, бах… К счастью, во сне никогда не кончаются пули.

Волк успевает дёрнуться в мою сторону, но не прыгнуть, а затем тяжело заваливается на бок. Он падает настолько гротескно, очевидно мёртвым, что так и хочется подойти, проверить — а правда ли?

Обвожу взглядом тёмный, тихий, неживой лес и говорю:

— Попробуй выйти сам, если не боишься.

Но лес, конечно, молчит — и тот, кто его создал, тоже.

Постепенно крошек и бусин становится меньше. Моя путеводная нить словно бы истончается… Тоже тревожный знак, и сейчас я понимаю вполне ясно, что он означает: у Кеннета осталось не так много сил, а значит, и времени.

Ускоряю шаг; затем перехожу на бег.

Наверное, я с самого детства столько не бегала.

Мир вокруг тоже становится несоразмерно большим, как в детстве, и угрожающим, как в кошмарном сне. Деревья-исполины; обычные коряги, которые норовят то голову поднять и зашипеть, то лапой вцепиться в подол… Вспоминать, что у меня не платье, а удобный мужской костюм, с каждым разом всё труднее; а если я и вспоминаю, то ноги начинает путать не подол, а сухая трава, крепкая, как верёвки. И снова мелькают звериные силуэты по сторонам, в зарослях, и зловеще сверкают жёлтые глаза, и клацают зубы.

Волков, наверно, уже целая стая.

От всех не отстреляться.

«Должен быть выход, — думаю я, прижимая руку к груди, и нащупываю батистовый мешочек с камнем-талисманом от Лайзо. — Должен быть!»

Когда на пути возникает хибара — спасибо, что не сложенная из пряников — я почти не удивляюсь. Взбегаю по ступеням, дёргаю на себя дверь, влетаю внутрь и захлопываю за собой, отсекая лес…

Становится очень тихо.

Обстановка бедна: сундук с откинутой крышкой, лавка, печь и стол. В сундуке — череп и кости; на столе — треснутая глиняная миска. Не хватает, пожалуй, только ведьмы-старухи, и, стоит об этом подумать, я вижу её, чёрную, как ночь, с мелкими-мелкими седыми кудрями.

Абени?

Она закрывает глаза — а потом указывает на печь, и почти сразу же исчезает, развеявшись, как дым. Дымом теперь и пахнет, горьким и густым, какой бывает, если в духовке что-то сгорит.

По полу рассыпаны бусины и хлебные крошки — как попало, словно кто-то бросил не глядя целую горсть.

Что ж, сказки я тоже читала, а потому догадываюсь, что делать дальше.

Задвижку на печи удаётся отодвинуть одним рывком, а за ней… За ней, конечно же, огонь, обжигающий, голодный, безжалостный. Он гудит; он вылизывает каменный зев печи, и угли шевелятся, как живые, рассыпаются в пепел, а из-под пепла тут же показывается новый чурбак, словно только что вырубленный. От нестерпимого жара кора иссыхает и лопается, древесина чернеет, обращалась в уголь, огонь гудит, едва ли не вырываясь из печи — и всё повторяется вновь, по кругу.

— Это сон, — говорю я тихо. И повторяю снова, стараясь прочувствовать каждое слово, осознать, поверить: — Всё это просто сон.

…трудней сделать первый шаг и не сгореть.

Пламя бросается мне навстречу, обхватывает, забивается в уши и в рот, но боли нет, есть только свет, мельтешение и пугающий, но безвредный гул. А потом я долго пробираюсь по туннелю — иногда иду, согнувшись в три погибели, иногда ползу на коленях. Огонь угас; осталась только жирная чёрная сажа, пачкающая ладони.

Порой на пути мне попадается бусинка или крошка хлеба.

Кеннет где-то там, дальше; я не помню уже, откуда ушла, но точно знаю, что надо идти вперёд.

Силы постепенно убывают. Та ярость, что гнала меня, угасла, словно я расстреляла её всю в того волка вместо патронов. Даже нетерпение и страх куда-то делись, точно сгорели… Бесконечная чернота туннеля угнетает; у него будто бы нет конца.

— Что без конца, без края? — бормочу под нос и обессиленно утыкаюсь в собственные руки, сложенные крестом. А потом отвечаю сама себе: — У круга. Я хожу по кругу.

Хожу по кругу — по тому же самому, где бродила леди Милдред: поторопиться, чтоб спасти, но опоздать, отчаяться, узреть новую опасность, поспешить снова. До изнеможения; до самой смерти. Я нахожу вслепую камешек, который дал мне Лайзо, и сжимаю сквозь тонкую ткань.

Это придаёт сил.

— Нет никакого туннеля, — выдыхаю в скрещенные руки и медленно выпрямляюсь, с усилием. Так, как если бы и впрямь поднимала на своих плечах целую гору. — Это просто сон. Сон.

…да, сон, пусть и пропитанный чужим страхом, отчаянием и почему-то чувством вины. А потому он поддаётся моей воле, постепенно, неохотно. Тьма редеет; воздух становится свежее. Издали слышится шум, такой тихий, что его толком не различить, и я, стремясь придать форму сну, вспоминаю другие загадки из сказок:

— Что бежит без рук, без ног? Это река, река.

И затем:

— Чем уже, тем опасней — что? Это мост, мост.

И появляется из небытия река, над ней — узкая деревянная перемычка без перил. Я иду вперёд и вперёд; в руке у меня теперь вместо револьвера фонарь, вроде того, что держала Юджиния, когда ждала на пороге особняка. Свет его то золотой, то изумрудно-зелёный, то нежно-розовый, как зимний рассвет… За мостом расстилается сад, а в самом сердце сада — стеклянный сундук… Нет, гроб.

В гробу лежит Кеннет, свернувшись в клубок, и плачет взахлёб.

— Потерял, — повторяет он. — Потерял!

Не потерял, а потерялся, думаю я, а сама подхожу ближе и спрашиваю:

— Что потерял?

Он испуганно затихает, потом садится, размазывая слёзы по лицу. Во сне он младше, чем наяву, и меньше, но волосы у него такие же, рыжевато-каштановые, а черты лица крупные. Говорят, что Кеннет похож на своего отца, в отличие от Чарли, хрупкого и светловолосого; а Юджи как-то обмолвилась, что он завидует брату, потому что тоже хочет походить на единственного воспитателя и кумира — на Клэра.

Самое смешное, что Клэр, насколько я знаю, не отказался бы стать повыше и выглядеть помужественнее.

— Красивый узелок, — говорит наконец Кеннет, по-прежнему избегая на меня смотреть. Луны не видно, а вот лунный свет есть — он появляется словно ниоткуда и окутывает мальчика. — Надо было его сохранить, а я потерял… Теперь домой нельзя.

Сердце у меня сжимается.

Я хочу ему сказать, что он глупый, что он не умеет отличать важное от неважного и заставляет нас беспокоиться о нём, что «красивый узелок» был нужен только для того, чтобы всё это вообще не случилось… Словом, во мне говорит страх — и облегчение, потому что самого ужасного пока не произошло.

А потому я беру себя в руки, улыбаюсь и мягко отвечаю:

— Узелок уже нашли. Всё в порядке, можно возвращаться. Ужин почти готов, мы ждём только тебя… — и добавляю серьёзно: — Но если ты не голоден, то можешь просто выпить ванильного молока с булочкой.

Кеннет вскидывает голову — и часто-часто моргает, как спросонья.

— Я хочу! Я ничего не ел с утра, только яблоко… кха… кха-кха…

Внезапно он начинает кашлять, задыхаясь, и бледнеет до синевы, и это ввергает меня в ужас. Он подавился? В памяти мелькают обрывки смутных знаний: надо то ли куда-то надавить, то ли где-то постучать… Я беспомощно встряхиваю Кеннета за плечи, и голова у него болтается из стороны в сторону.

«Я только всё порчу, — мелькает мысль. — Я сама ничего не умею, я…»

— Не было никакого яблока! — выкрикиваю в отчаянии. — Это сон!

…если у меня и есть некая скрытая сила, то в этот возглас я вкладываю её всю — и обмякаю. Но Кеннет перестаёт содрогаться от кашля; он смотрит тёмными глазами и спрашивает:

— Сон?

— Конечно, — выдыхаю я, вымученно улыбаясь. И щёлкаю его по лбу: — Просыпайся.

Кеннет исчезает.

Глубоко-глубоко внутри я уже знаю, что всё хорошо, что мы справились… что он справился и вернулся назад. Осталась самая малость: вернуться теперь и мне. Совсем не сложно, нужно лишь открыть глаза и очутиться там, а не здесь, в бесконечном сне, который изменяется, но никак не кончается.

Сейчас я проснусь.

Сейчас проснусь, да, только сперва немного отдохну…

В какой-то момент появляется рука, чёрная, не по-женски сильная, и пихает меня в плечо. Я заваливаюсь вбок, вбок — прямо в хрустальный гроб.

С щёлканьем опускается крышка.

Ловушка захлопывается.

— Это сон, — шепчу беззвучно, упираясь ладонями в холодный хрусталь. — Просто сон.

Но на сей раз волшебные слова не срабатывают, потому что это, увы, не просто сон, а ещё и чужая злая воля. Валх хорошо усвоил прошлые ошибки: он не показывается лично и не подходит лично…

Зачем, если можно заманить меня и запереть?

Всё исчезает постепенно. Сперва звук — горло саднит, а голоса нет; потом свет. Всюду та же темнота, что была вначале, нет, даже хуже, черней. Некоторое время я ещё ощущаю прохладу хрусталя и его острые грани, боль в ладонях и в коленях, а потом чувства умолкают, да и само время исчезает тоже.

Может, я кричу.

Может, пытаюсь бороться.

«Это сон, — повторяю и повторяю без конца. — Это сон, сон…»

Если одно и то же слово сказать много-много раз, то оно лишится смысла, превратится в набор букв и звуков. А здесь нет ни того, ни другого, и потому слово просто исчезает, а с ним и надежда на спасение. Чтобы сделать шаг, нужно оттолкнуться, здесь же отталкиваться не от чего…

…иногда мне кажется, что и меня самой нет.

Меня нет.

Может быть, именно это смерть?

Она ощущается так?

Как будто… ничто?

Я почти исчезаю, когда чувствую вдруг слабое жжение чуть ниже шеи, в ямке между ключицами. Боль отрезвляет — по крайней мере, не даёт раствориться в небытии, а ещё… ещё напоминает мне о важном.

«Лайзо, — думаю я. И представляю, как сжимаю в ладони красный камешек, блестящий и тёмный, как застывшая кровь. — Лайзо, если ты слышишь, помоги».

Сначала не происходит ничего, а потом во тьме вдруг появляются оттенки и текстура, как в грозовых тучах. Облака клубятся; фронт находит на фронт, сталкивается, а потом…

Вспышка!

Хрустальная крышка раскалывается надвое, и я распахиваю глаза. Вокруг всё тот же сад — мёртвые ветви, скрюченные стволы, опавшая листва на земле. Вот только тьма разорвана в клочья светом от фонаря, тёплым, медовым… Лайзо держит этот фонарь, а свободную руку протягивает мне, чтобы помочь выбраться из гроба.

А я понимаю, что лицо у меня мокрое от слёз и губы дрожат.

— Ты живая, — говорит он и мягко тянет за руку. Волосы у него переплетены с лентами и шнурками, убраны в куцую косицу; одежда странная, не то охотничий костюм, не то бродяжьи обноски, и к поясу приторочен кожаный мешок, а из него капает кровь, масляно-густая, с запахом металла. — Ты живая, а воспоминания эти не твои, а его. Это он лежит не пойми где, ни жив ни мёртв… Прости, что не пришёл раньше.

— Я… я не звала, — с трудом размыкаю я губы.

Не голос — хрип.

— Да и мне не до того было, — соглашается Лайзо и смотрит куда-то в сторону; не на сад даже, а сквозь сад. — Ну и странно получается: я вроде бы и точно знаю, что делать, потому что Перро меня научили. Но всё в первый раз, всё незнакомо.

Он говорит не о том, что вокруг нас… получается, о том, что происходит в реальном мире?

Где он сейчас на самом деле?

Мне становится страшно.

Молния вспыхивает снова, и на сей раз раскалывается не хрустальный ящик, а весь мир — на две части, и в каждой части свой бой.

…вижу Лайзо в кабине самолёта, холодной и тесной. Всюду небо, и ночная тьма, и клубящиеся тучи; грозовые разряды отражаются в гладких блестящих боках. Один дирижабль, два, три… Какие огромные!

…вижу Лайзо здесь, посреди мёртвых деревьев. Он резко оборачивается, заслоняя меня от удара, и фонарь лопается. За рядами чёрных яблонь — быстро перемещающийся силуэт, изменчивый и страшный. То это огромный волк с пылающими глазами, то высокий мужчина в старомодном сюртуке, седой и тощий, как жердь… Валх.

Всё-таки Валх.

…самолёт закладывает петлю. Дирижабль уничтожить не так сложно — обогнать его, неповоротливого, сбросить заряд. Но куда сложней не погибнуть притом самому, зайти так, чтоб не попасть в облако жаркого пламени… взрыва?

Двигатель ревёт.

Лайзо на мгновение прикрывает глаза, и потому промахивается.

…зато он попадает в цель здесь. Взмах рукой — и осколки фонаря разлетаются далеко-далеко. Занимается огонь — неестественно быстро, и вот уже половина сада охвачена жаркими всполохами. Валх мечется там, в огне, и от ног его разбегаются тени, острые, как клинки.

Каждый такой клинок — заклинание.

…новый вираж — и наконец успех. Гондола сперва проминается, рвётся, как бумажная, а потом её поглощает пламя. Лайзо выворачивает и одновременно задирает штурвал, уходя от взрыва. Смуглое лицо в бисеринках пота; ресницы слиплись от влаги.

Но один дирижабль уничтожен, осталось ещё два.

…а вот Валха загнать не так-то просто.

Я пытаюсь помочь Лайзо, что-то выкрикнуть, приказать мёртвому колдуну, как в прошлый раз, но вместо слова из горла вырывается хрип, а потом меня скручивает надсадным кашлем.

Зажимаю рот ладонями — а на ладонях кровь.

Чудовищный волк выскакивает прямо из языков пламени и бросается к Лайзо, а он…

…он снова выворачивает штурвал, чудом уходя от столкновения. Ему помогает ветер, подталкивает лёгкий самолёт, куда надо, но этого всё равно мало, мало! А дирижабли, как назло, ещё и летят в разные стороны. Бросишься за одним — упустишь другой, и тогда на Бромли обрушатся бомбы. Может, на Смоки Халлоу, где на Эйвоне стоит важный для Аксонии завод; может, на Спэрроу-плейс, где неподалёку не только дом начальника Управления спокойствия, но и штаб.

И тогда Лайзо решается на риск.

…он резко разворачивается — так, чтоб подставить под удар бок, и одновременно уходит в сторону. Клацают чудовищные зубы, но тщетно — в пасть к Валху попадает только узорчатый кусок ткани, не то короткий плащ, не то наброшенный на плечи платок. А Лайзо успевает влезть в кожаную сумку — ту самую, из которой сочится кровь — и извлечь тонкую кость.

Тонкую, но точно не птичью.

Кость превращается в дудочку, и он начинает играть.

…ветер отбрасывает пламя взрыва и помогает маленькому самолёту взлететь ещё выше, вскарабкаться на небо. Лайзо дёргает за какой-то рычаг, и двигатель ревёт; винты рассекают воздух. Два дирижабля уничтожены, остался один, но он уже над заливом, а далеко-далеко впереди мерцают огни.

Там Бромли.

— Быстрее, ну! — кричит Лайзо, и впервые за долгое время я слышу его голос наяву.

…а тут за него говорит дудочка. Трели резкие, сердитые, понуждающе, но в то же время весёлые. Пожар разгорается ярче; пламя выгибается, вытягивает жгучие оранжевые языки, и теперь лишь вопрос, что быстрее — тени-клинки Валха или этот огонь.

Вот только Лайзо, как я точно знаю, умеет драться на ножах, то есть фехтовать, а Валх — вряд ли.

Огонь оказывается чуть ловчее — впивается в серую шкуру, вгрызается.

Слышен вой.

А потом — крик.

Волк перекатывается по земле, пытаясь сбить пламя, затем прыгает куда-то в сторону, за искривлённую яблоню, а из-за неё появляется уже мужчина, хромающий на одну ногу. Он скидывает на ходу тлеющий сюртук, делает резкий жест — наискосок, словно вспарывает воздух, и ныряет в образовавшуюся дыру. Следом вздымается пламя, жадной упругой волной — но смыкается на пустоте.

— А, сбежал, — выдыхает Лайзо и вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Трус. Ну, главное, что победили… Виржиния?

Я смотрю на него — и слова не могу вымолвить. Не потому, что всё ещё во власти чар Валха, нет, они исчезли, как исчезает пожираемый пламенем сад.

Лайзо победил здесь, а там…

…там ему не хватает совсем чуть-чуть.

Он торопится; он отвлекается. Бомбу сбрасывает, но расстояние слишком мало.

Гондола дирижабля раскрывается во все стороны разом, словно распускается огромная алая роза. Самолёт на фоне взрыва кажется совсем маленьким, а потом… потом пламя поглощает его.

Лайзо недоверчиво смотрит на свои ладони, потом на меня.

Глаза у него шальные.

— Прости, — говорит он. — Всё будет хорошо, я…

И вспыхивает, как бумажная кукла.

Бездумно, бессмысленно я тянусь к нему — и здесь, и там, далеко, над холодными водами залива, где крошечная искра — самолёт — несётся к водной глади. Протягиваю руки, пытаюсь поймать эту искорку в ладони, удержать, но она проскальзывает между пальцами и с шипением падает в море.

Страшно.

Мне очень страшно, и ничего не изменить.

…Я резко выпрямилась, тяжело дыша.

Доктора Хэмптона в комнате не оказалось, и Юджинии тоже. Зато была Паола, Эллис — и чуть дальше, у двери, Клэр.

За окнами занимался рассвет.

Одежда у меня стала мокрая от испарины, словно после лихорадки.

Когда я встрепенулась, то первым ко мне кинулся Эллис; лицо у него выглядело очень уставшим и немного безумным.

— Святые Небеса, Виржиния, наконец-то! Кеннет давно очнулся, а вы… ну и напугали вы нас! — он принуждённо рассмеялся, одновременно наливая из кувшина в стакан воду, а затем протянул его мне. — Я много повидал, уж поверьте. Но когда свет замигал, с полок сами собой посыпались книги, а двери разом распахнулись… Вашему доктору едва не пришлось вызывать доктора! Ну, сейчас он с детьми. Спать никто, как понимаете, не лёг, ну это и понятно… Вам что-то надо?

Воду я не выпила — вылила в себя, клацая зубами. В голове был туман; в груди болело так, что не вздохнуть.

Мысли путались.

— Пожалуйста, оставьте меня одну. Сейчас.

— О, ну, разумеется, только мы все сначала убедимся, что вы в порядке, а потом вы расскажете, что всё-таки случилось, и…

Он продолжал говорить; я посмотрела на Клэра исподлобья. Не знаю, что он прочитал в моих глазах, но Эллису после этого даже договорить не дал — ухватил его за воротник и выволок из комнаты силком.

Паола тревожно оглянулась на меня, но вышла сама.

А когда затворилась дверь, я подтянула колени к подбородку — по-детски — и, уткнувшись в них, разрыдалась. Беззвучно; давясь слезами и всхлипами.

Лайзо погиб.

Лайзо упал с неба, и всё из-за меня.

Если бы я не позвала его, пока он был в бою, если б он только не отвлёкся…

Мешочек с амулетом был пуст; на тонком батисте расплылось безобразное пятно.

Лайзо погиб из-за меня.

Этого не исправить.

Я думала, что буду плакать долго, но слёзы иссякли раньше, чем даже солнце окончательно поднялось над горизонтом. В доме было тихо, словно все ходили на цыпочках. Так передвигаются крадучись и шикают друг на друга, если боятся побеспокоить тяжелобольного…

Или в доме, где лежит покойник.

В кувшине у изголовья кровати нашлась вода. Я поплескала на руки, потом отёрла лицо; стало полегче, но ненамного. Грудь точно обручем стянуло, не вздохнуть толком; руки тряслись. Стекло в окне треснуло, и ставни перекосились. Подломилась и одна ножка у комода, стоявшего у стены — там Кеннет и Чарли хранили игрушки и памятные вещицы из дома.

«Надо сказать мистеру Чемберсу, чтобы всё сломанное починили», — подумала я, и к горлу подкатил комок.

Нет. Не всё можно починить, не всё можно исправить…

Каждое следующее действие или мысль причиняли только боль, делали хуже. Страшно было надеяться на то, что сон — просто сон, и Лайзо жив, где-то там, далеко, ведь если надежда не оправдается… Попусту надеяться — лишь растягивать агонию.

Игнорировать случившееся и жить, словно ничего на самом деле не произошло — кощунство.

Но признать раз и навсегда, что он правда мёртв?..

Невозможно.

— Наверное, я всё-таки ещё надеюсь, — губы у меня дрогнули, но улыбнуться так и не получилось. — Значит… значит, надо продолжать.

В конце концов, Валх не побеждён. Дети — Кеннет, Чарли и Лиам… да и не только они, все мы ещё в опасности. И если всё началось из-за меня, верней, из-за нашей семьи и связи с Алвен, то мой долг — положить этому конец…

Нет. Не долг.

Я так хочу.

Мир вокруг был одновременно ясным до рези в глазах и ускользающим. В точности как после бессонной ночи, хотя я-то, похоже, в отличие от других обитателей особняка, спала беспробудно. Воздух казался свежим и колким; пахло опавшими листьями, а в разрывы туч то и дело показывалось голубое небо, холодное и далёкое.

Оправив одежду, я глубоко вздохнула, толкнула дверь комнаты… и чуть не юркнула обратно, трусливо пискнув.

Снаружи, у порога, стоял Джул.

Вот только выглядел он… немного иначе, да. Словно бы повыше ростом, хотя куда уж больше; волосы багровели, как свежая кровь; глаза казались чёрными, и на секунду померещилось даже, что чернота заполняет их целиком, от века и до века.

— Я благодарен, — неожиданно сказал он, и я замерла, так и не успев попятиться в комнату. — Клэр сейчас с детьми, он не придёт. Не может отойти. Боится за них. Он их любит.

Возникла пауза. Я сглотнула и согласилась, чтобы не молчать и не множить неловкость:

— Да, очень любит. У него доброе сердце, хотя он открывает его не всякому.

— Всякому, кто нуждается, — непонятно ответил Джул и, слава Небесам, наконец чуть отвёл взгляд. — Я многое могу, но не всё. Тебе понадобится помощь такого, как я, чтобы загнать того, кто охотится за тобой. Я помогу. За всё, что сделано, отплачу. Я умею быть благодарным.

В горле резко пересохло, и я едва совладала с собой, чтобы невозмутимо склонить голову:

— Что ж, очень хорошо. Я запомню. И, к слову, не подскажете, где мистер Чемберс?..

Джул любезно подсказал. И я, воспользовавшись предлогом, спешно ретировалась, даже не попеняв на свойское обращение ко мне и ещё более фамильярное отношение к дяде Клэру.

…и как только Клэр умудрился пригреть у себя под крылом такое чудовище!

К счастью, мистер Чемберс выглядел как обычный человек, более того, как человек крайне уставший, измученный и встревоженный, в несвежей одежде и с пробивающейся щетиной. Очевидно, что ему некогда было ни отдохнуть, ни привести себя в порядок. Такая слабость — простая, человеческая, естественная — отчасти вернула мне уверенность. Я отдала указания насчёт завтрака — через час, плотный, разнообразный, но никакой рыбы и других резко пахнущих блюд. Затем попросила, чтобы мне наполнили ванну, а Юджиния приготовила чистую одежду.

— Только никаких тёмных тонов. Бежевое, лимонное, может, цвета фисташки или серо-голубое, — уточнила я.

Надевать даже подобие траура было невыносимо.

Удивительно, однако через час с небольшим мы все действительно собрались за столом, включая даже Кеннета, хотя он старался не отходить далеко от брата. Присоединился к нам за завтраком и Эллис; Мадлен тоже присутствовала — видимо, она вернулась вчера из кофейни уже ближе к полуночи и, по счастью, самое страшное тогда уже было позади. Вернее, так это выглядело со стороны: ведь Кеннет уже проснулся, целый и невредимый, а я…

У Валтеров особые отношения со снами.

Справившись с первым шквалом горя и вины, я старалась держаться, как обычно, и ни словом не упоминала о том, что произошло. Да и не было у меня правильных — привычных — слов, чтобы это описать… Эллис, усвоив урок, ни о чём меня не расспрашивал. Мэдди бросала иногда встревоженные взгляды, но и только. Паола держалась безупречно, заботилась о мальчиках и поддерживала непринуждённый разговор.

И всё равно я чувствовала себя, как в осаждённом городе.

В конце завтрака принесли газеты; конечно, о ночном налёте на Бромли — неудавшемся — не было ни строчки.

Тем не менее, жизнь шла своим чередом, к добру или к худу.

Уже когда мы с Мэдди собирались ехать в кофейню, Клэр перехватил меня на лестнице. Как бы случайно оказался рядом и, когда я неминуемо оступилась, посторонившись слишком резко, поддержал под локоть, одновременно притягивая к себе. Он стоял на ступень выше, глядя снизу вверх; сильное тело фехтовальщика, тяжёлый взгляд человека, многое испытавшего, сжатые в полоску губы…

— Вы ведь не расскажете, что случилось, Виржиния?

Хватка на моём локте стала чуть жёстче.

Что ж, у него всегда были чересчур сильные пальцы для того лентяя, гуляки и эстета, каким он притворялся.

— Ничего, — солгала я, отворачиваясь.

— Что вы увидели во сне?

— Ничего.

— Значит, кого-то?

Я резко обернулась. Клэр, не отрываясь, смотрел на меня.

— Ещё ничего не закончено! — вздёрнула подбородок я, имея в виду то ли битву с Валхом, то ли смерть Лайзо… жизнь Лайзо. — Так что просто поговорим об этом позже. Пока есть и другие дела. И я не дам в обиду ни мальчиков, ни Юджи, ни Мадлен, ни Эллиса, ни…

Договорить он мне не дал, обнял вдруг крепко-крепко, уткнулся носом в висок.

И — я двинуться не смела, не смела вздохнуть — прошептал:

— В моей жизни никогда не было чудес, дорогая племянница. Если я что-то терял, то навсегда; если появлялась надежда, то она меня обманывала. Но если вдруг мне полагается какое-то чудо напоследок, то я бы лучше отдал его вам. Мне-то уже не нужно.

Я замерла на секунду… а потом оттолкнула его с яростью, удивившей меня саму:

— Не смейте так говорить! Вы… вы… — я никак не могла подыскать слов, а потом вспомнила, что сказал Эллис миссис Гибсон. — Вы молоды! А если услышу ещё раз нечто подобное, то я вас женю!

— Какая неслыханная жестокость, — фыркнул Клэр и отвернулся, как мне показалось, немного сконфуженный. Не то из-за моей вспышки, не то из-за собственной минутной слабости… — И спасибо за Кеннета.

— Не стоит. Он и моя семья тоже, — ответила я и, расправив юбки, двинулась наконец к выходу.

Тот день прошёл как в тумане. Я была рассеянна и отвечала невпопад, хотя и реже, чем можно было ожидать. А ближе к вечеру произошёл ещё один разговор, пожалуй, самый тяжёлый из всех.

Зельда появилась уже после заката, непривычно тихая, сгорбленная и будто бы постаревшая. Тихо села с краю, где как раз освободился стол, и подперла кулаком подбородок.

И я поняла: она знает.

Может, не всё и не в подробностях, но знает, и боится, и скорбит.

Быстро завершив беседу с Луи ла Роном, который, увы, ничего не слышал ни о дирижаблях, ни об атаке минувшей ночью, но обещал разузнать, я сама взяла на кухне два кофе с горьковатым травным ликёром и отнесла за столик. Зельда на свою чашку даже не взглянула.

— Всё утро раскладываю карты, — осипшим голосом произнесла она. — А там смерть да смерть. И на сердце тяжело.

«Мне очень жаль», — рвалось с языка.

Но сейчас вежливые, но бездушные соболезнования не значили ничего, верней, всё только портили, и потому я только сказала:

— Иногда карты врут. Иногда и сны ничего не значат.

— Бывает, и так, — растерянно кивнула Зельда. И уставилась на меня исподлобья, будто бы с надеждой: — Лайзо, когда ещё мальчонкой был, нагадал себе пышную свадьбу в королевском дворце. Ух и посмеялась я тогда над ним… А теперь сижу и думаю: а вдруг он верно увидел? Он же ведь сызмальства колдун.

— Колдун, каких поискать, — согласилась я. И почувствовала, что губы у меня дрожат. — Зельда, я… я его люблю. Я очень, очень его люблю, это правда, я…

— Ох ты ж бедная девочка…

Она обняла меня всё же, не смущаясь гостей в кофейне.

Впрочем, никто, кажется, и не смотрел.

Ночь была долгой, полной тягостных, но бессмысленных снов, а утро — тяжёлым. А потом поднялся ветер. Он разогнал остатки туч, высушил крыши, стряс пожелтевшие листья с веток.

С ветром пришёл и Эллис — переступил порог кофейни, как ни в чём не бывало, и широко улыбнулся:

— Виржиния! Я к вам с новостями. Думаю, что я нашёл убийцу и почти догадался, где документы. Осталась самая малость… Ну как, вы в деле? Присоединитесь к представлению?

Я оглядела зал, пока ещё пустой — слишком рано, до открытия добрый час…

«Если хочу побороться, то сидеть на месте нельзя».

И я ответила:

— Конечно, да! Но, может, сначала по чашке кофе?

Кофе я сварила сама, давая время Эллису и Мадлен поговорить наедине… и дать себе возможность на это не смотреть. На то, как они украдкой держались за руки; на нежные взгляды. Я была за них рада, от всего сердца, и искренне желала им счастья, но каждый раз внутри словно сжималось что-то.

Как напоминание о том, что счастье очень хрупко.

Кофе я сделала чёрным, без молока, зато с ароматным сухими «иголочками» розмарина, с бадьяном и цедрой лимона. Идеальное дополнение для медово-ореховых пирожных из слоёного теста, нарезанных маленькими квадратиками, как раз на один укус — Рене Мирей, едва оправившись от болезни, с энтузиазмом пустился в эксперименты, и вот теперь уже Георгу приходилось изучать свою записную книжку с рецептами, чтобы подобрать идеально подходящий к десерту напиток… К счастью, постоянных посетителей «Старого гнезда» новый опыт не пугал. Вкус кофе с розмарином был не то как у микстуры, не то как у ликёра «на девяти садовых травах», о чём Эллис не преминул с одобрением сообщить, прежде чем приступить к рассказу.

— Итак, посылку для покойного графа Ллойда, которую я так ловко перехватил, снова пытались похитить. И на сей раз это был настоящий алманский шпион, без дураков, — хмыкнул он. — Ваш маркиз даже подозревал его, ну а тут бедолага ввязался в совершенно бессмысленное мероприятие и окончательно себя раскрыл.

— То есть вас можно поздравить с крупным уловом? — поинтересовалась я, немного пригубив из чашки. В запахе лимонной цедры мне чудилось что-то вербеновое, и обычный кофе превратился в тяжёлое напоминание. — Или пока рано?

Судя по выражению лица, внутри у Эллиса желание прихвастнуть боролось с чувством справедливости; победило последнее.

— Ну, этот шпион — мелкая сошка, — нехотя признался он. — Нет, нам удалось вытянуть из него кое-что полезное, и теперь понятно, что из всей посылки заказчиков интересуют лишь книги. Их там несколько. Как считает Рокпорт, в книге спрятан шифр… Но шпион об этом, увы, не знает. Зато он сдал нам своего куратора, а ещё признался, что предыдущим его заданием было присматривать… угадайте, за кем.

Учитывая нашу недавнюю поездку в дом призрения, а также все подозрения, колебалась я недолго.

— Мистер Гибсон?

— В точку! — широко улыбнулся Эллис. Но почти сразу же поскучнел и досадливо постучал ногтями по столешнице. — Но есть одна загвоздка. Гибсон — твёрдый орешек. Его нельзя запугать. По большому счёту, ему нечего терять. Он даже не боится боли, Виржиния: я видел, как на кухне поварёнок случайно задел кастрюлю и едва не разлил кипяток. Так вот, Гибсон удержал её голой рукой, не изменившись в лице, и спокойно попросил у меня разрешения отойти, чтобы обработать ожог… Если этот человек и виновен, то даже неопровержимые улики не заставят его говорить. Признать вину-то он признает, но нам этого мало, понимаете?

— Нужны сведения о сообщниках, — кивнула я.

— А сообщники у него есть… — Эллис вздохнул и подпёр щёку рукой. — После визита в дом призрения и изучения приходных книг я почти уверен, что Гибсону заплатили, причём дважды. Первый платёж, год назад — небольшой. Думаю, не ошибусь, если предположу, что это милостыня, знак поддержки, способ навести мосты. А вот второй… Там сумма уже серьёзная. И глядите, как удачно совпало с убийством Каннинга!

Я нахмурилась, вспоминая некролог; теперь, с учётом новых знаний, он выглядел иначе.

— Тогда писали, что его смерть стала «роковым, но закономерным» последствием образа жизни. Признаюсь, я приняла это за метафору, возможно, за намёк на беспробудное пьянство.

— Ну, вы стали смелее, чем два года назад, но в некоторых областях по-прежнему наивны и невинны, — незло поддел меня Эллис. — И хорошо: быть человеком, искушённым в пороках, тяжело при любом раскладе. Если вы знаете то и это, но притом вы высокоморальны, то обречены на тревогу и гнев; если моралью и не пахнет, то легче лёгкого упасть на дно, а на дне долго не живут.

— Вы забыли о третьем варианте: когда от падения на дно, по вашему же выражению, останавливает не мораль, а разум, — откликнулась я механически, по давней привычке остроумно парировать любую спорную реплику, прозвучавшую в кофейне. И сама же над собой посмеялась: — Мы сейчас с вами наговорим на целую поэму пера миссис Скаровски! Давайте вернёмся к делу. Думаете, что Гибсон как-то связан с убийством Каннинга?

Эллис откликнулся не сразу; он откусил от пирожного, как-то излишне философски взглянул на место укуса и отпил кофе, затем вздохнул и только тогда ответил:

— У Гибсона был мотив, но, увы, никакой возможности добраться до человека, который погубил его дочь. А вот убивать графа Ллойда ему незачем, но зато сколько возможностей! У меня есть несколько версий, объясняющих всё, и выбирать между ними — сущая мука… уже молчу о том, что до сих пор не понятно, куда делся труп Ллойда, — махнул Эллис рукой. И бросил на меня взгляд искоса: — Но, знаете, Виржиния, у меня есть одна идея, как убедить Гибсона сотрудничать.

— Сотрудничать?

— Чистосердечно во всё признаться, — повёл он неопределённо чашкой, допил кофе и с подозрением заглянул в чашку. — Я почти уверен в своём методе, но есть два минуса. Первый не такой уж значительный: всё это может не сработать. Тогда я просто арестую Гибсона, благо косвенных улик достаточно, и поручу его людям Рокпорта. А второй минус… Мне придётся привлечь к делу мисс Белл. А точнее — столкнуть её с Гибсоном.

В первый момент я удивилась: зачем? И возмутилась тоже, ведь бедная девушка и так много пережила, счастье ещё, если она сумеет хоть кое-как оправиться…

«Не вздумайте, у вас и так свидетелей предостаточно, ей незачем видеться с тем, кого она боится как огня!» — вертелось у меня на языке.

А потом я вдруг поняла.

Корнелия Гибсон и Констанс Белл.

Одна погибла трагически и страшно; другой грозит гибель.

Конни и Конни.

— Вы просите у меня совета?

— Уж точно не благословения, — усмехнулся Эллис. И немного подался вперёд, понижая голос: — Ну, и есть вероятность, что мисс Белл после всего пережитого не захочет возвращаться в телефонистки. Вам с вашими связями проще будет подыскать для неё работу, чем мне. Я бы мог обратиться к маркизу, но, понимаете…

Он не договорил, но мне объяснения и не требовались.

— У него бывают сложные решения, — согласилась я, уже сознавая, что, скорее всего, поддержу решение Эллиса. — Для мисс Белл быть в долгу у самого маркиза Рокпорта — не лучшая участь. А он никогда не забывает людей, которым так или иначе оказал услугу.

— Это его работа, — развёл Эллис руками, а потом добавил смешным заговорщическим тоном: — Ещё мне понадобится для мисс Белл юбка с блузой, как на фотокарточке или что-то похожее. О, и чем нынче женщины рисуют поддельные родинки для пикантности в образе? Да, и надо будет, чтоб ей завили волосы, потому что сама мисс Белл, полагаю, не умеет…

Вот так я, едва успев осознать, оказалась втянута в аферу… или, верней сказать, в рискованное представление?

На приготовления ушло почти три дня.

Мисс Белл, к моему удивлению, согласилась участвовать почти сразу. Она выглядела измученной — и бессонницей, и страхом, но вполне сознавала, на что идёт. Историю Корнелии Гибсон выслушала бесстрастно; лишь раз у неё дрогнули ресницы. Указания Эллиса выполняла чётко и без лишних вопросов…

Волосы ей завивала Юджиния. Я сидела рядом и делала вид, что листаю книгу; взгляд бессмысленно скользил по строчкам детективного романа сэра Монро, а мысли витали далеко отсюда. Пожалуй, где-то над заливом, в который впадал Эйвон… Спала я накануне скверно — тянулась мысленно к Лайзо, точно пыталась нащупать опору, повиснув над пропастью. И всякий раз хваталась за пустоту. Под утро чувствовала себя уже как в лихорадке: всё тело ломило, ногу и вовсе свело до судорог, в голове был туман.

Плакать, по счастью, уже не хотелось… или, может, просто не было сил.

Валх же пока держался от нас подальше, не предпринимая никаких действий. То ли боялся, то ли и впрямь серьёзно пострадал в схватке. В другое время я бы радовалась, но сейчас… Какую цену пришлось заплатить за передышку! Иногда мелькала даже мысль: а пусть он появится, пусть попробует встретиться со мной лицом к лицу… И тогда казалось, что я разорву его голыми руками.

Впрочем, тут же приходилось напоминать самой себе, что беды бы не случилось, если б я не поторопилась в прошлый раз, одержимая страхом за Кеннета. Если б не бросалась в омут, а подумала; если б, скажем, заручилась помощью Зельды… Да если б просто взяла у Юджинии один из талисманов, оберегающих от зла!

Как знать — может, тогда я не попала бы в ловушку.

И Лайзо не пришлось бы меня спасать.

И…

«Довольно», — подумала я, пресекая опасный ход мыслей.

Утопить себя в чувстве вины — заманчивый путь, однако ведёт он в тупик. А от меня зависит не только моё благополучие. Страшно представить, что может грозить Мадлен, если она лишится моей защиты, и Валх доберётся до неё в попытке отомстить за строптивость и — с его точки зрения — за предательство…

Нет. Теперь я стану действовать осмотрительнее. Валтеры известны вспыльчивостью, но гнев — наша слабость, а не сила. А я… я сейчас не могу позволить ослепить себя ни горю, ни гневу.

Джул обещал помощь? Что ж, воспользуюсь ею, кем бы он ни был.

Думаю, не откажет и Зельда, особенно теперь.

Наверное, можно попросить и кого-то ещё, заручиться поддержкой…

Но сперва — граф Ллойд, а значит, нужно завершить расследование, найти документы и заставить убийцу признаться в содеянном. Именно для этого Юджиния сейчас завивает волосы мисс Белл, с опаской поглядывая на старую фотографию давно мёртвой девушки, почти что своей ровесницы. Именно для этого леди Чиртон снова устроила для меня визит в «Клуб дубовой бочки», а дядя Рэйвен, использовав своё влияние, подготовил сцену для грядущего представления.

— Вам не страшно? — спросила вдруг мисс Белл, бледная в синеву.

Признаться, я даже не сразу поняла, что она имеет в виду; а когда поняла, то качнула головой:

— Ничуть. Если всё получится, то кто бы ни стоял за случившимся, ему станет не до мести, да и подчищать следы ему будет некогда. Если кто-то и рискует, то вы. Вам страшно? — вернула я вопрос.

— Очень, — искренне ответила мисс Белл и опустила ресницы, раздумывая. — Но жить и ждать удара ещё страшней. И… я устала представлять себе лицо того, кто повторил моё имя на другом конце провода. Нет уж, довольно! Я хочу его увидеть. Пусть он обретёт плоть и кровь, из призрака обратится в живого человека! А человек не так уж и страшен.

— Справедливо, — вздохнула я. — Что же до рекомендаций, если вы пожелаете уехать подальше отсюда…

— Я хочу остаться в Бромли и прожить ту жизнь, ради которой усердно работала, — твёрдо сказала она.

— Достойно похвалы, мисс Белл. От чистого сердца восхищаюсь вашей стойкостью, — вслух сказала я.

И подумала, что тоже хочу прожить свою жизнь, а не влачить жалкое существование в ожидании удара.

Значит, Валха надо уничтожить.

Вскоре подошёл условленный час, и я отправилась в «Клуб дубовой бочки». Эллис с мисс Белл собирались выехать позже… По правде говоря, мне вообще можно было не ехать, если б не обещание мёртвому графу Ллойду: ведь я обязалась найти не только украденные документы, но и убийцу, а потому лучше было бы увидеть признание своими глазами.

Если Эллис не ошибся — и если всё пройдёт так, как задумано.

Леди Уоррингтон так обрадовалась моему приезду, что стало неловко. Знакомых лиц в гостиной было немало, но появился и кое-кто новый. Леди Мари-Виктуар — с третьего раза её имя наконец закрепилось в памяти — пришла с немолодой женщиной в тёмно-фиолетовом платье. Ещё одна незнакомка в массивном ожерелье, инкрустированном надкрыльями жуков-златок, ворковала над корзиной с малюткой Друмми… Сама собачка, изрядно смягчившаяся после памятного первого визита, приподнялась на своей подушке и завиляла хвостом.

— Идите, идите сюда, моя дорогая! — растроганно взмахнула веером леди Уоррингтон, приподнимаясь с дивана. — Проходите поближе к нам. Право, без вас здесь такое болото! На прошлой неделе мы даже говорили — и леди Аннабель подтвердит — что хоть бы уже что-то произошло, может, какой-то мистический знак… Даже попросили принести доску для спиритических сеансов, но, видимо, настоящих призраков здесь всё же нет, поскольку никто не ответил. Идите к нам!

Прежде в кофейне я не раз наблюдала за тем, как кто-нибудь из гостей, обыкновенно новичок, входит в моду. Все желают увидеть его, переброситься хотя бы парой слов, узнать его мнение по тому вопросу и по этому… Но никакая мода не вечна. Проходит совсем немного времени, и любая экзотика наскучивает. Публика выбирает нового любимчика, а скоропостижно устаревший кумир либо пытается любыми способами вернуть себе внимание, если он тщеславен и не очень умён, либо присоединяется к зрителям.

Моё место, как правило, было немного вовне, в стороне от всего этого… и вот впервые я тоже стала «модной гостьей».

Как причудливо порой складывается узор судьбы!

Ремарку насчёт призраков, которых тут якобы нет, я оценила тоже; в груди ёкнуло.

— Как знать, леди Уоррингтон, может, мёртвым просто не интересна вся эта суета? — пожала я плечами, усаживаясь на предложенное место.

— Ах, но если призрак — джентльмен, он должен откликнуться на просьбу леди! А как же честь и достоинство? — всплеснула руками леди Мари-Виктуар. — И, кроме того, это ведь вежливость… Да, попробуйте этот чай.

— Что такое тщеславие, суматоха и тем более этикет перед лицом смерти? Вряд ли для призраков что-то имеет значение, кроме самого-самого главного, а что есть это главное… что ж, у каждого оно своё, полагаю. Спасибо, чай превосходный!

— Звучит так, словно вы хорошо знаете обычаи и привычки призраков, — подначила меня леди Уоррингтон дружелюбно. — Может, у вас есть и какая-нибудь интересная история?

— О, есть, разумеется, правда, не моя. Мистер ла Рон, известный журналист, как-то рассказывал…

Не прошло и часа, как горничная передала мне записку; это был знак, что скоро всё начнётся. Извинившись перед леди Уоррингтон и её подругами, я собиралась было стремительно покинуть клуб и как бы случайно задержаться на лестнице, чтоб там понаблюдать за разоблачением преступника…

Но не тут-то было.

Леди Уоррингтон вызывалась меня проводить — и не она одна!

Несколько минут я горячо убеждала её, что не стою такого внимания, и достаточно будет препоручить меня заботам горничной… Но тщетно. Времени оставалось всё меньше. Наконец я решила, что куда глупее пропустить основное действо из-за препирательств, чем привести лишних свидетелей.

И сдалась, не очень искренне поблагодарив леди за заботу.

— …затем, однако, Друмми целый час глазела на совершенно пустой угол, бедняжка, — аккуратно завершила на ходу леди Уоррингтон свой рассказ и затем вдруг замерла на полушаге, посреди лестницы. — Это ведь разве не мистер Гибсон там? А кто эта женщина? И все эти люди?

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: фигуры расставлены.

Мы успели аккурат к началу.

Мистер Гибсон — сейчас его долговязая фигура казалась мне зловещей — стоял посреди холла. За спиной у него толпилась прислуга: несколько горничных, два лакея и, кажется, повариха. Чуть сбоку, у лестницы, наблюдал за происходящим мужчина среднего роста и неприметной наружности, а у дверей, уводящих во внутренние помещения, ещё один. Полагаю, это были люди маркиза — «ос» я уже научилась признавать именно по тому, что в них не было совершенно ничего примечательного… Сразу у входа бестолково топтались несколько «гусей» в отсыревших плащах и форменных кепи, а с ними и Эллис, широко улыбающийся.

А перед мистером Гибсоном, всего в дюжине шагов, напряжённо выпрямилась молодая светловолосая женщина, похожая и одновременно непохожая на мисс Белл.

…да, мы с Юджи постарались на славу, но такого итога всё же не ожидали.

Воздушные локоны, аккуратная светлая юбка и блуза, а главное, нарисованная родинка на лице сделали мисс Белл неузнаваемой. Она не выглядела младше, нет, просто… просто стала другой.

От напряжения воздух звенел; даже прислуга не перешёптывалась, а леди Уоррингтон, собравшаяся было что-то спросить, так и осеклась.

Я думала, что мисс Белл скажет: «Вот и вы, злодей, это из-за вас моя жизнь в опасности!» — или нечто в том же роде, но она просто смотрела и смотрела на Гибсона, не отрываясь. Губы у неё тряслись; лицо было белее мела.

— К-конни, — наконец произнесла она, и ясно стало, что слова даются ей с огромным трудом. — Конни, которую вы тогда позвали… это я. Констанс Белл.

Мистер Гибсон, до того похожий на статую, шевельнулся, верней сказать, неосознанно дёрнул пальцем, на котором носил печатку с камеей.

Лицо же у него осталось бесстрастным.

«План Эллиса не удался?» — пронеслось в голове.

— О, — внезапно откликнулся мистер Гибсон, когда тишина стала уже почти невыносимой; восклицание больше напоминало тихий выдох. — Та Конни. Другая.

Он даже не спрашивал, но мисс Белл всё равно кивнула.

— С тех пор, как это случилось, я… за мной постоянно… — она дважды попыталась продолжить, но не сумела, и просто обхватила себя руками, беспомощно и потерянно. — Вы… это ведь вы?

Сперва мистер Гибсон не ответил ничего. Он глядел на мисс Белл — на «другую Конни» — и молчал. Лицо его не менялось. Не знаю, что чувствовала она, но у меня в горле резко пересохло, а сердцебиение стало ощущаться ясно и чётко, даже чересчур…

— Вот оно как, — произнёс мистер Гибсон вдруг. — Что ж. Пойдёмте. Миссис Смит, будьте добры, принесите топор… Ах, да. Она ведь в отъезде. Кто-нибудь, возьмите топор у садовника!

И, отдав такой странный приказ, он развернулся, даже не глядя, следует ли кто-то за ним, и двинулся к одной из дверей.

Леди Уоррингтон, которая до того стояла смирно, вдруг резко приникла к перилам, и выражение лица у неё стало одновременно растерянным и жадным.

— Уходит! — выдохнула она, стискивая пальцы на балясине, наблюдая за тем, как мисс Белл, Эллис, а затем и другие, включая слуг, исчезают в тёмном дверном проёме. — Что тут произошло? Совершенно не понятно! Какая-то тайна! Куда они идут? Кто эта девица? Дочь? И… — она сощурилась, умолкая.

Повисла пауза; я тоже не знала, что делать, признаться.

Спуститься и бежать за ними?

— Не могу знать, кто эти люди, — подала голос вдруг молоденькая горничная, которая нас сопровождала. — Но, кажется, они идут в сторону подвалов…

— Подвалы! — воскликнула леди Уоррингтон, оживляясь, и отстранилась от перил. — Что ж, тогда поспешим! Здесь есть короткий путь, который используют слуги, чтобы доставлять наверх вино!

И, не успев даже опомниться, мы «поспешили». И как!

Через малозаметные раздвижные дверцы; по узким тёмным переходам, куда свет поступал через высокие прорезные оконца где-то над головой; по винтовым лестницам и снова по коридорам… В какой-то момент стало очень душно, а затем потянуло сквозняком. Воздух изменился. Он словно пропах пылью, чем-то затхлым вроде старого дерева, и одновременно терпким.

«Подвалы», — догадалась я, запоздало сопоставив количество лестниц с этажами.

И почти сразу мы выбежали на тесную галерею с узкими окнами-арками высотой в человеческий рост. Это была та самая галерея, которую я приметила в первый свой визит сюда, в клуб… и кто же знал, что однажды мне придётся здесь побывать!

В дальнем конце виднелся спуск; вероятно, он приводил напрямую к бочкам, где хранился виски — или, возможно, ещё ниже, в винный погреб.

Но леди Уоррингтон туда не пошла.

— Здесь! — произнесла она уверенно. И поманила горничную: — Отдайте мне Друмми, иначе она всё испортит своим лаем!

Но малютка Друмми и не думала подавать голос. Она сидела — сперва в корзине, а затем на руках у хозяйки — и трепетала, как лист на ветру… А через секунду затрепетала и я, потому что процессия, которую мы обогнали, наконец показалась внизу.

Мы — я, леди Уоррингтон, леди Чиртон, леди Мари-Виктуар и ещё три особы, в чьих именах я не была уверена — так и застыли.

Первым шёл мистер Гибсон. Миновав примерно половину зала, он остановился напротив самой большой бочки с виски и сделал остальным знак остановиться тоже, потом забрал у горничной топор — внушительный, на длинной ручке — и обернулся к Эллису:

— Я так понимаю, что вы ждёте именно признания, потому покончим с этим сразу. Графа Ллойда убил я. Застрелил из пистолета, почти в упор… Пистолет тоже здесь. Внутри.

Эллис задрал брови, понуждая его продолжать:

— Тоже?

— Да, — так же спокойно откликнулся мистер Гибсон, поудобнее перехватывая топор. — Но сначала главное… Отойдите-ка дальше.

И, замахнувшись, ударил топором по бочке, а затем ещё и ещё, пока не выпало дно, а сама она не развалилась с треском.

Хлынула мутная волна виски, распространяя резкий запах.

На каменный пол выкатилось тело, скрюченное, закостеневшее, с запрокинутой странно головой и раскрытым ртом…

— Вот он, — внятно произнёс мистер Гибсон. — Граф Ллойд.

Нервическими припадками я не страдала и впечатлительной особой себя не считала, но всё равно отвернулась, пожалуй, даже слишком резко. Маленькая Друмми, выдравшись из хозяйских рук, спрыгнула на пол и понеслась, подвывая, куда-то в сторону лестниц. Леди Уоррингтон осела на пол; леди Мари-Виктуар вскрикнула, зажимая себе ладонями рот.

…запах виски, который и прежде казался мне неприятным, стал совершенно невыносимым.

В тот вечер до особняка меня провожал маркиз Рокпорт.

Просто появился в какой-то момент рядом, бесшумно, как призрак, придержал за локоть — и увёл, отделяя от остальных. Леди Уоррингтон даже не заметила; вряд ли она вспомнит о том, что мы даже не попрощались… Удивительно было даже не то, что маркиз присутствовал при всём этом — чего-то подобного как раз и следовало ожидать, а то, что у него нашлось время позаботиться обо мне.

Пожалуй, что в тот момент именно тихого и непреклонного: «Нам пора», — мне и не хватало.

Ехали мы поначалу в молчании. От одежды маркиза сильно пахло бхаратскими благовониями — к счастью, потому что этот аромат вытеснял из памяти образ подвала, и расколотой бочки, и мутной жидкости на полу, и…

— Как вы себя чувствуете?

«Хорошо», — собиралась ответить я, но поймала себя на том, что неосознанно поджимаю пальцы на ногах и чересчур крепко стискиваю кулаки.

— Устала, — призналась я. — И ощущаю себя немного больной. А ещё…

Я осеклась, и он кивнул:

— Продолжайте.

— Ещё, кажется, я никогда не смогу пить виски. Хотя я ни разу не пила его и до того.

Дядя Рэйвен рассмеялся — тихо, почти беззвучно, а затем обернулся ко мне, снимая очки. Глаза у него были чуть покрасневшими, из-за усталости глубже обозначилась паутина морщинок в уголках, но парадоксально он выглядел моложе, чем раньше… Или, может, изменилась я сама — и больше не видела в нём только друга и ровесника моего отца.

— Я сам с некоторых пор предпочитаю или чай, или чистую воду, хотя и делаю исключение для вашего кофе, — он помолчал, рассматривая меня. Водитель тем временем притворялся уже не просто глухим, немым и глупым слугой, а бездушным механическим устройством. — Что случилось несколько дней назад в особняке? Мне докладывали, но без подробностей.

«Вот как, — пронеслось в голове. — Значит, Паола ему не рассказала… Хотя она, пожалуй, ничего и не знала толком».

— Вы о Кеннете? — спросила я вслух.

Дядя Рэйвен отвернулся к окну; автомобиль как раз покатил с холма, и появилось ощущение, что мы падаем куда-то.

В туман; в ночь.

— Это ведь был не припадок и не желудочная хворь?

— Нет, — вздохнула я, запрещая себе задумываться о самом страшном… о том, чего уже не исправить. — С ним произошло то же самое, что с Мадлен тогда. Помните, когда мы были в «Старом гнезде»?

— О да, — нахмурился он. — Сейчас мальчик в порядке?

— Кеннет часто просыпается по ночам, но в целом он здоров, как подтвердил доктор Хэмптон, — ответила я. И, помедлив, всё же спросила: — Дирижабли… К Бромли действительно направлялись алманские дирижабли?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что заставил ощутимо дёрнуться даже дядю Рэйвена.

— Кто вам об этом… — начал он было опасным, низким, холодным голосом, но тут же оборвал себя сам. И улыбнулся: — Иден постоянно заставал меня врасплох подобными вопросами, когда вдруг заговаривал о вещах, знать о которых никак не мог.

Сердце у меня дрогнуло.

Не то чтобы я всерьёз надеялась, что часть про дирижабли мне просто приснилась…

— Значит, направлялись.

— Их было три, все уничтожены над заливом, — ответил дядя Рэйвен и опустил взгляд. Покрутил в пальцах очки, помедлил… Лишь затем продолжил: — Полагаю, вы знаете также, кого следует за это благодарить.

Преодолевая лёгкую дурноту, я кивнула.

— Вы… вы не знаете, что с ним?

— Лайзо Маноле не выходил на связь ни с одним из закреплённых за ним агентов, — произнёс дядя Рэйвен, как мне показалось, стараясь смягчить смысл сказанного интонациями. — Но обломки самолёта, а также… а также неоспоримые свидетельства, которые могли бы подтвердить его гибель, всё ещё не найдены.

«Неоспоримые свидетельства»… Полагаю, он хотел сказать «останки», но пощадил мои чувства.

— Думаете, он может быть жив? — спросила я тихо.

На сей раз выдержать долгий, пристальный взгляд было даже сложнее.

— Чему научила меня моя работа, так это тому, что не стоит делать выводы сразу, особенно если речь идёт о вопросах жизни и смерти, — сказал дядя Рэйвен… нет, маркиз Рокпорт, глава Особой службы. — Особенно если эти выводы не влияют ни на что, кроме душевного равновесия. Иногда нужно иметь силы не перечитывать раз за разом донесение, пытаясь отыскать ускользающие детали и тайный смысл, а убрать в конверт и положить в ящик стола. Всему своё время… И, к слову, о занимательном чтении. Через два дня выйдет статья о дирижаблях над заливом и о сорванных планах Алмании. Я ожидаю известий в том числе и от Лайзо Маноле, но если он не появится, то статью опубликуют как есть. И я должен предупредить, что она написана… в несколько патетическом тоне. Рассчитываю на ваше благоразумие.

— Благодаря Луи ла Рону мне достаточно хорошо известно, как пишутся газетные статьи, — ответила я, не дрогнув, хотя внутри у меня всё сжалось. — Попробую угадать: там будет что-то о «благородной жертве» и «жизни, принесённой на алтарь во имя множества других жизней»?

У него вырвался смешок; кажется, я угадала.

— Так или иначе, статья будет полезна вашему жениху, если он вернётся, — подвёл итог дядя Рэйвен, и я снова вздрогнула, но уже по другой причине: как странно было слышать это «жених» от него! — Если же нет… уместно ли пошутить про достойную эпитафию?

Я сказала, что да, и расплакалась уже в своей спальне, когда вернулась домой.

…А ночью снова искала во сне Лайзо, долго и безуспешно. Проснулась совершенно измотанной; как и в прошлый раз, болела голова, неудачно подвёрнутая нога словно онемела… Да что там, верней сказать, что всё тело ощущалось каким-то избитым.

Но горе теперь стало приглушённым, угас и гнев.

Если раньше я чувствовала себя птицей, беспомощно бьющейся в окно, то в ужасе, то в ярости, то теперь словно бы оделась в стальное оперение.

Может, не такое лёгкое и яркое, зато прочное.

Когда вышла статья, то мне даже хватило сил прочитать её, не изменившись в лице — и сохранять спокойствие, когда ночную атаку дирижаблей обсуждали в кофейне. Луи ла Рон несколько раз спросил, откуда я могла узнать обо всём этом заранее, но, по счастью, он сам был настолько взбудоражен, что не слишком-то и вслушивался в ответы… Трудно его судить: статья, снабжённая детальными рисунками и насыщенная хлёсткими метафорами, и впрямь произвела фурор. Миссис Скаровски даже написала оду «для неизвестного героя»…

Знал бы Лайзо!

А с «жизнью, принесённой на алтарь во имя множества других жизней» я и впрямь попала в точку.

Тем же вечером в «Старое гнездо» наконец заглянул и Эллис, и не с пустыми руками, а с целой стопкой машинописных листов.

— Вот, признание Гибсона, — пояснил он, передавая бумаги мне и подвигая к себе чашку чая — для разнообразия — и тарелку с пирогом. Пирог приготовил лично Рене Мирей и именно для «мсье детектива»: с тех пор как Эллис буквально спас ему жизнь, он полностью изменил своё отношение и не скупился теперь на угощения… Хотя подшучивать над ним и Мэдди не перестал. — Прочитайте сейчас, но учтите, что всё это — большая тайна. Можно сказать даже, что государственная! И, кстати, оцените слог: показания печатал на машинке тот самый Рэндалл, который постоянно вьётся вокруг маркиза и явно метит в его преемники, если не сказать больше. Так вот, в парне явно гибнет писатель! Конкурент, не побоюсь утверждать, великого Монро.

Я, конечно, вежливо улыбнулась, но потом вынужденно признала, что не так уж он шутил.

А история мистера Гибсона оказалась запутанной — и одновременно очень простой.

Всё началось примерно десять лет назад, когда покончила с собой Конни, а её мать, опустошённая горем, полностью отрешилась от мира, отказываясь даже умываться самостоятельно. Во всём этом Альберт Гибсон винил только себя: уступил щедрым посулам, когда нанимался в усадьбу к Каннингу, потом отмахнулся от дурных знаков, не уследил за дочерью и позволил ей попасться извергу на глаза… Самого Каннинга он ненавидел. Чувство это было настолько давнее и сильное, что оно вросло в плоть, стало неотъемлемой частью мира.

Арчи Каннинг — не человек, а чумная крыса, которую надо уничтожить.

Поначалу Гибсон надеялся добиться справедливости законными методами. Но «гуси», которые сперва очень и очень заинтересовались безвременной гибелью бедной девушки и событиями, предшествующими трагедии, вскоре как-то слишком резко переменили мнение и стали говорить, что-де «покойная, вероятно, не отличалась благонравием» и сама была во всём виновата. Газетчики, которые обещали устроить большой скандал, исчезли, так и не выпустив статью… У Каннинга были, разумеется, политические противники, которые с охотой ухватились за этот чудовищный случай, но дело так и ограничилось пустыми посулами.

Гибсон не сдавался. Он продолжал отправлять письмо за письмом в Управление спокойствия, писал в газеты, в парламент… В какой-то момент показалось даже, что победа близка: очередное письмо попало в руки сентиментального генерала, который пообещал добиться аудиенции у самой королевы и сместить наконец Каннинга — а заодно и потопить партию, интересы которой тот представлял.

Именно в тот момент и возник граф Ллойд, который был тогда председателем палаты общин.

Он пригласил Гибсона к себе и лично поговорил с ним. Принёс глубочайшие извинения; был разозлён, смущён, поносил Каннинга на чём свет стоит… однако попросил позабыть о возмездии и погасить скандал.

— Политическая обстановка в тот момент сложилась непростая, — заметил Эллис, когда я добралась до этой части. — Королева тяжело больна; принц Артур, наследник престола, который только что сочетался узами брака, трагически погиб. В Альбе назревал бунт из-за неразумно высоких налогов… Ещё только и парламентского кризиса не хватало! Каннинг, при всех его серьёзных недостатках, имел тогда большое влияние — и, самое главное, он поддерживал принца Вильгельма и ратовал за стабильность. Словом, он был нужен.

…примерно то же самое объяснил граф Ллойд и Гибсону. А ещё пообещал, что безнаказанным Каннинг не останется: его сместят, хотя и не сразу, а потом вышлют «куда-нибудь подальше».

Кроме того, в отставку пообещал уйти и сам Ллойд, взяв на себя часть ответственности.

Гибсон был бесконечно далёк от политики и считал, что такого «наказания» для Каннинга недостаточно. Но, увы, дотянуться до него сам не мог. Да и как? Отравить, застрелить, ножом заколоть? Для этого ведь нужно оказаться поближе, что не так уж просто. Да и к тому же Гибсон не переставал думать о том, что будет с его женой, если он сам попадёт на виселицу…

Он принял извинения графа Ллойда; взял от него деньги, которые после ушли на сиделку для жены; позволил устроить себя на хорошую работу вдали от места трагедии.

Но, конечно, ничего не забыл.

— Год назад на него вышла алманская разведка. Да, всё же алманский след, Виржиния, будь он неладен, — вздохнул Эллис, почесав в затылке. — Сначала некая благотворительница, супруга алманского дипломата, милосердно оплатила пребывание миссис Гибсон в доме призрения. Затем появились её «друзья», которые ненавязчиво просили мистера Гибсона то об одном, то о другом… И вот летом, когда началось открытое противостояние с Алманией, ставки резко выросли. Разведке кое-что понадобилось. В качестве платы они пообещали убрать Арчи Каннинга… как там сказано? — и он заглянул в бумаги, которые я читала. — Ах, да. «Тем способом, какой он заслуживает». Это было несложно, к слову: Каннинг сейчас не тот, что раньше, ни прежнего влияния, ни осторожности. Он у многих был бельмом в глазу, так что устранить его получилось без проблем.

— И мистер Гибсон согласился? Пошёл на сделку с врагами Аксонии прямо в разгар войны? — спросила я, не пытаясь забрать документы обратно.

Слог был и впрямь лёгкий — Мэтью Рэндалл, похоже, немного облагородил рассказ, печатая его на машинке, но вот содержание…

— Как видите, — задумчиво откликнулся Эллис. — Люди, которые завербовали Гибсона, считали, что получают удобного агента в «Клубе дубовой бочки», который может подслушивать, подсматривать и выполнять небольшие поручения — очень удобно, потому что чуть раньше поддельного «лакея» там разоблачили. Но когда полностью, в деталях всплыла вся эта история с Каннингом и с участием Ллойда… Они поняли, что им досталось настоящее сокровище. Ллойд занимался оснащением и обеспечением армии, вернее, той частью этого процесса, которая зависит от столицы. Он честный и неподкупный, он истинный патриот Аксонии. Но даже к нему, как выяснилось, можно подобрать правильный ключик.

…сперва Ллойда попытались шантажировать — безуспешно. Он только встревожился. Более того, попытался разузнать, кто стоит за этими попытками, даже обратился к Гибсону в «Клубе дубовой бочки» и спросил, не интересовался ли кто-то давно забытой историей.

Нанимателям Гибсона это, конечно, не понравилось.

Они решили сыграть по-крупному — выкрасть документы и одновременно устранить Ллойда, раз уж он стал о много догадываться.

— Вы, думаю, понимаете, сколько может знать такой человек, — вздохнул Эллис, отодвигая пустую тарелку. Пирог у него обычно заканчивался раньше, чем кофе — или чай, как сейчас. — Снабжение и обеспечение армии! Можно сказать, её кровь. Ну, план у них был неплохой, надо признать. Если б всё получилось, то мы бы считали, что граф ни в какой Бромли не приезжал и пропал неподалёку от своего поместья — и, возможно, что к его исчезновению как-то причастна супруга, которая сперва давала одни показания, а затем другие… Загвоздка была только с документами. Похитители знали, что всё самое важное граф хранит в особняке, в своём кабинете, в шкафу у стола, «на второй полке сверху». Но уже после убийства выяснилось — вот сюрприз! — что там не одинокая папка с надписью «Самые Важные Бумаги», а целая куча книг. Незаметно выкрасть бы их не получилось — секретарь Ллойда поднял бы тревогу…

— И тогда они от имени графа Ллойда послали телеграмму с просьбой отправить эти книги в загородное поместье, — понятливо продолжила я. — Граф к тому времени был уже мёртв и возразить не мог.

— А секретарь, который лично собрал посылку, был уверен, что отправляет её именно ему, — кивнул Эллис. — Ведь все, включая секретаря, считали, что граф Ллойд отдыхает за городом. В посылке было немного личных вещей, табак… и те самые полторы дюжины книг со второй полки.

— Там спрятан шифр? — нахмурилась я. Всё представлялось мне крайне сложным и запутанным. И ещё этот договор с призраком… Убийцу мы нашли, но что с документами? — Какое-то указание, как найти секретные бумаги, связанные с армией?

Эллис широко ухмыльнулся:

— Лучше. Книги — и есть документы! Не ваша вина, Виржиния, я и сам не сразу догадался, хотя видел их своими глазами… Если коротко, то сами книги не такие уж толстые, зато у них плотные обложки, обшитые кожей, с застёжками на ремешках. Обложки, понимаете?

Тут уж не догадался бы даже глупец.

— Бумаги спрятаны внутри обложек?

— Именно, — Эллис вздохнул. — Там как раз размер подходящий, и тайник сделан весьма искусно… А я-то думал, зачем графу срочно понадобились жизнеописания святых и поучительные притчи? Ну, когда я узнал всю историю целиком, то всё стало абсолютно ясно. Документы мы уже извлекли, и маркиз Рокпорт о них позаботился, так что в этой части обещание вы сдержали. Убийцу тоже нашли. Что же до предателя… Секретарь, конечно, собрал и отправил документы, но графа он не предавал, так и передайте. И дочитывайте показания — там осталось самое интересное.

На последней странице Гибсон излагал, как именно он выманил графа Ллойда — пригрозил публикацией в газете, но пообещал, что откажется от этого, если граф лично попросит прощения, на коленях. С кем-то другим могло и не получиться… Но граф Ллойд до сих пор, вероятно, испытывал вину за то, что вынужден был скрывать преступления насильника десять лет назад. А Гибсон не просил ни денег, ни услуг, не принуждал предавать родину — он всего лишь требовал извинений.

И граф Ллойд согласился.

Дальше всё было кроваво и просто.

В назначенный час он, никем не замеченный, пришёл в «Клуб дубовой бочки». Гибсон впустил его сам — и попросил немного подождать, а сам отправился за «примирительным виски». Графа Ллойда предполагалось отравить, тихо и без суеты… Но он в последний момент разволновался и решил связаться с приятелем из «ос», чтобы обсудить свои подозрения.

За звонком его застал Гибсон.

— Револьвером его снабдили алманские друзья — на случай, если что-то пойдёт не так. И оно, конечно, пошло, — сообщил Эллис довольно, словно вражеское невезение было исключительно его личной заслугой. — Итак, Гибсон выстрелил в Ллойда, а потом услышал имя — то, к которому просто не мог отнестись равнодушно. «Конни», да… Он откликнулся — и имел неосторожность проговориться потом об этом своим алманцам. Позже, конечно. Уже после того как он завернул тело покойного графа в первые попавшиеся тряпки, верней, в сушившиеся неподалёку юбки, отнёс вниз, в подвал, и спрятал в подходящей по размеру бочке.

Меня замутило, и я быстро сделала глоток кофе, чтобы смыть иллюзорный привкус во рту.

— Не удивительно, что собачка леди Уоррингтон лаяла на бочку.

— У собак чуткие носы, — согласился Эллис. — Жаль, что свидетельских показаний собаки не дают… Так или иначе, виски не дал появиться запаху тления. А грязь, следы и расплескавшийся алкоголь Гибсон скрыл изящно — выбил у одной из маленьких бочек дно и отправил служанок убираться. Прячь подобное среди подобного, как говорится… От испачканных юбок он избавился позже, и комнату тоже убрал потом — у него ведь все ключи, да и живёт он в комнате при клубе, а значит, располагает временем. Казалось бы, месть свершилась, Каннинг мёртв, мёртв и граф Ллойд, хоть он был виноват лишь косвенно, в сокрытии злодейства… И всё же Гибсона терзало беспокойство. Та часть его сердца, что была ещё жива, болела. Как думаете, почему?

Ответила я не сразу, хотя тотчас же поняла, что он имеет в виду.

— Конни, — тихо произнесла я наконец.

В мыслях у меня была полная сумятица.

— Верно, — подтвердил Эллис. — Гибсон, конечно, действовал с потрясающим хладнокровием, но не мог выбросить из головы девушку на другом конце провода. И не мог забыть, что сообщил о ней людям весьма безжалостным. Кто она? Похожа ли она на его дочь, раз носит такое же имя? Есть ли у неё семья? Счастлива ли она? Вот такие вопросы мысленно повторял он вновь и вновь. На амбиции Алмании ему ведь на самом деле наплевать, своей жизнью он уже давно не дорожит… Я лишь немного намекнул ему накануне, что из-за его упрямства могут пострадать невинные люди, а затем показал ему мисс Белл. И он сделал выбор.

— Значит, в нём оставалось что-то человеческое, — откликнулась я задумчиво. Представлять себя на месте Гибсона было страшно. Каково это — жить, потеряв смысл, потеряв самое дорогое? — Верней, осталось сострадание.

Эллис вздёрнул брови:

— А разве не сострадание делает нас людьми, Виржиния? О, и вот что ещё интересно, — и он интригующе наклонился, налегая локтями на столешницу. — Пребывание миссис Гибсон в доме призрения оплатил не её муж. Это был граф Ллойд. Помните, я говорил чуть ранее, что алманцы пытались его шантажировать, и он говорил об этом с Гибсоном? Вероятно, тогда в разговоре всплыл тот самый дом призрения… Граф Ллойд немедля отправил туда своего секретаря, чтоб тот сделал взнос; в приходную книгу по его просьбе внесли имя Гибсона. И знаете, в чём ирония? Когда Гибсон узнал, что его жене в ближайшие годы не угрожает бедность или голод, что о ней позаботятся… Он решил, что его больше ничего не держит здесь. И — согласился на предложение алманцев. Вот такая злая ирония: получается, что в некотором роде граф Ллойд оплатил собственную смерть.

Он криво улыбнулся. А я вспомнила призрак Ллойда: то, как говорил, о чём говорил… и подумала о том, каким он был человеком при жизни.

— Вряд ли он об этом жалел.

— Что?.. — растерянно откликнулся Эллис, который как раз убирал документы с глаз долой. — Я не совсем понял.

— Граф Ллойд вряд ли об этом пожалел, — повторила я, глядя в окно. Там было совсем темно, и клубился туман — точь-в-точь как рукав призрачного одеяния. Шум и голоса в зале казались далёкими, словно бы и не настоящими… Как сон. — Такие люди никогда не сожалеют, если поступают правильно и по совести. Даже если в итоге приходится заплатить дорогую цену.

— Вам видней, — развёл Эллис руками. — Я-то человек простой, моё дело — преступников ловить и уничтожать ваши запасы кофе, кексов, паштета и пирогов. И, кстати, насчёт пирога…

— За этим вам, пожалуй, стоит обратиться к мистеру Мирею — думаю, он рад будет вас угостить.

— Нет уж, спасибо! — искренне откликнулся Эллис. И заговорщически шепнул, прикрываясь ладонью: — Вы знаете, Мирей, конечно, раньше меня раздражал. Эти шуточки, издёвки, стремление разжигать скандалы… Но когда он гостеприимен и вежлив — и вовсе оторопь берёт!

Тем не менее, вторую порцию пирога он получил и, разделавшись с нею, спешно убежал по делам, которых у него всегда было невпроворот. Я же закрыла кофейню пораньше, пользуясь правом хозяйки, и вместе с Мэдди отправилась домой.

Ночь предстояла трудная.

Мы нашли пропавшие документы и разоблачили убийцу — пришла пора графу Ллойду исполнять свою часть договора. И, если всё получится так, как задумано, вскоре мне придётся схлестнуться с Валхом в прямом противостоянии…

Только вот сейчас это меня не пугало.

Наоборот.

Разумнее всего было бы выждать несколько дней и снова приехать в «Клуб дубовой бочки», чтобы поговорить с графом Ллойдом наяву. И я правда собралась так и поступить!

Но затем передумала.

Во-первых, ждать пришлось бы долго. Даже маркиз Рокпорт со своим влиянием не смог бы сейчас провести меня в клуб, не привлекая лишнего внимания, потому что тот был попросту закрыт. Вряд ли навсегда, конечно, однако его завсегдатаи ещё нескоро соберутся, чтобы выпить хорошего виски и обсудить судьбы Аксонии.

Во-вторых… Конечно, я рисковала, отправляясь на встречу с мертвецом во сне, где Валх силён, более того, где он уже победил однажды. Но пока его взгляд был прикован ко мне, пока он строил козни и создавал ловушки для меня, другие оставались в безопасности.

Лиам; мальчики Андервуд-Черри; Юджиния и Паола; Эллис, Мадлен и Клэр…

Лайзо говорил, что Валх труслив и осторожен; а трус, тяжело пострадав в сражении, какое-то время будет выжидать.

Потому тем же вечером я подожгла благовонные бхаратские палочки, подарок дяди Рэйвена, приоткрыла окно от духоты, легла в постель — и почти тотчас же уснула. Сейчас это казалось простым, почти как открыть дверь и шагнуть за порог… Наверное, потому что сон был не совсем сном.

А путешествием.

…теперь, когда я знаю всю историю целиком, то вижу графа Ллойда иначе.

Нет, облик его остаётся прежним, но впечатление другое. То, что раньше казалось неуместным и нелепым, теперь обретает смысл. Он похож на рыцарский замок, старинный и ныне заброшенный, со славным прошлым, полным доблести и битв; дикие вьюны оплетают башню, и никто уже не живёт там, и удел его — забвение.

Слепые бойницы; незрячие глаза, затянутые чёрным туманом.

Но всё есть в нём то особое благородство, которое заставляет сердце сжаться, и тогда жалеешь, что нечто хорошее уходит, что время его миновало безвозвратно.

— Граф Ллойд, — зову я, как и прежде.

— Это я! — печально откликается он, поворачиваясь на месте снова и снова. — Да, да, граф Ллойд — это я.

И нет комнаты, и самого «Клуба дубовой бочки» тоже нет. Мы стоим на холме — не знаю, право, существует ли он на самом деле; перед нами простирается Бромли — изменчивый город в низине, на дне «блюдца» с загнутыми краями, рассечённый Эйвоном, как трещиной. Здесь трава по колено, густая, но почти неосязаемая, как дым; над нами небо, где звёзды летят наперегонки с луной, а луна меняет фазы.

— Договор исполнен, — говорю я.

Слова не исчезают; они повисают вокруг нас в воздухе — неясное сияние, мерцающее движение. Я рассказываю об Альберте Гибсоне — о человеке, похожем на остывший пепел, едва ли сохранившем живую искру, и о его мести, которая не принесла облегчения. Рассказываю об обманутом секретаре, искренне винившем себя за то, что поддался обману и едва не утратил доверенные ему документы. Наконец о документах — о том, как аккуратно извлекли их из тайника и передали в Особую службу, туда, где знают им цену…

Туда, где их не позволят обратить во вред Аксонии.

Граф Ллойд слушает. Он недвижим, но весь его силуэт, зыбкий, как туман, словно бы становится чётче — и одновременно прозрачнее, светлее.

Наверное, так уходит тревога.

— Вот как, — говорит наконец граф, и голос его похож на голос живого человека, просто усталого. — Вот как оно обернулось… Скажите, леди, — он поднимает голову и смотрит в упор; взгляд ощущается как слабое тепло — так бывает, если поднести руку к свече, угасшей только что. — Я сильно виноват?

Оценивать вину, взвешивать грехи на весах… На то воля Небес, а не человеческая. Однако граф ждёт от меня не суда, а утешения.

И я отвечаю:

— Вы поступали так, как вам велела совесть. И долг… — умолкаю, а потом добавляю: — Я думаю, что вы поступали хорошо. Я… буду помнить о вас.

Наверное, это именно то, что графу Ллойду нужно услышать, потому что ощущение света, пробивающегося сквозь него, становится сильнее.

— Спасибо, — произносит он и, кажется, улыбается. — И за то, что вы сдержали обещание, я тоже благодарен… Пришёл срок и мне ответить тем же.

Стоит ему произнести это, и всё замирает: луна; звёзды; трава, колеблемая незримым ветром. На в сравнении с неподвижным, безмолвным миром живой город внизу, в долине, кажется похожим на бушующее море.

Где-то там — Валх.

— Тогда найдите колдуна, — прошу я тихо. — Того, кто не жив и не мёртв. Того, кто преследует мою семью уже три поколения. Того, чьи руки в крови; кто несёт зло… Некогда он был жрецом и в каком-то смысле защитником этой земли, но всё изменилось. Найдите его; найдите, где он прячет своё тело, потому что иначе мне не победить.

Договорив, я достаю из-за корсажа медальон, тот самый, где леди Милдред, совсем ещё девочка, и Абени изображены вместе — а за ними стоит Валх, грозная тень, мертвец, жадный до жизни… Медальон на самом деле хранится у маркиза, но сейчас, во сне, это не имеет значения.

Граф Ллойд забирает его и долго-долго смотрит на изображение — так, словно пытается не просто запомнить в деталях, а проникнуть в самую суть. Затем он поднимает руку — и в руке возникает рог. Над холмом прокатывается низкий, будоражащий звук, и на пение это откликаются другие рога. И звенит металл — мечи и доспехи; и трепещут знамёна на ветру. Граф Ллойд — в полном рыцарском облачении, непохожий на себя — берётся за рукоять и обнажает клинок.

И — указывает на город.

Целое мгновение, бессмысленное и мучительное, не происходит ничего, а затем поднимается вдруг волна, сизо-серая, похожая не то на дым, не то на туман, и захлёстывает холм. Меня она обтекает с двух сторон, как вода огибает камень в стремнине, но я слышу отчётливо и ясно и боевые кличи, и перестук копыт, и бряцание оружия…

Граф Ллойд дарит мне долгий взгляд — и тоже вливается в этот поток; тень среди теней, мертвец среди мертвецов.

Волна, в которой чудятся лица и силуэты, скатывается с холма и захлёстывает Бромли.

«Сонмы, — думаю я. — Их сонмы».

Звёзды и луна, замершие было, снова приходят в движение, и ветер снова колеблет верхушки травы. Бромлинское «блюдце» захлёстывает сизо-серый поток, переливается через край, в Ист-хилл, и рассеивается. В какой-то миг кажется даже, что он уходит, как вода в песок, исчезает бесследно… Но то здесь, то там вздымается снова эта волна.

В Смоки-Халлоу.

Близ королевского дворца.

В Дэйзи-раунд…

Докатившись до Вест-хилл, поток задирается к небу — и обрушивается назад, в город, откатывается, как море во время отлива. Я снова слышу конский топот, и металлический звон, и голоса, и пение рогов. Волна прокатывается мимо меня, огибая, и уносится во тьму за холмом.

Из тумана выступает граф Ллойд, рыцарь в полном облачении. На поясе у него рог; меч убран в ножны. Становится очень тихо — так, что слышен звон, который издают звёзды высоко-высоко над головой.

Здесь только я; и мёртвый граф; и вечность.

— Мы не нашли колдуна, — говорит он. — Но нашли его след.

И протягивает мне цветок.

Это подсолнух — чахлый, одичалый, размером с детскую ладонь. На секунду он вспыхивает вдруг, точно на него падает луч закатного солнца… и так же вспыхивает купол вдали.

Собор святой Люсии.

— Договор исполнен, — произносит граф тихо и глухо, а затем делает шаг назад и исчезает прежде, чем я успеваю что-либо спросить.

Когда я проснулась, уже совсем рассвело. Окно распахнулось настежь; комната выстыла. Выветрились бхаратские благовония, и пахло осенью — сухой листвой, увяданием, обнажившейся землёй… С площади доносились автомобильные гудки, звук шагов, перестук копыт, человеческие голоса. Быстро летели по небу облака, линялые, рваные. Верхушки деревьев начали оголяться. Близость зимы ощущалась как никогда ясно: вот-вот, сейчас, совсем скоро.

В руке у меня был зажат цветок подсолнуха — пусть хилый, с тонким стеблем и редкими лепестками, но живой, словно только что сорванный.

— Значит, собор святой Люсии, — пробормотала я. — Что ж, по крайней мере, ясно, с чего начать.

В одиночку ехать мне не хотелось, но Мадлен нужна была в кофейне — всё же нехорошо оставлять гостей совсем без привычной заботы. Клэр выглядел очень сонным и откровенно измученным — бдения у постели Кеннета порядком измотали его, и потому после завтрака я спросила Паолу, не желает ли она составить мне компанию.

Паола удивилась, но согласилась, разумеется.

Хоть поездка выдалась и недлинная, но молчать всю дорогу было бы глупо, а потому мы беседовали о пустяках. О погоде, особенно переменчивой нынче осенью; о том, что по краю Спэрроу-плейс частенько стала гулять пожилая дама с очаровательным сеттером на поводке, и этот сеттер иногда гоняется за опавшими листьями; о том, что Лиам в последнее время полюбил рыцарские романы… В романах я, увы, не разбиралась, в отличие от Паолы, которая даже в образе «мистера Бьянки» всюду возила с собой несколько дюжин книг.

— …считаю, впрочем, что подобные сюжеты воспитывают благородство духа, да и к тому же помогают заинтересовать мальчиков историей. Рэйвен тоже считает так же, хотя, по его мнению…

Она осеклась на полуслове и побледнела, словно совершила преступление, и её поймали. Я даже не сразу сообразила, что такого страшного, а когда поняла, то ощутила острое сочувствие — и странную нежность.

«Наверное, больно любить человека и не иметь возможности признаться, — пронеслось в голове. — Но всё же лучше, чем любить и потерять».

— Вы можете называть его по имени сколько угодно, по крайней мере, когда мы с вами наедине, — сказала я, поймав её взгляд. И ободряюще улыбнулась: — И к тому же что не позволено миссис Мариани, то позволено сеньоре де Нарвенья — а именно этот титул унаследовала недавно, напомню, ваша семья. Так что считает маркиз?

— Что нет такой книги, из которой нельзя извлечь пользу, — ответила она, пусть и не сразу, с запинкой. Взгляд у неё стал задумчивым; кажется, моя полушутливая ремарка насчёт романского титула задела очень важные струны — и заставила взглянуть на всё чуть иначе. — И что детям порой не хватает опыта, чтобы отличить низкое от достойного, но это не значит, что от низкого их надо беречь. Лучше обсуждать с ними и то, что они читают, и то, на что они смотрят. Мы с… с Рэйвеном часто говорим о книгах, — добавила она, вздёрнув подбородок с непривычной для неё дерзостью.

— О, чудесно. Уверена, что ему не хватало таких обсуждений в последние годы, — ответила я, опустив окончание реплики: «…особенно после смерти моего отца».

— Чего ему не хватает, так это свободного времени, — вздохнула Паола и искоса глянула на меня, точно проверяя, как откликнутся слова. — И… и, знаете, мы обсуждали кинематограф. Вы слышали что-нибудь о компании «Коллинз и Смит»?

— Припоминаю шумиху несколько лет назад, но тогда мне было не до кинематографа, — улыбнулась я немного виновато. — Период между похоронами родителей и смертью леди Милдред выдался нелёгкий… Да и потом проще не стало. Однако надеюсь однажды наверстать упущение.

Похоже, что-то в моём ответе утвердило Паолу в мысли, что она на правильном пути.

— Рэйвен тоже так сказал, представьте себе, — ответила она, и у неё тоже дрогнули уголки губ. — Я… я собиралась предложить ему посетить киносеанс. «Смит и Коллинз», судя по всему, хотят вернуть себе утраченное влияние и собираются делать фильм по книге сэра Монро. Верней, уже сделали, но отложили премьеру из-за того, что пришлось перемонтировать финал.

— Полагаете, им можно надеяться на успех?

— Отчего нет! Ведь это они выпустили кинокартину «Побег грабителя»… — Паола разомкнула сложенные на коленях руки, а потом снова сцепила в замок; единственный жест, который выдавал её волнение. — И я вышила для Рэйвена платок.

— Чудесно!

— И собираюсь его подарить.

— Очаровательная идея! Уверена, что подобное никому ещё не приходило в голову.

— Вы шутите надо мной.

— Разве я похожа на человека, который станет так шутить? — ответила я, хотя и впрямь чуть не рассмеялась. Паола выглядела непривычно взволнованной — впервые с тех пор как её шумное семейство отбыло обратно в Романию. — И маркиз тоже не станет шутить с вашими чувствами, а потому вы можете говорить с ним открыто.

Паола отвела взгляд и уставилась за окном; вдали, над крышами, мелькнул купол собора святой Люсии — мы уже подъезжали к месту.

— Я не надеюсь на то, что он полюбит меня, — едва слышно произнесла она. — Место в его сердце занято… занято другим человеком, пусть его сейчас и нет в живых. Он рассказывал мне, и…

Повисла пауза.

— Что ж, тогда он был с вами более откровенен, чем со мной, — заметила я вскользь. Реплика прозвучала так, словно меня это задело, хотя на самом деле не было ни ревности, ни сожаления… только печаль, потому что и моё сердце принадлежало тому, кто мог уже и не вернуться. — Хороший знак, полагаю. А что до любви, то она бывает разной. И яркой, похожей на вспышку, и тихой, спокойной. Вы тоже не похожи на человека, одержимого страстью… и ваше сердце тоже было разбито, пусть и иначе, разве не так? Пообещайте мне, что подарите этот платок, — закончила я невпопад.

Паола не ответила — но еле заметно кивнула.

Около храма было на удивление пустынно. Может, этому способствовала погода — приятная, но слишком тихая, точно убаюкивающая. Даже попрошайки подевались куда-то. Одно семейство — степенная пара, полдюжины детей, несколько тётушек, хромой старик в мундире — спускалось по ступеням; другое, почти в таком же составе, наоборот заходило. Молодой послушник, отложив в сторону метлу, читал собравшимся у боковой лестницы детишкам-беспризорникам книгу. Я удивилась было благочестию, с которым внимали ему мальчишки, но, проходя мимо, увидела, что в руках у него не Писание, а «Большая иллюстрированная книга рецептов миссис Мюм».

— С чем-чем можно запечь кролика? — зачарованно спросил один оборванец, аккурат когда я проходила мимо.

— С ананасом! — гордо, с отчётливо голодным взглядом ответил послушник. — Слушайте дальше, отроки…

«Может, отправить в приют святого Кира Эйвонского ананасов и апельсинов? — задумалась я не на шутку, невольно ускоряя шаг, так что Паола за мной едва поспевала. — Надо будет узнать, что поставляют нынче из Колони».

Под сводами храма царил полумрак, прохладный и ароматный; было по-особенному тихо — тот вид тишины, который близок чем-то к пустоте и заставляет ощутить печаль. Свечи горели, но совсем немного. Иногда потрескивали фитили. Слабо пахло воском и остывшим камнем стен, чуть сильнее — хризантемами, которых была целая гора, разных, и мелких, и крупных, и свежих, и уже увядающих… В основном лиловых, цвета заката, багровых и бледно-жёлтых.

Паола с моего согласия пошла осмотреться по сторонам. Особенно, кажется, её заинтересовали витражи; она даже пожалела, что не захватила с собой альбом и карандаш — и попросила разрешения привести сюда потом мальчиков, чтобы показать им что-то. На секунду я почувствовала себя даже уязвлённой, потому что не поняла, о чём речь. Стыдно, конечно, если кругозор у Лиама станет шире, чем у меня…

«Ничего не стыдно, — оборвала я сама себя. — Сначала надо избавиться от Валха, а потом уже думать об образовании… И, пожалуй, в следующий раз внимательнее слушать, когда Глэдис будет рассуждать об искусстве».

Впрочем, и до рассуждений Абигейл о финансах и управлении мне в своё время требовалось дорасти.

Пока Паола неспешно прогуливалась от витража к витражу, я застыла в нерешительности, сжимая в пальцах подсолнух, изрядно осунувшийся с утра. Да, граф Ллойд оставил мне знак, но что делать теперь? Обыскивать храм? Как вообще нечто настолько нечестивое, как тело злого колдуна, не мёртвого и не живого, может находиться здесь?

Ллойд сказал — «следы»… Может, сюда приходит кто-то, имеющий отношение к Валху? Абени точно заглядывает на кладбище, ведь там похоронена леди Милдред. А где-то в склепах под храмом покоится сам Вильгельм Лэндер…

К слову, а с чего я решила, что тело Валха — где-то в храме? Ведь совсем рядом — старинное кладбище, где каких только склепов нет, а уж заброшенных могил… Эллис сказал недавно: «Подобное прячут среди подобного». Что может быть логичнее, чем укрыть тело среди других тел?

Но тогда я не найду его никогда.

Кладбище огромно.

— Какой красивый цветочек, — раздался вдруг заинтересованный голосок, скрипучий, старушечий. — И откуда он взялся в середине осени?

— Мне его подарили, — откликнулась я, бездумно оборачиваясь к говорившему, вернее, к говорившей. — А расспрашивать дарителя о подарках невежливо… О, это вы!

Как ни странно, я узнала её.

Это была сухонькая монахиня, уже весьма немолодая, в великоватом одеянии, точно с чужого плеча. Пышная седая коса спускалась на плечо, переплетённая с зелёной лентой; ясный, светлый взгляд лучился добродушием — и любопытством, чуть наивным, свойственным либо совсем маленьким ещё детям, либо глубоким старикам.

Именно ей Клэр в прошлый раз и вручил свой подсолнух, вместо того чтоб возложить к алтарю.

Сейчас мне показалось это хорошим знаком.

— Я, — согласилась монахиня, пригладив растрепавшуюся косу. — А тот, молоденький, сегодня не с вами?

Когда я поняла, что «молоденьким» она назвала Клэра, то невольно рассмеялась, представив, как бы тот воспринял подобный комплимент. Монахиня заинтересованно выгнула брови; пришлось объяснить, что меня так развеселило, но она просто махнула рукой:

— Конечно, молоденький, если он от всей жизни только треть и прожил ещё, может, чуть-чуть побольше… Так значит, подсолнушек-то не от него?

— Нет, это… — «моё», хотела сказать я, а потом раздумала и протянула цветок ей. — Это просто так. Возьмите, пожалуйста. Мне кажется, он пойдёт к вашим волосам.

— Давненько мне такого не говорили, — хихикнула монахиня, но всё-таки украсила косу чахлым подсолнухом. Он тут же словно воспрянул духом: поникшие лепестки развернулись, засияли, и даже, кажется, разлился в воздухе медовый, щекочущий, чуть терпкий подсолнуховый аромат. — Приятно вспомнить юность… А ты что стоишь тут такая потерянная? Будто ищешь кого-то.

— Мёртвого колдуна, — по привычке честно ответила я и лишь потом запоздало сообразила, что монахине, да ещё прямо в храме такого лучше не говорить. — Ох… Простите, это было неуместно!

Она лишь улыбнулась:

— Отчего же. Мы ведь тут не ханжи! Рассказами о мертвецах даже в храме попугать друг друга любят. Особенно послушники и певчие, ну так и понятно, молодые ещё… Но если хорошенько попросить, и я могу страшную небылицу рассказать, — вдруг подмигнула она. — Хочешь?

— Хочу, — кивнула я растерянно… и вздрогнула, когда монахиня цепкими пальцами ухватила меня за рукав и заставила к ней наклониться.

— Слушай внимательно, — зашептала она. — На этом самом месте, где храм стоит, ещё язычники своих жрецов-колдунов хоронили. Давно-давно это было… И не просто хоронили, а в каменных гробах опускали в глубокие-глубокие пещеры. Говорят, в самой-самой глубине, в тёмной-тёмной темноте спала их главная жрица, ни жива, ни мертва. А потом увидела во сне красавца-рыцаря и полюбила всем сердцем, и приняла его веру, и стала его женой. Язычники отсюда ушли, но пещеры-то остались… Шли годы. Окреп и разросся город, который назвали Бромли. Место — по старой памяти — считалось хорошим, и потому тут возвели храм… Ну как храм — сперва-то деревянную часовенку, которая горела раз пять, — с некоторой досадой вздохнула монахиня. — В склепе под храмом король повелел ставить саркофаги для особенно преданных вассалов и в целом для людей важных и нужных, видать, у святого Игнатия в соборе места уже не хватало. Ну, и пришлось нам тут потесниться… Кого-то здесь сразу хоронили, а чьи-то останки уже потом перевезли. Бывало, что и совсем древние захоронения тревожили, чтобы переместить покойника к нам. Когда места в склепе стало не хватать, то вспомнили о пещерах под храмом, тех, где раньше покоились языческие жрецы, — понизила голос монахиня ещё сильней. — Говорят, гробов там бесчисленное множество. Но однажды… лет тридцать, пожалуй, тому назад появился там ещё один гроб, большой и тяжёлый, из чёрного дуба. И лежит, сказывают, в том гробу колдун; если подойдёшь к нему слишком близко — он ка-а-ак вскочит тебе на плечи и ну подхлёстывать, словно лошадь, а ты его катай, катай, ух!

Она дунула мне в ухо и меленько, по-старушечьи рассмеялась, но я даже не вздрогнула, точно оцепенела от ужаса — и от осознания.

«Валх. Это точно он!»

— Какая… какая страшная история, мороз по коже, — с трудом произнесла я, выпрямляясь. — А вы видели тот гроб?

Монахиня погрустнела:

— Мне из храма ходу нет — разве что на ступенях посидеть в солнечный денёк. Но ты уж поверь, милая, если я того колдуна вблизи увижу — я ему спуску не дам… Куда торопишься? Или нашла, что искала?

— Может быть, — откликнулась я, оглядывая храм. Паола как раз завершила свой круг почёта и направлялась ко мне. — Но, так или иначе, мне пора домой.

— Поезжай, — милостиво разрешила монахиня. — А я поднимусь, пожалуй, на самый верх, в колокольню, и оттуда за вами присмотрю. Что-то тревожно мне… Будь поосторожней, милая, недобрых людей-то много.

— О, сердечно благодарю за заботу, — машинально откликнулась я, и она снова захихикала.

Уже позже, когда мы садились в автомобиль, мне пришла в голову странная мысль: первая половина байки, которую рассказала монахиня, уж слишком напоминала историю Алвен и Вильгельма Лэндера.

…нашу семейную историю.

Если рассказ правдив, то получается, что Валх прячется в природных катакомбах под собором святой Люсии. Какая ирония! Почти там же, где покоился прах Вильгельма Лэндера; там, где, по легенде, спала волшебным сном Алвен, прежде чем повстречать суженого… И неподалёку от кладбища, где похоронена леди Милдред и мои родители.

Можно было бы подумать, что всё это выдумки, но слишком чётко сходятся сроки.

Около тридцати лет назад бабушка вернулась из путешествия, где впервые лицом к лицу столкнулась с Валхом, которого прежде видела лишь во сне, разделённом с Абени.

И тридцать лет назад в пещерах под храмом появился лишний гроб.

По спине у меня пробежали мурашки.

— Леди Виржиния, — вдруг окликнула меня Паола, и голос у неё был необычно встревоженным. К тому времени мы отъехали от собора уже далеко, и он скрылся из виду — вместе с доброй монахиней, которая «приглядывала» за нами с колокольни; до особняка оставалось рукой подать. — Вам не кажется, что автомобиль едет странно?

И точно в этот момент машина вильнула в сторону — а водитель, которого я считала глухим и немым, внятно выругался. Нас всех тряхнуло. Двигатель взревел громче прежнего — теперь уже очевидно, что ненормально, а пальца водителя, сжатые на руле, побелели от напряжения.

Рывок — и машина мотнулась к фонарному столбу, лишь чудом избежав столкновения.

Рывок — и мы едва не улетели в сточную канаву.

Я похолодела:

— Остановитесь! — позабыв об этикете, я потянулась и похлопала водителя по плечу, привлекая внимание. — Остановитесь, хватит!

…и так и осела, осознав, что лицо у него как маска, а вены на висках вздулись.

— Не… не могу, — с натугой ответил он. Заговорил! Святые Небеса, так он и впрямь лишь изображал немого всё это время? — Машина… машина едет сама.

Двигатель взревел снова. Мы на что-то наехали, нас подбросило; Паола, кажется, ударилась головой о стекло и охнула.

Запахло кровью.

— Тогда к особняку! Быстрее! — крикнула я, в порыве отчаянной надежды. Потому что там был дом; там были люди, которых я защищала и которые не раз защищали меня. — Пожалуйста!

— Угх, — откликнулся водитель — и с трудом провернул руль.

Рёв двигателя оглушал; мы неслись с какой-то ужасающей скоростью, которую даже Эллис не смог развить, когда попал на водительское сиденье. Машина как будто бы обзавелась собственной злой волей. Руль заедал в самый неподходящий момент, двери заклинило, тормоза не работали вовсе…

Нас словно подхватило потоком — и понесло.

Когда автомобиль выскочил на площадь, то его закрутило, как волчок. Я стукнулась головой, затем локтем, врезалась в Паолу…

«Ну кто-нибудь!» — пронеслась безнадёжная мысль, и в тот же самый момент промелькнуло что-то алое.

Бум!

Задняя часть машины задралась; передняя же словно воткнулась в песок. Некоторое время колёса бессильно взрывали воздух, а потом двигатель резко заглох, и мы рухнули обратно на землю, чудом не перекалечив друг друга.

Водитель обессиленно сполз по сиденью, тяжело дыша.

Дверца распахнулась… нет, её выдрал человек — тот самый, который остановил безумное движение автомобиля.

— Миледи, — спокойно произнёс Джул, сгибаясь пополам и заглядывая в салон. — Вашу руку. Я помогу.

Он выдернул меня наружу легко, как сорняк из клумбы, затем аккуратно достал Паолу, которая, похоже, была без сознания. Пытаясь отдышаться, я беспомощно обнимала саму себя, стягивая концы порванной шали, и оглядывалась по сторонам… и именно поэтому заметила на дальнем краю Спэрроу-плейс, в тумане, знакомую фигуру.

Высокий седой мужчина в старомодном зелёном сюртуке.

Сердце у меня едва не остановилось.

Это был Валх — и он определённо знал, что я раскрыла его слабость.

«Неплохо, — пронеслось в голове. — Теперь хотя бы ясно, что мои догадки верны. Он там, в катакомбах».

Что с этим знанием делать прямо сейчас, я совершенно не представляла. Но понимала: медлить уже нельзя.

Теперь — или никогда.

Только спустя час, уже в особняке, пришло осознание, что мы едва не погибли.

И раньше было понятно, что Валх крайне опасен. Но прежде он действовал тонко, аккуратно, чужими руками… Самое большое, мог подтолкнуть горящую свечу. У меня сложилось впечатление даже, что он, скорее, полагался на сновидческие таланты Абени — и из головы совершенно вылетело, что сама Абени не могла ему противостоять.

Он сковал её волю надёжно, как цепями. Так что ещё было ему под силу?

Наполнить Бромли туманом?

Заставить Эйвон выйти из берегов?

Лайзо обмолвился, что «уговорил» ветер унести ядовитый газ в небо. Тогда это показалось наполовину шуткой, но сейчас… Валх тоже был колдуном, только более опытным — и, разумеется, более жестоким.

А ещё он был врагом.

— Медлить нельзя, — нахмурившись, произнёс Эллис. — Скверная история, конечно.

Он спешно примчался из кофейни вместе с Мэдди, едва узнав о случившемся. Я-то, собственно, и не собиралась ему сообщать, но в кои-то веки вспомнила о существовании телефонного аппарата — ох, и странно же было после знакомства с мисс Белл произносить: «Соедините меня с…»

Трубку снял Георг; я планировала всего лишь сообщить ему, что не смогу сегодня приехать в «Старое гнездо», но проговорилась про страшное происшествие с машиной. Он схватился за сердце — и тут же пожаловался Мирею, а тот, разумеется, не смог удержать столь шокирующие новости в себе, и через минуту обо всём, хоть и без деталей, знал уже каждый гость кофейни.

Включая Эллиса, который, пользуясь перерывом после крупного расследования, выбрался навестить Мэдди.

Теперь мы сидели в столовой, хотя время обеда не пришло; вместо кофе я попросила заварить успокоительный травяной сбор — последняя, кажется, порция, которую приготовил ещё Лайзо… Ещё был ягодный джем, поджаренные тосты и масло — то, что нужно, чтобы рассказ даже о самом жутком колдуне почти перестал пугать.

— Если мы собираемся действовать, то надо составить план, — произнесла я, вспомнив, как бросилась сломя голову на спасение Кеннета и сама едва не погибла… или едва не попала в плен, что даже хуже, учитывая, кто устроил ловушку.

В столовой мы были втроём. Паола всё ещё отдыхала, хотя она уже пришла в себя и уверила меня, что полностью здорова, лишь слегка рассадила лоб. Клэр дремал тоже. За детьми присматривал Джул, и, право, никто бы не отыскал няньки надёжнее.

— Согласен, — ответил Эллис, сосредоточенно называя масло на тост. — Но сначала вопрос, который решает всё… — Подумалось, что он спросит, готова ли я к сражению, но прозвучало иное: — Предположим, гроб с телом Валха — действительно в пещерах под храмом. Предположим, мы его нашли. Что делаем дальше? Как убить мертвеца-то? Ну, не совсем мертвеца, но полностью живым его точно не назовёшь.

Я, признаться, задумалась.

До сих пор мои мысли, планы и фантазии останавливались на том моменте, когда получается наконец отыскать слабое место Валха — его тело. Но что потом? Отрубить ему голову и вонзить кол в сердце, как вампиру?

— …сжечь.

— Что? — рассеянно откликнулась я.

— Сжечь дотла, — отчеканила вдруг Мэдди, до сих пор молчавшая, совершенно точно. — Взять газолин из гаража, облить гроб и поджечь. Огонь… огонь пожирает всё, — добавила она хрипло, и в лихорадочно блестящих глазах я увидела отблески того пожара, который едва не погубил её саму.

— Тогда лучше не газолин, а смесь горючих жидкостей, у Нэйта есть бутыль, — без сомнений откликнулся Эллис. — Мне нравится идея с поджогом! Я видел людей, которые вставали из могилы после удара топором по голове, оживали после повешенья, а после утопления даже выходили замуж и производили на свет потомство… Но восставших из пепла мне встречать не приходилось.

В первое мгновение я даже не нашлась, что ответить, а потом вспомнила обгорелые руины особняка, где погибли мои родители… И ещё отчего-то вспомнила свою мать из того жуткого сна про пожар.

…Валх, завладевший телом Элси Тиллер, скалится торжествующе, до тех пор пока Ноэми — мёртвая Ноэми — не приподнимается на супружеском ложе и не смотрит чёрными-чёрными глазами.

«Ты поплатишься за это».

Её голос негромкий, но перекрывает даже рёв пламени. И Валх перестаёт улыбаться.

«Я не боюсь твоих проклятий.

«Это не проклятие, — говорит Ноэми спокойно. — Это пророчество».

Да; она что-то знала — возможно, уже тогда.

— Значит, огонь, — сказала я так же спокойно, потому что уже представляла себе — видела как наяву — пожирающее Валха пламя. — Главная трудность, конечно, заключается в том, чтобы найти нужный гроб…

— Ну, нет, — азартно перебил меня Эллис и потянулся за новым тостом. Размазал масло; плюхнул сверху джем, прозрачно-пурпурный, чуть дрожащий, как желе. — Главная трудность — чтобы Валх в этот момент смотрел в другую сторону. В том, что он хорошо умеет ставить палки в колёса, мы сегодня уже убедились, не так ли?

Машинально я потёрла плечо, где даже сквозь плотную ткань тёплого платья прощупывался затвердевший участок; вероятно, синяк от удара о дверцу. Да, идти против Валха в лоб будет, пожалуй, глупо…

Но, кажется, я знаю, как его отвлечь.

— Мы устроим охоту, — неожиданно для самой себя сказала я. И тут же поняла, что это правильно, так и надо поступить. — Пусть он думает, что я бросила все силы на то, чтобы поймать его во сне, пусть убегает и строит козни там… А вы в это время настигнете его наяву.

— Вы собираетесь рисковать собой? — нахмурился он.

— А вы разве не рискуете больше? — возразила я. Сказать откровенно, меня пугала сама мысль о том, чтобы отправить Эллиса в подземелья, но… Если бы возможно было сразиться с Валхом наяву и во сне в одиночку — я бы попробовала сделать это, но разорваться на две части я всё-таки не могла. — В конце концов, даже если я попаду в ловушку, то как только вы доберётесь до Валха — всё закончится.

Чудом я умудрилась произнесли это легкомысленно, хотя никакой лёгкости не ощущала.

— Был бы здесь… — пробормотал Эллис и осёкся, быстро глянув на меня. — Неважно. Здесь только мы втроём… О чём вы думаете, Виржиния?

— Втроём, — откликнулась я эхом. Вспомнила Джула, который сегодня остановил машину, и его обещание помощи; и Зельду, чьи обереги сумели отпугнуть Валха и подарить нам несколько спокойных дней; и, пожалуй, святого Кира Эйвонского — куда прийти за защитой от злого колдуна, как к не в храм? — Я думаю о том, что на осеннюю охоту редко выезжают в одиночку.

— Осенняя охота, надо же, — хмыкнул Эллис. — В вас взыграла благородная кровь, да? Впрочем, сегодня тридцать первое октября, и, не будь войны, завтра бы близ загородной резиденции короля заиграли бы охотничьи рожки. Ну что же, пусть будет охота. Уже знаете, кого позовёте присоединиться к вашему выезду?

— Есть несколько мыслей, — улыбнулась я. — Но мне понадобится ваша помощь.

— Я весь внимание, — улыбнулся он и чуть подался вперёд, налегая на стол локтями и сцепляя пальцы в замок. — Говорите.

План, собственно, был довольно прост.

Я собираю союзников и готовлю ответный удар; притом особенно не скрываюсь — пусть Валх знает. Эллис и Мэдди же отправятся сперва в храм святого Кира Эйвонского, что при приюте, а оттуда — к Зельде. Там они заручатся помощью и, если получится, Зельда сделает что-то, что позволит им добраться до подземелий незамеченными, по пути захватив горючее, фонари и другие вещи, которые могут пригодиться в пещерах…

А на закате я начну охоту — с теми союзниками, которых успею найти, и да помогут нам Небеса.

Перед уходом Эллис помялся на пороге, сняв кепи, и обернулся ко мне:

— Не буду снова просить вас быть осторожнее, Виржиния… Просто скажу, что мы должны справиться. Если не получится сейчас, сегодня, и каким-то чудом мы при этом не проиграем, выйдет ничья, то Валх не станет смиренно ждать в сторонке. Он перепрячет тело, а то и вовсе сбежит из Бромли… Если мы хотим разделаться с ним раз и навсегда, то лучше времени не сыскать.

— Да, — кивнула я, обхватив себя руками, чтобы скрыть дрожь. — Знаю. Удачи вам, Эллис, и… и приглядите за Мэдди.

— Это кто за кем приглядит, — ухмыльнулся он, нахлобучивая кепи. — Прощаться не буду. И удачи вам, Виржиния!

Когда он ушёл, то я ощутила себя потерянной. Легко строить планы, но когда надо сделать первый шаг, то решимость куда-то пропадает. Это всё равно что ступить в холодную реку: сначала температура кажется невыносимой, но потом постепенно привыкаешь, и вода становится даже приятной. В детстве я убегала на реку раз или два с Дагвортскими Близнецами; всё было нелепо, глупо и невинно — они закатывали штанины, как могли, мне приходилось приподнимать юбки до колена… И отчего-то сейчас это ощущение невозможного первого шага, обжигающей прохлады представилось ясно и живо.

Что ж, главное — начать.

Джул был в голубой гостиной — разумеется, вместе с детьми. Играли, кажется, в «ощипай ворону». Сам он стоял в центре, с повязкой из чёрного крепа на глазах, а мальчишки, включая Лиама, с хихиканьем носились вокруг него, время от времени пытаясь то тыкнуть пальцем, то ущипнуть. Джул с показной неловкостью тут же оборачивался к «обидчику», протягивал свои длинные руки, чтоб его поймать… и неизменно промахивался, да ещё и имя угадывал неправильно. Дети были в восторге, и даже Юджиния, которая старательно изображала, что смахивает метёлкой пыль с вазы на постаменте, чудом, к слову, выжившей после множества мальчишечьих игр.

Стоило приоткрыть дверь в комнату, как Джул тут же повернулся и, даже для виду не сдвигая повязки, уставился на меня.

— Сегодня? — спросил он коротко.

В горле отчего-то пересохло, однако я нашла в себе смелость ответить спокойно:

— Да, сразу после заката.

— Давно пора, — сказал он и снова отвернулся. Ухватил за ухо Лиама, который совсем потерял совесть и стал щипаться уже беспрестанно, и добавил: — Поймал. Теперь ты ворона — води.

Лиам поник. Кеннет и Чарли, толкая друг друга локтями в бок, залились смехом. Я тихо прикрыла дверь за собой, но всё же успела услышать, как робко спрашивает Юджи:

— А можно и мне сыграть разочек?

Кажется, тут всё было хорошо.

Перед следующим визитом я немного колебалась. Частично потому что пришлось бы заглянуть в апартаменты Клэра, к счастью, не в спальню, а всего лишь в «гостиную» с синими портьерами… А частично потому что я не представляла толком, что сказать и о чём попросить.

Но мне и правда нужна была помощь.

Любая, до которой можно дотянуться.

В апартаменты Клэра я вошла с некоторым внутренним трепетом, но, к счастью, дверь в его спальню оказалась плотно закрыта. Похоже, что он ещё отдыхал… Что же, много времени мне не понадобится, надеюсь.

А ещё — я наконец испытаю свои силы с кем-то… с кем-то менее реальным, чем Джул.

«Человек судьбы» находился там, где ему и положено. Картина выглядела… пожалуй, обыкновенно, несмотря на свою запутанную и временами пугающую даже историю. Он ничуть не переменился — а отчего бы меняться краске, нанесённой на холст? Ночь, хрустальная синева, чистый и холодный лунный свет, и степь, и три дороги, сходящиеся у большого камня; на камне — беловолосый юноша в синем плаще, и у него белая курительная трубка в правой руке, кажется, костяная…

Над трубкой вился дымок.

Совершенно настоящий.

«Хорошо, что хотя бы змея под пятой у него не ожила», — мысленно ободрила себя я и сказала негромко:

— Здравствуй, Сэран.

Дымок расплылся, накапливаясь под верхней частью рамы. Невольно я задержала на нём взгляд и отвлеклась, а когда снова всмотрелась в картину, то на камне уже никого не было.

Пахнуло табаком.

— А ты осмелела, — насмешливо произнесли совсем рядом.

Сэран был тут, такой ошеломляюще реальный, что это, признаюсь, сводило с ума. Вместо старомодного плаща — модный костюм с жилетом и удлинённым пиджаком, всё, правда, такое же тёмно-синее. Шёлковый шейный платок; перстни с крупными камнями на пальцах; курительная трубка, чуть более тонкая и изящная, чем на картине; зачёсанные назад волосы, как у светских щёголей…

«Да он подражает Клэру», — поняла я вдруг, сообразив, отчего мне кажется знакомым изящный и одновременно небрежный узел шейного платка.

Стало смешно; а где смех, там и сила.

— Сложно не осмелеть в собственном доме, — пожала я плечами. И посмотрела на него в упор: — К слову, теперь это и твой дом, Сэран. Тебе нравится здесь быть?

Он поднёс трубку к уголку рта — изящно, как делал всё, а затем выдохнул облако дыма.

— Догадываюсь, о чём ты хочешь меня попросить. Но не вижу смысла отрицать: этот дом мне нравится, — добавил он мягче. — И его обитатели тоже.

— Тогда помоги их защитить, — не стала я затягивать неизбежное.

Сэран сощурился, покачивая трубку в пальцах.

— Не так давно я не сумел защитить даже себя. Здесь я всего лишь образ. Соблазнительный, не спорю, но пользы от этого… — и он тихо, мелодично рассмеялся.

— Здесь — возможно, — согласилась я. — Но мой враг — не простой человек, а мёртвый колдун, который никак не смирится со своей смертью.

Больше я не просила его ни о чём; смотрела и молчала. Молчал и Сэран, так долго, что от дыма у меня стала кружиться голова.

— Мне ведь правда нравится здесь, — произнёс он наконец негромко, опуская ресницы. — Хорошо. Я помогу тебе на сей раз. В конце концов, — он обернулся к дверям спальни, — я только-только выучился играть в покер по-настоящему. Было бы обидно лишиться этого вдруг.

Против собственной воли я проследила за направлением его взгляда — и застала аккурат тот момент, когда дверь начала открываться, и на пороге спальни показался Клэр. Заспанный; немного бледный и помятый; в длинном тёмно-красном домашнем халате, распахнутом чуть сильнее, чем допускают приличия…

— Джул, я же велел разбудить меня до того, как… — тут он заметил меня, отчётливо моргнул и отступил на полшага, поплотнее запахивая халат. — Вы-то тут откуда, дорогая племянница?

— О… — я растерялась, но только на секунду, потому что именно увидев взъерошенные светлые волосы Клэра, сейчас чуть вьющиеся, сообразила, кого ещё позвать на помощь. — Хотела попросить вас об одолжении.

— Слушаю, — Клэр зевнул. — Бр-р… Высплюсь я когда-нибудь или нет?

— Жизнь вам посулили длинную, так что однажды — непременно, — успокоила его я, вспомнив забавную оговорку монахини. — Дело в том, что сейчас мне будет надо ненадолго уснуть… Вы ведь сможете разбудить меня, если что-то пойдёт не так?

О Валхе мы говорили давно, но Клэр, очевидно, ничего не забыл — и тут же сделался серьёзным:

— Разумеется. Но, дорогая племянница… — голос его стал как елей. — Может, вы хотя бы позволите мне для начала одеться? Если, разумеется, вам не нужно, чтобы я стерёг вас именно в халате. Зрелище пугающее, не спорю.

— Ах, дядя, — с шутливой грустью вздохнула я. — Боюсь, что тот, кто вас знает по-настоящему, уже не сможет испугаться, — и ускользнула прежде, чем Клэр ответил.

Ведь — если совсем честно — я всё-таки опасалась его немного.

Сложно сказать почему, но выбрали мы библиотеку. Может, потому что уроков сегодня больше не было, и потому сюда вряд ли заглянули бы дети; может, потому что желтоглазая кошка Эмбер сидела на пороге; может, потому что не получалось представить, что случится нечто действительно дурное рядом с аккуратными рядами корешков, на которых значилось имя сэра Монро, чей новый детективный роман обещали выпустить к весне…

Я села в кресло, и Клэр тоже — напротив меня; подумав, он привстал и взял книжку с полки, а затем опустился обратно.

— Вы же не думали, что я буду просто сидеть и любоваться вашим сонным лицом, племянница? — противным голосом спросил он, наугад открывая роман — разумеется, вверх ногами.

— Нет, что вы. Даже и не надеялась.

— Вот и не надейтесь, — ещё более гадко ответил он и сделал вид, что смотрит в книгу. А потом добавил тихо: — И всё же постарайтесь вернуться поскорее.

«Обещаю», — хотела я сказать, но не успела, потому что провалилась в сон.

…мой дом был наполнен золотым светом, но ныне потускнел. Я вижу патину, пожирающую его; вижу изъяны и тонкие места. Лайзо когда-то защитил это место, однако пройдёт совсем немного времени, и оно станет небезопасным.

Ничто ведь не вечно.

Однако я не боюсь.

Стараясь не оглядываться и не медлить, я взмываю над крышей — и встаю на стыке двух скатов, на ребре; сбоку бешено вращается флюгер, словно ветер дует разом со всех сторон, и волнуется море тумана, поглотившего город, и туман над головой, и земля в тумане тоже.

Где-то там — мой враг.

— Эй, Валх, — зову я негромко. — Ты ведь не думал, что испугаешь меня? Что ж, теперь жди. Скоро я приду за тобой.

Звук ещё не успевает угаснуть, а меня уже обжигает чужое внимание, липкое, вязкое, как кипящая смола.

Валх услышал, не сомневаюсь.

И теперь, куда бы я ни направилась, его взгляд следует за мной.

Туман вокруг кажется сплошным, и всё же это не так. Он словно бы соткан из множества облаков, разных оттенков серого и разной плотности. Я соскальзываю вниз, нарочито неспешно, ещё и оглядываюсь — эй, Валх, если осмелишься, то следуй за мной… Узкая, видимая мне одной тропинка расчерчена тонкими-тонкими нитями паутины — если заденешь хоть одну, то ловушка захлопнется. Но я теперь не человек, а тень, сон, и проскользнуть мимо для меня ничего не стоит.

Моя цель теперь — далеко отсюда, в зелёных холмах; там поёт флейта, и зов её нежен, а на склоне прячутся в шелковистой траве лиловые цветы с жёлтой серединкой, трёхцветные фиалки. Я иду — лечу — и представляю себе золотистые локоны, и струящееся по ветру платье, и лёгкие, танцующие движения, и взгляд зеленовато-голубых глаз — как лесное озеро по весне.

…вижу её совершенно ясно.

Финолу Дилейни… нет, Фэй О’Ши, дочь народа холмов, потерянную и вернувшуюся.

— Ты здесь, — улыбается она, и улыбка её пленительна, как никогда. — Та, что сдержала обещание. Та, что разорвала цепи рабства и вернула меня — мне.

— Это я, — отвечаю спокойно, останавливаясь в шаге от неё, и всё же не ступая на холм; тот, кто ступит на эту землю, с трудом сможет возвратиться назад, тот, кто выпьет здешней воды, и вовсе не вернётся. — И теперь мне нужна помощь… чтобы победить того, кто посмел когда-то стать твоим хозяином.

Она пристально смотрит на меня — а потом проводит руками по своему платью, и оно обращается в охотничий костюм.

— Да будет так. Дело чести — вернуть долг… И, кроме того, нет ничего лучше, чем загнать в угол и уничтожить заносчивого мужчину, верно? — и она улыбается, обнажая слишком острые зубы для человека.

Ей идёт быть чудовищем; отчего-то её вид доставляет мне радость.

— Сразу после заката, — говорю я и отправляюсь дальше.

Здесь тоже холмы, но другие; они не похожи на ловушку, и здесь царит не вечное колдовское лето, а обыкновенная осень.

Где-то играют рожки.

Бежит река.

А над рекой — величественный замок Дэлингридж. Массивные башни, увенчанные тяжёлыми зубцами; стены из позеленевшего гранита, похожего на рыбью чешую; глухое «забрало» кованой решетки на воротах…

Та, кого я ищу, сидит наверху стены, свесив ноги в пустоту, и выглядит она как молодая женщина в старинной одежде. Кажется, такое носили лет двести назад, а может, и все триста.

— Услуга за услугу, — говорю я, появляясь рядом с ней. Женщина не оборачивается ко мне, но кивает. — Я спасла жизнь герцогине Дагвортской; защитила твой род. Время отдать долг.

Мы обе знаем, что Абигейл я помогла, потому что люблю её — она моя драгоценная подруга… И всё же незнакомка в старомодной одежде склоняет голову:

— Услуга за услугу. Я помогу тебе.

…когда она поднимается на ноги, то облачена уже не в парчовое платье с узким корсетом, а в доспех.

Всё-таки Дагворты — рыцарский род, а не праздные вельможи, и так было всегда.

Путь ведёт дальше.

Он опасен и тёмен; есть развилки, на которых всякая дорога — ложная, и нужно вернуться назад. Однажды я чуть не попадаюсь: уже почти шагаю под осыпающуюся арку, когда вдруг одна из гаргулий оборачивается и качает головой.

У неё лицо Абени и жёлтые тоскливые глаза.

Благодарно киваю — и бегу прочь; к счастью, до цели уже недалеко.

Мэтью Рэндалл и впрямь на меня похож — за тем исключением, что лучше всего ему работается ночью, а сейчас, когда солнце клонится к закату, он едва-едва продирает наконец глаза. Увы, мир не может подстроиться под его нужды; ещё с утра пришлось пролистать целую гору документов, выискивая совпадения и пересечения в записях допросов, и сопоставить их с картой, и…

Почуяв чужое присутствие, Мэтью Рэндалл испуганно опускает уши — и поджимает хвост.

— А, — расслабляется он, узнав меня. — Это ты.

— Я, — соглашаюсь. — Нынче ночью будет охота. Пойдёшь со мной?

— А на кого охотимся?

Хвост качается в одну сторону, затем в другую; задумчиво, с азартом.

— На злого колдуна, — честно отвечаю я. — Мне нужна помощь.

— А взамен? — лукаво спрашивает он.

— А взамен, — отвечаю я ему в тон, — мы никому не расскажем про это.

И я прикладываю себе ладони к голове, изображая лисьи уши.

Он смеётся заливисто; шутка ему понравилась. Мэтью Рэндалл вообще любит шутки и игры…

Я знаю, что он придёт.

А время бежит куда быстрее, чем кажется. Вот солнце уже склонилось к горизонту, и оно уже не цвета кипящего металла, а цвета пылающих углей; вот удлинились тени. Но то в настоящем мире, а здесь… а здесь по-прежнему лишь клубящийся туман повсюду, сторожевые ниточки-паутинки, натянутые поперёк тайных троп, крысиные черепа под ногами — наступишь и очутишься в ловушке.

Я осторожна; нельзя спешить, даже если очень хочется.

Эллис и Мэдди — где-то там, в Бромли-который-наяву, в сумрачных переулках Смоки Халлоу. У них опасный путь, пожалуй, даже опаснее чем мой… Вглядываюсь в них так долго, что в какой-то момент мерещится рядом с ними призрачный силуэт девчонки, одетой как уличный мальчишка — драная рубаха, штаны на подтяжках, великоватое кепи. Девчонка кажется смутно знакомой, и, когда я присматриваюсь к ней, она вдруг оборачивается и прикладывает палец к губам.

Похоже, что у Эллиса есть своя надёжная защитница — у него и у Мэдди.

Мой же путь уводит дальше. Туда, где в отдалённой части города за высокой оградой скрывается… нет, не особняк даже, а, скорей, городское поместье. Старый, почернелый сад, где царит уже не осень, а словно бы ранняя бесснежная зима; огромный мрачный дом в глубине. Он весь пропитан ароматом бхаратских благовоний: сандал, жасмин, сухие травы, что-то смутно знакомое, смолистое. Ловушек Валха здесь нет; наверное, благовонный дым ему неприятен… А мне нравится — всегда нравился, с детства.

Дальше, быстрей — сквозь анфилады тёмных комнат, по извилистым галереям, похожим на лабиринт.

Рэйвен, маркиз Рокпорт, конечно, работает.

Он в кабинете. Окно выходит на сад, на переплетение чёрных ветвей. На столе горы бумаг; в одной из стопок замечаю те самые «книги», которые искал Ллойд… Маркиз перечитывает письмо — наверное, в последний раз перед тем как отправить. Уже готовы сургуч и печать. Когда я появляюсь, он вскидывает голову, точно услышав шум, оглядывает кабинет — сперва в очках с зелёными стёклами, затем поверх оправы, но меня не видит.

— Рада встрече — всегда, — улыбаюсь. — Но сейчас я пришла не к тебе.

…вокруг него, как обычно, тени; их очень много.

Даже странно, что раньше я этого не замечала; возможно, что просто и не хотела. Но теперь они нужны мне, его незримые спутники, те, кто следует за ним по пятам, потому что он может их увидеть… может выслушать даже, наверное.

Начинаю вглядываться — и тени обретают лица.

Женщина в коричневом капоре; старик, похожий на бродягу-оборванца; скучный молодой человек, светловолосый, с совершенно незапоминающимися чертами… Их много, этих теней. У меня есть план. Никогда не делала ничего подобного, но теперь всё кажется довольно очевидным. Так чувствуешь издали жар и понимаешь, что раскалённая плита обжигает; так ищешь укрытия, когда попадаешь под дождь.

— Вижу вас очень ясно, — говорю вслух, и тени, нет, мертвецы оборачиваются ко мне. — Как вас зовут?

И они отвечают — все разом, сбивчиво:

— …Барнабас Пайн, не успел, опоздал…

— …Камилла Хармон, предана, предана…

— …Оливер Стюарт, промолчал, промолчал.

У всех есть сожаления, которые держат их здесь. Я могу помочь, облегчить ношу — уже хотя бы тем, что слушаю и смотрю.

— …Джон Уилл Томпсон…

— …Элиза Перкинс…

— …Ховард О’Дрисколл…

Вздрагиваю, услышав знакомую фамилию, и затем понимаю, что он правда похож на Клару О’Дрисколл, бессменную экономку маркиза, самую верную его помощницу. Только он старше, и лицо у него злое… И всё же сожалеет даже он.

— Дитя, — говорит он и пытается ухватить меня за край одежды. С Ллойдом, в самый первый раз, было страшно; сейчас нет. — Нерождённое дитя… Моя вина, кровь на моих руках, о, Клара, Клара…

Он рассказывает свою историю — как и другие. Речь сбивчивая; часть не понять вовсе, если не знать, что случилось на самом деле. Однако я слушаю. А когда — спустя бесконечность — они умолкают, говорю:

— Пойдёмте со мной; помогите мне.

И они идут.

…в большом холле внизу встречаю Клару О’Дрисколл; к юбке у неё жмётся тень, такая маленькая, что её можно принять за кошку, если не приглядываться.

Я не приглядываюсь.

Теперь я не одна — у меня свита; так, кажется, и положено на охоте.

А между тем край солнца уже касается горизонта. Эллис и Мэдди — у лестницы, и собор святой Люсии нависает над ними сияющей громадой. На верхней ступени — старая монахиня с подсолнухом в руке, и она манит их рукой, указывая путь. Главное сейчас — чтобы их не заметил Валх, а значит, я должна привлечь всё внимание к себе.

Любым способом.

Наверное, мне полагается испугаться, оцепенеть. Но я ощущаю только странную лёгкость, нет, облегчение: ну наконец-то, сколько можно было ждать.

Впереди — туман, беспрестанно движущиеся серые клубы. К дому ведёт тропа, петляющая среди ловушек, и, пожалуй, я смогла бы пройти по ней незаметно, ускользнуть от Валха, как делала прежде. Да, могла бы… Но не стану.

Время страшиться, убегать и прятаться миновало.

В прошлый раз я попалась, потому что сама явилась прямиком в его западню, попала в место, которое подготовил он… но теперь мы в моём сне.

— Это всего лишь сон, — говорю я отчётливо и ясно.

И — сдёргиваю с города покров тумана одним резким движением, как скатерть со стола.

Солнце опускается за горизонт.

Край неба пылает, но света уже недостаточно. Тени глубокие, долгие, словно кто-то разлил чернила, и они текут, текут. Дует ветер с залива; флюгеры крутятся и натужно скрипят. Люди в окнах домов, люди на улицах, и в парках, и в пабах, и даже под землёй, где шумит метро, но они похожи на силуэты, на фигурки, вырезанные из бумаги. Собственно, так и есть — они отпечатки, оттиски из Бромли-который-наяву.

Но есть и те, кто здесь, со мной, во сне. И мои союзники… и враги.

Валх тоже здесь, и Абени рядом с ним — сейчас она выглядит как маленькая девочка, лет двенадцати, не больше. У неё коротковатое жёлтое платье, глаза широко распахнуты, а кудряшки-пружинки стоят дыбом.

Валх — высокий, седой, с лицом, похожим на посмертную маску — кладёт ей руку на плечо и говорит:

— Вот твоя добыча.

И Абени, как сомнамбула, шагает вперёд.

Она не говорит что-то выспренное или пафосное, вроде: «Победа будет за мной!» — или: «Твой сон принадлежит мне». Просто вынимает из волос длинную деревянную спицу и, отщипнув ниточку от сна, разматывает его, распускает, тут же другой рукой вывязывая узлы, сплетая что-то своё.

И сон меняется.

…мы посреди поля, макового поля; запах дурманит и пьянит; танцуют чашечки цветов, и лепестки сначала алые, потом пурпурные, наконец синие-синие.

…нет, вокруг море, бушующее море. Волны вздымаются до самого неба, ночь разрывают вспышки молний, пахнет водорослями и солью, и это отчего-то похоже на кровь. Намокает подол платья, и белые соляные разводы на рукавах, и брызги на лице, а под ногами — бездна, жадная, зовущая.

…нет, под ногами ничего — обрыв, пустота. Ещё можно извернуться, уцепиться за скалу, обламывая ногти до мяса, но тело непослушное, точно набитое ватой, как всегда бывает в кошмаре.

Я тоже сражаюсь, меняю сон.

…не маковое поле, а поле для крикета, и у меня бита в руках. Я замахиваюсь — и мяч из пробки, обтянутой кожей, летит Валху в лоб.

…не бушующее море, а каток, и я, проверив остроту коньков, отталкиваюсь и скольжу по льду, всё быстрее и быстрее, оставляя белые росчерки.

…не чёрная бездна под ногами, а ночное небо над головой. Звёзды мерцают, и пахнет мёдом, и лугом, и вдалеке видна дубовая роща, и там горят костры и слышны песни.

Я правда стараюсь, но за Абени мне не успеть — она опытнее, да и повидать ей пришлось больше, чем мне. Когда зелёный луг оборачивается вдруг гнилым болотом, и я проваливаюсь сразу по пояс, меня охватывает омерзение и какой-то первобытный ужас. На миг наступает замешательство, помутнение рассудка, а потом моей ноги там, в зеленоватой жиже, касается что-то.

Змея?!

Некоторые страхи сильнее разума. Ты сперва отдёргиваешь руку от огня — и только потом это осознаёшь. Так и я бьюсь, как птица, увязшая в смоле, неосознанно пытаясь избежать опасности. Меня парализует отвращением, а это плохо, это слабость; так можно забыть себя, забыть, что всё вокруг — лишь сон, и тогда…

Но в этот самый момент за спиной у Абени возникает светловолосый юноша в синих одеждах. В одной руке у него костяная курительная трубка, а другой, свободной, он закрывает Абени глаза, и потом выдыхает ей дым прямо в ухо.

Она замирает, очарованная.

И Сэран — а это именно он — шепчет мне:

— Иди.

Я вспоминаю: всё сон, нет никакого болота — и змей, конечно, тоже нет. Спокойно перевожу дыхание, позволяя себе погрузиться в топь… и проваливаюсь насквозь, обратно в город.

Валх там же, на том же месте. Кажется, он был уверен в победе, а потому никуда не спешил. Край неба почти угас — осталась тонкая-тонкая багровая полоса, как кровавая рана. Монахиня с подсолнухом стоит на ступенях храма, обернувшись к востоку; в подземельях спускаются всё ниже, оскальзываясь на камнях, Эллис и Мэдди. Она несёт лампу, держит её высоко над головой, он тащит сумку, в которой булькает бутыль с горючим, а за ними следует, приплясывая, мёртвая злая девочка в мальчишеской одежде. Лотта Марсден; теперь я её узнала, да. Она зло, убийца, демон… но Эллиса любит, и ей нравится упрямство и честность Мадлен. Мне чуть спокойнее знать, что у них есть защитница, но всё же… всё же Валх не должен их заметить.

И потому я смотрю на него, не отводя взгляда, и громко говорю:

— Иди ко мне!

Валх вздрагивает, но затем быстро проводит перед собой рукой, точно обрубая собственную тень невидимым ножом, и остаётся на месте. И тогда я оборачиваюсь к своей свите, к тем, кто пришёл со мной, и прошу:

— Приведите его ко мне.

…и тогда, кажется, впервые становится страшно ему.

Моя свита маленькая. До войска Ллойда мне далеко, да и не рыцари эти люди… Но они настойчивы — и рады, что у них есть цель, что их видят, слушают и просят о чём-то, совсем как живых.

Мертвецы устремляются к Валху — тени, силуэты, приливная волна.

Он отступает на шаг, на два, на три. Его хватают за одежду, тянут, рвут в клочья зелёный камзол. И я не теряю времени — иду к ним, быстрее и быстрее, потому что знаю: если сейчас схватить Валха и отдать ему приказ, глядя в глаза, он подчинится.

Даже могущественный колдун слабеет, когда он испуган.

Ах, если бы всё было так просто!

— Ты! — выкрикивает он и делает что-то, какой-то странный сложный жест…

И исчезает.

Мертвецы рвут на части куклу из ивовых прутьев — то, что осталось вместо него него, а затем приносят эти прутья ко мне и, счастливые, исчезают. На секунду я даже забываю о сражении, потому что посветлевшие, спокойные лица, обращённые ко мне, гораздо важнее. Но потом слышу грохот, гром — и, обернувшись, вижу задравшуюся к небу колоссальную волну из мусора, ошмётков, из грязи и разбитых камней, из костей, нечистот и ошмётков ткани. Всё самое отвратительное в Бромли, чёрная его суть…

…и оно уже захлёстывает мой дом.

— Нет! — выкрикиваю — и срываюсь с места. — Нет, нет, нет!

Меняю сон, подстраиваю его на бегу — и всё же не могу оказаться там мгновенно. А отвратительная грязная волна, которая накатывает на особняк, увы, не часть сна, это нечто иное, просто так я вижу это здесь.

Проклятие? Порча?

То, что ещё осталось от чар Лайзо, тёплый золотистый свет, вспыхивает в последний раз, отражая удар. Затем сияние угасает. А бурлящая мерзость отползает, как жирная змея, и готовится к атаке снова. Поднимается, раздувая клобук-капюшон…

Джул не появляется мистическим образом — он просто выходит на порог через парадную дверь, и этого достаточно.

Вспыхивает пламя.

О, это не добрый огонь в очаге, который помогает приготовить пищу, и не трепещущий огонёк свечи, разгоняющий мрак. Пожар; катастрофа; погибель. Зловещие багровые языки извиваются, гудят — и это всё Джул. Как же он страшен! Волосы у него стоят дыбом, глаза пылают, пальцы скрючены…

Не человек — исчадие бездны.

— Нет, — говорит он спокойно, глядя чёрную волну и протягивает руку. — Нельзя.

Пламя перекидывается на эту отвратительную черноту и сжирает, не оставляя даже пепла. Джул отряхивает ладони, как от налипшей грязи, и садится на порог.

Значит, врагу здесь больше не пройти.

Валх где-то рядом, совершенно точно рядом. Но его не видно. Прячется; тянет время, понимая, что если вернётся Абени, то сила снова будет на его стороне. Я изменяю сон, подсвечиваю его так и так; дома то становятся прозрачными, то обращаются в картонные фигурки, но Валха нет. А мне нужно найти его, нельзя позволить ему проснуться и понять, что Мэдди и Эллис спустились глубоко в пещеры и близки уже к цели.

Если он заметит, то всё пропало.

— Где же ты… — шепчу, разворачивая сон, как головоломку, и сворачивая вновь. — Где же ты…

— Там, — отвечают вдруг мне, и из-за куста бузины, сейчас уже полысевшего и весьма жалкого, выступает Мэтью Рэндалл. У него лисьи уши, лисий хвост и серый костюм в тонкую коричневую клетку. — Глазами, конечно, не углядеть, но слишком уж знакомо несёт мертвечиной из-под Эйвонского Горба.

Я оборачиваюсь к мосту — и действительно замечаю знакомый силуэт, размытый, как дым.

— Попался!

Мы с Мэтью переглядываемся; он подмигивает.

— Обычно по осени охотятся на лис, — говорит он заговорщически. — Неплохо, когда происходит наоборот!

Валх чувствует, что всё изменилось, что теперь он — добыча; срывается и бежит.

Ха!

Меня переполняет какое-то жгучее, выстраданное, почти злое торжество: теперь не я бегу, не я прячусь. Всё было не зря — каждый шаг через силу, каждый раз, когда я могла бы опустить руки, отчаяться и сдаться на милость судьбы — и не сдалась.

Валх бежит.

Но куда он денется? Ему ведь не отойти далеко от собственного гроба. И только остаётся, что петлять, подобно зайцу, и ждать, когда Абени освободится. Но пока Абени нет. Есть я — и это мой сон…

Будь тут леди Милдред, наверное, она бы раскурила трубку.

Я беру чашку кофе — белый фарфор, облако сливок, тонкий полынный привкус в каждом глотке — и неспешно иду по следам Валха.

Короткий путь разворачивается передо мной, словно катится впереди волшебный клубок.

Валх бежит, чтобы спрятаться в Смоки Халлоу, но туда ему ходу нет — там гипси устроили праздник, разожгли на улицах костры, и кипит в котлах пряное вино с яблоками, а Зельда кидает в огонь связки трав и приговаривает:

— Злу сюда хода нет… злу сюда хода нет…

Он пытается проскользнуть в парк, но старые дубы предают его — смыкают ветки, не дают пройти, и травинки режут, как острые ножи, а на опушке кружится и хохочет Финола Дилейни — Фэй О’Ши, и кричит:

— Тебе сюда хода нет! Хода нет!

И волосы у неё сияют ярче золота.

Он бежит прочь, а прямо из брусчатки тянутся призрачные руки, хватают его за штанины, дёргают, тянут. И женщина в рыцарском одеяниями с гербами Дагвортов заступает ему путь, наклоняя копьё: мол, попробуй-ка, подойди, если не трус.

Валх отшатывается, как от огня.

— Ты не можешь! — кричит он жутко, и голос его словно отдаётся внутри моей головы. — Ты вещь, ты плоть, и нет твоей воли ни сейчас, ни потом, никогда…

Это, верно, злые чары; голову словно окутывает туман, и я сбиваюсь с шага, и чашка трескается у меня в руках. Издалека, будто из другого мира, доносится вдруг восклицание Эллиса, торжествующее и полное облегчение:

— Ну-наконец-то! Глянь-ка, и впрямь нетленное тело. Спички целы?

Мэдди отвечает ему что-то… и Валх это слышит.

— Что?.. — он оборачивается недоверчиво. — Как?.. Нет!

В голове у меня всё ещё туман; я понимаю, что надо что-то сделать, отвлечь его хотя бы на полминуты — и не могу. Слышу, как вскрикивает Мэдди, как изрыгает ругательство Эллис, как наяву вижу расползающиеся в своде трещины…

И в это время разом со всех сторон вдруг начинают звенеть колокола. В храме святого Игнатия; близ приюта, которому покровительствует святой Кир; в соборе святой Люсии тоже.

Валх падает, зажимая уши.

Где-то очень глубоко, очень далеко, Эллис говорит:

— Давай.

И вспыхивает спичка.

Валх снова вскакивает и бежит — вслепую, наугад. Рушится город, распадается, словно карточный домик — декорация, ненужная уже. И среди этого исчезающего мира, зыбкого сна, мы гоним Валха, как зайца.

Мы — это мы все.

А потом навстречу выходит смерть — я точно знаю, что это смерть — и она выглядит в точности, как Дженнет Блэк.

— Спасибо, леди, — говорит она без улыбки. — Давненько я его жду.

Одно прикосновение — и Валх замирает, как механическая кукла, у которой кончился завод. Смерть в облике Дженнет Блэк берёт его за руку, ласково, точно успокаивая, и ведёт за собой. Всё размывается и дрожит… И в последний момент, когда ещё видно хоть что-то, она оборачивается ко мне и говорит:

— Мы ещё встретимся. Но я не буду ждать.

Наверное, это самое обнадёживающее, что она может мне сказать.

— Славная вышла охота, — ухмыляется Мэтью Рэндалл и отступает.

Златовласая дочь ши взмахивает рукой и скрывается под сенью ветвей. Призрак замка Дэлингридж уходит, волоча по земле копьё; борозды остаются на брусчатке и завтра, верно, прохожие будут гадать, откуда они взялись. Сэран делает шаг в картину. Джул возвращается в дом и закрывает за собой дверь.

Я ощущаю необыкновенную лёгкость — и взмываю в небо.

…вижу, как Эллис и Мадлен, чумазые и закопчённые, выбираются наконец из подземелий, целуются под светлеющим небом и смеются, а монахиня с подсолнухом смотрит на них и улыбается.

…вижу, как Абени — о, Небеса, как же постарела она разом, словно бы на двести лет! — обессилено опускается на землю, и жёлтая парча её платья истлевает, тело иссыхает и обращается в прах, и только шёпот остаётся: «Наконец-то…»

Я поднимаюсь выше — и там, под самым куполом неба, когда вся земля открывается мне, вижу наконец то, что искала.

Того, кого искала.

Он далеко, на той стороне пролива; какая-то бедная деревушка, безвестная, где даже дорог-то толком нет… И, тем не менее, дом на окраине, кажется, принадлежит аптекарю или врачу. Пахнет карболкой; очень свежо — окно распахнуто настежь. У дальней стены постель, а там…

Там человек, да. Он сильно обожжён; с одной стороны волосы обгорели настолько, что висок кажется выбритым. Человек укрыт простынёй, но она сползла, и видно перебинтованную грудь и плечо.

А потом ресницы вздрагивают, приподнимаются…

— Виржиния, — выдыхает он. — Ты здесь.

Даже это требует слишком много сил; глаза у него закатываются, и дыхание становится неровным, но это уже больше не пугает.

Лайзо жив. Теперь я знаю точно, а значит, буду ждать, сколько понадобится.

Я дождусь.

Наутро… Наутро всё было как обычно — за исключением некоторых деталей, разумеется.

Не верилось даже, что самое страшное позади.

Эллис и Мадлен вернулись только к полудню, и от них несло гарью, несмотря на то что каждый принял ванну по меньшей мере дважды. Рассказ о скитаниях в подземельях изобиловал леденящими душу деталями: то призрачная рука появится и укажет на нужный поворот, то крышка гроба отъедет сама… Я внимательно слушала, охая и всплёскивая ладонями в нужных местах — и лишь в одном месте не удержалась и спросила с замиранием сердца:

— Как… как он выглядел?

Эллис сразу поскучнел и отвернулся. А Мэдди улыбнулась широко — и твёрдо ответила:

— Как мертвец!

Расспрашивать подробней я не решилась.

Остальные же вели себя как ни в чём не бывало. Джул о ночном сражении не упомянул ни разу и сделался почти прежним, почти похожим на человека, и только иногда краем глаза можно было заметить багровые языки пламени. Клэр жаловался, что не спал из-за меня всю ночь, но вообще-то он уснул под утро, прямо с книжкой, и, похоже, немного смущался этого. Дети не заметили ничего. Кроме Лиама — тот придумал большой завиральный сон, но, похоже, всё-таки увидел что-то, некие отголоски. Он добавил, завершая рассказ:

— А та жуть, которая мамкой прикинулась, больше не приходила! Видать, испугалась. Ну и поделом ей!

И впрямь, кошмарные сны с тех пор нас больше не беспокоили.

Радость омрачали только мысли об Абени, которая так и не получила возможность прожить счастливую жизнь, когда исчез её мучитель… Впрочем, она хотя бы обрела наконец свободу.

В городе тоже было спокойно. О ночном налёте дирижаблей, к счастью, неудачном, ещё некоторое время говорили, даже писали о том, что «Бромли необходимо оборудовать средствами авиационной защиты», что бы это ни значило. Но постепенно разговоры утихли…

…пока недели через три, ближе к концу ноября, не вышла ошеломляющая статья:

… ноября … года

«Бромлинские сплетни»

ГЕРОЯ СПАСЛИ РЫБАКИ,

или лодка, направленная Небесами

Часто ли мы вспоминаем о судьбе? Часто ли торжествует правда? Увы, слишком редко, но иногда сама жизнь напоминает о том, что Благие Дела непременно будут вознаграждены.

Итак, не буду томить вас ожиданием: жив таинственный герой, который, как ранее считалось, пожертвовал своей жизнью, дабы сбить Смертоносную Триаду алманских дирижаблей, атаковавших наш славный Бромли. Как удалось его найти? Позвольте вашему Покорному Слуге поделиться этой удивительной историей, в своём благородстве воистину вдохновлённой Небесами.

Когда догорали в пламени Бездны осколки дирижаблей и занимался рассвет…

И так далее в таком же выспренном духе.

Подписана статья была именем «Воодушевлённой общественности», и этот цветастый слог, столь любимый публикой, я узнала сразу.

— Мне пришлось вернуть одного агента из Алмании, потому что он нужнее здесь, — не стал отпираться маркиз Рокпорт, когда явился ко мне в кофейню — и принёс, к слову, ещё один экземпляр газеты со злополучной статьёй. — И, как видите, я не ошибся. Героя, который спас Бромли от бомб, снова обсуждают.

— Значит, снова Фаулер, — подытожила я, пригубив кофе.

— Он полезен, — усмехнулся маркиз. — И ожидайте ещё несколько статей в течение месяца или двух — нам надо закрепить успех.

…Когда он доставал из кармана свои цветные очки, перед тем как уйти, то на пол выпал вышитый платок — крошечные пузатые осы и аккуратные яблоневые лепестки.

Фаулер, похоже, так счастлив был вернуться на родину, что опубликовал не три или четыре статьи, как обещал маркиз, а дюжину.

Дюжину!

Сперва — интервью с «таинственным героем», в котором тот поведал наконец, как сумел сразить дирижабли; судя по репликам, которые Лайзо бы не произнёс никогда в жизни, интервью было выдумано от начала до конца. Затем появилась статья, описывающая тягости жизни в Смоки Халлоу, «которые, однако, не сломили врождённого благородства». Третья заняла два разворота и описывала тот случай с ядовитым газом на поле боя — и роль Лайзо во всём этом…

Тогда же, к слову, впервые было упомянуто его имя.

Маркиз только посмеивался, когда я при каждой встрече возмущённо зачитывала эти лживые — хотя и льстивые — произведения журналистского жанра, порождения, так сказать, больной фантазии.

— Смиритесь, Виржиния, — посоветовал он в конце концов. — Позвольте создавать репутацию тем, кто разбирается с этим.

— Фаулеру?

— Мне, — усмехнулся он, глянув поверх синих стёклышек. — И ещё. Вы можете сколько угодно говорить, что стиль публикаций вам претит, но когда вы читаете их вслух, то каждый раз улыбаетесь.

Я смутилась и отвернулась к окну; падал снег — крупные хлопья, похожие на лепестки вишни.

— Мне просто не терпится уже узнать, когда… когда Лайзо наконец вернётся.

— Когда придёт время, — ответил маркиз, поднимаясь. — Но если хотите совет… Традиционный бал на Сошествие, разумеется, отменят, но к весне рекомендую вам обновить гардероб — так, чтобы можно было показаться, скажем, на торжественном мероприятии в присутствии Его Величества.

— А что будет весной? — взволнованно спросила я, поднимаясь тоже, едва не опрокинула столик — хорошо ещё, что свидетелей этого позора не было, потому что маркиз предпочитал навещать «Старое гнездо» по утрам, до открытия.

Он обернулся на пороге, надевая цилиндр:

— Будет мир, Виржиния. По крайней мере, я очень рассчитываю на это.

Конечно, я знала, что маркиз Рокпорт — не тот человек, который станет бросать слова на ветер и манить надеждой там, где лучше стоило бы смириться с потерей. И всё же когда вокруг стали говорить о «добрых знака», а в газетах начали появляться тут и там упоминания о делегациях, переговорах и обмене посланиями, то город изменился — и изменились мы сами.

Так, словно раньше над всеми нами висела тяжёлая чёрная скала, и вдруг она обратилась в туман, а туман развеялся на ветру.

Бал-маскарад на Сошествие и впрямь отменили, впервые за много-много лет. Деньги, которые казначейство подготовило для пышного празднования, Его Величество распорядился направить для помощи пострадавшим на фронте. И, конечно, злые языки тут же зашептались о том, что это якобы делается напоказ, чтобы смягчить недовольство простого народа, который-то один и страдал из-за войны, не то что знать… Но таких голосов было немного. А когда леди Виолетта — её продолжали звать «Рыжей Герцогиней», хотя теперь она была уже королевой — лично отправилась в госпиталь, чтобы наравне с сёстрами милосердия делать перевязки, обрабатывать раны и кормить больных, то недобрые пересуды почти исчезли.

Что же до меня, то я делала то же, что и всегда. Фабрика, аренда, «Старое гнездо», а с недавних пор ещё и организация народной больницы вместо лекарского пункта при фабрике… В салонах и на званых вечерах почти не бывала. Но впервые за долгие годы у меня появилось время на какие-то простые, но тем и удивительные повседневные радости.

Читать книгу, просто потому что понравилось название, а у автора милое имя.

Гулять по улицам, занесённым снегом, кутаясь в меховое пальто.

Подолгу разговаривать с Клэром; видеться с подругами и узнавать, что Глэдис, вдохновившись примером ширманки-профессорши, мисс Кэролайн Смит, пишет научную работу о живописи минувшего десятилетия; что Эмбер проводит много времени с дочерью и ничуть не жалеет о том, что не выходит в свет; что Абигейл гордится сыновьями, хотя и волнуется за них — а ещё что оба Дагвортских Близнеца влюбились в одну и ту же леди.

Я даже начала одновременно учить романский и вспоминать алманский под руководством Паолы — просто так, для развлечения, потому что мне нравилось, как звучали слова…

Поэзию, впрочем, я так и не полюбила — несмотря на все усилия миссис Скаровски.

Иногда во сне накатывала вдруг тревога, возникала зыбкая, но пугающая тень… Однако случалось это всё реже и реже.

Постепенно я привыкла к тому, что Валх и впрямь исчез навсегда.

В начале февраля неожиданно потеплело, резко и сильно; набухли почки на деревьях, а кое-где — например, на живучей бузине — даже развернулись листья. Проклюнулась трава; в саду под моими окнами распустились лесные фиалки, менее ароматные, чем эмильские, но зато более живучие… почти бессмертные.

Седьмого февраля — помню это очень чётко — Бромли загудел, как улей. Новости выкрикивали мальчишки-газетчики на перекрёстках и площадях; новостями делились прохожие; новости передавали из уст в уста.

Война закончилась.

Алмания подписала мир с государствами-участниками Коалиции — с Марсовией, Романией и Аксонией.

Празднования — стихийные, народные — длились неделю. Всеобщее настроение захватило и меня: хоть я и не могла открыть двери «Старого гнезда» для всех желающих, ибо внутри было недостаточно места, но зато приказала раздавать на улице сладости и кофе в бумажных стаканчиках. Эллис был в восторге: колонское изобретение заинтересовало его давно, а теперь он и вовсе уверился, что за «уличным кофе» — будущее, и подбивал меня открыть в Бромли несколько кофеен попроще, где можно просто взять бумажный стакан и пойти.

— А потом мы наводним вашим кофе всю Аксонию! — весело строил он планы. — Да что там, весь мир! И начнём с Колони.

— Отчего не с Романии?

— О, ну Лайзо рассказывал, что там свои кофейные традиции…

В этот момент я поникла, а Эллис умолк. Пожалуй, что для полного счастья не хватало только одного… одного человека, а он, словно в насмешку, не спешил возвращаться. И даже не показывался в снах, точно прятался.

«Может, он меня разлюбил? — мелькало иногда в голове. — Встретил там где-нибудь прекрасную романку, которая делила с ним радости и горести битвы…»

Но длилось такое, по счастью, недолго. И для меня это был знак: пожалуй, следует отложить очередной любовный роман и взять детектив — а лучше свод законов Аксонской Империи в девяти томах.

…а спустя две недели после объявления мира в кофейню заглянул маркиз Рокпорт и без лишних предисловий передал мне два приглашения в королевский дворец.

— У вас две недели на подготовку, — добавил он, хотя это было без надобности: дату в приглашение, разумеется, вписали. — Второе приглашение пустое. Вы можете отдать его, разумеется, кому угодно, однако я рекомендовал бы кого-то из семейства Маноле… Ведь справедливо, чтобы и мать героя, несмотря на скромное происхождение, так же присутствовала на награждении, верно?

У меня перехватило дыхание.

— Лайзо… Лайзо будет там?

— В числе прочих, — усмехнулся маркиз. И добавил, глядя в сторону: — Никогда не думал об этом, но человека очень красит любовь.

— Вы сейчас обо мне?

— О, вы всегда обворожительны, — уверил меня он. И добавил как будто бы шутя: — Но и я, кажется, в последние дни выгляжу лучше обычного.

Переспрашивать и уточнять я, во имя сохранения собственного рассудка, не стала.

Когда первое волнение улеглось, и буквы перестали плясать перед глазами, я снова перечитала приглашение. Но было на удивление лаконичным, без вензелей, украшенной лишь лентой в цветах аксонского флага… Приглашали меня не на бал и не на торжественный приём; называлось это скромно — «Чествование героев». На отдельной карточке значились рекомендации: предпочтительные цвета для платья, просьба отказаться от диадемы или драгоценного венца и всё прочее в том же духе.

В одном приглашении значилось моё имя.

В другое… в другое я вписала имя Зельды Маноле.

Сказать, что она была ошарашена — значит, сильно преуменьшить.

— Да как же я-то… — растерянно повторяла она. — С моей-то разбойной рожей…

Дело было, разумеется, в кофейне. Поразмыслив, я вручила Зельде приглашение на глазах у изумлённых гостей, чтобы она не вздумала выбранить меня или наотрез отказаться… Надо сказать, после череды статей в «Бромлинских сплетнях» и не только многие подозревали, что у эксцентричной гадалки из Смоки Халлоу и у героя, обожаемого всей страной, неспроста одна фамилия. Но так как подробности биографии Лайзо, по счастью, Фаулер так и не раскрыл, я помалкивала — и Зельда тоже, хотя, как рассказывал Эллис, в трущобах она сделалась настоящей знаменитостью.

Но теперь, когда под восхищёнными взглядами явилось приглашение из дворца, не догадался бы только глупец.

— Дорогая, вы к себе строги, — со слезами на глазах произнесла миссис Скаровски, взяв Зельду за руки. — У вас чудесное, одухотворённое лицо, отмеченное печатью многих знаний!

— Королевский дворец — не какое-то священное место, чтоб перед ним благоговеть, лично я там бывал бессчётное множество раз, — ободрил её Луи ла Рон. — И, по моему личному мнению, здешнее общество куда изысканнее!

— Но там же все разряженные, как павлины, платья из золота и парчи, — Зельда беспомощно оглянулась. — Ей-ей, мне такое и взять-то неоткуда…

— Наденьте чёрное! — подала голос Дженнет Блэк, которая, как всегда, возникла из ниоткуда. И подмигнула мне, прежде чем снова повернуться к Зельде: — Чёрное уместно везде и всегда. Чёрный — это цвет жизни?

— Не смерти? — усомнилась миссис Скаровски.

— Жизни, — уверенно ответила Дженнет Блэк. — И белый, и красный, и зелёный. И все другие цвета!

Тут же начался один из тех глупых, но увлекательных споров, ради которых, пожалуй, и стоит выходить в общество. А Зельда всё с тем же потерянным выражением лица обернулась и несмело взяла меня за рукав:

— Но и правда, что делать-то?

Пожалуй, прежде я бы засыпала бы её советами, как одеться и как вести себя, чтоб быть принятой в обществе и сойти за свою. Но теперь сказала просто:

— Будьте собой. Не пытайтесь сойти за кого-то другого… И, кроме того, разве это важно? Ведь Лайзо будет там, а остальное — мелочи, не стоящие и секунды внимания.

Наверное, это были правильные слова, потому что Зельда немного успокоилась. Но к швее, к модистке и так далее, конечно, я её отвела — что ни говори, а новая красивая одежда и, тем более, удобные башмаки изрядно добавляют уверенности.

Дни до назначенной даты пролетели быстро, как один.

Мне новое платье было не нужно. Гардероб к весне обычно начинали обновлять ещё зимой, и потому нашлось несколько нарядов, подходящих к случаю, и без визита к швее. Я выбрала зелёное платье из очень тонкого сияющего бархата, сверху скроенное так, что оно немного напоминало мундир. Лиф расшили серебряной нитью — перышки, дым; вышивка была видна не всегда, а только при движении — отблеск, отсвет, сон… Нижнюю часть платья, проглядывающую из-под верхнего слоя, сделали белой. Из украшений я надела только бабушкино кольцо с розой.

А к корсажу вместо броши приколола фиалки.

Всю дорогу до дворца Зельда предрекала мрачно, что-де погонят её, даже на приглашение не взглянут.

Не прогнали.

Во-первых, нас сопровождал Мэтью Рэндалл, без сомнений, по повелению маркиза. Во-вторых, стоило показать приглашения, как откуда-то сбоку выскочил мужчина с повадками лакея — хотя лакеем он определённо не был — и лично проводил нас в зал.

На самом деле, вопреки всем опасениям Зельда выглядела тут… уместно. Она в итоге послушала моего совета. Мы сшили для неё то же, что обычно носили женщины гипси в Смоки Халлоу, может, немного поскромнее и из лучших тканей: многослойные юбки и блузу с широкими рукавами. Да, и шаль! Шаль она надела ту, которую я ей подарила её осенью.

Яркие, насыщенные оттенки красного вместе с чёрным, белым и золотым шли Зельде необычайно.

— Прошу сюда, мэм, — обратился сопровождающий к ней, и она польщённо зарделась, пробормотав, что от «мэмов до ледей недалеко».

Перед тем как ретироваться, сопровождающий указал нам на места, которые следовало занять. Даже на мой вкус, слишком близко к Его Величеству — а уж Зельда и вовсе растеряла привычную бойкость, скандальность и сгорбилась, точно пытаясь выглядеть меньше.

— Всё будет хорошо, — шепнула я и, нащупав её руку, сжала. — Зато мы скоро увидим Лайзо.

— Ежели он вернулся, так мог бы хоть матери-то весточку отослать, а то и заглянуть, — буркнула она. — Ишь, высоко вознёсся.

— Уверена, что дело не в этом… Тсс.

Церемония началась. А мне запоздало пришла в голову мысль, которую я до сих пор упорно гнала: что, если Лайзо избегает меня, потому что сильно пострадал? Вдруг у него ужасные шрамы от ожогов, или нет одного глаза, или…

«Неважно, — оборвала я сама себя. — Его бы это не остановило».

Но глупый, неуместный страх никуда не делся.

Зал — огромный, почти как тот, где проходил обычно маскарад — был заполнен почти на треть. Чаще всего мелькали военные мундиры. Но пришло и множество других гостей, разных сословий и достатка. В углу ожидал знака от распорядителя оркестр… и вот прозвучали фанфары, коротко и бодро, высокие боковые двери с позолотой распахнулись, и вошёл Его Величество Вильгельм Второй — такой же высокий, каким я его помнила; смуглый, в точности как прабабка, романская принцесса Исабель, с умными и спокойными тёмными глазами. Виолетта Альбийская смотрелась рядом с ним особенно нежной и хрупкой — с её-то рыжими волосами и бледной кожей.

— А вы-то вдвоём покрасивше будете, — шепнула вдруг Зельда, ущипнув меня в бок.

Я с трудом удержалась от смешка.

Перед тем как занять место, Его Величество произнёс речь — о храбрости и стойкости перед лицом трудностей и потерь, о родной земле, о том, как важно бывает выступить в защиту уязвимости, чтобы не допустить трагедии, о величии Аксонии и общей беде, сплотившей страну… Стыдно признаться, но я не слушала, потому что заметила, что с противоположной стороны зала приоткрылась дверь, кто-то выглянул — и потом скрылся снова.

«А если Лайзо там?»

Сердце бешено заколотилось.

Видно отсюда, конечно, ничего не было, но я ничего не могла с собой поделать — смотрела и смотрела, не пытаясь уже даже скрыть волнение.

— Благодарю вас за вашу смелость и проявленное благородство в год тяжёлых испытаний — и за то, что вы согласились сегодня разделить со мной радость от того, что война окончена, Алмания отброшена к своим границам и более никому не угрожает. Но победы бы не случилось, если бы её не выковали своими руками люди, для которых честь, достоинство и отвага — не пустые слова, — заключил наконец Его Величество. — Те, кто погиб, заслуживают вечной памяти и славы, на земле и на Небесах… А тем, кто сумел вернуться на родину, я рад воздать почести, которых они заслуживают.

Кажется, это был сигнал, потому что снова заиграли фанфары и в зал вошёл первый из героев, о которых говорил Его Величество. Увы, это оказался не Лайзо… и следующим стал тоже не он. С каждым разом, с каждым произнесённым именем волнение у меня нарастало, пока весь мир вокруг не заволокло зыбкое марево, а уши не заложило от звона. Наверное, поэтому я не сразу осознала, что происходит, когда дверь распахнулась снова, и Зельда сжала мою руку так крепко, что кости едва не хрупнули.

— Он… — выдохнула Зельда почти беззвучно. — Он, родименький, живёхонький!..

А ведь это и вправду был он.

Лайзо.

После той чудовищной катастрофы миновало уже четыре месяца; он всё ещё заметно хромал. Волосы отросли, но неравномерно, и с одной стороны были чуть длинней, чем с другой. Слева лицо покрывали тонкие шрамы, похожие на первый осенний лёд — от середины щеки до виска, и дальше к шее… Но это всё не имело значения.

Он был жив; он вернулся… и он улыбался.

— …лейтенант Лайзо Маноле! — грянуло, кажется, прямо у меня над ухом, стоило утихнуть фанфарам.

Я вглядывалась в него до боли. Замечала некоторую скованность в движениях, чересчур блестящие глаза; и серый мундир с золотыми нашивками — неужели «Осы»?

А между тем Его Величество Вильгельм Второй уже взял с бархатной подушки орден и начал говорить. Я слышала едва ли половину, хотя дурнота уже начала отступать и пол почти перестал крениться, подобно палубе тонущего корабля.

— …а также за смелость, проявленную перед лицом смерти, за самоотверженное служение Аксонии и усилия, приложенные для того, чтобы мир наступил; в благодарность за тысячи спасённых жизней здесь, в Бромли, и на фронте; за особые заслуги в разоблачении бесчеловечных намерений противника; за доблесть, послужившую всем нам примером… — Его Величество сделал паузу, и затем продолжил: — …Награждается орденом святого Игнатия первой степени, а также титулом баронета: отныне к нему надлежит обращаться «сэр Лайзо Маноле».

«Сэр Лайзо Маноле, — пронеслось у меня в голове. — Первый баронет Маноле… Неплохо звучит!»

Зельда же, кажется, была как никогда близка к тому, чтобы лишиться чувств.

Повинуясь знаку, Лайзо поднялся на несколько ступеней, и Его Величество прикрепил орден к его мундиру. Снова грянули фанфары; все зааплодировали… И тут я заметила, как король обменивается с кем-то взглядом в толпе и кивает.

«Дядя Рэйвен? — не поверила я своим глазам, когда проследила направление взгляда. — Что это значит?»

Но времени на размышления мне никто не дал.

— Это была государственная часть, — улыбнулся Его Величество, на удивление тепло, почти вразрез с этикетом. — Но я хотел бы выразить благодарность и лично. Не думаю, что многие отважились бы сделать то, что сделали вы, потому что прежде такого не делал никто! Если я могу что-то сделать для вас, то говорите сейчас, лейтенант Маноле… сэр Лайзо Маноле.

Лайзо помедлил только секунду — и уверенно произнёс, словно тысячу раз отрепетировал эти слова:

— Вы, Ваше Величество, назвали меня смелым человеком… Но, покидая Бромли почти год назад, я… струсил. Струсил и не открыл должным образом своего сердца той, которую люблю, люблю безнадёжно и давно, — он умолк ненадолго, опуская взгляд, и в зале зашептались. В толпе я заметила Фаулера; прислонившись к колонне, он сосредоточенно вписывал что-то в блокнот. — И, боюсь, если я не скажу это сейчас, то не смогу уже никогда. Та, кого я люблю всем сердцем, сейчас здесь. Вы ведь позволите мне?..

Его Величество быстро и почти незаметно взглянул отчего-то на супругу, Виолетту Альбийскую, и затем кивнул:

— Дозволяю.

И стало очень тихо.

А потом Лайзо обернулся, безошибочно находя меня взглядом в толпе, и позвал:

— Леди Виржиния.

Неосознанно я выпрямилась. А толпа раздалась в стороны, как море по слову Небес в Писании, и Лайзо сделал ко мне шаг, другой, третий… пока не очутился рядом и не опустился на одно колено.

Меня охватила дрожь; он был здесь, со мной, снова, взаправду.

— Я обещал, что вернусь, — произнёс Лайзо, точно подслушав мои мысли. — Хотя дорога была длинной… Одно неизменно: я люблю тебя так, как не любил никого и никогда. И не было дня, чтобы я не думал о тебе. Даже в небе; даже когда небеса рушились на землю. Я люблю тебя. Я хочу быть рядом с тобой всегда, так долго, как это возможно. Ты делаешь меня сильнее; ты сделала меня тем, кем я стал. Всё, что у меня есть, это лишь моё сердце, и оно пылает огнём. Я вручаю его тебе, и… ты выйдешь за меня?

Пока он говорил, меня бросало то в жар, то в холод. Зал расплывался, как во сне… А когда Лайзо замолчал, то я осознала, что все смотрят на нас, все ждут моего ответа — и что я правда могу сказать «да».

И никто не посмеет нас осудить, ныне и впредь.

А если и посмеет…

Право, мне всё равно.

— Да, — ответила я громко и ясно, чтобы ни один человек не усомнился в том, слышит. — Я выйду за тебя.

А Лайзо посмотрел на меня вниз бесстыжими зелёными глазами — как дубовый лист на просвет — и спросил:

— Прямо сейчас?

Что тут началось!

Все заговорили, загомонили. Кто-то даже упал в обморок! Пользуясь случаем, я наклонилась и шепнула серьёзно:

— Если мы сейчас поженимся, это будут самые поспешные помолвка и свадьба в истории Аксонии.

И Лайзо плутовски улыбнулся:

— Ты так говоришь, словно это плохо. Недостатки-то будут?

Трубы взвизгнули резко и настырно, и собравшиеся постепенно умолкли. Мы с Лайзо молчали тоже — и глядели на Его Величество, который, кажется, был несколько удивлён, хотя и позабавлен тоже… И вдруг кто-то произнёс:

— Ну, если дело только в свадьбе, то поженить их могу и я!

Говорил обыкновенный на вид мужчина. Странного в нём было лишь одно — он стоял в двух шагах от королевской четы, но когда он там очутился, я не заметила. Высокий, худощавый, в потёртом зелёном сюртуке и в потешной шляпе с двумя висячими перьями; в обычной одежде, даже не в священническом облачении…

Я недоверчиво моргнула.

Вероятно, обычный сюртук мне померещился, потому что сейчас на нём были чёрные священнические одежды с зелёной каймой. Да и выглядел он подозрительно знакомым…

— Откуда… — моргнул было Его Величество, а потом взгляд у него странно затуманился, и выражение лица смягчилось. — Очень благоразумная идея.

— Там, сбоку, дверка, за дверкой — галерея, а за нею сад, и в саду беседка, — добавил незнакомец… или всё-таки старый приятель? — В зале-то женить несподручно, а вот там — красота и благодать!

Дальше всё происходило даже быстрее, чем я успевала осознать.

Незнакомый священник потянул нас в сад, а за нами последовала большая часть гостей. Церемония награждения героев, боюсь, была бесповоротно нарушена, но разве кто-то об этом думал! Снаружи светило яркое солнце; зеленела молодая трава, и ветви были в тонких, нежных, бархатистых листочках. Кое-где цвели яблони и по ветру летели розовые лепестки, благоуханные, прохладные, шелковистые. По пути мне сунули в руки несколько подсолнухов, видимо, вместо букета невесты, а потом все мы, включая Его Величество с супругой, очутились у беседки.

Лайзо взял меня за руку; взгляд у него был лукавый.

Священник подманил нас поближе, а затем водрузил на постамент неизвестно откуда взявшееся писание и кашлянул, привлекая внимание.

— Ну, здесь, конечно, многое написано, но суть обряда не в словах, — произнёс он неожиданно серьёзно. И глянул исподлобья; глаза у него были чуть раскосые и зелёные, в цвет священнической ленты. — Я к вам давно присматриваюсь и всё, что надо, увидел. Однако мне полагается кое-что спросить и услышать ясный ответ: желаете ли вы добровольно и искренне сочетаться узами брака?

— Да, — сказал Лайзо.

— Да, — кивнула я.

— А то ж со стороны не видно, — улыбнулся священник. — Будете ли вы верны друг другу в здравии и в болезни, в горестях и в радостях?

— Да, — произнесла я.

— Да, — ответил Лайзо.

— Если Небеса пошлют вам детей, воспитаете вы их в любви и благочестии? — спросил священник снова. И тихонько добавил: — Ну, насколько это возможно, учитывая упрямство невесты и твердолобость жениха, кои, без сомнений, детям передадутся в полной мере.

И снова мы ответили «да».

Признаться, я не совсем верила, что всё происходит наяву. Что он здесь; что он правда смотрит на меня сейчас и держит за руки…

— …я, Лайзо Маноле, беру в жёны Виржинию-Энн Эверсан и Валтер, клянусь любить её вечно, в здравии и болезни, и провести с ней всю жизнь…

— …я, Виржиния-Энн Эверсан и Валтер, беру в мужья Лайзо Маноле, клянусь любить его вечно, в болезни и в здравии, и провести с ним всю жизнь…

— Ну, что соединили Небеса, того человеку не разорвать, — заключил священник. И шепнул, подмигнув Лайзо: — Надеюсь, что кольцо у тебя есть.

Кольцо у него, конечно, было — тонкий изящный ободок, который он надел мне на палец; я же, поколебавшись, сняла бабушкино кольцо с розой — мне оно всегда было немного великовато, а на Лайзо село как влитое, хотя и смотрелось немного странно.

Впрочем, у него были очень изящные руки.

— Объявляю вас мужем и женой! — сказал священник торжественно. — Можете скрепить брак поцелуем. Я же пойду, пожалуй, пока мои детки не натворили чего… Приют-то не казённый, жаль, если по брёвнышку разнесут… Да и нехорошо отлучаться мне оттуда надолго…

Он, кажется, говорил что-то ещё, но я не услышала, потому что Лайзо меня и правда поцеловал.

Нам хлопали; я бросила куда-то свадебные подсолнухи; нас поздравил сам король, и Виолетта Альбийская, растроганная до слёз, и ещё много-много людей, даже отдалённо незнакомых. Подошёл к нам и маркиз. Меня погладил по голове, как дитя, а Лайзо ободряюще хлопнул по плечу.

Цвели яблони; было тепло; воздух благоухал весной.

А потом в самой глубине сада я увидела маму. Она стояла рука об руку с отцом и смотрела на меня, а когда почувствовала взгляд — махнула издалека. Я ответила тем же — и отвернулась.

Пока нам ещё, к счастью, не по пути.

Я знала, что у нас всё будет хорошо. Что мы с Лайзо проживём — вместе — долгую жизнь. Что через месяц будет свадьба у Эллиса и Мэдди, и он будет сердиться, что мы его опередили; что к осени Паола сделает предложение маркизу Рокпорту — да-да, именно так! — и он ответит согласием. Что Лиам станет всё-таки сыщиком, хотя и не таким, как себе воображал, а дядя Клэр отправится в кругосветное путешествие.

Что зима будет сменяться весной — всегда.

И что кофе я уже, пожалуй, не разлюблю.

…всё это похоже на сон.

И одновременно — вполне реально.

Комната чем-то похожа на мою. Тут под ногами — мягкий ворс альравского ковра, по которому так приятно ходить босиком; у окна — кресло-качалка; стены утопают в дыму, как и пейзаж за окном, но, если присмотреться, можно различить снаружи диковинные башни из зеркал и стекла.

В моё время такого, конечно, не было.

А на полу — посреди комнаты — сидит девчонка и ревёт в голос, разбросав вокруг изрисованные листы.

Ей, пожалуй, с виду лет пятнадцать. Она миловидная; у неё мой овал лица, короткие волосы цвета кофе — и ярко-зелёные колдовские глаза. Вместо платья — узкие штаны из грубой ткани и чёрная сорочка с коротким рукавом, расписанная молниями и черепами.

…Милдред Виктория-Энн, будущая графиня Эверсан и Валтер.

Сильная девочка, о, я это вижу, пусть ей и кажется сейчас, что земля уходит из-под ног.

Делаю шаг вперёд — маленький, чтобы остаться там, где я есть, но одновременно очутиться и там, где она. Мои юбки шуршат; в руках чашка из белого фарфора, чёрный кофе, нежное облако сливок. Я сажусь в кресло так, чтобы на фоне окна предстать призраком, тенью, силуэтом.

Кресло скрипит; девчонка оборачивается — настороженно и в то же время с затаённой надеждой.

Улыбаюсь.

— Милая Милли, — говорю я ей. — Не стоит бояться перемен.

END