Начиная этот роман, я так и не определил – кто же в нем главный герой? Скорее всего, героев несколько, то есть, выражаясь языком математики, их множество. Некое множество. Еще точнее – это подмножество известных величин, а второе подмножество со многими неизвестными составит как бы фон первому.

Итак, главный герой здесь – это подмножество действующих лиц, заключенных в точные рамки «Белостокского выступа», который просуществовал всего два года (с 1939 по 1941) и который весьма глубоко вклинивался со стороны СССР в государственное тело Третьего рейха. Его, этот выступ, можно было бы назвать «Белостокский треугольник» с городами-«углами»: Гродно-Волковыск-Ломжа. Были и другие углы, которые делали его наложением нескольких треугольников с иными географическими точками, и тогда это был бы уже шестиугольник, «звезда Давида» или по определению геометров – «полигон». И этот термин, наверное, наиболее соответствовал положению вещей – полигоном он и был для размещенного в нем могучего воинства.

Некоторые историки называют его «клином». Немцы – «белостокским балконом». Генерал Голубцов определял его как «белостокскую подкову». А по сути дела это был плацдарм для 10-й армии РККА – великого множества с двумя подмножествами известных и неизвестных героев… И плацдарм довольно коварный, который при старании противника мог стать «белостокской западней». Мысль эта вызывала у властителя «клина», «балкона», «подковы» генерал-майора Константина Голубцова зубную боль. И порой не фигуральную, а самую настоящую, поскольку в силу своей постоянной занятости и перегруженности командующий 10-й армией уже год не садился в кресло дантиста. А правый коренной доводил его порой просто до отчаяния. Поначалу на помощь приходила жена, Анна Герасимовна: она снимала острую боль народными средствами. Константин Дмитриевич с детства боялся завывания бормашины. Ничего не боялся, три войны прошел, а сверления зубов боялся…

– На, приложи кусочек сала… Ты бы все-таки сходил к зубному!

– Да у нас в госпитале одни зубодеры.

– Тут в частном секторе такая искусница есть. Она мне пломбу ставила. Хочешь, свожу тебя к ней?

– Как-нибудь сходим. А пока – по службе полный завал!

Агния Станиславовна Свирепчик, она же, по первому мужу, Рейснер, она же, по второму… Да просто Агнешка. Лучший дантист Белостока. Ей тридцать три года, она красива – природная блондинка с голубыми глазами. Крылья породистого носа повторяли красивый вырез чуть пухлой верхней губы. Ее зубы напоминали яблоневые лепестки – такие же ровные и белые.

Статная, с горделивом поставом головы. И эти ноги, столь высоко открытые белым халатом – стройные, легкие, быстрые, созданные для бегства от фавнов и сатиров. Но не от настоящих мужчин.

Как же велись на нее мужчины! А она почти ничего для этого не делала, если не считать заботу о хорошо ухоженных волосах и те простые, но хорошо продуманные наряды: где-то в обтяжку, где-то с напуском, с деликатным разрезом на юбке (а то и с двумя сразу!), смелые, но в рамках приличия декольте. Грудь у нее была красивая, не тронутая губами младенца, и Агнешка умела подавать ее, как подают десертный торт.

Она хорошо помнила фразу из Библии «В волосах женщины ее ночь». Шелковое золото ее волос в три неотразимых волны сбегало на ее плечи.

А как она умела носить юбки! Ношение юбки – это особая статья искусства женского обольщения. Она любила строгие черные полотнища, которые при всей своей строгости так изящно подчеркивали ее бедра и опускали мужские взгляды к коленям, которые хоть и были прикрыты подолом, но опытный глаз всегда мог понять, сколь округлы они и чувственны. Особенно хорошо смотрелись такие юбки с коротеньким, сильно приталенным белым халатиком, в котором она принимала пациентов.

Уроженка Белостока, она училась зубоврачебному искусству в Варшаве, стажировалась в Кенигсберге и весьма преуспела в этой столь важной отрасли медицины. В свои немногие годы Агнешка дважды побывала замужем (слава богу – бездетно), сменила добрую дюжину любовников, гражданских мужей и прочих претендентов на ее сердце и руку… Анализируя свой жизненный опыт, она вывела формулу идеального мужчины. Сокращенно она называлась МИМ – «Мой Идеальный Мужчина». По молодости лет она воспринимала мужчин как приятное дополнение к своему телу и не более того. И то, что так восхищало поэтов и романтиков, она уподобляла индукционной катушке со снующим в ней железным сердечником, от которых бегут не электромагнитные волны, но волны наслаждения. Однако с годами это чисто гедонистическое понятие дополнилось новыми качествами. Мысленно она рисовала себе набор необходимых мужских качеств, как привыкла рисовать схемы зубов верхней или нижней челюсти. В понятие верхнего ряда она включала три обязательных достоинства – М.З.Б. Идеальный мужчина должен быть могущим – «М», он должен быть знающим – «З», знающим то, что неизвестно ей, то есть быть интересным собеседником. И, наконец, ее идеал должен быть бесстрашным – «Б», не бояться жизненных невзгод, угроз, врагов.

В тридцать лет она добавила к этому «верхнему ряду» достоинства нижнего ряда, которые могут быть или могут не быть, но очень желательны, и без которых ее идеал будет неполным. Это «Ю» – чувство юмора, которое идет от бесстрашия, и качество «П» – преданность. И все это, разумеется, на основе практического здоровья, не отягощенного плохой наследственностью и зубными проблемами (протезами – пометила она в скобочках). Всего пять зубов, пардон, обязательных качеств: М.З.Б.Ю.П. Она попыталась составить из них мнемоническое слово, но ничего путного не получилось. «МЗЮБП, ПЮЗБМ… Тогда она заменила „З“ – знающий на „У“ – умный. Тогда получилось МУЗЮП, ПУЗЮМ. ЗЮМБУП… Она писала стихи и любила играть со словами и с мужчинами. Но тут с аббревиатурой у нее ничего не получалось.

Одни ее поклонники были и могущими и мужественными, но они не обладали знаниями, которые делали бы их интересными собеседниками – „крепкие примитивы“, определяла она их. Другим не хватало бесстрашия и решительности, то есть они не могли разорвать тяготившие их семейные узы и сделать свой выбор в пользу Агнешки. Третьи оказывались слишком заумными и к тому же „слабо могущими“.

Своего МИМа – более-менее соответствующего этим канонам – она встретила в Кенигсберге, в университетской клинике: он сел к ней в кресло с запущенным кариесом. В учетной карточке было записано: Вальтер Хаске, 1910 года рождения, преподаватель университета…»

Вальтер обладал энциклопедическими знаниями почти во всех областях, которых они касались потом в своих разговорах за чашечкой кофе. О его мужественности свидетельствовали два шрама – на левой щеке и на шее, которые он получил не на дуэлях буршей, а на фронте под Верденом вместе с Железным крестом. Он владел тремя языками помимо родного немецкого – французским, английским и польским. Но покорил он ее сначала своей неутомимостью в любовных поединках. Немного портила его излишняя серьезность и даже некоторая угрюмость, Вальтеру не хватало юмора, умения подтрунивать над собой или подшутить над другими, и к тому же, как потом выяснилось, он не проходил и по качеству «П» – преданности. И тем не менее, когда Вальтер Хаске, доцент кафедры экономики, предложил Агнешке вместе бороться против общеевропейского врага – «московского жидобольшевизма», она приняла его предложение, поскольку именно этот враг обрушился на Польшу 17 сентября 1939 года в самый пик войны с немцами и в день рождения Агнешки. Этот враг вошел в Польшу с востока, тогда как с запада и севера ее терзали дивизии Гитлера. Вальтер по умолчанию не был поклонником фюрера. В глазах Агнессы он представлял некую очень засекреченную патриотическую организацию, которая пыталась противостоять напору «жидомасонства» с Востока. Она никогда не слышала слово «абвер», а Вальтер никогда не произносил его вслух. Просто и в Германии, и во Франции, и в Англии действовало немало скрытых патриотов, которых кровно, так же, как и ее, волновала судьба захваченной и разделенной Польши.

Как хотелось Агнешке не расставаться с Вальтером, но ей пришлось согласиться с доводами своего МИМа и вернуться в некогда родной Белосток. Вернуться для того, чтобы помогать Вальтеру и его друзьям вести разведку среди оккупантов. Вальтер обещал приехать к ней при первой возможности, а пока помог найти ей квартирку с зубным кабинетом, открыть частную практику. Агнешка без проблем – в бурном потоке беженцев и переселенцев, сновавших по обе стороны новой границы – перебралась в Белосток и поселилась в еврейском районе Ханайка, рядом с базаром и кладбищем.

Итак, Белосток – столица польского, а ныне белорусского Полесья, Агнешка Свирепчик, дантист высшей категории. Ну и еще загадочный Вальтер Хаске, который вел свою подопечную в новой и опасной жизни почти что за руку…

«За морями, за горами, за широкими долами, против неба на земле…» стояла могучая современная армия. Стояла она точно между Минском и Варшавой (а по большому счету между Москвой и Берлином); стояла, нацелясь на столицы Восточной Пруссии и новообразованного генерал-губернаторства, в которое превратилась покоренная Польша – на Кенигсберг и Варшаву.

Корпуса, дивизии, полки 10-й армии РККА обретались вовсе не за горами и морями, а скорее за широкими долами, густыми лесами и топкими болотами. И не было на всем огромном пространстве от полесских болот до мурманских скал, от Бреста-Вильно-Риги-Таллина-Ленинграда и Мурманска, – более многочисленной и современной группировки, чем эта армия о пяти корпусах. Пять корпусов – соединений из нескольких дивизий – входило в эту армию: два стрелковых (1-й и 5-й), один кавалерийский (6-й) и два механизированных (6-й и 13-й) да еще авиационная дивизия впридачу. Командовал всем этим мощным воинством бывший поручик царской армии и генерал-майор советской, человек богатырского телосложения – Константин Дмитриевич Голубцов.

И когда он собирал свою «дружинушку» на совещание, перед ним представали пятеро верных «нукеров»-комкоров, пятеро генерал-майоров: Рубцов, Гарнов, Никитин, Хацкилевич и Ахлюстин – один краше другого. Все пятеро прошли суровую закалку в былых и недавних войнах – Германской, Гражданской, Японской, Испанской, Финской… Однако никому из них не посчастливится пережить сорок первый год. Вся пятеро войдут в анналы истории с простреленными сердцами и черепами…

В ходе «сентябрьской войны» 1939 года 206-я пехотная дивизия вермахта захватила Белосток, но, в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, вынуждена была оставить его и отойти на оговоренный в документе рубеж.

22 сентября 1939 года в Белосток, так же как и в Брест, оставленный немцами, вошли советские войска, сначала казаки, а за ними краснозвездные танки и пехота. Вошли без выстрелов, как было в Гродно, вошли в полном походном порядке и встали на постой в покинутых польскими солдатами казармах, в военном городке, заняли аэродром, железнодорожную станцию, помещения пожарной команды, здания телеграфа, почты…

Встречали их с хорошо сдержанным любопытством, а на некоторых улицах и с цветами. Многие горожане толковали меж собой: «лучше русские, чем немцы». Другие возражали: «Но то же большевики! Те самые, которые рвались в Варшаву в двадцатом году!». «Ах, оставьте! Двадцать лет прошло. Все быльем поросло. У большевиков теперь новые враги – немцы». «То есть полная бздура[1]! – сердились опоненты. – Гитлер стал другом Сталина. А поляки как были для москалей врагами, так ими и остались! Так что мы теперь между двумя жерновами!» «Поживем – увидим…» Кухонные споры перерастали в ожесточенные дебаты между местными коммунистами и вернувшимися с фронта офицерами Войска польского.

«Как вы можете, говорить, что советы лучше немцев?! Немцы честно войной пошли, а советы нам в спину ударили!»

«Тогда скажи, почему они вместе с Гитлером не пошли на Польшу первого сентября, а тянули аж до семнадцатого? Почему пятого не пошли, десятого, а именно семнадцатого?» «Поговорка есть: русские долго собираются, да быстро едут. Собиралсь, как всегда, долго». «Глупство, панове, глупство!.. Пошли на Польшу спустя полмесяца, когда уже и Польши не было, когда правительство нас бросило и наутек в Румынию и Францию ушло». «Советы с немцами заодно Польшу поделили! Как и при Екатерине». «Потому и поделили, что наши правители не страну укрепляли, а свои виллы!»

Бывший дворец князя Браницкого украшал сердцевину Белостока, и за свою красоту в стиле барокко был прозван горожанами «полесским Версалем». В пейзажном парке сохранились павильон для гостей, арсенал, оранжерея и другие здания.

На вершине дворцового портика изнемогал под тяжестью земного шара Геракл, а фасадную браму – врата парадного входа – обозначали две мраморные фигуры все того же Геракла, в одном случае убивающего лернейскую гидру дубовой палицей, в другом – побеждающего немейского льва. Всё было в тему: гидра – естественно, гидра мировой буржуазии, а лев, несомненно, британский, ждали своего сокрушителя, своего Геракла. Генерал Голубцов по своему росту и комплекции вполне мог претендовать на роль советского Геркулеса с дубиной в виде мощнейшей армии. Эта мысль посещала Константина Дмитриевича всякий раз, когда он входил во дворец, ставший штабом самой крупной в округе армии. И каждый раз он подтрунивал над собой: «Гераклом можешь ты не быть, но командармом быть обязан!»

Из всех подвигов Геракла по душе Голубцову был тринадцатый, когда перед сражением со львом герой провел ночь с пятидесятью дочерями царя Феспия и всех их порадовал своей мужской силой. Когда же Константин Дмитриевич посвятил в этот подвиг члена военного совета армии дивизионного комиссара Дубровского, тот, во-первых, был весьма удивлен познаниями командарма в мифологии, а во-вторых, пообещал поменять статуи непристойного героя на фигуры воинов РККА – танкиста и пехотинца.

– Вот только наверху его оставим, – рассуждал главный политический руководитель армии, – поскольку он изображает угнетенный пролетариат, на котором держится весь земной шар.

Но руки до претворения в жизнь плана монументальной пропаганды у Члена Военного Совета (в обиходе – ЧэВээС) – так и не дошли.

Иногда Голубцов и в самом деле сравнивал себя с античным богатырем, когда садился за стол с мощной кипой накопившихся за два-три дня служебных бумаг. Право, то были самые настоящие авгиевы конюшни, привести которые в порядок не смог бы, наверное, даже Геракл… Тем более что античный грек был, наверняка, неграмотным.

Самый исполнительный в мире адъютант капитан Василий Горохов безмолвно выкладывал на стол командарма стопу директив, указаний, приказов, сводок, донесений, планов, служебных записок, телеграмм, инструктивных писем, таблиц, схем, графиков…

– Ну, Скарабей-разбойник, какой же ты мне навозный шарик сегодня прикатил!

Горохов виновато улыбался, понимая, как озаботил шефа столь увесистой кипой.

Рядом с креслом командарма дремал штабной пес Бутон, всеобщий любимец, и взволнованно побивал хвостом массивную ножку кресла в виде львиной стопы. Он всегда чувствовал настроение хозяина и умел поднять его, если оно было невеселым.

Эту беспородную, но весьма хитроумную собаку, помесь карликового пуделя с тибетским терьером, Анна Герасимовна подобрала прошлой зимой в Москве в Лефортовском парке, привела в дом, прикормила. Как объяснил потом ветеринарный врач, Бутона использовали для обучения щенков бультерьера и других бойцовых пород как живую мишень. Задиристые щенки трепали его, рвали, кусали, душили. А чтобы жертва не попортила им шкуры, Бутону вырвали клыки и когти. К тому же у него были сломаны два ребра, и он был сильно простужен. Сердобольная Анна Герасимовна не могла оставить такого страдальца без помощи. И через три месяца замечательного ухода Бутон выздоровел, отъелся, у него срослись ребра и выросли новые когти. Клыки не прорезались, но он прекрасно обходился и без них, поедая овсяные каши и мясной фарш.

Из-под черных косм тибетского терьера торчала задорная пуделиная мордочка. Жизнерадостный пес прошел суровую школу жизни, но не утратил веселого нрава.

В его жилах текла кровь тибетского терьера – и это в ней загорались и охотничий азарт, и тяга к странствиям, к бегу впереди хозяина навстречу неизвестности. Но кровь карликового пуделя, увы, размывала его бойцовские порывы, влекла к комнатному теплу и подстольному уюту. Обе крови в его венах струились как бы навстречу друг другу, и от того, ток какой из них преобладал в данный момент, Бутон либо отважно мчался на врага, либо заискивающе плясал на задних лапах, выпрашивая кусочек колбасы. Одно слово – полукровка. Но при всем при том пес обладал таким природным обаянием, что редко кто удерживался, чтобы не потрепать мохнатого длинношерстного меньшого брата. Когда Анна Герасимовна увидела в парке худого продрогшего пса, подозвала его к себе, и когда зимний ветер, разворошив шерсть на морде, открыл два больших карих собачьих глаза, полных тоски и страданий, сердце ее не выдержало, она обняла собаку и сказала:

– Все! Теперь ты будешь жить у нас. И нарекаю тебя Бутоном, потому что ты похож на только что распустившийся бутон черной хризантемы.

Без собаки дом не полон.

Однако надо было работать с бумагами. Настал час. Голубцов тяжело вздохнул и предложил адъютанту, словно перед ним лежала карточная колода:

– Сними!

И Горохов снимал «на счастье» первый пласт бумаг. Голубцов громко читал название документа:

– «Дополнения к организации и тактике санитарной службы в войсковом тылу»… Это начмеду… Далее «Окружной сбор высшего начсостава с полевой поездкой…» Это мне.

«Контрольный план проведения учений…» Это Ляпину, пусть мозгой шевелит, на то он и начальник штаба… Далее… «План подготовки и пополнения комсостава запаса для полного отмобилизования армии по военному времени». Это опять мне… А это что такое?

Инструкция начальника ветслужбы РККА «О ранней диагностике беременности у сук». Так… Это Бутону. И письмо это тоже ему: «Присылаем вам для полевых испытаний несколько образцов противогаза для служебных собак с новым выдыхательным клапаном, а также инструкцию по противочумной вакцинации почтовых голубей»!!! И все это я должен утверждать, подписывать, контролировать?! Да они там, в Москве, сами не очумели часом?! Василий, я тебя очень прошу, бумаги подобного рода мне на стол не клади. Отправляй сразу начальникам соответствующих служб.

– Вы же сами сказали, всю входящую документацию – на стол.

– Не надо понимать все в буквальном смысле слова. Я тебе доверяю проводить предварительную сортировку… Так, а что там за кирпич за пазухой ты мне припас?

– Это вчерашняя почта.

– О, мама родная!.. Пошли пить чай!

Чай они пили в комнате отдыха, выгороженной старинными ширмами в глубине обширного кабинета. Чай заваривал повар столовой высшего начсостава старшина Бараш. Родом из Баку, он хорошо знал вкусы шефа, потому и назывался в шутку шеф-поваром. Знал, что заваривать надо только азербайджанский чай до темно-каштанового цвета, подавать его в турецком стаканчике «армуду» – в виде стеклянного тюльпана, и подавать такой чай надо с шакер-бурой – пирожком из песочного теста с протертым миндалем и медом. Все эти восточные изыски Голубцов познал во время службы на Кавказе. Там он стал настоящим гурманом и знатоком грузинских вин и армянских коньяков.

Голубцов знал толк в жизни, не боялся ее превратностей, поскольку верил в свою неизменно счастливую звезду.

Сюда, в Белосток – «на Десятую армию», он был переведен из Москвы, из военной академии имени Фрунзе. В академии Голубцов занимал одну из ведущих должностей – начальника кафедры войсковых операций и слыл хоть и кабинетным, но толковым стратегом. Имел небольшой опыт командования дивизией. Надо думать, что вождь, полагал, что самую сильную армию Западного округа должен возглавить человек, хорошо сведущий в оперативном искусстве. Пусть наладит там все по новейшим канонам военной науки. А стратегию разрабатают в Генеральном штабе. Чем-то иным назначение доцента на столь высокую полководческую роль объяснить трудно. Да Голубцов и не затруднял себя этим, понимая, что к чему…

Белосток красив в любое время года, но особенно поздней весной, в начале июня, весь в сирени и жасмине. Но главным цветочным символом столицы Полесья становился скромный желто-зеленоватый цветок – любисток. Местные колдуны и знахарки почитали его как приворотное любовное зелье, равно действующее как на юношей, так и на девушек, как на женихов, так и на невест, как на мужчин, так и на женщин…

Любисток – и все тут сказано…

Белосток отдаленно напоминал Голубцову его родной Петровск в саратовском понизовье Волги – такой же уютный зеленый городок с неспешным течением провинциальной жизни. Улицы с булыжными мостовыми, двух-трехэтажные домики с черепичными крышами всех оттенков терракоты, с балкончиками в затейливых кованных оградках, с жардиньерками[2], с фикусами и домашними лимонами в кадках…

По первому уличному впечатлению, вся «столица Полесья» сплошь состояла из магазинов, лавок, костелов, базаров, аптек, синагог, меняльных контор, кавярен[3], киосков, кирх, харчевен, церквей, афишных тумб, корчем, швален[4], обувных, часовых, ювелирных и прочих мастерских… И все это в липах, тополях, кленах, каштанах. И все это на берегах неширокой неспешной речки Бялы, увенчанной мостами, обрамленной городскими садами и парками. По городу еще раскатывали фаэтоны и «американки», уступая дорогу немногочисленным автомобилям, автобусам и грузовикам, большей частью с военными номерами.

Голубцов однажды – выдался редкий воскресный час – усадил Анну Герасимовну в фаэтон, запряженный двумя мышастыми кониками местной лесной породы – невысокими в холке, с темным ремнем по хребту. Кучер – старик в солдатской «рогатувке» и черном кожаном жилете – оказался замечательным гидом. Он провез своих пассажиров по всем главным улицам Белостока, рассказывая и показывая то дом, в котором останавливался Наполеон, то здание бывшей масонской ложи, то плебанию XVIII века – дом ксендза кафедрального собора Успения Пресвятой Богородицы – и сам собор, построенный веком раньше в стиле маньеризма. Архитектурные стили определяла Анна Герасимовна, мечтавшая когда-то стать искусствоведом. Поездку они завершили у входа в парк Планты, который раскинулся рядом с дворцом Браницких и который за чистоту воздуха местные жители называли «зелеными легкими Белостока», а сам Белосток почитался как «зеленые легкие всей Польши».

В конце XVIII века, прочитала Анна Герасимовна в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, город был выкуплен у потомков князя Климентия Браницкого прусским королем и вошел в состав Пруссии. Но уже через несколько десятилетий был передан Бонапартом России после разгрома Пруссии и после перемирия, заключенного на Немане. А после разгрома Наполеона Александр l вернул деньги за дворец своему другу, королю Пруссии Фридриху-Вильгельму lll… Такая вот была непростая история у этого простого с виду города.

Анна Герасимовна была в восторге от той часовой поездки в фаэтоне и всегда напоминала о ней вечно занятому мужу: «Ведь смог же ты однажды прокатиться со мной по городу?!» Увы, он смог это сделать всего лишь однажды…

Для генерала Голубцова Белосток был город-штаб. Здесь и до революции располагался штаб западных войск империи, поскольку Белосток находился тогда не в автономном Королевстве Польском, а на территории самой России в одной из самых западных ее губерний – Гродненской. Рядом с Белостоком проходила и таможенная граница, отделявшая Королевство Польское от Великого княжества Литовского, а позже и от Российской империи. Царское правительство посчитало выгодным сделать из автономной Польши как бы «свободную экономическую зону». Именно тогда в Белостоке так хорошо развернулась промышленность, которая работала на российский рынок, защищенный таможенным барьером от конкуренции товаров Западной Европы. Город стал центром текстильной промышленности, стремительно вырос и развился, втягивая в себя капиталы торговцев и промышленников.

Лишь в 1918 году Антанта передала Белостокский регион воссозданной Польше. Через двадцать один год Белосток и белостокское воеводство снова вернулись в состав России, точнее, СССР, еще точнее – став самой западной областью Белорусской Советской Социалистической республики. Стал, но надолго сохранил отпечаток чужого города. Башни ратуш, пожарных каланчей, костельных звонниц придавали ему заграничный вид: не то прусский, не то померанский. Общий колорит Белостока был скорее всего литовско-польским: на его афишных тумбах и через год после воцарения советской власти все еще трепетали на ветру обрывки реклам, объявлений, плакатов «польского часу», приглашавшие на гастроли варшавских театров или призывавших к оружию против германских интервентов. Поверх них были наклеены агитки, зовущие на выборы в городской и областной советы депутатов трудящихся…

В Белостоке Константин Дмитриевич Голубцов чувствовал себя князем большого военного стана, даром, что пребывал в этой роли всего несколько месяцев. Да, в здешнем Полесье он был и Бог, и Царь, и воинский начальник. Городские власти – облсовет и облисполком, подчиняли свою деятельность интересам 10-й армии, и хотя секретарь обкома ВКП(б) товарищ Кудряев и пытался смотреть на генерала сверху вниз, все же вскоре понял, что с Голубцовым лучше быть союзником, нежели соперником. Чуть что, даже любая хозяйственная просьба – надо звонить генералу. Не зря за Голубцовым, как, впрочем, и за его предшественником генералом Черниковым, закрепилось негласное прозвище – «генерал-губернатор». Однако «генерал-губернатор» отнюдь не кичился своим положением и с удовольствием принимал у себя и областное, и городское начальство, как партийное, так и советское. И все животрепещущие проблемы решал не за столом своего роскошного кабинета, а в прикабинетной комнате отдыха за низким столиком на гнутых ножках в стиле рококо. Разумеется, не за пустым столиком. Напевая слегка переиначенную песенку «Ах, Тамара, городок…», Голубцов доставал из укромного шкафчика бутылку десятилетнего коньяка «Ахтамар» или в более простых случаях той же выдержки грузинский «Греми». И никто еще из сановных визитеров не отказался от дегустации редчайших в Белостоке напитков.

Весьма неглупый от природы, хваткий до знаний, он умел обращать на себя внимание начальства и стремительно шел в гору. И всякое лыко было ему в строку.

Участвовал в боях на Восточном фронте в Сибири, в 1921 году – в Тифлисской операции. С июля 1921 года командовал бригадой курсантов в Отдельной Кавказской армии. С февраля 1933 года – командир (с августа 1935 одновременно и военный комиссар) 22-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского военного округа.

Кавказ вошел в его жизнь и миропонимание. Так что Голубцов умел принимать вышестоящих начальников и всевозможных инспекторов. Никто из них никогда не отказывался от душистых бараньих котлет или от шашлыка на ребрышках под ледяную русскую водку со льдом или под грузинский коньяк – кто что пожелает. То было воистину кавказское гостеприимство – не зря же Голубцов закончил школу прапорщиков в кахетинском городе Телави, где и усвоил замечательные традиции грузинского застолья. Ах, Телави, древняя столица Кахетинского царства, как щедры твои винные подвалы, как кипучи твои алазанские вина, как величественен твой восемьсотлетний платан! В Телави был похоронен отец Вождя – Виссарион Иванович, погибший здесь в пьяной драке. Конечно, Телави вызывал у Сталина безрадостные чувства, то ли дело Гори, где тоже находилась школа прапорщиков. Но учиться именно там – не случилось. А жаль… Так или иначе, но Голубцов и тосты умел произносить на грузинском. И за столом Константин Дмитриевич производил особенное впечатление на высоких гостей, когда поднимал бокал за товарища Сталина, и произносил здравицу в честь вождя на его родном, грузинском языке.

И никто из высоких проверяющих начальников, разумеется, не заглядывал на хоздвор роты обслуживания армейского штаба и не вникал в напряженную жизнь скотного двора с двумя дойными коровами, тремя свиньями и полдюжиной баранов. Коровы поставляли к столу командарма, а также в салон для высшего комсостава парное молоко, сливки и творог, любая свинья в нужный момент могла превратиться в шедевр колбасно-ветчинной кулинарии, а баран – в шашлык, котлеты или плов на курдючном сале. Вся эта походно-полевая ферма могла быть в считанные минуты загнана в скотовоз на шасси грузовика-трехтонки и следовать в штабной колонне туда, куда подскажет военная необходимость. Представитель партии, всегда стоявший за его спиной, дивизионный комиссар Дубровский снисходительно относился к гастрономическим излишествам командующего.

А еще Голубцов знал толк в русской бане и с младых ногтей любил влажный аромат дубового или березового веника. И куда бы военная фортуна ни забрасывала его, повсюду он отыскивал либо готовую баньку, либо «организовывал» новую. Именно в банных застольях рождалась та движущая сила «войскового товарищества», которая возносила генерала Голубцова все выше и выше.

18 марта 1941 года генерал-майор Голубцов был назначен командующим 10-й армией Западного особого военного округа, а 27 марта 1941 года он отпраздновал свое 45-летие в Белостоке с присущим ему размахом. К этому юбилею Голубцов, что называется, вошел в тело, погрузнел, стоячий воротничок кителя не охватывал шею, и на него свешивались брыли, однако он не был занудой, умел быть кунаком и больше всего ладить с начальством, понимать его с полуслова и даже предугадывать эти полуслова…

Приняв армию и объездив Белостокский выступ вдоль и поперек – от Августова до Нура, от Осовца до Чижева, от Остроленки до Волковыска, Константин Дмитриевич пришел к выводу, что противнику в его военной вотчине делать нечего. Увязнет в затяжных боях на любом участке пограничного обвода, а раз увязнет, замедлится, то тут же получит мощный удар из глубины выступа, где сосредоточен, упрятан броневой кулак армии. Именно так была построена оборона Выступа: по краям стрелковые дивизии обоих корпусов, подкрепленные армейской артиллерией, а в центре – танковые дивизии. Стальной кулак в мягкой перчатке. Да не в такой уж и мягкой, скорее – в ежовой рукавице. А еще в резерве – кавалерийский корпус, который незамедлительно пойдет в первый же прорыв, увлекая за собой всю мощь механизированных дивизий при поддержке двух авиационных дивизий, базирующихся на оконечностях «белостокской подковы» – в местечках Росси и Долубово.

И даже если не представится возможность для прорыва в сторону Варшавы или Кенигсберга, то подоспевшие армии из второго эшелона сделают это, смяв увязшего в приграничных боях противника.

И все бы было именно так, если бы Голубцов был таким же авантюристом, как и противостоявшие ему немецкие генералы.

В доме генерала Голубцова готовились к приему гостей по случаю 45-летия хлебосольного хозяина. Константин Дмитриевич слыл большим гурманом, сибаритом и эпикурейцем; рослый и довольно тучный для своих лет, он любил вкусно поесть, равно как отдавал дань и другим радостям жизни. Но кухня, кулинарные изыски были у него на первом плане.

Вот и сейчас старшина Бараш, главный добытчик рябчиков в Беловежской Пуще, главный поставщик деликатесов для начальства, читал вслух начальнице столовой для высшего начсостава Лане Полубинской поваренную книгу, слегка путаясь в старорежимных «ятях» и «ерсах».

«Рябчика надо ощипывать очень осторожно, чтобы не порвать кожу, и так как крылышки у него очень маленькие, то их отрубают совсем…

…Обрубить также голову со всей шейкой и лапки до суставов, затем выпотрошить и вымыть…Осмотреть рябчика перед тем, как начать его мыть и во время мытья, чтобы на нем не осталось перьев или пуха, так как рябчик не натирается мукой и не опаливается, потому что на нем очень нежная кожа…»

– Ну, прямо как у вас, Ланочка, – не отрываясь от текста, делал комплименты сдобной девахе старшина Бараш; та рдела то ли от жара раскалившейся уже плиты, то ли от слов «интересанта».

– Ой, скажете тоже! Нешто я рябчик?

– Вы лучше. Я бы назвал вас куропаточкой, если бы вы не были цесаркой.

– Ой уж и цесарка! – млела Лана от красивого слова.

«…Лапки прикрепить к туловищу рябчика плотной ниткой, посредством поварской иголки…» У вас есть поварская иголка, Ланочка?

– Ой, да у меня шпилька есть.

– Тут иголки нужны или в крайнем случае лучинки… Если не возражаете, я вам завтра подарю набор поварских иголок и еще кое-что.

– Премного благодарны вам, но мы к подаркам не приучены.

Бараш снова открывал поваренную книгу на заложенном месте:

– Итак, «посолить и полить тушку распущенным коровьим маслом и, положив их на спинку, жарить в духовом шкафу или на плите в сотейнике в масле. Рябчика всегда в начале жаренья нужно положить на спинку, чтобы к спинке прижарилась вся горечь, которую он в себе содержит. При жарении рябчика в духовом шкафу хорошо обвязывать его шпеком[5], привязать на филе и обвязать нитками. Когда рябчик готов, снять нитки и разрубить его пополам вдоль. После разрубки рябчика надо его внутри подчистить и уложить на блюдо таким, каким он был до разрубки. На соус подается или его собственный сок или соус, заправленный на его соку…»

– Ну, как тут у вас дела? – заглянул Голубцов на кухню.

– Как сказал поэт, «ешь ананасы, рябчиков жуй…»

– Ага, «день твой последний приходит, буржуй»! Насчет буржуев не очень-то! Теперь и пролетарии едят рябчиков, – сказал Голубцов, поднимая со сковороды вполне поджаренную тушку.

Старшина Бараш, командир хозвзвода батальона, охранявшего штаб, достался Голубцову от прежнего командарма генерала Черникова. Черников с сожалением оставлял Бараша в Белостоке. Взять его с собой он не смог, поскольку переводился в Харьков, а бесценный доставала, охотник, рыбак, и Фигаро на все руки поехать на Украину не захотел – у него в Белостоке наметилась замечательная невеста – Лана Полубинская.

– Степаныч, почему ты хохол, а на Украину с Черниковым не поехал?

– Я не хохол.

– Как не хохол – с такой фамилией и не хохол? Может ты еврей?

– Нет, насчет своей фамилии я узнавал у одного ученого человека. Он сказал, что «барашами» звали в древней Руси княжеских слуг, которые разбивали шатры и прочие палатки.

– А я думал от слова «барыш», – усмехнулся Голубцов. Он любил разгадывать непонятные фамилии. Сняв пробу и отметив изумительный вкус рябчика, генерал благоволил подавать экзотическое блюдо на стол.

Командиры всех пяти корпусов 10-й армии – кто во френчах с красными, синими, черными петлицами, кто в гражданских костюмах (у кого как получилось) собрались за пышно накрытым столом, чтобы поздравить своего командующего с юбилеем. Разумеется, присутствовали здесь и городские власти, и начальник областного НКГБ майор госбезопасности Бельченко, и начальник контрразведки 10-й армии полковой комиссар Лось, некоторые штабисты и отдельные командиры дивизий.

Стол на двадцать пять персон был накрыт в бывшем Китайском зале (а ныне «салоне для высшего начсостава») магнатского дворца, накрыт по-кавказски изобильно, затейливо, пышно. В центре стояли бутылки с кахетинскими винами, ящик которых Голубцов заготовил еще в Москве.

Командиры корпусов – механизированного, кавалерийского и стрелкового – генерал-майоры Ахлюстин, Никитин и Гарнов решили, что их приглашают на какое-то совещание и потому приехали в Белосток из Ломжи, Августова и прочих местечек, где располагались штабы их корпусов, в военной форме. Странно им было видеть высокое армейское начальство в цивильных пиджаках и рубашках. Ахлюстин в новеньком, только что пошитом френче даже смутился от блеска трех своих орденов. Гарнов скромно сиял единственной своей медалью «ХХ лет РККА», но тоже смутился при виде такого богатого застолья; он по-волжски окал и выбрал себе самое неприметное место под сенью пальмы в кадке. Кавалерист Иван Никитин (по царской службе в гусарах всегда ходил щеголем) тоже держался в тени, все еще никак не мог привыкнуть к своим новеньким генеральским петлицам, которые получил всего лишь перед Новым годом. С юбиляром он был на дружеской ноге, поскольку оба два года назад служили в Военной академии РККА имени Фрунзе, оба были старшими преподавателями: Голубцов на кафедре армейских операций, а Никитин на кафедре тактики. У обоих остались в Москве квартиры, и обоим хотелось не лихих сражений (в молодые годы оба нарубились, настрелялись вдосталь), а поскорее вернуться из провинции, из войск к столичному комфорту, к академическому порядку.

Как и все его «богатыри», Голубцов носил в петлицах всего лишь две генерал-майорские звезды, хотя по масштабу 10-й армии ему полагалось быть генерал-лейтенантом, а то и генерал-полковником. Третью звезду Голубцов ждал (московские друзья-кадровики намекали) к ноябрьским праздникам. А до них оставалось всего ничего – чуть меньше пяти месяцев.

После первых официальных минут пошли, наконец, тосты – один за другим, и все гости от души желали командарму здравия, почета, успехов и отменных охотничьих трофеев. Благо Беловежская Пуща со всеми своими зубрами и медведями была под боком. Голубцов предупредил, что накладывает вето на разговоры о службе и политике, тем не менее запрет то и дело нарушался, поскольку ничего другого в жизни этих людей не было – войска, войска, войска и международное положение. Острый на слово, шумный Хацкилевич быстро завладел вниманием компании. Каждый свой тост он приправлял смешным анекдотом из еврейской жизни. Хацкилевич, кавалерист до мозга костей, всего лишь в июне прошлого (1940) года был назначен командовать механизированным корпусом, всего лишь год сменил на петлицах кавалерийские эмблемы (скрещенные на подкове шашки) на золотистые танки, и, несмотря на то, что раньше никогда не имел дело с танками, вывел свое соединение в передовые. Он отлично понимал, что будущая война будет войной моторов. Еще в декабре прошлого года Хацкилевич на совещании командного состава РККА в Минске предупреждал: когда его корпус пойдет в атаку, ему понадобится сто вагонов боеприпасов в день. Однако никто ему это не гарантировал.

Михаил Григорьевич первым поднял бокал и, мастерски подражая кавказскому акценту, произнес:

– Дорогой наш юбиляр! Поскольку большая часть службы твоя прошла на Кавказе, в чем убеждает этот замечательный кахетинский ли, осетинский или кабардинский стол, я скажу кавказский тост: «На Кавказе мудрецы говорят: если хочешь быть счастлив один день – напейся. Если хочешь быть счастлив одну неделю – поезжай в гости к другу. Если хочешь быть счастлив один месяц – женись. Если хочешь быть счастлив один год – заведи любовницу. А если хочешь быть счастлив всю жизнь – то будь здоров и очень здоров, дорогой!»

– За здоровье! За удачу! За третью звезду! За…

Не кричал вместе со всеми только член военного совета дивизионный комиссар Дмитрий Григорьевич Дубровский. Ему очень не понравился кавказский акцент Хацкилевича.

«Это что же он, товарища Сталина пересмешничает?» – хотел было шепнуть на ухо юбиляру Дубровский; он сидел с ним, как и положено на всех совещаниях, по левую руку (место справа обычно занимал начальник штаба Ляпин), но сейчас ЧВС был отделен от командарма Анной Герасимовной и потому не мог поделиться своими сомнениями.

И тут в дверях зала возник адъютант капитан Горохов.

– Товарищ командующий, телеграмма из Минска от генерала армии товарища Павлова. Разрешить зачитать?

– Читай, если не секретная.

– Личная… «Глубоуважаемый Константин Дмитриевич, прошу принять от меня и от всего военного совета Западного особого военного округа поздравления с 45-летием. Желаем крепкого здоровья, счастья в личной жизни и дальнейших успехов в деле повышения боевой готовности вверенной армии во благо нашей социалистической родины. Павлов»

– Ура, товарищи! – крикнул Дубровский.

– Ура! Ура! Ура!

Гвоздем программы явилось выступление Ланы. Она вышла в таком нарядном платье, что ее не сразу узнали. Капельмейстер армейского оркестра интендант 2 ранга Гусев вывел ее на импровизированную сцену, как выводят на подмостки звезд, церемонно поклонился ей и объявил:

– Новейший варшавский романс в исполнении Ланиты Полубинской!

Никто не ожидал, что у начальницы столовой высшего начсостава такое прекрасное сопрано. Капельмейстер опустил иглу патефона на вращающуюся пластинку, Ланита выждала такты, и запела – сначала на родном польском, потом на русском:

Таких бурных аплодисментов стены старинного дворца давно не слышали. Ланиту в зените мирской славы увел к столу счастливый жених старшина Бараш.

…Потом, когда все разошлись, Голубцов вместе с Анной Герасимовной разбирали-изучали подарки. Больше всего Константину Дмитриевичу понравилась белая дагестанская бурка, которую преподнес ему командир кавалерийского корпуса Никитин вместе с казачьей шашкой. О бурке он мечтал давно…

Хацкилевич вручил ему очень увесистую коробку. В ней оказался кусок лобовой брони с врезанными в нее танковыми часами. Были тут и бутылки любимого коньяка «Ахтамар», и пепельница в виде конского копыта с бронзовой подковой – от начальника ветеринарной службы, и всевозможные красноармейские поделки из карельской березы, беловежского дуба и уральского малахита…

– Не могу понять – сорок пять это много или еще не очень? – спрашивал себя юбиляр.

– Еще не очень, – утешала его жена. – В старые времена купцы в этом возрасте еще только женились.

– Но я же не купец!

– Вот поэтому ты женился на десять лет раньше! – Она нежно обняла обескураженного мужа и поцеловала в губы.

… Они познакомились в Москве на трамвайной остановке. В 1929 году он, майор, учился на трехмесячных курсах усовершенствования высшего комсостава при Военной академии РККА имени Фрунзе. Возвращался с занятий и увидел на Патриарших прудах девушку в легком пальтецо. Она ждала трамвай, и видимо уже долго, так как черная шляпка-котелок была покрыта мокрым снегом. Он подошел и сделал вид, что тоже ждет трамвай. Девушка была из разряда милых недотрог, но Голубцов дерзко попытался завязать знакомство.

– На таких женщин, как вы, надо надевать паранджу, чтобы на них не заглядывались чужие мужья, сударыня!

– Это на чужих мужей надо надевать шоры, чтобы они не заглядывались на чужих жен, сударь! – парировала она.

– Браво, браво! Один ноль в вашу пользу!

– Два – ноль.

– Почему два?

– Потому что мой муж вышел из телефонной кабины и идет к нам. А он между прочим боксер-перворазрядник.

– О, тогда вы должны представить меня, как школьного друга.

– Струсили?

– Нисколько. Но что он подумает о вас: так живо болтать с незнакомым шалопаем?

– Один-один. Это не мой муж. Я вас разыграла. Но вы вывернулись. И к тому же вы самокритичны.

– За самокритику добавьте, пожалуйста, еще одно очко. Два один в мою пользу.

– Боевая ничья вас устроит?

– Простите мне мой детский максимализм: либо все, либо ничего.

– Увы, сегодня вам выпало последнее.

– Ну, ничего, есть еще и завтра.

– О, да вы оптимист!

– Я хорошо информированный реалист… Вот легко детям. Подходит мальчик к детской площадке, там девочка куличики делает. Он говорит: «Меня зовут Петя. А тебя?» «Катя». «Давай играть вместе!» «Давай». Неужели и нам нельзя без всей этой словесной чепухи?! Меня зовут Костя.

– Во-первых, мы не дети. Во-вторых, с незнакомыми мужчинами я на улице не знакомлюсь.

– А как же знакомиться с незнакомыми? Во-первых, мы на остановке. Во-вторых, мы можем уйти с улицы на минуту, ну хоть сюда, например, в парикмахерскую. Встанем в очередь и познакомимся.

– Это дамский салон. Вас туда не пустят… А вон и трамвай идет!

– Тогда давайте в трамвае. В трамвае можно знакомиться?

– Не знаю, ни разу не пробовала.

Они вошли в трамвай, и девушка, наконец, назвала свое имя: Аня. Сели вместе на жесткой деревянной скамье. Аня явно промерзла, Голубцов предложил накинуть ей на плечи свою шинель, но она отказалась. Доехали до Садово-Триумфальной площади и вышли вместе. Вместе же отправились в чайную согреваться горячим сбитнем.

Аня только что закончила инъяз и преподавала английский в школе. Голубцов упросил девушку дать ему несколько уроков английского.

– Мне его скоро сдавать. А у меня полный завал. Хотя бы несколько фраз выучить.

Аня согласилась.

– Приходите в школу, позанимаюсь с вами после уроков.

Ему совсем не нужен был английский, на курсах учили немецкий. Но для продолжения знакомства это не имело никакого значения. На другой день он пришел к ней в школу на Малую Бронную и изображал очень усердного ученика. Урок продолжился в кафе… Через месяц они поженились, и Голубцов увез молодую жену сначала в Лефортово, где он возглавлял Московскую объединенную пехотную школу РККА, а потом на Северный Кавказ…

Прошли годы, и когда Голубцов получил первое генеральское звание, он подшучивал над Аней: «Мог ли я лейтенантом подумать, что буду спать с генеральшей?!» Меньше всего этот пышный титул подходил миловидной учительнице с навечно девичьей фигуркой… А как она играла на фортепьяно! Здесь, в Белостоке, Анна Герасимовна не раз перенастраивала на элегический лад взбулгаченную после служебных дрязг душу мужа, беря шопеновские ли, вагнеровские аккорды. А он утопал в огромном кожаном кресле и благостно смотрел, как она перебирает клавиши, наклонив головку, покачивая длинными серьгами, отбивая такты лаковой туфелькой на бронзовой педальке, надраенной ординарцем до благородного сияния.

Только здесь в Белостоке на посту командующего мощнейшей армией Голубцов ощутил всю полноту своей огромной власти над десятками тысяч людей, одетых в военную форму и потому подчиненных ему безоговорочно, всецело. Там, в академии, он был преподавателем и не более того, слушатели выполняли его волю, но в весьма узких пределах, в рамках того предмета, который он вел и в рамках общеакадемической дисциплины. Здесь же он получил воистину княжеские полномочия, несмотря на присмотр политработников и чекистов. Они ему не подчинялись напрямую, но с ними надо было считаться. А считаться, то есть находить взаимную выгоду и договоренность, Голубцов умел, умел быть дипломатом. В остальном же триста двадцать тысяч человек со всеми своими винтовками, конями, танками, машинами, самолетами готовы были двинуться и что-то делать по первому же его слову. Они, эти триста двадцать тысяч вверенных ему душ, смотрели на него преданно, с верой в его личную справедливость, в его ум государственного мужа, в талант полководца. Поначалу у него слегка закружилась голова от такой всеохватной власти – он мог переместить этих людей из одного города в другой, давать им жилье или не давать, мог поднять посреди ночи и велеть бежать, скакать во весь опор, мчаться на всех парах туда, куда он прикажет; он мог награждать их или отдавать под суд, а самое главное – посылать на смерть, если на то было веление вышестоящего начальства или требование боевой обстановки. И они пойдут, зная, что идут на верную гибель, но храня в своих душах искорку надежды на свое личное везение.

Впрочем, будучи весьма здравомыслящим человеком, Голубцов отнюдь не мнил себя великим полководцем, военным князем, повелителем отданных ему в подчинение людей – он сам был всего лишь сатрапом, наместником Вождя. Для себя он находил вполне христианское предназначение – быть умным пастырем всех этих разномастных человеческих стад, сберегая их от излишних потерь во время войны и оделяя их доступными благами в мирное время; быть судией тех начальников, которые пренебрегают этими заповедями, относятся к своим подначальным людям либо равнодушно, либо корыстно. Конечно, и он не без греха, и не все его распоряжения безошибочны. Голубцов не возносился в заоблачные выси. Однажды ему показалось, что любую из подчиненных ему по службе женщин он может сделать своей наложницей. Объезжая войска, он примечал, что в каждой воинской части обязательно есть красотка, с которой приятно было бы свести близкое знакомство. Но вскоре понял, что на каждую такую красотку, наверняка, уже положен глаз ее здешнего начальника, и претендовать на нее, значит наносить ему обиду, восстанавливать его против себя. Голубцов же ценил своих комкоров и комдивов, которые проводили его командирскую волю в недра своих частей и соединений. И только в Белостоке, в своем обширном штабе и входящими в него службами, где водились свои искусительные дивы, он мог бы приглашать их на собеседования… Да и то – не мог. Любое проявление внеслужебного внимания могло быть мгновенно замечено, расценено соответствующим образом, могло стать горячей темой досужих разговоров, суждений, сплетен. А Голубцев больше всего на свете боялся именно сплетен и подобных им «разговорчиков» за спиной. Так что «прекрасная половина» «личного состава» 10-й армии, оставалась неприкасаемой для него кастой.

Анна Герасимовна уже в третий раз посещала зубоврачебный кабинет Агнешки и в третий раз возвращалась в полном восторге:

– Мастерица высшего класса! Волшебница! Таких и в Москве нет! Все сделала без малейшей боли. Я чуть не уснула у нее в кресле… Костя, не ходи ты больше к своим зубодерам. Не так уж много у тебя зубов осталось. Поехали к ней. Дама самых высших достоинств. Как говорят англичане – леди!

Уговорила. Взяли извозчика и поехали на Ханайку…

Визит к Агнессе Свирепчик Голубцову очень понравился. Чистота, блеск точных иснтрументов, галантное обхождение, наконец, волнующая красота врачевательницы, все это заставляло забыть о неприятных звуках бормашины, благо, что сверло вторгалось в зуб совсем небольно. Зря только жмурился и кривился. Агнешка в одну минуту рассверлила дупло, извлекла нерв и поставила пломбу. Мило улыбнулась:

– Все в порядке! Через три часа можете съесть что-нибудь вкусненькое!

– Ну, тогда приглашаю вас на обед в наш салон. У нас всегда есть что-нибудь вкусненькое! Да и новые пациенты, наверняка, найдутся.

Агнешка охотно приняла приглашение, и ее появление в салоне для высшего начсостава произвело эффект. ВРИО начальника медслужбы 10-й армии бригврач Гришин тут же учинил над ней опеку, объявив всем, что они коллеги-медики. Именно он предложил потом Голубцову оформить Агнессу в качестве вольнонаемного врача. Взвесив все «за» и «против», командарм согласился. Так у Агнешки появился еще один зубоврачебный кабинет – в армейском госпитале на улице Циолковского.

Вдруг как снег на голову – с неба – свалился командующий округом генерал армии Павлов. Эффекта полной неожиданности добиться ему не удалось, поскольку еще с аэродрома, на котором приземлился самолет из Минска, предупредили командарма, что прилетел Павлов и не один – вместе с членом военного совета корпусным комиссаром Александром Яковлевичем Фоминых. Фоминых – этот сороколетний политический лис, всегда державший нос по ветру, неплохо разбирался в военных делах, поскольку закончил в свое время киевское общевойсковое училище.

Таких гостей надо было встречать по-царски, но времени на это уже не оставалось. Однако капитан Горохов успел отдать соответствующие распоряжения старшине Барашу…

Отношения с Павловым были строго официальными. Голубцов не входил в число «испанцев»[6] и потому не мог рассчитывать на особое радушие командующего округом. К тому же их негласно разделяла черта, которая залегла со времен Первой мировой, грань между нижним чином и офицером. Павлов был «нижним чином» – унтером, Голубцов – поручиком. И хотя они никогда не встречались в траншеях той столь недавней войны, тем не менее оба знали о своих прежних чинах.

Голубцов не раз удивлялся (про себя, естественно), как это простому унтеру удалось стать генералом армии, фактически фельдмаршалом? Без должного образования, без связей… Конечно, Испанская война, первый боевой опыт, личная отвага – все это весьма ценно. Но масштабы бригады, которой командовал в Испании Павлов, и стратегического округа – несопоставимы. И все же возглавил ЗОВО именно он – Павлов. Храбрость, презрение к смерти, стойкость в бою и исполнительность в мирной жизни – всем этим Павлов был наделен сполна. И все же, и все же… Должно быть и Павлов чувствовал это хорошо скрытое недоумение Голубцова и потому всегда был с ним подчеркнуто официален.

Но на сей раз командующий округом прибыл в весьма благодушном настроении.

– Говорят, неплохой коньячок держишь? Угостил бы!

Голубцов провел высоких гостей в комнату отдыха, прогнал Бутона и достал бутылку «Ахтамара».

– Барствуете, ваше благородие, – неловко пошутил Фоминых, – левреток заводите?

– Никак нет. Во-первых, это не левретка, а боевой пес, ветеран собачьих боев. Во-вторых, мой личный телохранитель. В-третьих, я уже не ваше благородие, а ваше превосходительство.

Капитан Горохов быстро подал закуску к коньяку – нарезаное яблоко, сыр, шоколад.

Генерал армии достал из кармана красную коробочку, извлек из нее часы.

– Держи, имениник. Именные. От меня лично. Ну и от члена военного совета по дружбе так сказать.

– Служу трудовому народу!

– Ладно, давай без официоза. Наливай!

Выпили, одобрили, закусили.

– Ну, что тут у тебя деется? – спросил Павлов.

– Да вот наши заклятые друзья все подтягиваются поближе к границам, концентрируются.

– Пусть подтягиваются… Мы тут давно уже подтянулись и сконцентрировались. На всякий случай мы тут тебе еще дюжину тяжелых танков подбросим – «КВ», «Клим Ворошилов», или «Коньяк Выдержаный». Эх, нам бы таких пяток в Испании, где бы тот Франко сейчас был?!..

Однажды, оставшись наедине в большом минском кабинете, Павлов спросил Голубцова, как он представляет себе действия его армии в случае объявления сигнала «Гроза». Не по генштабовскому плану, а исходя из своего личного опыта. Вопрос этот Константина Дмитриевича врасплох не застал. Он давно уже прорабатывал, как могут развиваться события в полосе его армии – реально, а не такими, какими их продумали или придумали в Генштабе. На бумагах Генштаба одно, а по жизни, как это водится, все пойдет иначе, хотя действовать поначалу придется именно так, как предпишет высокое начальство. Тем не менее Голубцов искал, и, как ему казалось, нашел, определил самый верный ход своих действий. Немцы, откуда бы они не сунулись в Белостокский выступ, непременно увязнут в боях, с уже развернутыми вдоль всей госграницы стрелковыми дивизиями. И тут он бросит на прорыв самый сильный свой броневой кулак – 6-й мехкорпус – на Остроленку, в стык между границами Пруссии и генерал-губернаторством, бывшей Польшей. Стыки фронтов ли, границ, флангов – это всегда самые уязвимые места, когда каждая из сопредельных сторон, уповает на соседа. Прорвав немецкую оборону под Остроленкой, он бросит в прорыв кавалерийский корпус вместе с 25-й танковой дивизией из своего второго – Ахлюстинского корпуса. А там через Цихенау и Варшава в прицелах. Вслед за ударной конно-механизированной группой (КМГ), пойдет и остальной Ахлюстинский корпус, нанося концентрические удары по Варшаве вместе с конными полками Никитина – с севера.

Идея танко-кавалерийского кулака Павлову понравилась. Но в целом он никак не оценил голубцовскую стратегию. Просто принял к сведению.

Голубцов же на обратном пути в Белосток вдруг засомневался – а надо ли было так откровенничать с Павловым? Зачем ему знать личное мнение командарма-10? Не поссорит ли он его с Генштабом. Не поссорил… Но как спустя годы выяснилось, немцы точно таким же маневром захватили Минск, нанеся главный удар по нему с севера. Разве что вместо кавалерии обошлись авиацией по всем канонам ратоборца этого рода войск генерала Джулио Дуэ.

Бутылка «Ахтамара» быстро опустела. Горохов тут же достал вторую, но она не потребовалась.

– Чем народ занят? – спросил Павлов.

– Сейчас у нас по плану – командирская подготовка.

– Ну, идем, посмотрим.

Они заглянули в класс, где начальник артиллерии полковник Барсуков проводил занятия с командирами артиллерийских полков.

– Товарищи командиры! – скомандовал Барсуков. Все встали.

– Вольно, вольно! Продолжайте занятия! – Павлов подошел к учебному плакату и с чувством прочел:

«Никакие действия войск на поле боя невозможны без поддержки артиллерии и недопустимы без нее». Вот это очень мудро! «Артиллерия, подавляя и уничтожая противника, расчищает путь всем наземным родам войск – в наступлении, и преграждает путь врагу – в обороне. Наиболее решительные и быстрые результаты в бою обеспечиваются массированным, внезапным и гибко управляемым огнем артиллерии».

Вот это правильно! Это нужно как «отче наш» запомнить! И подчиненным своим внушите! Артиллерия хорошо. Но и танки – это тоже артиллерия, только подвижная. Про танки не забывайте. – Тут Павлов сел, что называется на своего конька:

– Применение танков должно быть массированным! – Потряс он кулаком. – Основная задача танков заключается в непосредственной поддержке пехоты и в прокладывании ей пути при наступлении. При успешном развитии наступления и в подвижном бою танки могут быть использованы для более глубокого удара по боевому порядку противника с целью уничтожения его артиллерии, резервов и штабов. В этом случае они могут сыграть решающую роль в окружении и уничтожении противника. Танки являются действительным средством борьбы против танков противника. В обороне танки являются мощным средством контратаки.

Прописные истины в устах генерала армии звучали, как отровения.

– Основным видом действий танков является танковая атака, – вещал Павлов. – Атака танков должна быть во всех случаях обеспечена организованным огнем артиллерии. Вы меня поняли?! Артиллерия прокладывает дорогу танкам, а не наоборот!

Удовлетворив свою менторскую страсть, Павлов вышел в цветущий дворцовый сад, закурил, вставив папиросу в пенковый мундштук.

– Хорошо у вас тут, прямо как на курорте.

– Почаще приезжайте, товарищ командующий!

– Рад бы в рай, да грехи не пускают…

Ждали Фоминых. Но того увел по своим делам Дубровский. ЧеВээС 10-й армии проводил сборы батальонных и полковых комиссаров и с большим пиитетом представил своим подопечным главного политработника округа.

– Тема занятий? – поинтересовался Фоминых у докладчика.

– ДУСТ, – простодушно ответил он и тут же поправился. – Виноват, дисциплинарный устав Красной Армии.

– Очень актуальная тема! – одобрил Фоминых. – В вашей армии самая низкая дисциплина. Вы держите печальное первенство по грубым проступкам и нарушениям дисциплины.

Дубровский скорбно склонил голову и тихо добавил в оправдание.

– Так у нас и людей побольше. В процентном соотношении грубпроступки, как и у всех…

Но Фоминых его не услышал, он посчитал своим долгом сказать веское слово старшего товарища. Говорил он громко, четко, а главное убежденно:

– Каждый политработник вашего звена должен донести до сознания и рядового красноармейца, и среднего командира, что советская воинская дисциплина зиждется на однородности классовых интересов всего личного состава Красной Армии! Повторяю – на однородности классовых интересов! У нас у всех единые классовые интересы – пролетарская диктатура. И именно на этом фундаменте строится наша воинская дисциплина. А также на беззаветной преданности народу и на чувстве высокой ответственности каждого военнослужащего за вверенное ему дело обороны Социалистической Родины!

Дубровский достал блокнот и стал записывать мудрые мысли вышестоящего начальника, и все присутствующие склонили головы над рабочими тетрадями. Это было знаком высшего уважения к начальству – конспектировать наставления. Заметив это, корпусной комиссар Фоминых вдохновился еще круче:

– Именно поэтому советская дисциплина должна быть выше и крепче, чем в той же германской армии. Скажу больше, она должна быть более суровой и жесткой. Не мямлить и не сюсюкать с нарушителями дисциплины. Дисциплинарный Устав дан вам, как надежный инструмент для выжигания из наших рядов такой заразы, как прекословие начальнику, неисполнительность, пьянство, бытовое разложение…

Павлов с Фоминых улетели в тот же день, и Голубцов долго гадал, что это было – попытка смягчить официальные отношения? Посмотреть командарма-10 в его служебной обстановке? Или нечто еще, что скажется, быть может, самым неожиданным образом? Он заглянул под крышку дарственных часов: «Ген-май К.Д. Голубцову от командующего ЗОВО ген арм Д.Г. Павлова в день 45-летия»

Бойтесь данайцев, дары приносящих…

Иногда Бутону, как и его хозяину, снились страшные сны из его жуткого прошлого, когда он, безоружный, отражал атаки кровожадных крысоидов – годовалых бультерьеров. И тогда он взрыкивал, потявкивал и сотрясался всем телом, бросаясь в бой без когтей и клыков…

Бутон завилял хвостом, выманивая хозяина на прогулку. Но Голубцову было не до прогулок. Капитан Горохов опять вывалил на стол кипу служебных бумаг толщиной с лобовую броню тяжелого танка.

Когда Голубцов был в духе, он называл адъютанта Горохова – «Покати-Горошек», когда досадовал, тот был для него Скарабей-Разбойник или Царь-Горох.

– Покати-Горошек, а почему ты до сих пор не женат?

– Кадровики не могут подобрать достойную кандидатуру.

– Ну, я им задам жару! Или сам тобой займусь. В твоем возрасте уже кони дохнут, а ты еще не женат… Вон смотри, какую я невесту Барашу сыскал? Местную красотку, польку, ляльку… Пригласили меня на свадьбу.

– Я вас тожу приглашу, Константин Дмитриевич! Как только, так сразу!

– О, а у нас тут новая дама бубен объявилась! Дантистка. Великолепный врач и собой хороша – глаз не отведешь!

– С нее уже наш начмед глаз не сводит…

– Гришин что ли? Да куда ему против тебя?! А ты, значит, уже засек?! Молодец, глазастый парень! Тебе бы в разведке служить… Хочешь, к Смолякову переведу?

– Если не надоел, то оставьте здесь.

– Скажешь, тоже – надоел! Да где ж я еще такого адъютанта найду?! Но расти тебе надо. На следующий год отправлю в академию. Выбирай факультет.

В 10-й армии служили свыше тысячи женщин в разных званиях, в разном возрасте, в разных родах войск – медсестры, фельдшеры, врачи, связистки, секретчицы, бодистки, радистки, метеорологи, не говоря уже о вольнонаемных библиотекаршах, поварихах, официантках, буфетчицах, прачках… Красивые и не очень, в годах и в задорном девичестве – все они одним своим видом скрашивали военные будни, армейскую жизнь. Разумеется, в гарнизонах сами собой заводились романы, любови, складывались порой семейные пары, а иногда вспыхивали и разборки на почве ревности… Голубцов благоволил к своему «женскому батальону», как называл он женский персонал армии, вникал в бытовые вопросы женщин, помогал им чем мог… Ему нравилось, что женщины в военной форме смотрят на него снизу вверх, чаще всего восторженно, преданно… Любая из них была бы польщена его личным вниманием. И он был бы готов оказать такое внимание какой-нибудь хорошенькой медичке или бодистке, но при этом прекрасно понимал, какую громкую огласку примет любой его служебный роман, и потому держался со своими армейскими дамами приветливо, отпуская иногда шутливые комплименты, но не более того. Да и времени для «личной жизни» не оставалось никакого – телефонные звонки из Минска и Москвы, доклады, совещания, инспекционные поездки в войска, командно-штабные учения, прием шефских делегаций, ворох бумаг, которые надо было срочно подписать, очередь в приемной… Вот из чего складывались его суматошные дни.

Все, что он мог себе позволить, это уйти на часок в правый флигель, где располагались служебные помещения штаба, незаметно открыть своим ключом дверь пожарного выхода, и войти в заваленную неразобранными книгами библиотеку бывшего хозяина, а затем отомкнуть еще одну дверь и оказаться в каминной – с ломберным столиком и застекленным книжным шкафом из красного дерева на точеных львиных лапах. При князе Браницком здесь была чубучная – курительная комната для гостей, знавших толк в турецком табаке и обкуренных чубуках. Теперь же строгая табличка извещала, что это «Комната для сжигания бумаг. Посторонним вход воспрещен!». Войти в нее могли только считанные люди – сам Голубцов, начальник секретной части и старший шифровальщик штаба армии. Вот это укромное местечко и выбрал командарм в качестве тайного прибежища. Здесь, в чубучной, секретчик и шифровальщик раз в неделю сжигали в камине пачки бумаг – упраздненные секретные документы, шифрограммы, секретные и особо секретные директивы, не подлежащие хранению. Пепел ворошился специальной кочергой так, чтобы и клочка секретного текста не осталось бы в поддоне.

Об этой комнатке не знал даже верный адъютант капитан Горохов. Константин Дмитриевич изредка приходил сюда на часок, чтобы отойти от бесконечных звонков и визитов, собраться с мыслями, перевести дух. Это было его личное убежище от суеты и мирских тревог. В каминной всегда стоял полумрак, его создавали плотные, но вполне проницаемые для света шторы. Сюда же Голубцов перенес из своего кабинета и бытовую новинку – электрический чайник, так что под настроение мог выпить крепкого, заваренного как просит душа чаю. И он не спеша попивал его, разглядывая философическую картину на стене – остров вечного покоя, на который ладья Хирона доставляла очередного переселенца в белом саване. Минорная картина всегда настраивала его на возвышенный лад, и в душе появлялись мысли, достойные полководца и государственного мужа…

А еще можно было протянуть руку и снять с полки первую попавшуюся книгу, открыть ее на любой странице и прочитать фразу-другую, примеряя ее к себе, к делам, к жизни, ко злобе дня. Правда, книги большой частью были на польском или французском языках, но стоял шкаф и с русскими книгами, чьи авторы были совершенно неведомы ему: какой-то Бердяев, Ильин, Лосский…

Листал он и немецкие тома, их тоже было немало, и понятно было, о чем они. Немецкий Голубцов подучил в австрийском плену лет двадцать тому назад. Летом 1917 года поручик Голубцов командовал ротой на Юго-Западном фронте, и, получив ранение, остался лежать у проволочного заграждения перед вражескими траншеями. Его подобрали австро-венгерские санитары и отправили в госпиталь для военнопленных. В Тирезиенштадте в ожидании репатриации Голубцов более года усердно учил немецкий, наверстывая гимназический курс, и довольно преуспел…

Именно здесь, в потаенной комнате, находилась минута, чтобы окинуть свою жизнь беспристрастным оком и попытаться что-то понять в ней, перебирая, словно четки, выпавшие ему по жизни города: саратовский Петровск, грузинский Телави, австрийский Тирезиенштадт, наконец, бывший польский Белосток, не говоря уже о Москве…

«Что день грядущий мне готовит?» – вопрошал Голубцов, раскрывая очередной случайный том. Гегель…

Гегеля он мог читать в подлиннике, на немецком, читать читал, но разумел с трудом. Вот Гегель, этот головоломный философ-сухарь, погрязший в трансцендентальных абстракциях, но кто бы мог подумать, что он толковал еще и о любви?!

«Истинная любовь уничтожает дурную бесконечность». Как прикажете понимать? Истинная любовь к одной женщине отменяет дурную бесконечность всех остальных романов, которые неизбежно случаются на жизненном пути любого мужчины… Наверное, так что ли? Ох и мудрен был этот немец! О Гегеле Голубцов знал только то, что его диалектикой был оснащен марксизм-ленинизм, самое верное учение современности. Интересный термин придумал Гегель – «дурная бесконечность есть неабсолютная, неопределенная бесконечность, то есть бесконечность, не включающая в себя понятие своего предела». Это как бы неограниченный процесс однообразных, однотипных изменений, ничем не разрешающихся. Сколько в жизни подобных ситуаций? Но какая же это бесконечность, если у нее есть предел?

А вот еще один мыслитель – русский: Владимир Соловьев. Никогда не слыхал о таком. Но как точно он тут написал: «Церковь есть всемирная организация истиной жизни. Мы можем знать, в чем состоит истинная жизнь, потому что хорошо знаем, что такое есть та ложная жизнь, которою мы живем… Всякое наслаждение, связанное с похотью, отравлено и напоминает о первородном грехе. Всякое наслаждение, свободное от похоти и связанное с любовью к предметной ценности, есть воспоминание рая или предвкушение рая, и оно вырывает из оков греховности… Похоть ненасытима, и ее всегда ждет пресыщение». Это он в точку, надо запомнить! «Похоть не может быть удовлетворена, она есть дурная бесконечность алкания. Есть иное алкание, перед которым тоже открывается бесконечность, например, алкание правды, абсолютной, а не относительной. Но алчущие и жаждущие правды блаженны, потому что они обращены не к дурной бесконечности, а к вечности, к божественной бесконечности. Божественное, насыщающее нашу жизнь, и есть противоположение той скуке и пустоте, которая порождает дурную похоть жизни».

Но больше всего ему понравились труды средневекового итальянского деятеля Макиавелли. Он его книжку даже с собой в кабинет унес, и сделал выписку в рабочий блокнот: «Римские полководцы никогда не подвергались чрезмерным наказаниям из-за допущенных ими оплошностей; равным снисхождением пользовались они и тогда, когда по неведению или вследствие допущенного дурного выбора наносили ущерб республике… Римляне придавали большое значение тому, чтобы дух их полководцев не был ничем стеснен или угнетен, и чтобы никакие посторонние соображения не влияли на их решения».

Эту заброшенную библиотеку, сваленную в одну комнату, еще не успели перешерстить политработники и изъять из нее «вредную литературу». Теперь Голубцов считал ее своей личной собственностью и никого туда не допускал, пользуясь особым статусом помещения, как комнаты для сжигания секретных бумаг. А также «для снятия негативных эмоций» – добавлял он от себя. Комната для потаенных размышлений…

Часть книг Голубцов отобрал для своей кафедры в военной академии. Он не сомневался, что рано или поздно вернется туда. И защитит назло всем – докторскую диссертацию. Не век же вековать в кандидатах?

По вторникам в 15 часов командующий 10-й армии, он же начальник Белостокского гарнизона, вел прием населения по личным вопросам. Он принимал и горожан, и представителей советской власти, если у тех возникали вопросы, связанные с жизнью на белостокской земле военных людей. Первым встречал их адъютант капитан Василий Горохов и, уяснив суть дела, подобно британскому мажордому распахивал дверь:

– К вам генерал-майор Ахлюстин! – доложил адъютант.

– Зови!

Петра Ахлюстина Голубцов уважал, как профессионал уважает профессионала. Да, он, конечно, из корпуса «генералов-унтеров», но Голубцов готов был «простить» ему это только за один эпизод ахлюстинской боевой жизни. Шла финская война… В январе 1940 года в Москве решили ускорить падение Финляндии с помощью кавалерии. Идея абсолютно бредовая, но только не для тех, кто сидел в кабинетах наркомата. «Им бы кресла в снег вморозить!» – иронизировал Голубцов, когда этот случай изучался у него на кафедре армейских операций. Совершенно невозможно было представить, как будет наступать конница по льду или глубокому снегу – коню под брюхо – да еще в сильные морозы с ветром. В истории военной науки такого не было. Исполнять это безумие поручили бывалому коннику генерал-майору Ахлюстину. К четырем конным полкам его 24-й кавалерийской дивизии добавили танковый полк, назвали дивизию моторизованной, и отправили в самые февральские метели на север от Ладожского озера. Разумеется, ни о какой лаве о двух крылах, ни о какой конной атаке и речи быть не могло: какой кавалерийский налет среди финского мелколесья, заваленным сугробами и валунами?

– Спешились, – а коней от ветра где укрыть? – рассказывал потом Ахлюстин. – С озерного льда так поддувает, что в небо унесет. А у меня в дивизии большинство южан, настоящего снега не видели. Мне же велят их на лыжи поставить и в бой: захватите нам Лоймолу, пожалуйста. Сейчас захвачу, покажите только, где она? «Да вот же, в глубоком тылу финской армии, важный стратегический центр. Вы ведь совершали рейды в гражданскую? Это то же самое». Твою дивизию! Сравнили украинскую степь с финским заболотьем! А что делать – приказ! Сам встал на лыжи и повел своих бойцов в эту долбанную Лоймолу. Поморозились все, но эту Лоймолу взяли… Двести своих бойцов там схоронил…

И все же Ахлюстин наступал и в конном строю. Даже в рейд ходил по финским тылам – лично вел за собой почти тридцать эскадронов. Дали ему орден, но рот не заткнули. В марте войну прикрыли. Вернулся Ахлюстин в Москву, молчать не стал, высказал в наркомате все, что думал о паркетных горе-полководцах. Обиделись. «Ах, вы там, бедные, замерзли? Ну, мы вас, товарищ Ахлюстин, согреем!» И отправили служить в солнечный Туркестан – в знойную Кушку.

В кабинет не вошел – ввалился командир 13-го механизированного корпуса, кряжистый, как настоящий танкист.

– С чем пожаловал, Петр Николаевич? – Голубцов крепко пожал отнюдь не генеральскую широкую заскорузлую ладонь своего «нукера». Ахлюстин никогда не улыбался и никогда не шутил. Был всегда деловит, собран, сух. И как всегда был чем-то озабочен, чем-то недоволен.

– Вот три месяца назад получили новейшие танки КВ-1 и КВ-2. Их тут же засекретили, поставили в глухие боксы, опечатали. Влезать в них допущены только штатные механики-водители. Им разрешено два раза в неделю прогревать моторы. И все. Остальные члены экипажей отрабатывают боевую подготовку на танкетках. Но это все равно, что кавалеристам учиться ходить в атаки на ишаках, а не на конях.

– Очень хорошо тебя понимаю. Но что ты предлагаешь?

– Предлагаю дать возможность всем членам экипажа изучать эти машины и отрабатывать нормальную боевую подготовку.

Голубцов задумался…

– За режим секретности отвечает у нас начальник третьего отдела. Ты его знаешь – полковой комиссар Семен Львович Лось. Сейчас его приглашу, порешаем вместе.

Начальник третьего отдела вошел, как и полагается чекисту, стремительно и бесшумно. На груди его френча сияли два ордена – Красная Звезда и «Знак почета» – За Халхин-Гол и за Финляндию. Для 33-летнего службиста неплохой «иконостас». Да и звание майора госбезопасности приравнивалось к генеральскому званию «комбрига», хотя и носил он четыре «шпалы» полкового комиссара.

Лось внимательно выслушал Ахлюстина. Озаботился. Надо было четко решать – «да» или «нет». А вот этого как раз полковой комиссар, он же майор госбезопасности, не любил. Однако быстро нашелся.

– Без участия представителя партии такое дело решать нельзя. Нас неправильно поймут…

– А ведь ты прав, Семен Львович, надо позвать Дубровского.

Пришел Дубровский, очень серьезный чернобровый дядя с двумя рубиновыми ромбами дивизионного комиссара в петлицах. Как и Ахлюстин, он не понимал никаких шуток, на лице его навсегда застыла гримаса хмурой озадаченности. Узнав, в чем дело, Дубровский поиграл полудужьями черных бровей и изрек:

– А как же это мы решаем такой вопрос без главного нашего танкиста?

– И то правда! – Голубцов кивнул адъютанту:

– Начальника автобронетанковой службы ко мне!

И обращаясь к Ахлюстину усмехнулся:

– Будет нашим пятым подельником. Если всем нам дадут срок, то поделим на пять. Как раз по пять лет выйдет на брата.

Но ни Ахлюстин, ни Лось, ни тем более Дубровский шутку не оценили.

– Мы не имеем права снимать режим секретности, если его определили в Москве, – мрачно заметил Лось.

– А мы его и не снимаем. Мы понижаем уровень режима секретности, исходя из реальных обстоятельств. Верно, Петр Николаевич?

– Так точно!

– И делаем это коллегиально, а не самовольно. А посему объявляю всех присутствующих членами комиссии по снижению уровня режима секретности.

Лось нервно передернул плечами. Ему очень не хотелось участвовать в этом сомнительном деле. Но тут пришел «главный танкист» 10-й армии начальник АБТУ (автобронетанкового управления) полковник Антонов, который, уже зная суть дела, с ходу поддержал генерала Ахлюстина:

– Как же мы будем воевать на этих танках, если экипажи их не знают?! Дайте людям хоть внутри посидеть, рычагами подвигать!

– Не сепети! – остановил его Голубцов. – Запиши формулировки и подготовь проект нашего решения… Значит, так, «в целях освоения новой бронетанковой техники разрешить штатным экипажам занимать свои места в танках, а также совершать краткие тренировочные поездки…».

– Но только в ночное время! – добавил Лось. – Чтобы никто их не увидел.

– И чтобы на директрису не выезжали, а двигались только в расположении своих полков, – уточнил Дубровский.

– А как же огневые упражнения выполнять? – Взвился Ахлюстин. – Из карабинов через ствол стрелять?!

– Не надо с нами торговаться! – вскрикнул начальник особого отдела и расстегнул душивший его воротник френча. – Мы и так идем на должностное преступление.

– Ну, уж, ты и хватил, Львович! – вспылил Голубцов. – Преступления совершаются в целях личной выгоды. А мы о боеготовности вверенных войск печемся! Если тебе так боязно, можешь своей подписи не ставить. Достаточно того, что мы поставили тебя в известность. Значит, так, Антонов, с завтрашнего дня начать подготовку экипажей тяжелых танков. Приказ будет готов к вечеру.

Покончив с непростым делом, Голубцов расположился в широком кожаном кресле, дабы перевести дух, потрепал Бутона по мохнатой башке и только-только пригубил чай из стакана, обрамленного в бронзовый подстаканник, как вошел капитан Горохов.

– Товарищ, командующий. К вам батюшка!

– Ктоооо?

– Грубо говоря – поп.

– Это что за явление?! Приглашай.

В кабинет вошел широкобородый отец Николай в сером летнем подряснике с золотым – протоиерейским – наперсным крестом на красной – «анненской» – ленте. Голубцов встал, и совершенно неожиданно для себя подошел, сложил ладони, как положено – правая поверх левой – и попросил:

– Благословите, батюшка!

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – благословил его протоиерей, весьма удивленный таким началом приема в советском учреждении. Но Голубцов с детства был приучен подходить к священнику именно так. Хорошо, что в кабинете не было дивизионного комиссара Дубровского. Вот уж тот удивился бы и цидулю потом настрочил.

– Чем могу быть полезен, батюшка? Почему именно ко мне? Бойцы набедокурили?

– Никак нет. С бойцами все хорошо. Почему к вам? Как военный человек к военному человеку. Я ведь тоже армейскую службу знаю: был полковым священником забайкальского казачьего полка. За Порт-Артур вот анненскую ленту на крест получил. Потому к вам и пришел…

– Откуда пришли-то, издалече?

– Я к вам из Зельвы прибыл. Хоть уже и на покое, а все еще служу в тамошнем храме.

Настоятель Свято-Троицкой церкви в Зельве отец Николай был фигурой в здешних краях весьма приметной и колоритной. Добрая слава о нем шла от Сморгони до Волковыска, от Гродно до Белостока…

Перемещался он по окрестным весям преимущественно верхом на коне, держа в переметных сумах и дароносицу с запасными святыми дарами, и потир, и серебряную лжицу для причастия, и походные складни, и кадило, и многое чего еще, что требуется для выполнения треб. Посещал немощных, разбитых недугом, крестил, причащал, исповедовал, а случалось и отпевал. Его знали и любили, и всегда были рады и батюшку к столу пригласить, и коня его накормить. Давал отец Николай и добрые врачебные советы, поскольку прошел в Порт-Артуре неплохую практику у полкового врача, и при случае вполне мог заменить фельдшера или брата милосердия.

– Так вот, значит, какое дело…

– Виноват, перебью. Может, чайку попьем?

– А чего ж нет-то? Под чаек все дела ладятся.

– Василий, два чая в комнату отдыха. – Распорядился Голубцов. – Теперь слушаю внимательно.

– У нас в Зельве посреди города крутая гора. Видели, наверное? Это самая высокая точка над уровнем моря в Белоруссии. И на ней когда-то, еще в прошлом веке, был построен храм. Не буду пересказывать всю его историю, храмом владели то местные католики, то православная община. Место завидное, горнее, храм виден за десятки верст… Ну и шла борьба за него. В Первую мировую он был освящен, как православная церковь. А при Пилсудском стал костелом. Сейчас в храме живут красноармейцы. Казарма в нем.

– Да, там у меня стоит артиллерийский полк.

– Нельзя ли переселить бойцов в более удобное для жизни место? Например, у нас пустует мельница на Зельвянке. Хорошее здание из кирпича, четыре этажа. Вода рядом. Купаться можно. Дорога хорошая, мост рядом. Железнодорожная станция рядом…

– Ну, а что? Может вы и правы. Буду в Зельве, посмотрю все, решим вашу проблему. Храм, конечно, должен быть храмом, а не казармой. Тут я с вами полностью согласен…

Батюшка ушел премного довольный своим визитом.

Следующий посетитель, точнее посетительница, также весьма удивила генерала: в сопровождении капитана Горохова в кабинет вошла… Агнесса, лучший зубной врач Белостока. Голубцов самолично придвинул ей стул. Посетительница присела и сразу же приступила к делу.

– У меня не совсем личный вопрос. Я бы хотела внести деловое предложение. Дело в том, что моя зубоврачебная методика основана на самых передовых европейских технологиях. И я бы хотела ознакомить с ними своих коллег в низовых госпиталях – корпусных, дивизионных и так далее.

– То есть провести практические занятия? Вроде обмена опытом?

– Ну да. В целях повышения квалификации.

– Очень хорошая мысль! От души поддерживаю. Начальнику медслужбы говорили об этом?

– Нет. Где он и где я…

– То есть вы считаете, что он по должностному положению выше меня? – усмехнулся Голубцов.

– Нет, ради Бога, я так не считаю! – смутилась Агнесса. – Просто ваше одобрение сразу же станет для него руководством к действию.

– Могу его пригласить, сразу и обсудим.

– Ну, что вы! Зачем его беспокоить? Я простой врач, а у него таких, как я…

– Ага, его вы беспокоить не хотите… А я очень рад, что вы побеспокоили меня. Так и надо! Трясти этих больших начальников, чтобы не засиживались в своих креслах, чтобы на инициативу снизу реагировали…

В середине июня на прием к командарму Голубцову пришел начальник Управления НКГБ по Белостокской области майор госбезопасности Сергей Саввич Бельченко, моложавый, уверенный в себе чекист с комбриговскими ромбами в петлицах.

– Константин Дмитриевич, по государственному делу! – заявил он сразу с порога.

– Ну, здорово, «слово и дело»! – усмехнулся Голубцов, протягивая руку представителю грозного наркомата.

– Получил вот такое неподписанное письмо. На мой взгляд, тут есть о чем подумать.

– Ну и подумаем. Обкашляем это дело вместе, если оно того стоит.

Голубцов пробежал глазами по фиолетовым чернильным строчкам:

«… Всю артиллерию ПВО по недоразумению, а скорее всего по злонамеренному вредительству, отозвали из дивизий 10-й армии и отправили в тыл, на восток Минской области под предлогом проведения учебных стрельб. Если такая необходимость есть, то можно было бы отправлять зенитные подразделения поэтапно, не оставляя войска без противовоздушного прикрытия в тот момент, когда обстановка на наших границах приобретает угрожаемый характер и все говорят о скором начале войны. Сигнализирую об этом в органы с надеждой, что будут приняты надлежащие меры по укреплению боеспособности…»

– Н-да… Интересный сигнал… – Голубцов прошелся по кабинету и посмотрел в окно на июньское небо пронзительной голубизны. – Ну, насчет угрожаемого периода, автор хватил лишку. Видимо, не читал заявление ТАСС. Насчет злонамеренного вредительства я бы тоже не согласился. У нас тут целая бригада ПВО стоит.

А вот по поводу поэтапного отстрела упражнений на полигоне, может быть, он и прав. Беда в том, что полигон в Крупках один на весь округ. Все торопятся закрыть планы БэПэ (боевой подготовки). А зенитная стрельба дело дорогое – там авиацию привлекать надо, самолеты тащат воздушные мишени на буксире… Вот начали с приграничных войск, а войск у нас тут хватает, ну, и затянулась учеба.

– Так те, которые уже отстрелялись, могли бы и вернуться, чего их там держать?

– Разберусь, Саввич, разберусь. Наведем порядок. А за сигнал спасибо. Сам видишь, руки до всего не доходят. Тут и танки, и самолеты, и кони, и все есть хотят, кому овес подавай, кому соляр, кому бензин…

Голубцов снял телефонную трубку и попросил соединить с начальником зенитного полигона. Бельченко прислушивался к разговору, благо мембрана громко воспроизводила далекий голос:

– Только сегодня отработку начали, – оправдывались на том конце провода. – Все дни погода нелетная была. Вот затор и вышел.

Бельченко кивнул головой. Все было понятно. Голубцов проводил его шуткой:

– Молодцы у нас зенитчики – сами не летают и другим не дают.

– Сами не стреляют и другим не дают, – невесело откликнулся Бельченко.

Однажды, выгуливая в парке Бутона, Голубцов встретил садовника, который отсекал у деревьев сухие ветки. В руках у него был артиллерийский тесак дореволюционного образца, а на груди серебрился Георгиевский крест.

– За что «Георгий», отец? – спросил Голубцов.

– За дело под Лыком.

– Всяко лыко в строку!.. Что за дело?

– На бомбежку летали.

– Летчик, что ли?

– Никак нет. Старший унтер-офицер Третьей воздухоплавательной роты Романов. Про «Астру» слышали?

– Цветы астра знаю.

Садовник усмехнулся.

– «Астра» – это наш дирижабль был. И командовал поручик Голубов. А всего у нас в экипаже шесть человек и все добровольцы… Во-он крышу черную видите? – Показал старик тесаком вдаль. – Это наш эллинг был. Там свою «астрочку» держали…

Голубцов достал портсигар, садовник неловко ухватил мозолистыми пальцами папироску, закурили на парковой скамейке.

– И много у вас таких дирижаблей было?

– Много не скажу. Но воздухоплавательные роты были и здесь, в Белостоке, и в Бресте, и в Лиде, и в Гродно, и в Ковно… Сейчас вспоминаешь, диву даешься – лихие же мы ребята были! На воздушной колбасе на немца летать! Огромная такая дура, газом накаченная, аж на два километра поднималась. Два мотора у нас было, но слабенькие, едва против ветра выгребали и то не шибко сильного. При хорошей погоде до шестидесяти километров ходили. А отсюда до Лыка за три часа долетали при попутном ветре-то.

– И что вы там, в Лыке, делали?

– Да что ж там делать-то, как не бомбить? Там станция большая, немецкие эшелоны стояли. Вот мы по ним и врезали. Как раз этой вот рукой, – потряс садовник десницей, – сам бомбы сбрасывал. По пуду штука. А всего двадцать бомб несли. Вот за это дело и Георгия дали.

– Сам в германскую воевал, а про такое не слышал.

– Летали… И немцы нас с «цепеллинов» бомбили, и мы их… Слыхал, в Лыке опять немцы стоят, войной грозятся. Так что, если надо – зовите. Слетаем по старой памяти. Воздушную тропку проложили туда.

– Позовем! – улыбнулся командарм. – Обязательно позовем!

Пожал старику руку и вернулся к делам.

«21 мая 1915 года дирижабль „Астра“ вывели из белостокского эллинга около 21 час. Облачность средняя, ветер северо-западный, 2–3 метра в секунду. Команда заняла свои места по расписанию, и дирижабль, отделившись от земли, взял курс правее Осовца на линию озер, имея на борту 21 пудовую бомбу и пулеметы для обороны. К 24 часам набрали высоту 700 метров, а на подходе к Лыку имели уже 1200 метров. С этой высоты и были сброшены на железнодорожную станцию бомбы, сначала для пристрелки, а потом все остальные. Освободившись от груза, дирижабль подскочил до 1600 метров, и в это время по нему открыли огонь зенитные орудия. Несколько снарядов разорвались в опасной близости от корабля, и после приземления в его носовой части были обнаружены несколько пробоин. Пользуясь темнотой и попутным ветром, „Астра“ быстро вышла из зоны обстрела и в 5.30 благополучно возвратилась в Белосток».

Не поехал Миша Бараш со своим прежним начальником в Харьков. Хотя и привык к своему генералу, да и тот жаловал его от души. Причина тому была проста – Лана, статная златовласая хозяйка военторговской столовой; она вдруг ответила на ухаживания бравого старшины, и они стали жить вместе в ее собственном доме на Зеленой Взгуже. Оба ровесники – по тридцать лет каждому, оба бездетны, оба заняты одним делом – кормлением военных людей. «Война войной, а обед по распорядку», и этот распорядок никогда не нарушался, благодаря доброму содружеству старшины Михаила Бараша, командира хозвзвода при батальоне охраны штаба армии, и Ланиты Полубинской, заведующей столовой для высшего начсостава. Ланита, пышущая здоровьем деваха из окрестного белорусского села, прилежная и старательная, покорила Бараша и своими лепными формами, и незлобливым веселым нравом, и кулинарным мастерством, и прекрасным голосом. Природа очертила рельефы ее тела по самым сокровенным лекалам. Свою крутую грудь Лана обуздывала с помощью тесного, явно старинного корсета, и это безумно нравилось Барашу. Да, впрочем, не только ему одному. Сам начмед – моложавый бригврач Гришин, тоже заглядывался на белостокскую пригожуню и лично проверял санитарное состояние столовой намного чаще, чем положено.

Гришин вообще смотрел на всех хорошеньких женщин с радостным изумлением и даже с некоторым беспокойством, с каким султан разглядывает незнакомку, сбежавшую из его гарема. Несколько раз его разбирали на партсобрании «за неумеренное пристрастие к женскому полу», даже понизили однажды в звании – из бригврачей стал просто военврачом 1-го ранга, но всякий раз его спасало редкостное хирургическое искусство, с которым он проводил весьма сложные операции. В Минске коллеги не решались, а он решался, и все у него получалось, за что и ценило его строгое целомудренное начальство.

Однако Лана предпочла ветренного эскулапа «провиантмейстеру», как в шутку называл себя Бараш, и дала согласие стать его женой. Теперь надо было готовиться к свадьбе, составлять список гостей и продуктов, обдумывать меню. Тут уж Лане не было равных: драники с семгой, колдуны, рулеты… И венец стола – жареный поросенок. Над яствами трудился весь небольшой, но дружный коллектив поварих, подружек невесты.

В гости были приглашены сам командарм, начальник штаба Ляпин, сводный брат Ланы Стефан Полубинский, он же свидетель со стороны невесты, командир батальона охраны штаба – свидетель со стороны жениха, начальник продовольственной службы армии, и даже начмед Гришин. Столь серьезный состав гостей говорил о том, что Бараш был не совсем обычный старшина. Во-первых, он прекрасно знал коптильное дело и замечательно коптил самодельные белорусские колбасы, а также рыбу, которую добывал сам на Нареве. Во-вторых, он организовывал всегда удачные рыбалки. В-третьих, был настоящим охотником и привозил из Беловежской Пущи дичь к генеральскому столу. Голубцов же обожал всевозможные копчености. Начальник штаба был завзятый рыбак, а начмед Гришин несколько раз ездил с Барашом на охоту и возвращался в полном восторге от девственной природы, от охотничьего фарта старшины, от его умения всюду заводить полезные знакомства и варить суп из топора. А так же из бобра, глухаря, перепелок…

Лана очень настаивала на венчании в костеле, но Михаил сказал, что с этим придется подождать. Как только уйдет в запас, сразу же обвенчаются.

Играл баян, в паузах – патефон, желали молодым много счастья, добра, детей… Жених обомлел от восторга, когда к крыльцу столовой подкатили подарок от Голубцова – видавший виды, но все еще крепкий мотоцикл с коляской, списанный в свое время как утопленный в болоте. Невесте вручили фарфоровый сервиз с монограммами князя Браницкого.

Голубцов с Ляпиным после первых трех тостов вернулись в штаб, остальные гуляли раздольно, весело, шало, как и положено гулять на свадьбах вокруг изобильного стола.

Лишь один гость молчал, мало пил, сумрачно поглядывал по сторонам. Это был сводный брат невесты Стефан. Два года назад он носил погоны подхорунжего Волковысского полка конных стрельцов. Два года назад он воевал в Гродно, но не с немцами, а с передовым отрядом РККА. Потом, когда все было кончено, и над Старым Замком был поднят красный флаг, он ушел из города с группой студентов, взявшихся за оружие. Они назвали себя «батальоном смерти» и разбили лагерь неподалеку от глухоманного села в Беловежской Пуще. Оружия было много, продовольствия хватало, а если не хватало – били кабанов и ловили в Зельвянке рыбу. «Смертники» благополучно перезимовали, изучая военное дело. Стефан обучал несостоявшихся юристов и экономистов стрелять из всех видов прихваченного оружия, метать гранаты – польские, немецкие, советские, закладывать взрывчатку, устраивать схроны… Стефан принял у них клятву на верность Польше, и они давали ее, положив одну руку на библию, другую на конституцию Речи Посполитой. Они готовы были отдать свои молодые жизни, изгоняя с родной земли оккупантов всех мастей – и коричневых, и красных. А главное, они верили в своего командира, который хоть и был подхорунжим, но зато происходил из древнего княжеского рода Полубинских, Стефан не зря носил серебряный перстень с фамильным гербом.

С весны 1940 года «смертбатовцы» открыли боевой счет, подкараулив под Видомлей одиночный грузовик, который вез сапоги, обмундирование, белье на вещевой склад. Водителя и сержанта, сопровождавшего груз, убили, а трофеи оказались весьма полезными в дальнейших делах…

Стефан никак не ожидал, что на свадьбу его сестры придут такие важные персоны. Жалел, что пришел без оружия, пил водку, вглядывался в лица врагов, запоминал их, и строил планы дерзких диверсий…

Белорусское Полесье жило своей привычной неброской жизнью, о которой ничего толком не знали в Москве, и ничего не хотели знать в Берлине.

Для одних, пришедших с востока, здешняя земля была грунтом, строительным материалом, защитным средством, для других, живших здесь издревле, сыра-земля была живородящей почвой, матерью-кормилицей. А лес – отцом-кормильцем.

Лес для пришельцев из Красной России был «маскировочной емкостью», «танконепроходимой местностью». Для одних – полигоны и стрельбища, для других – пастбища и заливные луга.

Эти два народа – «восточники» и «тутэйшие» жили по разным календарям, и отмечали разные праздники. Словом, для кого 1 мая – День международной солидарности трудящихся, а для кого – Еремей-запрягальник, начало пахотных работ для сева овса. Ни те, ни другие не подозревали, что «первомай» – чисто немецкий праздник, принесенный из Германии в Москву во времена царя Петра, который с удовольствием отмечал этот «гулёный день» за столами, накрытыми в Немецкой слободе за Яузой.

Отец Николай, призванный церковноначалием бороться с «языческими пережитками» местных крестьян, с большим удивлением отмечал, как рожденные в дохристианские времена традиции, перерастают в канонические церковные праздники, как древние кудесники, обретают плоть и облик местночтимых святых. Он даже намеревался написать об этом научный трактат, да все не выпадало время.

В канун майских праздников генерала Голубцова навестили чекисты; явились двое: областной – майор госбезопасноти Сергей Бельченко и свой армейский особист – полковой комиссар Семен Лось. Они пришли рано утром – еще до прихода командарма на службу, дожидались его в приемной, и, судя по озабоченным лицам – привело их сюда весьма серьезное дело. Бельченко первым начал беседу:

– Константин Дмитриевич, мы по поводу предстоящего парада. Категорически рекомендуем вам передать прием парада начальнику штаба или одному из заместителей.

– Что так?

– Есть информация… Во время проведения парада на вас совершат покушение.

– Да, да! – поддержал его Лось. – Право, не стоит дразнить гусей.

– И что же мне теперь отсиживаться в штабе? Под столом прятаться?

– Береженого Бог бережет, – покачал головой Лось.

– Ну, это утешение не для военного человека! – Голубцов встал и, опершись на широкий подоконник, посмотрел в окно. – В меня уже столько пуль выпустили – и на фронте, и в гражданскую, и все мимо пролетели… Мне мать сказала, что заговорила меня. И я ей верю. Верю в силу материнского слова.

Бельченко тоже поднялся из-за стола.

– То, на что вы уповаете – чистейший идеализм!

– Называйте, как хотите, но парад буду принимать я и только я. Иначе войска меня не поймут. И Минск меня не поймет. И Москва меня не поймет. Только что назначили, и сразу в кусты. Передо мной вся немецкая армия стоит, а я буду каких-то сопляков с наганами бояться?

Спасибо вам, други мои, за заботу. Но коль скоро вы информацию получили, так и карты вам в руки. Действуйте! Ищите! Ловите!

Визит чекистов Константина Дмитриевича расстроил, разволновал и вконец лишил предпраздничного настроения. Пришлось прибегать к испытанному средству – «хлопнуть муху»; рюмочка «Ахтамара» вернула ему душевное равновесие.

Придумали же, ему, боевому генералу, прятаться от какой-то местечковой шпаны? Павлов узнает, потом шпильки начнет вставлять при каждом удобном случае. Уж он это не пропустит.

Военный парад в таком городе как Белосток – дело политическое. Господь не выдаст…

Голубцов верил в свою звезду, и она – по вере его – воздавала ему, вела его, спасала его.

Смерть обошла его на фронтах Первой мировой. Он выжил в немецких лагерях для военнопленных. Он уцелел в годину повальных арестов, судилищ, расстрелов и заключений. Он вышел из всех уготованных его армии «котлов», и его минул гнев вождя за исчезнувшую растворившуюся в белорусских лесах 10-ю армию…

Генерал Голубцов, вопреки богоборческому духу своего времени, не отрекся от веры, разве исповедовал ее тайно, скрытно даже от самых близких людей. В его серебряный наградной портсигар был вмонтирован мощевик с частицей плоти святого Серафима Саровского. Мощевик – серебряная десятиконечная звезда с кварцевым оконцем – был прикреплен к крышке портсигара изнутри. В портсигаре он хранил партбилет, который Константин Дмитриевич самолично окропил святой водой; а еще там был кабинет-портрет Анны Герасимовны, сделанный в выпускном классе ее гимназии – на позлащенном паспарту, прикрытым тонкой рисовой бумажкой. Между партбилетом и фотокарточкой хранилась на всякий аварийный случай сторублевая купюра. Заветный портсигар Голубцов всегда держал в левом кармане кителя или гимнастерки, по старой офицерской традиции – прикрывая сердце от пули. Он даже подсчитал, что двойная серебрянная защита размером 10×15 прикрывает 70 % убойной околосердечной зоны. Он хорошо помнил цифры на схеме «Частота ранений отдельных частей тела», которая висела в кабинете начмеда Гришина:

Голова – 3–8 %

Грудь – 5–7 %

Живот 1–2 %

Таз – 2–3 %

Ноги – 28–35 %

Руки и плечи – 32–40 %

Звезда звездой, но Лось прав – береженого Бог бережет. Поэтому были предприняты меры безопасности: трибуну сделали повыше – так чтобы дубовый тес закрывал стоящих по грудь, а изнутри ограждение оббили кровельным железом.

Бельченко и Лось несколько изменили диспозицию торжества, дабы не повторять прошлогоднюю. Теперь командующий парадом и принимающий парад съезжались на конях не перед гостевой трибуной, а намного правее ее перед фронтом выстроившегося вдоль Малой Шляхетской (ныне Малой Коммунистической) улицы стрелкового батальона. Изменили и порядок прохождения войск – сначала кавалерия, во главе со сводным оркестром трубачей, затем механизированные войска – танки и пехота в кузовах грузовиков, затем гаубичная батарея на гусеничных тягачах, и завершит демонстрацию военной мощи батальонная «коробочка», собранная из бойцов роты охраны, роты конвойных войск и городской комендатуры.

Утром 1 мая, за час до выезда на площадь Голубцов, закрывшись в комнате отдыха, горячо помолился, глядя на крестовину оконной рамы:

«Сохрани, Господи, люди твоя, победу на супротивные даруя…» Потом положил в серебряный портсигар – для надежности – латунный образок Николая-чудотворца. Отряхнул от перхоти плечи парадного мундира и вышел в приемную к адъютанту.

– Машину!

Вальпургиеву ночь – с 30 апреля на 1 мая – когда вся нечистая сила собирается на шабаш, Стефан Полубинский, командир лесного «батальона смерти», провел в клебании костела Святого Роха, где служил органистом брат отца, тоже органиста, но в родном Августове.

Вечером после службы в клебанию заглянула Магда. Они уединились в ризнице, и Стефан посвятил ее в свой план, разработанный им и его людьми во всех деталях. Покушение на «сатрапа» (под таким именем проходил в подполье генерал Голубцов) должно было пройти так: напротив трибуны, где вокруг «сатрапа» должно стоять все высокое начальство, находился метрах в пятидесяти газетный киоск. Он закрыт более месяца, с тех пор, как арестовали киоскера – бывшего полицейского-пенсионера. В день парада – с самого раннего утра – Стефан займет позицию. Киоск будут прикрывать двое его людей, переодетых в белые милицейские гимнастерки. Сразу же после выстрела Полубинский выскакивает из киоска и под прикрытием засуетившихся «милиционеров» впрыгивает в открытое окно на первом этаже жилого дома. До окна десять шагов. В квартире будут наготове еще двое хлопцев, которые откроют ему окно и помогут выбраться во двор, где его будет ждать авто с работающим мотором.

– А кто живет в той квартире? – спросила Магда.

– Аптекарь Гурман и его жена. Хлопцы войдут в их квартиру под видом обыска НКВД. Запрут их на кухне, чтобы не путались под ногами… Далее два варианта: если улицу не успеют перекрыть, я уезжаю на авто, а затем сворачиваю на Гродненское шоссе. Если перекрыли, тогда ухожу на польское кладбище при костеле. Идем, подыщем подходящий склеп.

В густых сумерках они вышли на погост. Магда давно приметила здесь два подходящих схрона. Один из них – каплица-усыпальница барона Клигмана.

Они вошла в островерхую готическую часовенку, отворив двустворчатую полустеклянную дверь, обрамленную кованными из железа лилиями. У подножья божницы со скульптурой Спасителя находилась крышка люка, отлитая в виде сердца. Полубинский с трудом приподнял ее, взял с божницы горящую лампаду и посветил в склеп. В зыбком слабом свете открылось тесное сводчатое пространство, большую часть которого занимали три беломраморных саркофага.

– Годится, – одобрил Стефан. – Только принеси сюда какой-нибудь плед, еды и воду.

– Принесу, – пообещала Магда, и невольно передернула плечами, представив каково здесь коротать ночь, лежа на крышках гробов в темноте, тесноте и сырости.

– Потом дашь знать, когда в городе все успокоится, – опустил крышку люка Стефан. На том и порешили.

Ранним утром 1 мая Стефан вошел в уже открытый хлопцами киоск. Восьмигранная будка был сделана в виде старинного караульного поста. Ее хотели снести за ярко выраженную «панскую архитектуру», но так и не удосужились. Будка была завалена пачками старых газет, журналов, брошюр, среди которых Полубинский устроился весьма удобно. Из окошечка открывался прямой, ничем не загороженный вид на только что воздвигнутую трибуну.

В «батальоне смерти» было немало немецкого оружия, но Стефан предпочитал добрый старый «Радом», из своего нагана он выбивал девять из десяти. К тому же «Радом» не оставлял на месте стрельбы никаких гильз. Это было бесценное свойство для тайных операций. Револьвер с полностью набитым барабаном был тщательно вычищен и готов к бою. Оставалось только ждать, когда появится цель и когда она выйдет на мушку.

Стефан почти не волновался. Его охватил азарт охотника, поджидающего дичь. Он не сомневался в успехе дела. Его гарантировала полная неожиданность выстрела, надежное оружие и хорошо продуманный отход. Этот выстрел услышит вся Польша. Его услышат в Лондоне и Москве, в Берлине и в Варшаве… Разумеется, одного генерала заменят на другого, но ведь все же поймут, что Польша и в самом деле не сгинула, что народ сбросит захватчиков и тех, и других, в каких бы мундирах они не ходили.

С каждым часом на площади становилось все люднее и люднее. Обыватели собирались, чтобы посмотреть на бесплатное зрелище. Стефан вспоминал пышные парады польского гарнизона. Видел, как маршировали по главным улицам Белостока части вермахта, невольно сравнивал, как одеты солдаты и офицеры. На фоне немецких строго изукрашенных мундиров с их четкими знаками явно мистического характера, на фоне польских мундиров классического покроя с их затейливым шитьем советские командиры выглядели более чем скромно, а на солдатскую униформу и смотреть не хотелось. «Вахлаки» – так одним словом определял Стефан общий вид российских пришельцев.

Но вскоре ему стало не до рассуждений. На площадь выехали два всадника в белых парадных кителях с блестящими красными орденами, со сверкающими в петлицах звездами. «Сатрап» восседал на высоком сером коне; генерал, который докладывал ему о построенных на парад войсках, красовался на караковом жеребце с коротко подстриженной гривой и хвостом. Вальтрапы под седлами всадников веселили глаз алым цветом и золотым позументом…

Командующий парадом напрягся, замер, словно пушка перед выстрелом, и вдруг, словно маленький упругий блестящий шарик сорвался с его губ:

– …Ырна-ааа!

Шеренги застыли.

Стефан прицелился в «сатрапа». Он был весьма крупного телосложения и представлял хорошую мишень, второй был намного худее… Хорошо бы свалить обоих. Но тут оконце киоска загородила чья-то спина.

«О, курва!» Пока «милиционеры» расчищали сектор обстрела, всадники встали рядом и развернулись лицом к двинувшимся войскам. Первыми шли трубачи сводного оркестра. Секунда-другая и они закроют своими широкими бурками «сатрапа». Дальше плотной массой пойдет кавалерия, и тогда все… Стефан поймал на мушку голову Голубцова, затаил дыхание и нажал на спуск. Грохнул выстрел. И тут случилось непредвиденное. Левофланговый всадник дернулся в седле и рухнул навзничь на круп, тут же сполз, оставив ноги в стременах. Конь вынес его к киоску, напрочь загородив цель. Попал в трубача? Вряд ли. Стефан умел чувствовать траекторию своих пуль. Нет, он не задел конника, тот рухнул сам. Впрочем, гадать было некогда. Сейчас к киоску бросится охрана… Полубинский сунул наган за пазуху и выскочил из будки. Его «милиционеры» устроили заминку, нелепо растопырив руки, Стефан вскарабкался в окно, где был подхвачен дюжими руками. Все! Теперь вне опасности. Вырвался из первого круга риска. Теперь во двор. Стремглав выскочил во двор; коричневый «форд» с таксистскими шашечками мерно подрагивал в такт давно работающему мотору. Стефан вскочил в лимузин, и машина двинулась под арку дворового выезда.

«Неужели промазал, холера ясна?!» – эта мысль мучала его больше, чем страх быть немедленно схваченным.

Пуля Стефана просвистела над самым ухом коня, и тот резко вскинув голову, ударил затылком в раструб бугельгорна. Мундштук трубы размозжил музыканту губы, и, выбив передние зубы, ткнулся в гортань. От неожиданного удара, резкой боли, и, видимо, сотрясения мозга конник потерял сознание – рухнул с седла, застряв носками сапогов в стременах. Конь выскочил из строя и кинулся в сторону киоска, заслонив напрочь сектор обстрела. Одиночный выстрел, приглушенный будкой, услышали немногие, все ринулись спасать парня, который несмотря на тяжелую травму не выпустил духовой инструмент из рук, и даже попытался вернуться в седло. Коня остановили. Ноги всадника извлекли из стремян и самого его отнесли на бурке к подоспевшим санитарам.

Парад продолжался, невзирая на заминку. Голубцов распорядился узнать, что произошло, и продолжал держать ладонь под козырек, приветствуя танкистов, стоявших в открытых люках своих машин. Выстрел Полубинского не услышали ни в Варшаве, ни в Лондоне, не был он услышан даже потенциальной жертвой. Всеобщее внимание привлекло падение всадника и выход из общего ряда его коня.

Хорошо продуманная операция была сорвана, как это часто водится, нелепой помехой. Полубинский, закусив от досады губу, всматривался в набегавшую дорогу. Однако Малая Шляхетская в самом конце оказалась перегорожена военным грузовиком, и патруль, стоявший рядом на тротуаре, похоже был не прочь проверить документы подъезжающего пассажира. Не доезжая метров двести, Стефан велел остановиться, покинул машину и вошел в первый попавшийся двор. По счастью, он оказался проходным, и Полубинский беспрепятственно перешел на параллельную улицу – Краковскую. Быстрым шагом он двинулся прочь от главной площади, проверяя время от времени слежку. Ни слежки, ни погони не было. Он перевел дух и прямиком двинулся к холму, на котором высился недостроенный костел Святого Роха. Стефан прекрасно понимал, что если ему удалось ускользнуть, то это не значит, что также повезло и его «хлопцам», особенно тем, кто прикрывал его в милицейских гимнастерках. Так оно и вышло. Их тут же задержал лейтенант из оцепления, удивившись тому, что «милиционеры» носили на своих фуражках вместо милицейских кокард обычные красноармейские звезды. Через час обоих арестованных уже допрашивал лично майор госбезопасности Бельченко. Рядом сидел художник, который набросал портрет Полубинского со слов участников неудавшегося покушения. И оперативная группа НКГБ немедленно приступила к розыску террориста.

Костел Святого Роха был начат в 1927 году, но так и остался недостроенным. Были возведены стены, купол, перекрытия, но храм не успели расписать, не успели освятить. Стоял он на месте бывшего кладбища, от которого сохранилась едва ли не треть. Теперь и оно было заброшено и запущено. Полубинский без труда нашел усыпальницу Клигманов, и, убедившись, что поблизости нет ни одной живой души, скрылся за узорчатыми створками… Мертвые деревья падали на кресты мертвецов и лежали на них, как на подпорках. Кладбищенские сосны, напитавшиеся соками мертвецов, глухо шумели. Трудно было найти более мрачное место в Белостоке…

Дивизионный комиссар Дмитрий Григорьевич Дубровский писал отчет о проведенном параде. В целом все прошло успешно, если не считать это досадное происшествие с трубачом, которого травмировал собственный конь. Какой-то негодяй или придурок напугал лошадь хлопком, и та понесла бедного парня. Поскольку все обошлось одной лишь травмой, об этом можно было бы и не упоминать в докладной записке. Но… На всякий случай Дубровский запросил данные на бойца.

Из Кузницы, где стоял 144-й кавалерийский полк, прислали справку:

«Евсеенко Сергей Иванович, красноармеец 1-го сабельного эскадрона, 1921 года рождения. Призывался из Ленинграда в 1939 г. Член ВЛКСМ.

Гражданская специальность – (прочерк, но сверху вписано „математик“). Отец умер в 1931 году. Адрес матери: Ленинград, 11-я линия Васильевского острова, дом 24…»

Вопросов тут не было. И Дубровский не стал упоминать Евсеенко в своем докладе. Были проблемы и посложнее… Что делать с тем же генералом Никитиным, который в его присутствии в разговоре с начальником штаба армии генералом Ляпиным, бросил:

«Почему мы обязательно должны вступать в союз либо с Германией, либо в англо-французскую коалицию? А сами мы можем обеспечить свой нейтралитет? Вот при Александре III могли. А потом пошли альянсы, в лоб их мать!»

Понятно, что вырвалось у человека, на душе накипело. Но восхвалять царскую внешнюю политику да еще в присутствии члена Военного Совета и начальника политотдела. Коммунист же, мать его в лоб!

Ах, Никитин, Никитин! Мало тебе было семь месяцев за штатом сидеть? Едва ведь из партии не исключили.

Хороший командир. Во всех отношениях умница, сдержан. И вот на тебе. Ляпнул! Да еще в присутствии Ляпина. А если тот первым Лосю доложит? Нда… С Львовичем каши не сваришь… У него свое начальство. Было о чем подумать. Вставить Никитина в сводку негативных высказываний? Так его могут и с должности снять. А он фигура важная – командир корпуса… И командарм его ценит… С Голубцовым посоветоваться?

И он пошел к Голубцову.

Константин Дмитриевич выслушал Дубровского, и лицо его приняло столь же озабоченное выражение.

– Понятно, что с языка сорвалось… Вот уж точно, язык мой враг мой!

– Он же не просто высказался. Он проговорился. Он это в душе таит! Вот в чем беда!

– А знаешь что? Давай я с ним поговорю. По душам. Как коммунист с коммунистом. Мозги ему вправлю. Все равно я в Ломжу на рекогносцировку еду. Придержи пока информацию. Лось ведь не слышал?

– Семен Львович не слышал. А если Ляпин просигналит?

– Я и с Ляпиным поговорю.

– Ну, тогда я, как говорится, умываю руки…

– Умывай, Григорьич, умывай!.. Да, давно хотел тебя спросить, что за фамилия у тебя такая – Дубровский! «Здравствуй, Маша. Я – Дубровский». Не из дворян ли будете Дмитрий Григорьевич? – хитро прищурился командарм. Надо было перевести разговор на другие рельсы, чтобы ЧэВээС не ушел из кабинета с настырной мыслью о Никитине.

– Нет, не из дворян! – усмехнулся Дубровский. – Из простых крестьян Усть-Сысольского уезда Шошкинской волости.

– Это где такая?

– На севере. Теперь республика Коми. Да и сам я коми. И настоящая фамилия – Сивков.

– А Дубровским как стал? Из любви к Пушкину?

– Никак нет. У нас в двадцатых годах как стали паспорта выписывать, так многие коми стали себе красивые фамилии выбирать. У нас тогда на Вычегде и Сысоле и Чайковские появились, и опять же Пушкины, и даже немецкие стали брать – для красоты, понимаешь… Сосед по деревне Кохом стал, а его сват Герценом.

– Ну хорошо, что ты Гессом не стал или каким-нибудь Герингом.

– Главное, Троцким не окрестили!

– Вот это точно, пан Дубровский. Давай, Григорьич, до вечера!

Стефан провел в склепе ночь, а утром вылез из люка в каплицу. Оглядел погост сквозь витражи полустеклянной двери и, не заметив ничего подозрительного, выбрался в кусты бересклета возле ограды. Он присел по нужде и тут же вскочил, потому что какая-то полоумная бабка закричала и замахала на него клюкой:

– Что жашь ты робишь, байстрюк! Да как можно на святой земле гадить!

Стефан быстро застегнул брюки и зашагал к выходу из кладбища. Но старуха шла за ним по пятам и визгливо костерила святотатца:

– А чтоб тебя холера забрала, пся крев!

Эх, надо было выходить по нужде ночью. Это непростительная ошибка. Теперь за нее приходилось расплачиваться… На площади старуха бросилась к постовому милиционеру и стала призывать его на помощь, показывая клюкой на Стефана. Стефан ускорил шаг, почти побежал, и это было второй его роковой ошибкой, милиционер засвистел в свисток и бросился в погоню. Площадь была круглой, и сцена разыгрывалась, как на цирковой арене. Полубинского заметили прохожие. Один из них, видя, что преступник уходит от блюстителя порядка, загородил Стефану дорогу. Сбить его? Ввязаться в драку? Это было бы третьей непростительной ошибкой. И Стефан сделал безразличное лицо и сам пошел навстречу милиционеру в фуражке с дряблой тульей, которая нависала над кокардой. Может, отвяжется? И отвязался бы, если бы крикливая бабка не выбросила новое обвинение:

– Это же вор! Кладбищенский вор! Я сама видела, как он выходил из каплицы! Вот такие, как он, склепы грабят! Золото ищут!

Увещевать старуху было бесполезно.

– Пройдемте, гражданин!

Стефан покорно проследовал в отделение под конвоем постового, бабки, и бдительного гражданина крепкого сложения. В отделении толстый немолодой лейтенант первым делом спросил у него документы. Полубинский обхлопал себя по карманам и, сделав наивно-придурошное лицо, сообщил, что свою «легитимацию» забыл дома.

– А где вы проживаете?

– В Ломже.

– А чего сюда приехали.

– Вещички забрать.

– Какие вещички?

– Ну, те, что здесь «наработал».

– Наворовал, что ли?

– Зачем так грубо? Экспроприировал у церковников. Чтобы народ не оглупляли.

– Ишь ты, какой сознательный. Заступник народа… Вот тебе бумага, пиши и сознавайся: где, у кого, сколько и как…

– Я могу только на польском писать.

– Пиши хоть на китайском. Переведем…

Толстый лейтенант флегматично зевнул, и развернул газету «Звязда».

– Где ворованное прячешь?

– А там, в костеле, на колокольне. Могу показать!

Лейтенант отложил газету: чемодан с вещдоками – это дело.

– Покажи, коли не шутишь.

И Стефан в сопровождении лейтенанта и задержавшего его постового, долговязого унылого мозгляка, отправился к костелу святого Роха. По пути он обдумывал ситуацию: с одной стороны можно было бы спокойно пересидеть опасное время в камере временного содержания (никто и никогда не подтвердит его мнимые кражи), с другой, если подвернется случай, можно дать деру. Благо, что оба милиционера мало походили на выносливых бегунов.

Стефан уверенно привел их в недостроенный храм, которые местные власти планировали переделать под городской цирк. Он не раз бывал здесь вместе с отцом; строители советовались с ним, как лучше обустроить здесь акустику органа. На колокольню вела высокая деревянная лестница-стремянка.

– Там! – Стефан ткнул пальцем вверх, и стал подниматься по зыбкой шаткой лестнице, за ним полез постовой. Тучный лейтенант остался внизу. Для острастки церковного вора он вытащил из кобуры наган и стал подстраховывать своего коллегу, держа Полубинского на мушке. Добравшись до первой площадки, Стефан резко оттолкнул лестницу ногой, и милиционер полетел с пятиметровой высоты прямо на своего неповоротливого начальника. Оба с грохотом рухнули на штабель кирпичей, не успев даже выругаться. Стефан же перебрался через кованную оградку площадки и по забытому строителями подъемному канату мгновенно спустился во двор, а оттуда нырнул в густую зелень холма. Через полчаса он был у Магды, которая помогла ему пристроиться к очередной похоронной процессии на новом польском кладбище. Взяв у сторожа велосипед, Стефан благополучно выехал из города и добрался до Щучина, где жила знакомая девушка, одноклассница по гимназии. Только там, в тихой уютной хате, точно такой же, в какой жила когда-то бабушка, он пришел в себя и блаженно уснул на разостланном за печью кожухе.

Красноармейца-конника Сергея Евсеенко положили в армейский госпиталь, и сам начмед бригврач Гришин осмотрел пострадавшего парня. Евсеенко почти не мог говорить, отвечал только кивками головы.

– Сильно болит?

«Да»

– Говорить можешь?

«Нет».

– Ну и правильно. Молчи пока. До свадьбы все заживет!

– До дембеля… – шепотом поправил его боец, болезненно улыбнувшись.

– Я же сказал – помолчи… Агнесса Станиславовна, а что у нас с зубами? – повернулся он к дежурному стоматологу.

– С зубами не все хорошо. Верхние резцы выбиты, но можно сделать имитацию. Правый нижний клык шатается. Десны сильно травмированы. Нуждается в специальной терапии и в специальном питании.

– Ну, вот вы этим и займитесь, пожалуйста.

– Мне не хватает здесь инструментария и препаратов. Если не возражаете, я возьму его в свой личный кабинет и приведу в порядок.

– Не возражаю. Машина нужна? Возьмите мою.

Так Евсеенко оказался на Ханайке в квартире Агнессы Станиславовны.

Первым делом она накормила пациента очень жидкой и остуженной манной кашей… Разбитые губы зажили на второй день, гортань была только оцарапана и ушиблена. А вот с передними зубами пришлось повозиться. Красивое лицо парня, его улыбку не хотелось портить вставными стальными ли, золотыми зубами.

Потом они вернулись на кухню, Сергей сидел в кресле-качалке, а хозяйка делала себе маникюр. Сергей, обретя дар речи, рассказывал ей о математике. Да, да, о той самой математике, которую она не любила с пятого класса и всю жизнь. Но парень рассказывал о ней так увлекательно, что Агнешка заслушалась. Это была новая – совершенно неведомая ей и невидимая вселенная – строгая и прекрасная в своей неземной гармонии.

И вдруг она открыла для себя, что ее пациент самый настоящий МИМ, ее идеальный мужчина, несмотря на то, что был младше ее лет на десять. Во-первых, он был высок и красив, во-вторых, он был отважен – кавалерист, казак. В-третьих, многое знал из того, о чем она не имела ни малейшего понятия – математика, да еще не простая, а топологическая. Сергей охотно посвящал ее в тайны этого абсолютно абстрактного и потому абсолютно пустынного бесцветного и беззвучного мира. И что самое удивительное – ей это было любопытно, интересно.

Оставалось проверить его «могу» – «могущественные качества». Она предполагала, что 21-летний парень со столь далекой от реального мира страстью мог не ведать другой страсти, «любви науки нежной». Но ведь однажды он должен постичь и это. И пусть это сделает она. Почему нет? У нее такой опыт, а он – явный девственник. Конечно же, она должна помочь ему стать настоящим мужчиной. От этой мысли у Агнии загорелись щеки.

– У тебя есть девушка? – спросила она, готовя ужин.

Сергей молчал, наблюдая за тем, как хозяйка выпускает содержимое трех яиц в пашотницу.

– Есть, – не сразу ответил он, замявшись.

– Она осталась в Ленинграде?

– Да.

– А как ее зовут?

– Вера.

– Хорошее имя… Блюдо, которое я готовлю, называется яйца пашот. Его придумали французы. Когда варишь яйца без скорлупы, они становятся мягкими, нежными. Как раз для твоей гортани. Французы варят их в кипятке, а я усовершенствовала, видишь, опускаю пашотницу в кипящее молоко… Сейчас попробуешь… У тебя с Верой близкие отношения?

– Мы с ней переписываемся.

– И только?!

Вместо ответа Сергей покраснел. Он никак не ожидал, что его личная жизнь сможет так заинтересовать эту красивую взрослую женщину. Скромная швея-комсомолка с Нарвской заставы не шла ни в какое сравнение с этой ухоженной раскованной дамой.

– Ешь, ешь, не стесняйся… Я и так вижу, что у тебя с ней, кроме поцелуев – ничего не было.

Сергей благодарно улыбнулся – хорошо, что не пришлось отвечать на столь деликатный вопрос – и занялся пашотом, посыпанным тертым сыром.

– Удивительно, какое вкусное блюдо можно сделать из обычных яиц!

Ночевать она уложила его на семейном ложе бывших хозяев квартиры – широкой деревянной кровати, прикрытой на немецкий манер тонкой перинкой вместо одеяла.

– Может, я в кабинете заночую? – застеснялся Сергей, – там и кушетка есть…

– Ляжешь там, где тебя положат.

Сергей особо не возражал, здесь по любому лучше, чем в казарме или палате. Агнесса пожелала ему приятных снов и ушла в свой кабинет.

Ночью Сергей проснулся от медного боя больших настенных часов. Часы долго и звучно били полночь. Он хотел перевернуться на другой бок и вдруг почувствовал рядом с собой обнаженное женское бедро. От этого нечаянного прикосновения его словно ожгло. Он никогда не прикасался к женскому телу, если не считать рукопожатий Веры. А тут… Он приподнялся на локте – и увидел при свете ночника – что рядом лежит Агнесса с прекрасным всхолмием нагой груди. Сергей только однажды видел голую женщину – в отцовской деревне под Оршой. Он пошел на ночную рыбалку, а ранним утром на берег пришла молодайка, только что проводившая корову в стадо, она разделась и вошла в воду, не заметив в кустах юного удильщика. Сергей чуть в реку не свалился, когда увидел запретное и головокружительное видение – облитое утренним солнцем крепко сбитое женское тело со всеми своими рельефами и изгибами. В паху темнел треугольный кусочек ушедшей ночи. Деваха поежилась, отчего ее налитые груди заходили в разные стороны, окунулась, ойкнула и поплыла, просвечивая сквозь воду полными ягодицами. Серега не стал дожидаться выхода русалки из воды, и, оставив удочку на берегу, быстро ретировался. Вот и все. Но это видение он помнил все прошедшие с той поры пять лет. Теперь же все повторялось, но уже в невероятной близости. Поначалу ему показалось, что он что-то перепутал и лег не в ту кровать, и сейчас женщина проснется и поднимет крик. Он хотел уже спрыгнуть с кровати, как руки Агнессы протянулись к нему, обвили его и притянули к себе. Ее тяжелые, по-восточному умащенные волосы благоухали то ли розмарином, то ли розовым маслом.

Только тут он понял, что сейчас, вот-вот, исполнится то, о чем он сладко грезил в томительные весенние ночи. От этого предчувствия его затрясло, как в лихорадке и он перестал соображать, что делает, или точнее, что с ним делают. Он только почувствовал, что под его пахом разверзлась нежная хлябь женского лона, и тут же от этого сделалось сладко и стыдно. И чем стыднее, тем слаще… И еще он испугался, когда Агнесса вдруг громко вскрикнула и застонала. Неужели он сделал ей больно?! Нет, нет, он поймал ее удивленно-восторженный взгляд… Все хорошо.

Вдруг по коже пробежали огненные мурашки.

Они оба содрогнулись, пронзенные одной молнией. А потом он рухнул рядом с ней, словно низвергнутый демон, сброшенный с высоты блаженства. Вдруг все стало пусто, легко и безразлично… Ему подумалось, что утром женщина наверняка рассердится на него и устроит скандал. Как он посмел посягнуть на нее, вторгнуться в ее тело и даже излиться в нее?… Ведь она так заботливо приняла его. А он?

Но утром она была беспредельна нежна с ним и ласкова, как будто ухаживала за очень родным и близким человеком. А он смотрел на нее, на все, что ее окружало, какими-то особыми глазами…

Город распустился вокруг нее каменными листьями и расцветал чугунными узорами балконных решеток. Одно лишь присутствие Агнешки в городе наполняло его существование смыслом, постичь который удалось только ему – Сергею Евсеенко. Все самое важное в этом городе, все дороги, улицы, телефонные линии сходились к ее дому, в котором квадратной звездой сияло ее окно. За ним, за его стеклом – она и треугольное средоточие ее тела. Вокруг него, вокруг этого магического знака – центра мироздания – грохотал и суетился весь большой город, он вращался вокруг нее, вокруг ее окна, вокруг ее дома, вокруг ее магического треугольника…

Весь день они провели вместе. Агнешка сияла. Всевышний, или судьба, или начмед, сделали ей роскошный подарок, предоставив в полное распоряжение этого невинного и уже грешного агнца с телом античного атлета. Она не выпускала его из своих объятий. Она поглощала его жадными содроганиями. Она кричала от восторга.

Да, этот парень оказался настоящим МИМом. Он увлекательно рассказывал о квантах и множествах… К тому же был неплохим музыкантом. И вполне бесстрашным молодым человеком, поскольку служил в кавалерии.

Она даже написала о нем стихи:

Увы, счастье Агнешки длилось недолго. Через день шевалье надо было возвращать его начальникам. Начмед Гришин уже справлялся насчет успехов челюстно-лицевой хирургии.

Прощальный стол она накрыла с былым варшавским изыском. На белой скатерти два бокала, шампанское-брют в серебряном ведерке со льдом, настоящий камамбер и марципан из кенигсбергских запасов… Она сидела рядом с большим деревянным радиоприемником, выискивала волну хорошей музыки. Сергей присел рядом и поцеловал ее в уголок накрашенного глаза – Агнешка, не отрывая руки от приемника, крутила верньер настройки все быстрее и быстрее. Он добрался до ее губ, и тут она крутанула колесико с такой силой, что стрелка индикатора в мгновение ока перенеслась из конца в конец шкалы от Лиссабона до Токио, и они с бешеной скоростью, словно на ведьменском помеле, полетели по эфиру сквозь торжественные увертюры и болтовню дикторов, сквозь треск грозовых разрядов и писки морзянок, сквозь блюзы и фокстроты, военные марши, чьи-то настойчивые позывные и сигналы точного времени…

Так они прощались. Навсегда – была уверена Агнешка… На следующий день после расставания она набросала в блокноте строки будущего сонета:

Под утро генерала Голубцова разбудил телефонный звонок. Звонок в такой час не предвещал ничего хорошего. Так оно и вышло. В трубке мрачный голос командира 5-го стрелкового корпуса генерала Гарнова сообщил:

– У нас ЧП! Мои бойцы обстреляли немецкий самолет.

– Мать твою баобаб! – привскочил Голубцов. – Сбили?

– Никак нет. Улетел к себе.

– Слава Богу!.. Кто стрелял?

– Самолет пролетал над Цехановцем ранним утром. Стреляли зенитчики 86-й дивизии.

– Зашибаловской?

– Так точно.

– Ну, поедет твой Зашибалов туда, где лес дровами зовут!

– Я сейчас у него. Разбираюсь. Доложу, как только выясню все обстоятельства.

– Хорошо. Я тоже к вам выезжаю.

Голубцов схватился за голову: ЧП так ЧП! В Москву надо докладывать. Но там еще спят. Хорошо, что спят, есть еще пара часов, чтобы все выяснить и собраться с мыслями.

Анна Герасимовна, глядя на мужа, встревожилась, но по врожденной деликатности, расспрашивать ни о чем не стала. Только сварила кофе покрепче…

Черная «эмка» рванула с места и помчалась на юго-запад, в Цехановец. Голубцов кипел от гнева: «Вот ведь вылупки! Столько раз внушали всем от комдива до ефрейтора – „нельзя по немецким самолетам стрелять! Категорически! Это приказ!“ И вот на тебе! И у кого?! У Зашибалова, Героя Советского Союза! Ну, держись герой!»

«Эмка» долетела до Цехановца меньше чем за час. Управление корпуса и штаб дивизии размещались во дворце графа Стаженского. Голубцов взбежал по полукруглым ступенькам широкой лестницы. Ему навстречу вышли генерал-майор Гарнов и полковник Зашибалов с печальными понурыми лицами.

– Ну и что я вам должен сказать, зенитчики вы хреновы, стражи родного неба?!

Полковник Зашибалов потупил глаза. Уголки его толстых губ скорбно опустились. Казалось, даже геройская золотая звезда на груди потускнела.

– Виноват, товарищ командующий.

– И без тебя знаю, что виноват. Виноватых, сам знаешь, где бьют! Докладывай, как получилось!

Поднялись наверх, в кабинет комдива. Голубцов взял себя в руки. Перед ним стояли более чем бывалые командиры – за спиной каждого войны, бои, походы, атаки… Басмачи, врангелевцы, эстонцы, финны… Что толку их распекать. Не доглядели.

– Не доглядели? – тяжело вздохнув, спросил Голубцов.

– Не доглядели. – вздохом на вздох ответил Гарнов.

– Повествуйте.

– Лучше всего может доложить мой зам по строевой – полковник Молев. Он только что провел дознание. Пригласить?

– Товарищ Гарнов, приглашают девушек на свидание, а подчиненных вызывают. Вызывайте!

Полковник Молев вошел, представился и вытянулся у настенной карты.

– Самолет типа «хейнкель» появился с западного направления. На высоте пятисот метров он совершил два облета расположения нашей дивизии, полагаю, вел фотосъемку. Затем вышел на третий круг и стал пикировать на позиции отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. Дежурный расчет дал очередь из «счетверенки». Командир расчета младший сержант Рябинин.

– Нервы не выдержали?

– Так точно.

– Этого нервного разжаловать и под зад ему китайским коромыслом! Отправьте его куда-нибудь подальше от границы. С глаз долой!

– Отправим, товарищ командующий, – пообещал Зашибалов и глаза его дерзко блеснули. – А когда война начнется, представим парня к награде.

– Зашибалов, ты часом не зашибал?

– Трезв, как росинка, товарищ командующий. А фамилия моя от слова «зашибить». У нас в роду все драчуны были. Недругов ушибали и зашибали.

– Откуда родом-то?

– Из Тверской губернии. Деревня Князево.

– Волжанин, значит. Ну, по Волге мы земляки… Садитесь, хлопцы! Дела наши, как говорят поляки, ни файно, ни лайно. Одним словом – курвица! Товарищ Сталин дал личное указание – не стрелять. А младший сержант Рябинин на это указание болт положил. Что мне докладывать в Москву?

Все подавлено молчали, от души сочувствуя своему командующему. Голубцов обхватил голову:

– Господи, как мне надоело с утра до ночи копаться в этой мелочевке – у того нервы не выдержали, тот надрался до ризоположения… Когда мы будем заниматься реальной боевой подготовкой? У нас вермахт на дистанции гранатного броска, а мы «яйца» на картах рисуем, по самолетам пуляем, водку пьянствуем. Прости, Зашибалов, чуть не сказал «зашибаем».

– Как вам будет угодно, товарищ командующий.

– А мне будет угодно поднять сейчас твою дивизию по боевой тревоге. И посмотреть, на что вы гожи… Полковник Зашибалов, боевая тревога. Время пошло!

– Есть поднять дивизию по боевой тревоге! – Зашибалов бросился к телефону и тут же передал дежурному по дивизии:

– Боевая тревога!

Полковник Молев, не дожидаясь особых указаний, помчался в штаб.

Было восемь часов, и красноармейцы, одетые по форме, успели даже позавтракать. Бодро и шустро бросились в ружейные парки, а вооружившись, быстро строились. Первым доложил о полной боевой готовности 169-й стрелковый полк (на то он и Краснознаменный). Затем собрались в бой артиллерийский и 330-й стрелковые полки.

Голубцов снял с запястья наручные часы и фиксировал доклады.

Затем отрапортовал финансист, он же начальник полевой кассы Госбанка, что вызывало веселое оживление у командарма и командира корпуса.

– Пул вар – хайят якшидир! – воскликнул Голубцов по-азербайджански. – Деньги есть, жизнь хороша.

Уложились в норматив и еще один стрелковый полк, и гаубичный и злополучный зенитный дивизион. Доложились разведбат, саперный батальон, медсанбат, связисты. Последней сообщила о боевой готовности полевая хлебопекарня, но и она уложилась в норматив.

Голубцов щелкнул крышечкой карманных часов и довольно хмыкнул.

– Молодцы! Успели в срок. Благодарю за службу!

– Служим трудовому народу! – в один глас воскликнули Зашибалов и Молев.

На обратном пути Голубцов молчал. Успешный подъем дивизии радовал, и несколько оттенял ЧП с зенитчиками. На самом-то деле парень этот, – как его? Рябинин? – заслуживает награды – не растерялся. Промазал, правда, а может быть и оставил на фюзеляже свои отметины. Но не в том суть. Проучил обнаглевших гитлеровцев. Его, конечно, подальше надо отправить, в другой корпус, а то и в другую армию, чтобы дивизионные особисты не затаскали его на свои расследования. Им ведь тоже надо отписываться…

Позвонил по прямому проводу в Минск Павлову. Командующий округом сказал непечатно все, что он думает о Голубцовских зенитчиках, и тут же влепил ему строгий выговор с занесением в личное дело.

Через два дня Голубцов получил второй «строгач» и тоже за воздушное ЧП – пролет немецкого самолета в Москву через Белосток – с формулировкой «за бездействие сил ПВО 10-й армии». Но это уже походило на анекдот.

А было так: 15 мая 1941 года немецкий военно-транспортный самолет «Юнкерс-52» приземлился в районе московского стадиона «Динамо». Пролетел он по маршруту Кенигсберг-Белосток-Минск-Смоленск-Москва. Германская сторона заявила, что юнкерс прилетел по ошибке. Прохлопали все. Но поскольку злополучный юнкерс пересек границу в Белостокском выступе, то выговор объявили самому главному здесь начальнику – генерал-майору Голубцову.

– Оказывается, надо было его принудить к посадке нашими истребителями! – негодовал Голубцов, объясняя казус Ляпину и Дубровскому (оба счастливо избежали наркомовского фитиля). – А посадили бы мы его, все равно влепили бы выговорешник – за то, что поддались на провокацию и разозлили наших заклятых друзей.

– Ну, это пусть Копец[7] расхлебывает. Это его воздушное ведомство. – Пытался смягчить вину Голубцова начальник штаба. Но это было слабым утешением.

Спустя три недели нарком обороны СССР маршал Тимошенко издал приказ «О факте беспрепятственного пропуска через границу самолета Ю-52 15 мая 1941 года»… Посты ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи. – Н.Ч.) обнаружили германский самолет, только когда он углубился на двадцать девять километров вглубь советской территории. Наблюдатели приняли немецкую машину за рейсовый самолет ДС-3 и никому не доложили о появлении чужого аэроплана. «Белостокский аэродром, получив информацию о пролете „юнкерса“, не поставил в известность командование близлежащих частей ПВО, – гневался нарком, – поскольку еще с 9 мая связь с силами противовоздушной обороны была прервана по техническим причинам. Последние даже не думали восстанавливать связь, а вели переговоры с Белостокским аэродромом о том, кому надлежит восстанавливать коммуникации».

Однако Голубцов все же отделался легким испугом. А вот командующий ВВС Московского военного округа генерал-лейтенант Петр Пумпур был арестован 31 мая. Его обвинили в антисоветском военном заговоре и вредительской деятельности. А уже в июне Пумпур был лишен воинских званий и наград. В феврале 1942 года его приговорили к высшей мере наказания и расстреляли. По схожему обвиненинию за две недели до начала войны был арестован и вскоре расстрелян начальник Главного управления противовоздушной обороны генерал-полковник Григорий Штерн.

Голубцов, размышляя над этим инцидентом, не мог не вспомнить столь же беспрепятственный полет пятью днями раньше нациста Гесса в Англию. О нем писали в газетах, но о цели этого странного, «сошедшего с ума», как объявили в Берлине, летчика, заместителя фюрера по партии, никто ничего не смог толкового сообщить. Скорее всего, это был тайный эмиссар Гитлера, не сумевший сохранить скрытность секретной миссии. Впрочем, распространяться о своих предположениях Голубцов не стал, не то время для откровений даже с друзьями… Много позже он узнал анекдотическую вещь: якобы Сталин, узнав о перелете Гесса, пошутил: «А не сбросить ли нам с парашютом в Берлин товарища Молотова, чтобы он убедил фюрера не воевать с СССР?!»

В субботнее и, конечно же, все равно рабочее утро Голубцов заглянул в кабинет Дубровского и весело пропел ему оперным баритоном:

– Поедем, Григорьич, кататься, в мехкорпус тебя прокачу!

Дубровский радостно оторвался от кипы бумаг. Он не упускал возможности побывать в войсках. Да еще вместе с командармом, с Голубцовым не соскучаешься!

Пока ЧВС собирал свои бумаги, Голубцов вывел в парк засидевшегося Бутона. Тот носился по аллеям, вынюхивая собственные следы. Высшая его радость – обогнать в беге хозяина. При этом бежал он каким-то чисто своим аллюром – бег кубарем. То ли мчит, то ли кувыркается. Задние лапы не знают, куда бегут передние. Он возвращался в штабной кабинет, напитав нос запахами земли, прелых листьев, новой травы и выхлопных газов, падал за креслом хозяина, изображая прикаминную шкуру… А над ним висели плакаты с изречениями наркома обороны: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление. Маршал Советского Союза Тимошенко». И еще один:

«Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель». Голубцов был полностью согласен со своим главным начальником и часто повторял на всех совещаниях и выступлениях: «Оборона не самоцель, а средство к наступлению».

Как всегда нежданно-негаданно заглянул к нему начальник третьего отдела полковой комиссар Лось. Его тщательно выбритое лицо было озабочено:

– Товарищ командующий, я должен сделать вам замечание.

– Слушаюсь, товарищ полковой комиссар! – Дурашливо вытянулся Голубцов.

– Вот вы только что с собачкой гуляли. И как всегда неосторожно. А ведь в парке небезопасно, там такие места есть, откуда можно незаметно выстрелить. И вообще, вы пренебрегаете личной охраной. А ведь я за вас головой отвечаю!

– Виноват, Семен Львович! Исправлюсь!

– Вы не представляете, сколько в Белостоке всякой агентуры, бандитов, лазутчиков. А вы для них весьма интересная мишень.

– Всегда сам был стрелком, а на старости лет сам мишенью стал.

– Ну, какая у вас старость – самый расцвет сил и возможностей.

Голубцову понравилась эта явная лесть, как понравилось и то, что кроме Анны Герасимовны здесь, на чужбине, кому-то еще есть дело до его жизни.

Дивизионный комиссар Дубровский, наконец-то собрался в дорогу, прихватив увесистую пачку новой наглядной агитации и толстый портфель с документами. Уселся на заднем сиденьи «эмки» и они помчались в сопровождении трех мотоциклов с колясками в Бельск-Подлясский. Ехали в 13-й мехкорпус, к старому коннику, а ныне новоиспеченому танкисту генерал-майору Петру Ахлюстину. Ахлюстин встречал начальство вместе с командиром лучшей в корпусе 25-й танковой дивизии полковником Николаем Никифоровым. И тот, и другой были полной противоположностью друг другу. Если уралец Ахлюстин вызывал некоторую оторопь своим резким волевым лицом эдакого былинного Одихмантьева сына, то Николай Матвеевич Никифоров носил на своем челе печальную маску весьма неуверенного в себе человека. Впрочем, первое впечатление было обманчивым. Как и Ахлюстин, полковник прошел огни Первой мировой и не где-нибудь, а под Сморгонью, «русским Верденом». Во время Гражданской войны бывший ефрейтор-телефонист прошел со своим тверским полком сибирские огни и воды на колчаковском фронте, дошел аж до самого Новониколаевска (Новосибирска), а потом еще успел на польский фронт, да еще Кронштадское восстание подавлял, в астраханских степях воевал… Может, с той давней поры и застыло на его лице это вопросительно-печальное выражение – а надо ли было столько русской кровушки проливать?

Голубцов выслушал все положенные по случаю доклады, спросил Ахлюстина:

– Как там твои экипажи, освоили тяжелые танки?

– Освоили и осваивают, – благодушно улыбнулся комкор. – Спасибо вам. А то бы век на танкетках елозили. Хотите, покажу?

– Покажи!

Никифоров мгновенно убрался в свою дивизию готовить показ.

– Как обстановка в городе? – спросил Дубровский.

– Ладим с поляками. Пока серьезных проблем не было. Они нас понимают, мы их. Вот сегодня пригласили горожан на Замковую гору. Концерт будем давать. Собственной, так сказать, художественной самодеятельности. Если почтите своим присутствием, сочтем за честь.

– А что, Григорьич, почтим?

– Почтим. Но сначала танки посмотрим.

Они подъехали к огромным боксам, сколоченным из горбыля, обшитым толем. Строили хозспособом, но так, чтобы танки могли выехать из боксов, не теряя времени на открытие ворот – вынести их вместе со стенами. Бронированные великаны КВ-1 производили впечатление даже на видавших виды генералов.

– Махина! – Уважительно крякнул Голубцов. – Даже глазам не верю. Столько брони, а она еще и движется.

– Сорок семь тонн, – пояснил подошедший к ним Никифоров, облаченный в комбинезон.

– Сам поведешь? – спросил Голубцов.

– Могу и сам.

– Нет уж, лучше пусть линейный экипаж. Сколько там душ? Пять, если не ошибаюсь?

– Так точно, пятеро. Но если надо и шестого взять может. Не тесно.

– Лобовая броня?

– Семьдесят пять миллиметров.

– Ого! Сколько у тебя таких богатырей?

– Да смешно сказать – всего три. Всех «климов» больше сотни передали Хацкилевичу. А нам так, на развод, что ли?

– Порешаем этот вопрос.

Взревев пятисотсильным движком во всю мочь своих двенадцати цилиндров, танк плавно двинулся вперед, перекатывая широкие гусеницы на катках. Выбрасывая сизо-синий дымок, он легко для такой туши развернулся на месте и выехал из ворот парка. Генеральская «эмка» двинулась за ним.

– На директрису пока не выпускаем, до нее семь километров. Обучаем экипажи в пригородной зоне, в основном по ночам. А ночное вождение самое трудное.

– Секретность соблюдаете?

– Так точно.

– Секретность дело святое. Но и стрелять надо уметь.

– Упражнения отстреливаем пока на Т-26. Наводчики у нас хорошие, заряжающие тоже не сплошают. Для себя растим.

Налюбовавшись маневрами стального исполина, генералы отбыли в столовую на обед, рассуждая по пути о главной слабости КВ-1 – о его трансмиссии: пятиступенчатой коробки. передач, планетарных бортовых механизмов, многодисковых фрикционов и ленточных тормозов…

– Все приводы механические, тяжелые в управлении, – подтверждал их выводы Никифоров. – Трансмиссия – это, увы, ахиллесова пята всех «климов».

Но за хорошо накрытым столом с польским бигосом, деревенской колбасой, салом, и, конечно же, с «бронетанковым борщом» под местную «зубровочку», технические темы сменились на охотничьи байки, за столом сошлись трое заядлых охотников – Голубцов, Ахлюстин и Никифоров… Удивляли друг друга бывальщиной, пока Дубровский не посмотрел на часы.

– Ого! Как бы нам на концерт не опоздать!

– Не опоздаем. Без нас не начнут, – успокоил его Ахлюстин, но вскоре поднялся и пригласил всех на Замковую гору.

На Замковой горе – плосковерхом холме, густо поросшем буйными травами, танкисты соорудили нечто вроде эстрадной площадки – из тех самых горбылей, из которых были построены боксы, только задрапированных кумачом. На арке, сбитой из тесовых досок, красовался портрет Вождя, увитый лентами и рюшами, чуть ниже шел транспарант: «От Белостока до Владивостока лети наша песня широко-широко!». Еще ниже и помельче шел другой лозунг: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление. Маршал Советского Союза Тимошенко».

Здесь, под открытым небом, уже собрались бойцы-танкисты, пришли и горожане, праздные по случаю субботы. Высоким гостям поставили венские стулья, доставленные из графских апартаментов. Всем действом руководил бедовый старшина, который то подгонял хористов, то проверял динамики, то совещался накоротке с начальником политотдела дивизии приземистым лысым старшим батальонным комиссаром. Старшина же и открыл концерт стихами Маяковского:

Потом грянул хор: «Широка страна моя родная!..»

Среди хористов Голубцов заметил несколько миловидных девчат в военной форме. Юбки защитного цвета смотрелись на них не хуже бальных платьев.

Затем вышел с баяном старшина и чистым звонким голосом завел песню на злобу дня:

Герои песни – экипажи боевых машин – гулко хлопали ему огрубелыми от тяжелого железа ладонями.

– Это наш главный артист и режиссер, – пояснил Никифоров командарму, – старшина Кукура. Боевой парень, с японцами на Халхин-Голе воевал… А поет – сами слышите! Лемешев отдыхает.

После «Трех танкистов» старшина Кукура взял в руки гитару и проникновенно завел украинскую песню:

Песня, словно бальзам легла на сердце, но нечаянно напомнила о «небесных» ЧП с немецкими самолетами, и мысли ушли в сторону.

Глаза у многих слушателей повлажнели. Даже «Одихмантьев сын» Ахлюстин помягчел и растроганно подпевал солисту вполголоса.

Баянист отошел в сторонку и от души рванул меха баяна. Под лихую «молдавеняску» выскочили на сцену трое девчат и трое парней, успевших переодеться в молдавские наряды. Голубцов не сводил глаз с высокой чернявой дивчины, которая кружилась так, что легкие цветастые подолы превращались в карусели, высоко открывая красивые ноги.

– Кто такая? – спросил Голубцов у Ахлюстина.

– Младший лейтенант Черничкина. Начальник станции голубиной связи.

– Глубинной?

– Голубиной. У нас в управлении голубиная почта есть. В том году еще прислали. Говорят, голуби – самая скрытная связь.

– Ну, ну… На голубей надейтесь, а про радио не забывайте.

– И с радио у нас тоже все в порядке.

Отгремел веселый танец, и снова вышел певец со старшинской «пилой» в черных петлицах – утвердился посреди сцены и высоко повел, как бы забыв про баян:

Когда же под пальцами музыканта взрыдал баян, у Голубцова защемило сердце. Сколько раз слышал он эту песню, но так отчаянно, горестно, как бы провидчески никто ее не исполнял. Да еще Дон на Буг заменил – в самую болевую точку попал.

– Слушай, – снова повернулся он к Ахлюстину, – отдай мне этого старшину. Ему в армейском ансамбле петь, а не… – Константин Дмитриевич с трудом удержался, чтобы не произнести, – «на этих задрипанных подмостках». Но удержался.

– Не отдам, – сказал Ахлюстин. – Самим нужен. Он у меня во всем корпусе один такой голосистый. И на все руки мастер.

Концерт удался на славу. А потом, в продолжение праздника, объявили танцы, и духовой оркестр 13-го механизированного корпуса заиграл плавные «Амурские волны». Старшина Кукура, распорядитель «бала», объявил «белый танец». Женщин было немного. Но самая красивая из них – младший лейтенант Черничкина – смело подошла к Голубцову и пригласила его. Голубцов владел искусством танца еще со времен училища прапорщиков, и потому повел девушку уверенно да еще со староофицерским шиком.

– Вы хорошо ведете! – заметила партнерша.

– Профессия такая, – усмехнулся Голубцов, – водить полки в бой.

– В таком случае, я ваш полк! – улыбнулась Черничкина.

– Это самый прекрасный полк в моей жизни!

– Спасибо! Приезжайте к нам почаще.

– Постараюсь… Но, полагаю, слишком частые визиты не обрадуют ваше начальство.

Удивительная вещь – вальс. При всем честном народе заключаешь в объятия незнакомую женщину, и кружишься с ней, ощущая ее тело, испытывая радостное волнение, и все это в рамках светского приличия. Когда он вел ее вперед, колено натягивало полотнище ее юбки, невольно попадая в нежный охват ее бедер.

Голубцов с сожалением выпустил девушку, когда прозвучал последний аккорд вальса.

– Спасибо! – с грустью выдохнула Черничкина. Танцы продолжались. Но Ахлюстин увел гостей на «братский ужин». Голубцов увидел напоследок, как начальник голубиной станции танцует со старшиной Кукурой.

Концерт закончился «Маршем танкистов», который подхватили и за накрытым столом:

Все дружно отбивали ритм ладонями и под столом – каблуками сапог.

На ужин была дичь – жареное седло косули с барбарисом и травами. Косулю еще вчера добыл в Беловежской Пуще полковник Никифоров. И опять пошли охотничьи разговоры о волках, медведях, тетеревах, бекасах и вальдшнепах…

– А голубей ты часом в детстве не гонял? – как бы ненароком спросил Голубцов у Ахлюстина.

– Еще как гонял! У меня такие турманы были, все Касли завидовали.

– Какие-такие Касли?

– Да город такой на Урале есть. Там литье знаменитое – каслинское.

– Как же… Слышал, слышал. У меня в Петровске тоже голубятня была.

– А у меня и сейчас есть. Положено по штату. Для скрытной связи со штабом армии и даже дивизиями.

– Интересно. Сколько служу, никогда не видел.

– Так пойдем, покажу. Тут рядом.

Они вышли покурить, а потом двинулись по аллее в глубину парка, где стояло нечто вроде двухэтажной резной беседки.

– Вот наша станция. А вот ее начальник!

Навстречу генералам вышла Черничкина, уже успевшая переодеться в служебное платье. В ее черных петлицах темными рубинами горели по «кубарю». Она приложила ладонь к пилотке, представилась, как положено:

– Товарищ командующий, начальник станции голубиной связи младший лейтенант Черничкина!

– Есть, – кивнул ей Голубцов, как будто они и не кружились час назад в танце. – А покажите-ка нам свое хозяйство.

– С удовольствием! Станция второго разряда, подвижная. В наличии сто двадцать голубей. Распределены на восемь направлений. Средняя дальность доставки депеш сто пятьдесят-двести километров. Средняя скорость доставки шестьдесят километров в час.

– До Москвы не достанут? – пошутил Голубцов.

– Достанут. Как раз до Москвы и достанут, вон те, сизари, что в боковой клетке сидят. Я их из нашей спецшколы в Сокольниках привезла.

– Так вы москвичка?

– Никак нет. Я из Кишинева. С детства птицами увлекалась. Потом на биофаке училась. Орнитолог. Поступила в Центральную военную школу собаководства и почтово-голубиной связи. В прошлом году выпустили младшим лейтенантом.

– А зовут-то вас как, товарищ младший лейтенант?

– Ой, имя у меня тоже птичье – Галина.

– Что же в нем птичьего?

– Скажу – смеяться будете. Галина с итальянского – «курица».

– Ну, уж на курицу вы никак не похожи. Я бы сказал «голубка», «голубушка».

– Зато по-гречески я «тишина», «морская гладь».

– Ну, это совсем другое дело. Хотя на тишину вы тоже не похожи.

Черничкина вытянула руку, и на нее тотчас же слетел голубь.

– А это мой любимец. Мормоша. Самый быстролетный. Мормошенька, красавчик!..

Голубь довольно заурчал.

– Все понимает! А знаете что, товарищ генерал. Возьмите его с собой, напишите что-нибудь и отправьте с ним. Для проверки связи. Сами убедитесь.

– Что же я напишу?

– Да что-нибудь служебное. А я нашему командиру передам.

– А если неслужебное? – пошутил Голубцов.

– Тогда буду сама хранить, – улыбнулась Галина. – Вот вам поддепешник. Сюда и положите.

Галина поместила почтаря в небольшую ивовую корзинку.

– Я вам его к машине принесу.

– Добро! – согласился Голубцов.

Право, поездка в 25-ю дивизию ему очень понравилась. На обратном пути корзинку с голубем держал на коленях Дубровский. Ему тоже очень понравилась эта поездка – и маневры тяжелого танка, и концерт, и седло косули… Он воодушевленно напевал:

В кабинете Голубцова радостно встретил Бутон, он жадно внюхивался в его ладони, хранившие аромат жареного седла косули… Командарм оторвал от бумажной ленточки с аппарата Бодо небольшой клочок, и долго думал, что написать Галине в депеше. Наконец, начертал красным карандашом, которым писал резолюции: «Спасибо за приглашение. Желаю счастья!» Положил в алюминиевую трубочку поддепешника и выпустил голубя в окно. Сизарь взмыл и тут же исчез.

– Интересное кино! – покачал головой Голубцов. – Лети с приветом, вернись с ответом.

Впрочем, об ответе и речи быть не могло – «почтари» летают только в одну сторону. Он постоял еще немного у распахнутого окна: из старинного парка наплывали теплые волны жасмина, смешанного с ароматом цветущих лип. Лето набирало силу… Вздохнул и засел за вечерние бумаги.

Бумаг, как всегда накопилось немерено. Чего тут только не было. И запросы из Минска, и счет-фактуры от начальника финслужбы, и служебные записки от комендантов укрепрайонов… И самое препротивное – извещение, что во второй декаде июня запланирована смотровая фронтовая полевая поездка от Генштаба. Принимать москвичей-генштабистов – это особая головная боль… Суета сует, а толку от таких визитов – мизер. Как не было плана боевых действий в приграничных сражениях, так и нет…

Утром после совещания он подозвал начальника связи полковника Хватова.

– Подготовь мне справочку по всем нашим станциям голубиной связи. Кстати, сколько их у нас?

– В каждом корпусе есть своя станция. Плюс наша штармовская. Всего семь.

– У тебя сборы начальников станций запланированы?

– Никак нет.

– Запланируй.

– Есть. Но я полагаю, станции эти скоро расформируют.

– Что так?

– Начальник связи округа товарищ Григорьев считает, что голуби в современной войне неприменимы.

– Ну, это личное мнение товарища Григорьева. Радио, конечно, хорошо, быстро, но ведь не мгновенно. Пока зашифруют, пока расшифруют. Да и радиоперехваты немцы, наверняка, читают. А тут полная скрытность… В общем, планируй. Я у вас сам выступлю.

В кабинете его уже ждал поднос с чашечкой чая, с шекер-чуреком и розеткой айвового варенья. Адъютант великолепно знал вкусы своего шефа.

Через полчаса на столе командарма лежала кадровая справка:

«Черничкина Галина Александровна, 1919 года рождения, русская, место рождения Кишинев. Член ВЛКСМ. Не замужем. Адрес родителей: Кишинев, улица Пушкина, дом 17.

Воинское звание: младший лейтенант. Дата присвоения 11 июня 1940 г.

Должность: начальник станции голубиной связи в в/ч…»

«Эх, Галина Александровна!.. Зря вас, женщин, в армию призывают. От вас душевная смута идет, рассредоточение служебного внимания, а значит понижение боевой готовности тех подразделений, в которых вы служите». Он разорвал справку и выбросил в урну. Однако все цифры, из которых складывалась биография начальника станции, в памяти осели…

Это письмо попало в папку «На доклад» случайно, но Голубцов прочитал его очень внимательно. То был крик души начальника связи Западного Особого военного округа полковника А. Григорьева, посланый из Минска в Москву – начальнику Управления связи РККА генерал-майору войск связи Н. Гапичу (датировано 21 августа 1940 года):

«Начиная с 1937 г. по совершенно непонятным причинам служба связи пошла по кривой на снижение своей роли и значимости в армии. Началось ничем не объяснимое сокращение штатов. Дошло до такого состояния, что у начальника связи фронта и армии не оказалось ни в мирное, ни в военное время ни одного помощника или заместителя… Мы потеряли понятие о руководстве нижестоящими начальниками связи, т. к. ни инспекторов, ни вообще командиров связи у меня нет. Это привело к тому, что вместо плана связи и планирования операций начальник связи „висит“ буквально на аппарате и отдает распоряжения. Такая „метода“ работы приводит к совершенно нетерпимому положению, при котором стерлось понятие о службе связи в округе и армии, а остался только начальник связи, который находится в тысячу раз в худших условиях работы, чем это было в период Гражданской войны… Мы, связисты, тогда и обеспечивали управление войсками. Руководить могли нижестоящими начальниками связи… Сейчас у нас этого ничего нет. В то же время работа стала во много раз сложнее. Думаю, что дальше так продолжаться не может. Нельзя под видом борьбы с едоками уничтожать систему управления в Красной армии и всю службу связи…

Настоящим я высказал Вам те, с моей точки зрения, недочеты, которые требуют настоятельного изменения.

Так дальше ни работать, ни руководить нельзя, ибо это будет только ухудшать дело связи. В противном случае мы окажемся не способными обеспечить эти решения на поле боя. Время не ждет».

Полковник Григорьев сделал две копии этого письма. Одну передал командующему Западным Особым военным округом, другую переслал своему боевому сотоварищу по Гражданской войне начальнику связи 10-й армии полковнику Хватову, а тот в числе прочих документов «нечаянно» вложил ее в папку «На подпись» и передал Голубцову. Пусть подумает.

В самом деле, было о чем подумать…

Понедельник начался с визита члена военного совета Дубровского. Как и полагается представителю партии в войсках, он был строго официальным:

– Товарищ командующий, согласно плану партполитработы у вас сегодня доклад перед личным составом штаба о международном положении.

Голубцов совсем забыл об этом докладе, завертелся-закрутился, но виду не подал.

Понадеялся на преподавательский опыт выступать без особой подготовки – с ходу, без тезисов.

– Дмитрий Григорьевич, а можно страшное слово «доклад» заменить на «беседу»?

– Можно. Но только в отчете все равно останется как «доклад»…

– Да ради Бога! Идем?

Командиры штаба – человек сорок – собрались в бывшей спальне князя Браницкого, переделанной в зал совещаний. Знакомые все лица – начштаба Ляпин, начальник разведки Смоляков, главный интендант Лубоцкий, начмед Гришин, начальник связи Хватов, начарт Барсуков и даже старшина Бараш пристроился, хотя ему по чину было и не положено. Но пусть послушает. На лицах штабистов читался искренний интерес: что там с этой мировой войной, с этой Европой – уж очень близко все от здешних границ, дымком попахивает… Голубцов привычно встал за красную трибунку с гербом СССР.

– Товарищи, международное положение в Европе характеризуется сегодня… Я бы сказал так – не «характеризуется», а накаляется сегодня отношениями трех хищников, которые не могут поделить ни европейский континент, ни зарубежные колонии. Назову этих «хищников». С одной стороны – Германия и Италия, с другой – Англия и Франция. Собственно, эта «другая» сторона – Англия и Франция – тоже оказалась по разную линию фронта. Кто бы мог подумать, что еще год назад они были боевыми союзниками, а потом Франция объявила войну Англии. Предвижу вопрос: что случилось? Почему вчерашние друзья превратились во врагов?

Отвечаю: их разъединило общее поражение под Дюнкерком прошлым летом, когда Франция сепаратно вышла из войны. Англичан волновала не столько судьба Франции, сколько судьба ее флота – не достался бы он Германии. И Лондон предложил главе французского правительства увести боевые корабли под прикрытие Англии. А когда французы не согласились, то британский флот подошел к гавани Мерс-Кебир, где стояли французские корабли и нанес по ним мощный артиллерийский удар. Многие корабли затонули, погибли моряки, и Франция объявила войну Британии. Вот так они довоевались. Теперь Англия осталась наедине с Германией. Морской флот у Британии сильнее, а вот воздушный флот уступает германскому. Уступает Британия и в сухопутных войсках, особенно в количестве и качестве танков. Так что если высадка немцев на Британские острова состоится, то у англичан вся надежда на свой флот, который может сорвать высадку морского десанта. А если десант будет воздушный, как на Крите или как в Бельгии?

Из зала, кто-то не выдержал и задал вопрос, хотя о вопросах договаривались после беседы:

– А почему вы считаете, что сухопутные силы Британии слабее вермахта?

– Во-первых, потому, что вермахт имеет реальный боевой опыт, его солдаты обстрелены и сплочены. И они доказали свою выучку, разбив британский экспедиционный корпус под Дюнкерком.

Во-вторых, на островах сухопутные силы довольно малочисленны, поскольку британская армия разбросана по всему свету – от Индии до Северной Африки.

В-третьих, после Версальского мира Британия решила, что войны, подобной Первой мировой, больше не повторится. Германия была повержена, разбита в пух и прах. И поэтому британский парламент резко снизил расходы на разработку новой военной техники – танков и самолетов. И теперь пожинают то, что посеяли. И теперь очень уповают на нас, что мы вступим в войну с Гитлером и оттянем на себя большую часть вермахта, а это значит, что высадка немцев на острова либо не состоится, либо будет отложена на отдаленное время. А это значит, – еще раз повторил Голубцов, как привык это делать в аудиториях академии, – что Британия может организовать любую провокацию, чтобы столкнуть СССР с Германией. И именно поэтому мы, как призывает нас наша партия, должны быть предельно бдительны и не поддаваться ни на какие провокации.

Дивизионный комиссар Дубровский одобрительно закивал. Доклад состоялся. Он поставил в своем плане большую галку.

Голубцовский доклад продолжился вечером для одного единственного слушателя – Анны Герасимовны. Подавая на стол любимое блюдо мужа – чахохбили, она сказала.

– Слушала сегодня какую-то английскую станцию. И диктор все время говорил, что Германия находится под угрозой нападения СССР. Это возможно?

Голубцов чуть не подавился аппетитным кусочком.

– Что за чушь? Да мне нужно минимум полгода, чтобы пойти на такую авантюру. У меня есть стрелковые дивизии, в которых нет пулеметов, и танковые – в которых нет танков. Они еще только формируются, пополняются, вооружаются.

Анна Герасимовна нечаянно задела больное место, и Константин Дмитриевич уже не мог остановиться:

– Дай Бог нам к ноябрьским праздникам закончить элементарную боевую учебу, боевое сколачивание частей и соединений! Куда там на Германию идти! Уж я то знаю – с вермахтом нам сейчас никак не тягаться… Откуда у тебя такая информация?

– Да из Лондона какая-та станция вещает. Случайно услышала.

– Ну, если из Лондона, то все понятно. Черчилль сейчас спит и видит, чтобы стравить нас с Германией. Им сразу легче дышать станет. И ведь стравят же черти, не зря Альбион коварным прозвали!

– Эх, Костя…

– Что так грустно?

Анна Герасимовна в коротком домашнем халатике присела ему на колени.

– Когда-то ты мне говорил совсем другие слова. А теперь все о дивизиях да корпусах… Об Англии да о Германии…

– Прости, дорогая! Ты абсолютно права… Служба заморочила. Прости! Помнишь, как в Алуште мы ночью на пляж пошли?

– Как такое забыть? Во всех подробностях…

И Голубцов, приобняв Анну покрепче, распахнул незавязанный халатик…

– Подожди, подожди… А еще я помню какими глазами ты смотрел на эту зубную врачиху… Зря я тебя к ней привела.

– Да что ты придумываешь?! Я смотрел на нее сначала со страхом, а потом с благодарностью. Она, действительно, великолепный мастер!

– Ты тоже – великолепный мастер…

Константин Дмитриевич прервал дискуссию долгим поцелуем, и, легко подхватив жену на руки, отнес ее на семейное ложе.

Начальникам служб разрешено было входить в кабинет командарма без предварительного предупреждения адъютанта. Начальник службы связи полковник Хватов так и сделал.

– Товарищ командующий, в ваш адрес – голубеграмма!

– А? Что? Какая такая грамма? Голубеграмма? Давай сюда.

Голубцов распечатал алюминиевую трубочку портдепешника и извлек из нее крохотную записку: «Сердечно благодарю за добрые слова. Галина».

– Согласно вашему распоряжению сборы начальников станций голубиной связи намечены на 3 июня, – напомнил начальник связи.

Голубцов полистал календарь.

– На 3 июня? Вторник… Годится.

Потом разгладил листок письма Григорьева.

– Это ваше? Заберите.

Полковник Хватов, забрал листок.

– Простите, товарищ командующий, не в ту папку вложил.

– Ну и что, изменилось ли после этого письма что-нибудь к лучшему?

– Никак нет, товарищ командующий. Только хуже стало.

– Напиши мне свои соображения. Подумаем вместе, что тут можно сделать.

– Есть!

3 июня, несмотря на обилие дел и поездок, командующий армией нашел время, чтобы посетить сборы начальников станций голубиной связи. Он вошел в актовый зал, и полковник Хватов скомандовал:

– Товарищи командиры!

Пять младших лейтенантов и один лейтенант встали и вытянулись при появлении Голубцова. Он бегло оглядел участников сборов. Галины среди них не было.

– А что же у нас Бельск не представлен? – спросил Голубцов.

– Младший лейтенант Черничкина в госпитале.

– Что за ЧП?

– Никаких ЧП, товарищ командующий, острое респираторное заболевание на почве орнитоза. У нее аллергия на птичий пух, перья и все такое.

– Н-да… Опасная у вас профессия… – Садитесь, товарищи… Непростая у вас профессия, но очень нужная.

Голубцов сказал какие-то общие слова, выразил уверенность в укреплении боевой готовности службы связи. Пожелал связистам успехов в службе, попрощался и направился к выходу. Его догнал полковник Хватов.

– Товарищ командующий, я прошу посмотреть служебную записку от младшего лейтенанта Черничкиной.

Голубцов взял конверт с листком и развернул его в кабинете. Красивым женским почерком были выведены ровные строчки:

«Товарищ командующий! Прошу вашего содействия в получении специального фотоаппарата для разведывательной съемки с воздуха. Такая сверхоблегченная камера прикрепляется на грудь голубя, и он совершает полеты над вражескими позициями или иной закрытой территорией. Такие камеры в нашей Центральной спецшколе были. У меня две птицы, натренированные для таких съемок, но самой камеры нет. Я подавала рапорты в довольствующие органы, однако ответа не получила. Прошу Вас помочь получить такую аппаратуру. Она сослужит хорошую службу нашим разведчикам. Прилагаю рисунок камеры и все ее технические параметры.

С уважением начальник станции голубиной связи № 7 младший лейтенант Черничкина».

– Интересное кино!

Провести скрытую аэрофоторазведку приграничной зоны да еще на низкой высоте да это же просто подарок судьбы! Молодец, Черничкина! По государственному мыслит! Когда у нее звание-то выходит? Через месяц.

Он позвонил начальнику службы связи:

– Подготовьте мне представление на досрочное присвоение звание «лейтенант» Черничкиной.

Потом пригласил к себе бригврача Гришина.

– Михаил Григорьевич, что такое орнитоз?

– Орнитоз, от латинского пситтакоз – «попугай», попугайная болезнь.

– Это что, человек начинает попугайничать, слова повторять?

– Никак нет, – улыбнулся Гришин. – Это острое инфекционное заболевание, характеризуется лихорадкой, общей интоксикацией, поражением легких, центральной нервной системы, увеличением печени и селезенки. Чаще всего люди заражаются от домашних птиц – кур, попугаев, голубей…

– Ах ты, египетская сила! И чем это чревато?

– Ничего страшного. Иногда болезнь протекает как обычная пневмония.

– Ясно. А то тут у нас в Бельске появился случай орнитоза. Уточни, пожалуйста, состояние больного.

– Есть.

Через десять минут Гришин доложил:

– Больная младший лейтенант Черничкина находится на излечении в корпусном госпитале Бельска. Состояние удовлетворительное. Завтра будет готовиться к выписке.

– Благодарю. Начальника разведки ко мне.

Начальник разведки 10-й армии полковник Смоляков, ознакомившись со служебной запиской, пришел в восторг:

– Да, это то, что нам так надо! Хоть увидим, как там немцы копошатся. Даже не знал, что такая техника существует. Вытребуем по своим каналам, товарищ командующий.

– Что там нового у наших заграничных друзей?

– Стягивают тяжелую технику в полосе Остроленка – Седльце. Как раз против фронта нашей 86-й стрелковой дивизии.

– Под Зашибалова подбираются…

– Так точно. Отмечено большее скопление войск и на северо-западном фасе. По последним разведданым и сводке из разведупра Генштаба за последние пятнадцать дней германская армия увеличила свое присутствие в нашем районе на три пехотных и две моторизованные дивизии. Прибыли также семнадцать тысяч вооруженных украинских националистов и полк парашютистов.

– Бендеровцев привезли?

– Так точно. И еще распределили по всему берегу Буга понтонные парки и части деревянных мостов. Насчет бендеровцев. Полагаю, переправят их на нашу сторону в первую очередь, возможно и в советской форме.

– Здоровеньки булы!

– Отмечено усиленное движение войск в Восточной Пруссии в нашу сторону – из района Летцен на Лик. Причем передвижения совершаются только в пешем порядке и только в ночное время… С 12 апреля запрещен проезд гражданских лиц по железной дороге по территории генерал-губернаторства. Агентура сообщает, что на всех приграничных станциях перроны и вокзальные двери помечены белой краской, чтобы в случае ночного затемнения пассажиры не создавали пробок, а могли бы быстро ориентироваться… Это самые последние сообщения.

– Понятно… Спасибо, Александр Васильевич. Жену-то в тыл не отправил?

– Никак нет. Со мной служит.

Нина Николаевна Смолякова, тихая милая женщина, бывшая гимназистка, закончила романо-германское отделение филфака МГУ и, зная в совершенстве немецкий язык, активно помогала мужу работать с добытыми документами, с данными радиоперехвата. В принципе ее можно было бы зачислить в штат разведотдела в качестве вольнонаемной переводчицы, Дима и Лариса, сын и дочь, ходили в старшие классы, и она вполне могла бы работать, но Смоляков, по своей великой скромности, никогда не поднимал этот вопрос. После великого кочевья по смоленским, витебским и прочим гарнизонам, Нина Николаевна была счастлива, что муж получил в Белостоке большую просторную квартиру, всячески обихаживала и украшала ее, моля Бога, чтобы он продлил это благоденствие. Голубцов побывал у Смоляковых на новоселье.

– Передай Нине Николаевне поклон от меня.

С гимназисткой Ниной Зиневич бывший прапорщик Смоляков познакомился на Украине. Бывалый краском, донской казак, дважды раненный, прошедший бои Германской и Гражданской войн, влюбился в 17-летнюю девицу и тут же сделал ей предложение. Родители были в шоке. Они видели единственную дочь высокообразованной дамой, а тут… Но Александр Смоляков недаром был полным тезкой Суворова, он взял семейную твердыню – штурмом ли, измором ли, но взял, убедив родителей, что если их дочь поедет с ним в Москву, то будет учиться там в… университете. С тем и благословили. Молодая чета отбыла по служебному направлению мужа в Москву. Но прежде завернули в станицу Харцизская под Ростовом, где молодая супруга была представлена свекру и свекрови. Выбор сына получил полное родительское одобрение.

В 1933 году Смоляков руководил курсами по тактике разведывательной работы в военной академии имени Фрунзе.

А Нина Николаевна и в самом деле поступила в МГУ на факультет иностранных языков. По провидческому совету мужа она выбрала романо-германское направление. Он и сам неплохо знал немецкий, помогал ей, она делилась с ним свежими знаниями… Так они нашли «общий язык», столь важный в семейном взаимопонимании. Учиться Нине было чрезывычайно сложно: один за другим родились дочь и сын. Но, тем не менее, она защитила диплом. А дальше пошли переезды, гарнизон за гарнизоном – Витебск, Смоленск, Белосток… Будучи женой разведчика Нина привыкла сама и научила детей особой осторожности в общении с незнакомыми да и знакомыми людьми, приучала их к готовности быстро сменить место жизни. На этот случай, где бы не жили, всегда были заполнены два «тревожных» чемодана – один с детскими вещами, другой со взрослыми.

Здесь, в Белостоке, полковник Смоляков был назначен начальником разведывательного отдела 10-й армии. Вести разведку приходилось, что называется, со связанными руками. Московское руководство разведупра требовало особой осторожности в агентурной деятельности, дабы не разозлить немецких «камерадов». Практически ее и не было, настоящей закордонной армейской разведки. Но Смоляков ухищрялся добывать сведения о вероятном противнике всеми мыслимыми и немыслимыми путями. Запрещалось допрашивать немецких летчиков, которые нарушили советское воздушное пространство и которых принуждали совершать посадку на наших аэродромах. Разрешалось только беседовать с ними безо всякого нажима и без протоколов. Смоляков, хорошо зная немецкий сленг (специально изучал сверх программы), умел разговорить воздушных разведчиков и кое-что выуживать у них. Перебежчиков, а их было немало, допрашивать разрешалось, и Смоляков часами вел с ними беседы. Перебегали в основном поляки, которых призвали в вермахт на той стороне, в «генерал-губернаторстве», и они при первой возможности пересекали еще толком не устоявшуюся границу. Случалось, перебегали и немецкие солдаты. Все они, и поляки, и немцы, пытались сказать самое главное: Германия собирается напасть первой («Герман хцэн заатаковть Россию!» – «Hitler soll Sowjetisches Russland angreifen!»)

Голубцов к такой информации относился скептически:

– Как им верить? Может быть, они работают по заданию абвера?

– Вряд ли, – возражал Смоляков. – Разве абверу выгодно срывать прикрытие? Они же всячески стараются напускать нам пыли в глаза насчет своего вынужденного присутствия здесь…

– А может, они хотят, чтобы мы повелись на эти предупреждения и первыми начали?

– У них разведка лучше нашей поставлена, и они прекрасно знают, что нам первыми начинать пока что не с руки.

– Ну, бабушка надвое сказала – с руки, не с руки, – вмешивался в разговор Лось. Начальник армейской контрразведки частенько присутствовал на докладах Смолякова. – Им как раз с руки, чтобы мы первые начали.

Лось всегда оспаривал данные Смолякова. Возможно, это была чисто придворная ревность, каждому хотелось быть ближе к сюзерену, заручиться его особым доверием. У Лося в этом плане было одно преимущество: он, пользуясь правом контрразведчика, мог завести дело на Смолякова, а тот на него нет.

– Не очень-то я верю в искренность польских перебежчиков, – замечал Голубцов. – Не любят они нас, и потому пойдут на любую подлянку, чтобы нам досадить.

– Но среди перебежчиков есть и белорусы, – уточнял Смоляков.

– Белорусы – другое дело. Я им верю. Но что они могут знать о планах немецкого генштаба?

– Они видят то, что у них перед глазами, и то, что не можем видеть мы. Они видят скопление немецкой техники и войск. И чем бы Геббельс не объяснял эту концентрацию, даже простому обывателю ясно – это к нападению.

– А может они оборону против нас строят?

– Немцы даже против англичан оборону не выстроили. Не любят они обороняться. Только в наступлении их сила. В наглом, авантюрном натиске… Построились «свиньей» и вперед!

– Ну, Александр Васильевич, вам из погреба виднее. Тем более, что вы единственный из нас, кто побывал в Германии, – примирялся Голубцов, давая понять Лосю, что не намерен продолжать полемику.

Смолякову и в самом деле удалось побывать в Германии. Полтора года назад московское начальство включило его в состав государственной комиссии, которая ездила в Берлин заключать какое-то торгово-промышленное соглашение по обмену советского сырья на немецкую технику. Ездил он туда, конечно, не во френче, а в штатском, под чужим именем. О том, что увидел, узнал, выведал – особо не распространялся, доложил по команде своему начальству в Разведупре. Привез Нине Николаевне флакон французских духов.

– Теперь будешь благоухать, как буржуйка, – пошутил он.

Этот красивый фигурный флакон, даже когда опустел, Нина Николаевна не выбросила, сберегала всю жизнь.

Голубцов благоволил Смолякову, как благоволил ко всем «фрунзакам», кто прошел его альма-матер – Военную академию РККА имени Фрунзе. Тем паче, что Смоляков не просто там обучался, а обучал сам, как и Голубцов, как и Никитин, как и Гарнов… Он доверял его сведениям, потому что знал – Смоляков липу не подсунет. Честен и очень щепетилен в делах разведки. Единственное, что ему не нравилось в нем, – так это его усы «щеточкой».

– Я бы такие усы носить никогда не стал – только потому, что их носит Гитлер.

– Я ношу такие же усы, как товарищи Жданов или Павлов.

– У Ягоды тоже были такие усы. Они же его и погубили.

– Каким образом?

– Сталин сказал, что он подражает Гитлеру.

Смоляков был младше Голубцова на четыре года. Мальчишка! Но этого «мальчишку» удостаивал дружбой сам Дмитрий Михайлович Карбышев, а это дорого стоило не только в глазах командарма. Светоч военно-инженерной науки запросто захаживал в гости к полковнику Смолякову, и Нина Николаевна всегда сердечно привечала его в большой уютной квартире. Иногда они вместе выезжали в укрепрайоны – на рекогносцировку.

После обеда Голубцов сам сел за руль своей «эмки» и отправился в Бельск. По дороге прикупил коробку конфет и бутылку легкого вина, упаковал все это в плотный пакет. Без особого труда нашел госпиталь. Меньше всего ему хотелось сверкать там своими петлицами. Попросил у пожилой санитарки вынести белый халат, надел его и к великой своей удаче заметил в госпитальном саду Черничкину. В синей госпитальной хламиде она прогуливалась вдоль цветущих кустов сирени, припадая то к одной грозди, то к другой. Она очень удивилась, увидев Голубцова в госпитальном саду да еще в белом халате, да еще с пакетом в руках – даже дар речи потеряла.

– Вот, решил проведать болящую! Это вам, как положено в таких случаях… – передал он ей пакет.

– Ой, да что вы! Спасибо! Я уже почти выздоровела! Завтра на службу.

– Не торопитесь. Служба никуда не денется… Хочу поговорить с вами по поводу докладной записки. Она получила одобрение наших разведчиков. Насколько реально, что голуби будут совершать полет по заданному маршруту?

– Реально! Мы это отрабатывали в школе. Съемка с высоты сто-двести метров самая точная.

Они вели исключительно служебный разговор. Но за каждой фразой стояло нечто иное, невысказанное, недосказанное…

Они шагали мимо кустов турецкой сирени; оба были в халатах, Галина в синем, Голубцов в белом, это заставляло забыть на время о субординации. Но странное дело, теперь Константин Дмитриевич ощущал некое тайное превосходство младшего лейтенанта Черничкиной над генерал-майором Голубцовым. По какой-то особенной «табели о рангах» она была выше его. Она молодая красивая женщина, а он – сорокапятилетний не бог весть каких статей мужлан, да чего уж там про стати – полнеющий и лысеющий, далеко не красавец, с тяжелой нижней челюстью. К тому же она ему и в дочери годится. Не пара! Ну, собственно, в ухажеры он и не набивается. Так, доброе знакомство на служебной почве.

– Интересно, у немцев есть голубиная связь?

– Да! У них подвижные – на автомобилях – станции во всех корпусах и армиях. У них даже противоголубиная служба есть – соколы-перехватчики. Или ястребы.

– Какая у вас военно-учетная специальность?

– ВУС-16.

– Знаете что, я переведу вас в разведотдел в подчинение полковника Смолякова. Будете жить в Белостоке, а не в этой дыре.

– А как же мои птички?! Они меня в лицо знают. Они же работать без меня не будут!

– Будут, – твердо определил Голубцов. – Родина прикажет – будут… Интересы дела требуют, чтобы вы сейчас работали с разведкой. Голуби вас подождут. Тем более, что у вас на них аллергия. Все дела сдайте своему заместителю. Есть у вас такой?

– Так точно. Сержант Коршунов.

– Хорошая фамилия для голубятника… А вас я поздравляю с досрочным присвоением звания «лейтенант».

– Ой, служу трудовому народу!

– О моем приезде сюда никому ничего не говорить.

– Понятно. Военную тайну хранить умею!

– Вот и храните ее, пожалуйста, как можно строже.

На прощание Голубцов сделал гвардейский кивок и официально пожал руку. Галина ответила ему милой улыбкой.

– Поправляйтесь! Желаю здравия!

Командарм вернулся в свой штаб в великолепном настроении. Его не испортили даже документы, которые принес капитан-секретчик, хотя оба они не предвещали ничего хорошего:

Второй документ также наводил на печальные раздумья:

Голубцов отчеркнул сообщение о том, что семьи немецких офицеров отправляются в Германию. «А у нас под страхом партийного наказания в гарнизонах остаются», – вспомнил он недавнее распоряжение секретаря обкома. Решил поговорить с Лосем, но передумал, и позвонил Бельченко.

С Лосем у него были хорошие отношения, но не более того. По фамилии он Лось, а по сути – Лис. Что-то он там пишет своему минско-московскому начальству? Кто его знает, в каком свете представлена деятельность командарма? С ним не пооткровенничаешь… Другое дело – Бельченко. Между ними никаких служебных подчинений, у него свое ведомство, а главное свое дело – город и вся область. А область немалая – от Ломжи до Барановичей, добрая треть всей Белоруссии.

Бельченко тоже охотно общался с командующим, сообщал ему всю правду-матку о том, что творится в области, облегчал себе душу в откровенном разговоре. Вот и сейчас он пришел, как всегда со взъерошенными нервами.

– Вот, смотри, дорогой Константин Дмитриевич, что у нас под носом творится. Только что мои оперативники с акции вернулись. Через три улицы отсюда, на Строительной взяли теплую компашку во главе с капитаном абвера. Давай, тебе вслух отчет прочту:

«При аресте изъято 18 боевых гранат „Мильса“, 7 мелкокалиберных винтовок и немецкий карабин, 620 патронов, 3 револьвера, 2 флакона с препаратами для изготовления слезоточивых газов, шапирограф, ротатор, пишущая машинка, типографский шрифт и нелегальные издания („Майн кампф“), 200 фунтов стерлингов и 120 американских долларов (золотыми монетами), списки с адресами квартир сотрудников обкома ВКП(б)… Изъяты документы шпионского характера (секретные наставления РККА, карты Белостока и окрестных районов с нанесенными военными объектами, аэродромами и др.»

– «И др.» А впрочем, чему тут удивляться? Считай, что война уже началась.

– Да я так и считаю. Если бы еще и в Москве так считали…

– Чарку примешь?

– Приму… Шпионов ловить, это полдела. А мы еще тут видишь, чем занимаемся. – Бельченко достал из папки еще один листок.

– И напоследок любопытный факт. Оказывается, забрасываемая на территорию Белоруссии в мае и начале июня 1941 года немецкая агентура не имеет при себе радиостанций и все собранные данные ей надлежало представить своему командованию по возвращении, которое должно было произойти не позднее 15–18 июня!

– Н-да… Есть о чем подумать… Да, Бутоша?

Бутон посмотрел ему в глаза с чудовищным умственным напряжением. Он хотел понять, что так расстроило хозяина. Но не смог… И потому просто лизнул ему руку.

Голубцов перечитал свой приказ по личному составу 10-й армии и отыскал в нем пункт 23: «Прикомандировать лейтенанта Черничкину к разведотделу армии на три месяца». И размашисто подписал.

Накануне он позвонил в Москву, в академию имени Фрунзе, и попросил недавнего сослуживца добыть сверхлегкий фотоаппарат для воздушной разведки. Товарищ оказался весьма дельным человеком, и вот теперь миниатюрная камера лежала на столе Голубцова. Вволю налюбовавшись на замечательную вещицу, он сам отправился в разведотдел. В холле встретил Черничкину. Радостно шагнул ей навстречу:

– Переехали? Как устроились в Белостоке?

– Спасибо, товарищ командующий, замечательно. Товарищи позаботились.

– У нас говорили так: «На новом месте, приснись жених невесте». Приснился?

– Приснился.

– Ну и кто же он?

– Военную тайну хранить умею!

– Молодец. Ответ принят. – Голубцов с удовольствием заметил в петлицах Черничкиной второй «кубарь». – По всем нашим традициям, новое звание надо обмыть.

– Спасибо вам за молдавское вино. Как раз с моей родины. Как вы угадали?

– По глазам.

– Но я одна пить не буду.

– Командующего хочешь споить? – Голубцов перешел на «ты», внимательно глядя в озорные девичьи глаза.

– О нет! Командующий пьет более крепкие напитки.

– Это ты по цвету носа определила?

– Нет, по глазам!

– Да у меня сегодня ни в одном глазу!.. А надо бы, кстати, обмыть одну замечательную вещицу! Где тут наши «глаза и уши»?

– У себя в кабинете.

Они вошли к Смолякову вместе, тот встал и попытался представиться, как положено.

– Садись, садись, а то я тебя в первый раз вижу. Смотри, что мне прислали. Такой? – спросил он Черничкину, показывая миниатюрную фотокамеру.

– Ой, точно такие у нас в школе были! Я с ними и работала.

– Ну, теперь с этим поработаем. Меня интересуют немцы в полосе зашибаловской дивизии.

– Готов хоть сейчас выехать, – отрапортовал Смоляков.

– А вы, Галина Александровна?

– Я тем более.

– Тогда отправляйтесь. Я Зашибалова предупрежу. Ни пуха вам, ни голубиного перышка!

Смоляков замялся:

– Товарищ командующий, не имею права послать вас к черту!

– Ну, тогда Галина Александровна пошлет. Женщине можно.

– Сейчас я не женщина. Я лейтенант. Если полковник не имеет права, что обо мне говорить?

– Ну, хорошо. Тогда я сам себя пошлю – к черту!

Но лучше бы он этого не говорил… В детстве, когда он нечаянно чертыхался, «поминал черта», бабушка шлепала его по губам.

В привычной текучке дел Голубцов то и дело – по поводу и без повода – вспоминал Черничкину: ее улыбку, ее манеру поправлять волосы, ниспадавшие на самые плечи… Она старалась держаться так же, как и все остальные командиры, как будто она была такими же, как все они, как будто она не знала, сколь красивы ее глаза, и как высоко приподнимается на груди ее гимнастерка, как волнующе охватывает ее талию кожаный командирский ремень, как стройны ее ноги, нескрываемые казенной синей юбкой. С наивно-невинными глазами она вела служебные разговоры, делая вид, что не догадывается, какие взгляды бросает на нее генерал. Что же, она перехватывала их, не понимая глубинный смысл? Не читая скрытых желаний? Прекрасно понимала, но не позволяла себе ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста, которые можно было бы истолковать в духе именно таких проникновенных взглядов. Конечно же, понимала и слегка манерничала… Но она из породы школьных отличниц, всегда правильных и благонамеренных. И при всем при том под гнутыми черными ресницами вспыхивают голубые ведьминские огоньки…

Впервые в жизни Голубцов вдруг ощутил свой возраст: как он немолод рядом с этой улыбчивой девчонкой. И, конечно же, кому-то иному принадлежит ее сердце, кому-то иному пишет она письма, и хранит чью-то фотографию… А может, и голубеграммы шлет…

Из поездки на голубиную фоторазведку полковник Смоляков и лейтенант Черничкина вернулись с кислыми лицами. Вместе отправились на доклад к командующему. Голубцов, глянув на заплаканные глаза Галины, сразу же понял, что дело не задалось. Смоляков докладывал обстоятельно…

…Пограничный наряд подвел их к самой границе и показал место в зарослях можжевельника, откуда можно было незаметно наблюдать за сопредельной стороной. Галина сняла рюкзак, извлекла из него ивовую клетку с голубем, надела на него манишку с крошечной фотокамерой, поцеловала птицу в головку и выпустила с руки, протянутой в сторону пограничного ручья. Голубь послушно ушел в нужную сторону. С замиранием сердца они следили за его полетом.

– Я наблюдал полет птицы в бинокль, – рассказывал Смоляков. – Все шло по плану. Голубь совершил облет по параболе. А потом раздался выстрел и птица камнем пошла вниз. Упала где-то в немецих кустах…

– То есть фотокамера попала в руки немцев? – мрачно уточнил Голубцов.

– Полагаю, что да.

– Хреново… На ней какие-нибудь клейма есть, что она советская?

– На камере ничего нет. Но вот на голубе…

– Что на голубе?!

– У него на лапке алюминиевая бирка с номером птицы и гербом СССР… – печально уточнила Черничкина.

– А это значит, – продолжил Голубцов оборванную фразу, – что завтра-послезавтра МИД Германии сделает ноту советскому послу по поводу открытого факта шпионажа агрессивного СССР против тихого и мирного Третьего рейха. И мне прямо из Генштаба придет персональный втык вот по этому телефону…

– Виноват, товарищ командующий! – вскинулся полковник Смоляков.

– Виноват прежде всего я, за то, что поддался на подобную авантюру. Пошел, так сказать на поводу…

– А может быть, они не найдут камеру? – С надеждой предположила Галина. – Может, все обойдется?

– Может. Все может быть. Вы свободны.

Смоляков с Черничкиной удалились, а Голубцов схватился за виски: «Связался черт с младенцем! Мало проблем, так еще и эти голуби!»

Он пообещал себе, что отныне забудет о существовании начальника станции голубиной связи. «Все. Нет ее. Не числить!».

Долго не мог успокоиться. Не помогла даже «муха» из заветной бутылки «Ахтамара». «У них тут разведывательные самолеты чуть ли не каждый день летают. И мы молчим, и никаких протестов. А у нас и голубя нельзя запустить… Может, обойдется?»

Был у него и еще один повод для серьезных огорчений. Ездил в одну из дивизий 1-го стрелкового корпуса в местечко Стависки. Вместе с генералом Рубцовым подняли дивизию по боевой тревоге и оба пришли в глубокое уныние.

Теперь Голубцов собственноручно писал «Акт по результатам проверки боевой готовности…». Писал, яростно шевеля губами, как пишут малограмотные. На самом деле он пробовал фразы для устного произношения. Время от времени он обращался к адъютанту, как к невольному слушателю, зачитывая отдельные положения. Гнев его был таков, что перо несколько раз прорвало бумагу:

«Проверка боевой готовности отдельных частей армии показала, что некоторые командиры до сего времени не уделяют должного внимания обеспечению боевой готовности и не умеют управлять своими подразделениями и частями».

Потом вписал большими буквами: «ПРЕСТУПНО МАЛО уделяют внимания».

Стальное перо заскользило по бумаге:

«Оповещение подразделений, особенно находящихся на учениях или работах, в стрелковой дивизии (командир Севрук) совершенно не отработано. Сбор по тревоге частей дивизии выполняется неправильно – выстраиваются целые полки на плацу и стоят на месте…»

Он хотел дописать, «как бараны», но не дописал, только тяжело вздохнул.

В кабинет осторожно заглянул адъютант капитан Горохов. Он принес поднос с горячим фарфоровым чайником, сахарницей и бонбоньеркой с любимыми конфетами «Ласточка». Но тут же понял, что шефу не до чая. Голубцов стал читать вслух, специально для него:

– «Сбор происходит медленно, неорганизованно и без управления. Со сборной площадки полки вытягиваются по одной узкой дороге. При движении создаются пробки. Готовность бойцов плохая – ранцы не укомплектованы, воды во флягах нет, снаряжение не подогнано».

– Придурки! – возмущенно воскликнул он, ловя испуганный взгляд адъютанта. – Уж воды бы могли залить!

– Да им, наверняка, времени не дали на заправку, – попытался защитить бойцов адъютант. – Как всегда, гнали в строй по тревоге.

– Вода во флягах должна быть всегда – без тревоги и по тревоге. А это куда годится?! «Материальная часть полностью не выводится – в стрелковом полку осталось в лагере 1 орудие полковой артиллерии, 4 орудия противотанковой батареи, 1 миномет, а в гаубичном артиллерийском полку было оставлено 8 орудий».

Считай, две батареи сразу потеряли! Да за такие вещи под суд надо отдавать. Сразу же. А в военное время расстреливать на месте! Конского состава, у них видите ли не хватает! – упредил он возмущение адъютанта. – На себе, бл…, прите! Это же пушки, у них колеса есть… Коней не хватает? А о чем раньше думали?! Почему заявки не подавали, штаб дивизии не трясли?! Ладно, идем дальше…

«Распределение продуктов на суточные дачи в стрелковом полку не произведено, и бойцы суточной дачи на руках не имеют.

Подразделения, уходя на работу на десятки километров от расположения лагеря, полностью своего оружия и боевых патронов в опечатанных ящиках с собой не берут, младшие командиры в районы работ выходит без оружия».

– Идете вы без харча, ну и хрен с вами, голодайте. Но оружие не взять – преступное головотяпство. Тащить тяжело? Да, идете траншеи копать, винтовки – лишняя тяжесть. Мне один капитан говорит – «лучше побольше лопат взять». Идут к границе, где сидит вооруженный до зубов противник, с одними лопатами! А если стрельба? Гуртом побегут в часть за оружием. Лопаты побросают…

Голубцов представил себе эту картину и побагровел от ярости.

Ладно, это рядовые бойцы, охломоны. А вот их командиры:

«Командиры частей и подразделений стрелковой дивизии своих районов действий не изучили. Налицо ПРЕСТУПНАЯ ХАЛАТНОСТЬ и легкомыслие старших начальников.

На двустороннем учении частей стрелковой дивизии (командир Веселов) выявлена слабая боевая подготовка стрелкового полка, где командиром майор Гарипов, и других частей данной стрелковой дивизии. Взаимодействие родов войск и управление БЕЗОБРАЗНО низкое. Командный состав не умеет ориентироваться на местности. Ночью блуждает, не умеет управлять, бегает по полю боя вместо посыльных. Командир полка майор Гарипов лично сам искал более двух часов заблудившийся авангардный батальон. Своевременно боевой приказ полку не отдал. Никто из командиров подразделении боевой задачи от командира полка не получал, поэтому полк не был готов своевременно начать выполнение боевой задачи».

Голубцов перевел дух и осушил стакан с остывшим чаем. И снова вернулся к бумагам:

«Командный состав не отработал действия блокировочных групп и не умеет организовать наблюдение за полем боя. Особенно плохо организуется и ведется разведка.

Оборона при наличии в районе частей дивизии дотов и дзотов плохо отработана. Подразделения не умеют прикрывать доты и дзоты от захвата их противником. Особенно плохо готовится ночная оборона. Полевые караулы и секреты в ночное время в район расположения противотанковых препятствий и проволоки не высылаются. Доты для ночной стрельбы не приспособлены, и в ночное время бездействуют. Связь с гарнизонами дзотов не устанавливается, и их действиями никто не руководит».

Идем далее…

«Подготовка командного состава в частях стрелковой дивизии в течение мая – июня месяцев не проводилась. Непосредственно виновен в этом командир дивизии полковник Рогов, который допустил грубую ошибку. Надо твердо понять, что участие стрелковых батальонов на оборонных работах дает командирам частей и подразделений возможность больше заниматься своей личной подготовкой и проводить большее количество командирских занятий, чем это установлено.

Указанные ошибки в действиях командиров частей и соединений показывают, что немалое количество командиров живет и работает старыми порочными методами, совершенно не понимая современной международной обстановки, не понимая главного, что именно сегодня, как никогда, мы должны быть в полной боевой готовности. Этого многие командиры не понимают. Но это надо всем твердо и ясно понять, ибо в любую минуту мы должны быть готовы к выполнению любой боевой задачи.

Подготовку проводить без шума, спокойно, скрытно, но работать надо день и ночь, ночь и день…»

Последний абзац Голубцов написал, слегка умерив бурю чувств; вспомнил, как посетовал однажды командир 1-го стрелкового корпуса генерал Рубцов: «У меня нет ни одного командира полка с академическим образованием. Все скороспелки – из батальонных командиров повылуплялись».

Оставалось утешаться только тем, что не он, генерал Голубцов, готовил эти дивизии к боям, он принял их такими, какими они уже были. Но это слабо его утешало. Как не утешала и мысль, что подобная «боеготовность» была и в дивизиях других армий. Кто и когда почитал в Красной Армии время боевой подготовки священным и неприкосновенным? Оно раздергивалось на всевозможные другие горящие дела. Противник де подождет, а сейчас главное подготовить казармы и городки к посещению очередной комиссии из округа или из Москвы.

Кто и когда давал личное время для изучения опыта других армий, для повышения своего оперативно-стратегического мастерства ему, генерал-майору Голубцову? Только бумаги, бумаги, бумаги, бесконечный поток бумаг, от которого он иногда просто шалел…

Своего адъютанта капитана Василия Горохова Голубцов привез в Белосток из Москвы. Знал его еще в свою бытность командиром 22-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского военного округа. Именно тогда толковый проворный, как и все ярославцы, лейтенант Вася Горохов стал не просто ближайшим помощником комдива, но и знатоком его души, исполнителем всех служебных указаний и житейских пожеланий.

Бумаги, бумаги, бумаги… А еще звонки, звонки, звонки – из штаба округа, из Генштаба, из наркомата, от соседей из Бреста и Гродно… Звонки из штабов корпусов и укрепленных районов… Из обкома и исполкома… Где взять время хотя бы на то, чтобы вдумчиво прочитать то или иное распоряжение, ту или иную директиву?

Какие знания вынес из академии, с теми и служи, никаких обновлений больше не будет.

Как командующий армией генерал Голубцов имел право поднять по боевой тревоге только одну дивизию. А надо бы хоть раз поднять корпус и вывести его в поле, на позиции. Нельзя. Немцев всполошишь. Подъем корпуса по тревоге – это прерогатива командующего округом. Но генерал армии Павлов ни разу не поднял в 10-й армии ни одного корпуса. Да и в других тоже не поднимал. По той же причине – не спровоцировать бы немцев. Вот уже точно, завелась в ЗОВО болезнь «немцебоязнь». В зачаточной форме она была в виде боязни разозлить немцев, дать повод к безрассудным действиям. Потом, когда разыгрались первые бои, «немцебоязнь» приобрела совершенно другой характер – стали бояться немецких танков, самолетов, парашютистов, диверсантов…

Еще в академии, будучи доцентом на кафедре армейских операций (Павлов не раз подтрунивал над ним по поводу его доцентства), Голубцов сделал себе выписку из совсекретного «Акта о приеме наркомата обороны СССР С.К. Тимошенко от К.Е. Ворошилова от 7 декабря 1940».

Чтобы никто не подкопался, что он нарушает режим секретности, Константин Дмитриевич озаглавил документ так: «Состояние китайской армии по данным разведупра». Кое-какие выдержки из этого акта он читал своим слушателям, надеясь, что суровые обвинительные строки заставят их серьезнее отнестись к боевой готовности своих будущих полков и дивизий. Сам же не раз приходил в ужас от того, что столь честно и беспощадно были обозначены все застарелые язвы РККА. Прошли полгода, но ничего в «китайской армии» не улучшилось. Да разве можно было за считаные месяцы перестроить, переучить огромную массу вооруженных сил?

Он зачитывал этот документ будущим командирам полков и дивизий на лекциях:

«Главнейшими недостатками в боевой подготовке китайской армии являются:

1) низкая подготовка среднего командного состава в звене рота – взвод и особенно слабая подготовка младшего начальствующего состава;

2) слабая тактическая подготовка во всех видах боя и разведки, особенно мелких подразделений;

3) неудовлетворительная практическая полевая выучка войск и неумение выполнять то, что требуется в условиях боевой обстановки;

4) крайне слабая выучка родов войск по взаимодействию на поле боя: пехота не умеет прижиматься к огневому валу и отрываться от него; артиллерия не умеет поддерживать танки; авиация не умеет взаимодействовать с наземными войсками;

5) войска не обучены лыжному делу;

6) применение маскировки отработано слабо;

7) в войсках не отработано управление огнем; войска не обучены атаке укрепленных районов, устройству и преодолению заграждений и форсированию рек».

– Все как у нас… – слышал Голубцов шепот из первого ряда. Он довольно хмыкал («Доходит, однако…») и повышал голос:

«Причинами этого являются:

Первое: Неправильное обучение и воспитание войск. В боевой подготовке войск допускается много условностей, войска не тренируются в обстановке, приближенной к боевой действительности, применительно к требованиям театров военных действий.

Широкое применение системы условностей в обучении и воспитании войск создало в войсках неправильное представление о суровой действительности войны.

Войска мало обучаются в поле практическому выполнению всего необходимого для боя. Недостаточно воспитывается и прививается выносливость, физическая закалка и стремление выполнить приказ беспрекословно, точно и быстро, несмотря ни на какие трудности и преодолевая их. Вместо этого зачастую допускается ложный демократизм, подрыв авторитета командира.

Второе. Неправильно построены программы и планы боевой подготовки, приводящие к тому, что рода войск занимаются изолированно, периоды обучения и боевые стрельбы их тождественных подразделений не совпадают по времени и недостаточно обеспечиваются материально.

Состояние родов войск.

Пехота. Она подготовлена слабее всех других родов войск.

Накопление подготовленного резерва пехоты недостаточно.

Командный состав пехоты плохо подготовлен и имеет большой некомплект. Пехотное вооружение отстает от современных требований боя и не обеспечено минометами и автоматами.

Автобронетанковые войска. Вооружение танковых частей в своем развитии отстает от современных требований вследствие того, что современные толстобронные танки внедрены на вооружение с опозданием. В использовании танковых частей организация взаимодействия с другими родами войск в достаточной степени не отработана.

Вопросы организации текущего и среднего ремонта боевых машин в полевых условиях разрешены неправильно. По существующему порядку предусматривается отправка боевых машин для ремонта в тыловые мастерские, что задерживает ремонт и не обеспечивает своевременный ввод их в строй. Эксплуатация существующего автомобильного и тракторного парка поставлена неудовлетворительно, вследствие чего в армии имеется большое количество машин, требующих ремонта.

Существующий тракторный парк недостаточен и не обеспечивает полностью подъема материальной части артиллерии на мехтяге.

Третье. Артиллерия. В связи с тем, что делу организации и подготовки артиллерийских частей было уделено достаточное внимание, наличие материальной части артиллерии по средним и мелким калибрам обеспечивает развертывание артиллерийских частей, но отстает по крупным калибрам и зенитной артиллерии. Особенно недостаточна обеспеченность наиболее крупными калибрами – 203 миллиметра и выше.

По боеприпасам потребность армии по средним системам обеспечивается недостаточно. Специальные артиллерийские выстрелы (бронебойные, зажигательные, а также выстрелы для зенитной артиллерии) имеются в крайне недостаточном количестве.

Приборами управления, биноклями артиллерия обеспечена недостаточно.

Наличие хранилищ не обеспечивает полностью хранение имеющихся запасов. Организация складского хозяйства поставлена неудовлетворительно. Из-за недостатка хранилищ и загруженности складов ненужными материалами находилось на открытом воздухе большое количество боеприпасов и вооружения.

Четвертое. Стрелковое вооружение. Внедрение современных образцов стрелкового вооружения (пистолеты-пулеметы и самозарядная винтовка) производится с опозданием и крайне медленно.

Минно-минометному вооружению не придавалось должного значения. В результате армия оказалась не обеспеченной минометами, не подготовленной к их использованию. В частях имеется большой некомплект минометов, а минометы крупных калибров существуют только в образцах».

Голубцов зачитал этот уничтожающий документ про «китайскую армию» на недавнем совещании командиров корпусов и дивизий. Военачальники сидели с каменными лицами, невольно соотнося «китайские» проблемы со своими, и с большим удивлением находили полное сходство.

– Ну что, товарищи полководцы? – риторически вопрошал Голубцов сидящих комкоров. – Будем и дальше уподобляться китайцам или примем решительные меры?

Слушатели разволновались, загалдели, задело за живое.

– Так дайте нам возможность проводить хотя бы дивизионные учения…

– Забыл, когда войска на полигоны выезжали с боевой стрельбой. Все строим и строим.

– О чем говорить, если наши главные склады горючего в Майкопе находятся?

Голубцов удовлетворенно наблюдал за реакцией «полководцев». Все правильно поняли, на свой счет перевели. ЧТД! Что и требовалось доказать.

После обеда в его кабинет заглянул ЧВС Дубровский и очень довольный протянул свежий номер «Известий»:

– Погляди-ка, про нас пишут.

Голубцов стал читать вслух:

– «Жизнь Красной Армии. СТРЕМИТЕЛЬНОСТЬ.

Батарея лейтенанта Светлова стоит среди глинистого поля. О тренированности бойцов говорят их ловкие ритмичные движения, крепкие тела, обветренные лица.

„Учимся ежедневно, независимо от погоды, – замечает командир батареи. – Выходим в поле и занимаемся строго по программе. Ночью идет проливной дождь, значит, жди тревогу“.

Никаких скидок, облегчений, условностей. Батарея лейтенанта Светлова передвигается по любой дороге, стреляет в любое время… Выезды на открытые позиции производятся в условиях, максимально приближающимся к боевым…»

– Хорошо пишет товарищ специальный корреспондент, – усмехнулся Голубцов, – как его по матушке-то – И. Экслер. Так, читаем дальше… «Так вырабатывается стремительность – одно из необходимых условий наступления».

Последняя фраза была подчеркнута красным карандашом, должно быть самим Дубровским.

– А чем тебе не нравится? – уловил он в голосе командарма нотки иронии. – Товарищ корреспондент правильно понимает наши задачи. А главное внизу еще одна строчка: «Западный Особый военный округ». Про нас доброе слово написали, и где – в центральной газете. И в Москве прочтут, и в Минске.

– И что это за батарея такая?

– Я узнавал, эта батарея в корпусе Хацкилевича.

– А как корреспондент к Хацкилевичу попал?

– Да я же и направил – лучший механизированный корпус. Наша гордость.

– Ты все правильно сделал, Григорьич. Лихо написано, лихо. Аж самому хочется верить, какая замечательная у нас выучка… Жаль, что только на уровне батареи. А я вспомню, как мы прошлое показное учение готовили, так от стыда краснею.

– Чего ж краснеть, когда нам «отлично» поставили?

– Москва «отлично» поставила. А я себе – «неуд». Что за учение, если командиры полков – и «синего», и «красного» – у меня вот тут в кабинете сидели и на картах сверяли – кто и когда, и где друг друга встретит, и как начнет бой, и как кому что уступит, и куда отступит, и кто победит? Это же не план учений, а сценарий кинофильма «Трактористы». Показуха!

– Ну, так и учения же показные.

– К сожалению, у нас все учения – показные. Вот только война показной не бывает…

Голубцов вот уже третий раз ездил в Ломжу на рекогносцировку. В Ломже – в самом западном мысу Белостокского выступа – стояли казаки: Кубанский Белоглинский и Северо-Донецкие полки, казачий Кубанский танковый полк, Терский казачий конно-артиллерийский дивизион, а также саперный эскадрон и все вспомогательные подразделения от шорно-седельной мастерской до военной прокуратуры.

К казакам Голубцов благоволил, поскольку корни его рода уходили в Волжское казачье войско[8], упраздненное Екатериной за участие в пугачевском восстании.

Рекогносцировка была только поводом побывать в заповедных местах, отвести душу и перевести дух от беспрерывного потока служебных дел. Генерал Никитин, предупрежденный о приезде командарма, заранее заказывал особый обед, баньку и сам проверял седловку подобранного для Голубцова коня.

Никитин был замкнут и малоразговорчив, и это повышало доверие к нему: не болтун, не трепло, а значит и не доносчик. От доносов Иван Семенович и сам пострадал.

В 37-м, когда Никитин находился в Монголии в качестве военного советника, на него настрочили донос. В октябре его отозвали в Москву и перевели из членов партии в кандидаты за то, что он «не участвовал в критике главного военного советника Вайнера», объявленного врагом народа, а значит «за потерю партийной бдительности, примиренческое отношение к вредительскому руководству в подготовке войск». Его вывели за штат, то есть лишили должности, оставили не у дел. Участь таких людей предсказать было нетрудно. Почти год Никитин ждал ареста, суда, лагеря или расстрела. Уехал к отцу на Брянщину, в родной поселок Дубровка, там и коротал семь месяцев, страшных своей неизвестностью. За двадцать лет напряженнейшей службы ни одного дисциплинарного взыскания и вдруг такая опала… За что? Ответа не находил…

Однако Никитин, бывалый боец, не привык сидеть сложа руки, покорно ожидая приговора судьбы. Стал писать письма в ЦК ВКП (б), наркому обороны, в Генштаб… И тут произошло чудо. Его услышали, его проверили еще раз. Опрошенные сослуживцы как один подтвердили – достойнейший и опытнейший командир, беспредельно предан…

Никитина восстанавливают в партии и в сентябре 1938 года назначают старшим преподавателем, а в марте 1939 года – заведующим кафедрой конницы в Военной академии имени Фрунзе. Вот там они и познакомились с Голубцовым. Печать пережитого все еще лежала на никитинском лице, и душа не ликовала даже за дружеским застольем – что у себя в Ломже, что у Голубцова в Белостоке. Оледенела душа… Но Голубцову он верил, за Голубцова готов был идти в огонь и в воду, и Константин Дмитриевич это чувствовал и ценил. Нравилось ему красивое русское лицо Никитина – спокойное и мужественное, с умным взором зеленых глаз. Нравилась его не показная преданность кавалерийскому делу, его спокойная речь без крепких словечек, без понуканий и повторений, уверенная – как скажешь, так и сделают.

На рекогносцировку они выезжали в сопровождении пяти-семи командиров штаба, осматривали пойму Нарева, Гельчинский лес. Потом возвращались через село Пятница в город, при этом Никитин отпускал своих штабистов в Ломжу, а сам с Голубцовым оставался в заброшенном со времен Первой мировой войны форте. Там их поджидал никитинский ординарец, раздувая угли на мангале. Ординарец сержант-сверхсрочник Живец был в доску своим парнем, вроде старшины Бараша. Никитин брал его с собой даже в Монголию. Хороший ординарец стоит иного друга. Это не только ближайший твой помощник, но и хранитель житейских секретов своего хозяина, это верный телохранитель… Живец готовил на костре мясо по-монгольски, варил замечательный монгольский чай, запекал в золе картошку, а главное не мешал задушевной беседе, исчезая в нужную минуту, как тень, и появляясь в нужную минуту без зова.

– Что ты там сморозил насчет царя Александра? – спросил Голубцов, заедая первую чарку куском ароматной баранины.

– Доложили уже? Кто, Ляпин?

– ЧВС. Он ведь тоже с вами был.

– Дернул меня черт за язык! Обидно стало. Никогда Россию не пристегивали ни к каким блокам, ни к каким осям. А тут как связался Николай II с Францией, так и пошло.

– Что пошло, то прошло. А сейчас хоть ты с Монголией союз заключи, Гитлер все равно на нас пойдет. А англичане еще и помогут… Наливай, руку не меняем.

– Войну они лихо начали, – усмехнулся Никитин. – Британия с Францией такие союзнички были – водой не разольешь. А когда приспичило, то Англия и союзнику врезала со всей дури.

– Это ты насчет Мерс-Кебира[9]? Да уж, воистину у Британии нет постоянных друзей, есть постоянные интересы… Это французам своего рода месть за Дюнкерк, не стали толком воевать, вот и получай кулацкую пулю. Но мой тебе совет, оставь свою внешнюю политику при себе. Да и внутреннюю тоже. Ты меня понял?

– Да я уж сам себе «строгача» объявил с занесением в личное дело.

– Сегодня время такое – будешь трепаться, и тебе занесут в личное тело – девять граммов.

– Ну, пока не занесли, Бог троицу любит! «Мы красная кавалерия и про нас…»

– «…Былинники речистые ведут рассказ», – подхватил песню Голубцов. – Былинники у нас, братец, очень речистые… И рассказы у них интересные.

Обратно возвращались шагом. Ломжа – древний городок – в тысячу лет! – открывалась в закатном солнце со всеми своими краснокирпичными крышами, колокольнями, каланчами, с бело-песчаными отмелями Нарева.

Ах, Ломжа! «Вот выйду в отставку, обязательно заведу здесь дачу», – мечтал иногда Голубцов, поглядывая на холмисто-лесистые красоты. Конечно, Нарев с Волгой не сравнить, и в тихом Петровске есть свои родные ему прелести, но Ломжа напоминала аккуратную шкатулочку, в которой были четко уложены все радости человеческого бытия.

Они миновали село Пятницу, когда из-за сложенной на поле горки камней ударили вдруг три винтовочных выстрела. Кони взвились, Никитин пришпорил своего Недруга, и, прикрывая корпусом Голубцова, помчался в город. По счастью ни одна из пуль не задели ни всадников, ни коней. Только у себя дома, в Белостоке, Голубцов обнаружил в планшетке дырку… Но Анне Герасимовне об этом не сказал. Да и полковому комиссару Лосю тоже.

Агнешка не могла поверить, что Сергей, ее МИМ, покинув Белосток, навсегда исчез из ее жизни. Правда, он оставил свои адреса – Ленинградский и полевую почту в местечке Кузница. В Кузнице когда-то жила сестра мамы тетя Геля. Не навестить ли тетушку?

Через неделю после отъезда Сергея в свой полк, она уговорила бригврача Гришина поехать в Кузницу провести семинар с тамошними дантистами, а заодно проведать бывшего пациента – как он там?

Ехать было недалеко – всего полсотни километров; Гришин согласился, пригласив коллегу-красавицу в свою «эмку». Он всю дорогу развлекал интересную попутчицу анекдотами из жизни армейских медиков. Агнесса называла его про себя Морковкиным – за красный цвет медицинских петлиц.

Эх, знал бы «доктор Морковкин» об истинной причине этой поездки… Агнесса была так взволнована предстоящей встречей, что даже перестала вести наблюдение за дорогой и отмечать военные объекты. Любовалась красотой здешних мест. Вот и Кузница. Милое местечко на милой речушке с вкусным названием Лососянка. Буколический[10] вид местечка несколько портило обширное парафиальное кладбище в самом центре.

Сначала заехали к тете Геле. Та жила одиноко в деревенском домике на Коперника и очень обрадовалась неожиданному визиту племянницы. После кофе с домашним бисквитом Гришин отвез Агнешку в кавполк, стоявший на окраине городка.

В медсанчасть красноармеец Евсеенко примчался бегом, как будто чувствовал, что там его ждет приятная встреча. И не ошибся – Агнешка! В зубоврачебном кабинете, отгороженным простыней от смотровой, они были одни. Обнялись так, что Сергей от избытка чувств даже приподнял Агнешку.

– Тихо, тихо, тихо! Садись, я посмотрю, что там у тебя.

– Да ничего, все в порядке.

– Лучше садись. Сюда могут войти.

Евсеенко послушно сел, открыл рот. Агнешка деловито осмотрела зубы, а потом, резко пригнувшись, впилась в его губы долгим нежным поцелуем.

Потом они условились, где и как встретиться. Агнешка пригласила его к тетке, но Евсеенко мог получить увольнительную только на завтра, в субботу. Так и договорились.

– Буду ждать тебя у нее дома. Вот ее адрес.

Гришину она сказала, что останется на субботу-воскресенье у тетки, а в понедельник сама доберется до Белостока поездом. «Морковкин» уехал, не скрывая своего разочарования. Он рассчитывал на продолжение приятного знакомства, но в прямом смысле получил от ворот поворот. Зато тетка была рада, что редкая гостья останется у нее ночевать. Утром она ушла в костел на субботнюю мессу, и утром же в дверь постучался Сергей с букетом, испускающим одуряюще сладкий аромат жасмина – наломал по дороге. Не теряя времени, они набросились друг на друга, полетели в стороны гимнастерка, юбка, армейский ремень с сабельной портупеей, белая блузка, пилотка и лифчик…

Потом, когда тетка вернулась из костела, они, раскрасневшиеся и счастливые, сели пить чай.

– Где ты научился играть на трубе? – спросила его Агнешка.

– О, я еще в девятом классе в школьный оркестр записался. Сначала мне дали «самовар»…

– Какой самовар?

– Ну, у нас так называли тубу, «бас-два». Самый большой инструмент в оркестре. Но я выпросили себе «поганку», извини, трубу. У нас все инструменты имели прозвища: кларнет – «сучок», валторна – «свиное ухо», тромбон – «миномет» или «кочерга»…

– Вот никогда бы не подумала! Смешно как!

Потом они пошли гулять за железную дорогу по берегу Лососянки, забрели в безлюдную березовую рощу и там снова полетели в разные стороны их одежды…

А когда оделись и снова двинулись по тропинке, Сергей поделился с ней своим открытием, которое внесет свой вклад в теорию множеств.

– Что такое «множество»? – спросила Агнесса.

– Множество – это большое количество, которое позволяет воспринимать себя как одно. Это классическое определение. А я утверждаю, что любое множество, заметь, любое! – состоит из подмножеств. Почему?

– Да, а кстати – почему? – Агнешка старательно делала вид, что ей это интересно.

– Да в силу не полной однородности входящих в него элементов! И тогда каждое множество можно разделить на множество других множеств или подмножеств. Вот смотри – наша роща. Это множество деревьев. Однако ее элементы не однородны – поэтому роща состоит из подмножества берез и подмножества осин, а также из подмножества ольхи. Теперь возьмем подмножество берез. Оно тоже не полностью однородно, потому что березы бывают высокие и низкие, старые и молодые, замшелые и чистые.

– Стройные и корявые.

– И так далее. Мы можем разбивать эти подмножества до тех пор, пока не дойдем до атомов. А в атоме три протона. Это тоже подмножество только очень маленькое. Поэтому я вывожу, что предельное подмножество всегда кратно трем. Потому что два элемента – это пара, а один элемент подмножество не создает.

– Какой ты умный! С твоей головой тебе надо не рядовым, а командиром быть!

– Ну, командир, это другая профессия. А я с детства хотел быть математиком.

– Почему?

– Наверное, потому, что я жил в доме математиков. Математических гениев. В нашем доме по 11-й линии жили когда-то и создатель теории множеств Георг Кантор, и профессор Чебышев, который разрабатывал теорию вероятности, выявлял законы больших чисел…

– А что такое «11-я линия»? Ты на железной дороге жил?

– Нет, это у нас в Ленинграде есть большой остров – Васильевский, или, как мы его зовем, Васькин, когда-то вместо улиц там были каналы, вот их так и пронумеровали – 1-я линия, 2-я, 3-я… Ты в Ленинграде была?

– Нет.

– Я тебя приглашаю. Вот закончу осенью службу, и поедем вместе. Жаль белых ночей не будет. Но я тебе все покажу… И Зимний, и Эрмитаж, и Русский музей…

– Я обязательно к тебе приеду. Ты только службу закончи. Тебе сегодня когда возвращаться?

– У нас еще есть три часа…

Агнешка, закинув голову в небо, прочитала:

– А что такое «шевалье»?

– «Шевалье» по-французски «всадник».

– Ты знаешь французский?

– И немецкий тоже.

– Какая ты умная! С твоей головой надо не дантистом быть, а секретарем обкома.

Оба рассмеялись, и руки их сами собой обвили друг друга.

Да, Агнесса забыла и Вальтера, и Магду, и все свои обязательства вести разведку против оккупантов… Надолго ли? Теперь ее охватывал страх, который раньше жил лишь в самых глубинных слоях души, страх, что ее разоблачат, арестуют, казнят, как лишают жизни всех шпионов.

А вдруг?!

А вдруг и в самом деле придут и арестуют, и тогда она больше никогда не увидит своего шевалье… Не ощутит его пылкие юношеские объятия, не вдохнет мускусный запах его мышц, разгоряченных любовным трудом, не заглянет в его восхищенные большие глаза.

Глаза же у него и в самом деле огромные, наверное, даже больше, чем у нее…

Они вышли на опушку березняка, с которой открывался великолепный вид на излучину речушки, и холмы, поросшие сосновым лесом.

– Знаешь, я бы очень хотел, чтобы ты стала моей женой…

Она засмеялась:

– Мальчик, вспомни, сколько тебе лет и сколько мне!

– Ну, подумаешь десять лет разницы! У моего деда жена была старше на одиннадцать лет, и они прекрасно жили. И троих детей родили.

– Ну, хорошо, я тебе даже четверых рожу. А где и на что мы будем жить?

– Для начала поедем в Ленинград. У меня там своя комната есть. Ты моей маме понравишься. Не сомневаюсь! Я поступлю на физмат. На вечернее отделение. А деньги буду в оркестре зарабатывать. Меня возьмут. Я знаю. Сейчас редко, кто на бугельгорне играет. И тебе работа найдется, зубные врачи всегда нарасхват.

– А здесь тебе не хочется остаться? – посмеивалась Агнешка. – У меня тут и квартира есть, и работа. Станешь на свадьбах играть, на похоронах. А учиться будешь заочно.

– Погоди! Мысль возникла… Понимаешь, атом ведь тоже можно рассматривать как подмножество, даже два подмножества: подмножество протонов и нейронов. И поскольку их всего по три – три протона и три нейтрона, то все в нашей Вселенной можно считать кратным трем!

– Конечно, понимаю. Я только об этом и думаю – и днем и ночью. Дай, я тебя обниму, мой Архимед! Мое ты подмножество!..

Потом она проводила его к воротам полка. Перед тем как скрыться в проходной, Сергей крепко обнял женщину – на зависть дежурного по КПП сержанта – и шепнул:

– Завтра воскресенье. Утром приду к тебе снова. Тетя Геля пойдет в костел?

– Пойдет. Я буду очень тебя ждать!

И утром он пришел, точнее, прибежал запыхавшись.

– Я к тебе на волне вероятности… Прости, но отпустили только на час.

– Хоть час, а все равно наш.

И снова было радостное безумство двух тел. Она сразу же повела его, как в танце, в сладострастнейшем танго, задав ему свой ритм, свой темп. Она перебрасывала его с бедра на бедро, словно горячий каштан с ладони на ладонь. И снова она закричала тем криком, с каким женщина возносится на седьмое небо. И он вторил ей.

– Матка Боска, что это было?! – блаженно вопрошала она своего шевалье.

Сергей томно улыбался:

– Это было, как в оборвавшимся лифте… Когда хватаешься за все, что под руку попадется… Вот очнулся, а в пальцах твоя грудь.

– Успел ухватиться?

– Да. Только это и спасло.

– А ты падал в лифте?

– У нас в доме всего четыре этажа. Лифта нет.

– Нех шен стреже, Езус Христус!

– Что ты сказала?

– Да хранит тебя Христос! Тераз, завше и на веки веков!

В Белосток она возвращалась пригородным поездом. Смотрела в вагонное окно и в душе сами собой оживали строки старинного романса:

По пути попадались станции, забитые войсками, платформы с танками, грузовиками, орудиями. Она не считала их, нигде не отмечала. Вспоминала полузабытые строки.

Командир 1-го стрелкового корпуса генерал-майор Федор Рубцов был тоже из царских унтеров и тоже, как и большинство «пролетарских генералов», выходцем из села. Несмотря на все его боевые заслуги в Гражданскую – переход через Сиваш, крымские бои против врангелевцев, Голубцов посматривал на него свысока. Он знал про то, как, поступая в академию, Рубцов в простеньком диктанте сделал сорок ошибок. Правда, потом он отличился на Финской, его дивизия действовала очень успешно, а, значит, именно он имел самый недавний боевой опыт. К тому же командовал корпусом почти год. В его аттестации была строка, которая настораживала Голубцова: «Должности командира корпуса вполне соответствует. В военное время может командовать армией». Не подсидел бы в мирное время? Он да Хацкилевич – первые претенденты на его командармовское место. Но внезапная ночная проверка его 8-й дивизии, получившей полный «неуд», отодвигала Рубцова на второй план. Столь безотрадные результаты привели обоих в глубокое уныние. Оставшись в рубцовском кабинете вдвоем, они невесело посмотрели друг другу в глаза:

– Что будем делать, Федор Дмитриевич, с такой боеготовностью? – вопросил Голубцов, потирая массивный подбородок.

– А что тут сделаешь, если развернуться не дают? – закурил в конец расстроенный Рубцов. – Ни учений толком не проведешь, ни полигонов тут нет. Вот устроили в старом коровнике стрельбище – из наганов палим.

– Развернуться не дают никому. Граница рядом. Но делать что-то надо.

– А если по ночам учения проводить? Тогда можно полк против полка вывести.

– Ага, они в темноте штыками друг дружке глаза повыкалывают. Маршевую подготовку еще можно по ночам отработать. А вот двусторонние учения…

– А что если так: я могу поднять только один полк. И мой сосед Гарнов тоже имеет право поднять полк. Так? Вот мы и сведем их вместе на одном боевом поле. Полк против полка! Чем не дивизионное учение?

– Я-то по другому мерковал: взять от каждого корпуса по полку – два пехотных, два танковых, один кавалерийский… Свести их вместе, да и учинить «малые маневры». Но пять полков – многовато, не дадут развернуться. Да и где мы такое поле найдем, чтобы нас особо с воздуха не засекли?

– А мы сейчас карту глянем… Вот здесь например. Им двадцать километров переться и нам почти столько же. На этих холмах и поиграем. Тут и в лесу укрыться можно.

– Идея интересная… Но в Минске проведают, по шапке мне дадут.

– Пока проведают, мы успеем по три полка с каждой стороны прокатать…

– Ох и хитрый ты жук, Федор Дмитриевич! Давай планируй. Рискнем, пожалуй…

Голубцов любил Лермонтова и считал его своим сослуживцем по Кавказу. Любил он и кавказскую кухню, и особенно восточные сладости – халву, пахлаву, шербет. Лана, некогда шеф-повар ресторана «Нарев», выпекала для генерала его любимые азербайджанские пирожки шакербура – с начинкой из тертых орехов, корицей и кардамона. Каждое утро, капитан Горохов забирал в столовой коробку с горячей выпечкой и доставлял в приемную. Приносил Голубцову утренний чай в армудике – в грушевидном турецком стаканчике – и блюдечко с шакербурой. Голубцов радостно оживлялся и всегда приговаривал:

– Это вам не кофе с круассаном, господа! Это вам армуду с шакербурой.

Создав шефу доброе настроение, адъютант отправлялся в разведотдел за утренней сводкой. Голубцов начинал свой день именно с этого документа, который позволял знать, что изменилось за ночь на рубежах 10-й армии. С тех пор как у Смолякова стала работать прикомандированная начальница СГС (станции голубиной связи) капитан Горохов приходил в разведотдел с непременной картонной коробочкой, в которой лежал азербайджанский пирожок. Всякий раз, передавая девушке коробочку, Василий произносил одну и ту же фразу:

– От нашего стола вашему столу!

И ловил в ответ обворожительную улыбку.

Галина оказалась прекрасной машинисткой, и Смоляков не торопился расставаться с прикомандированным лейтенантом. С утра до вечера Черничкина без особого энтузиазма, перепечатывала накопившиеся отчеты, сводки, донесения, надеясь, что еще день-другой и ее вернут к исполнению своих прямых обязанностей. Она очень обрадовалась, когда узнала, что ее родная передвижная станции СГС прибыла в Белосток взамен, той, которая стояла здесь раньше. Улучив часок, убегала в дворцовый парк, где под сенью вековых лип и каштанов укрывалась полуторка с голубятней в кузове. Однажды она наткнулась на Голубцова, который направлялся в свою «келью», в свое убежище.

– Здравия желаю, товарищ командующий! – вытянулась она.

– Куда спешим? – улыбнулся Голубцов. – Прошу следовать за мной.

И они вошли в правый флигель, и Голубцов открыл заброшенную библиотеку, а затем и «Комнату для сжигания бумаг». Галина ахнула:

– Боже, сколько книг! – И взяла с полки первую попавшуюся.

Голубцов приготовил чай.

– Давай передохнем чуток. Меня сегодня просто замучили. Да еще вечером на бюро обкома зовут… Эх, когда же мы нормально жить станем, Галина Александровна? Без суеты, без аврала, без горячки?

– Наверное, не скоро.

Она сидела напротив, вскинув ногу на ногу, и опершись локтем на колено, чтобы удобнее было держать чашку. Поймала пристальный взгляд генерала на своем неприкрытом подолом колене, смутилась. Они были вдвоем в этой затерянной дворцовой комнатке, и Галина совершенно не представляла, как себя вести, если вдруг этот рослый грузный мужчина пересядет к ней поближе и обнимет ее. Из таких ручищ не вырвешься. И будто накликала – Голубцов и в самом деле пересел к ней на канапе со своего скрипучего стула… Она прижала к груди чашку… Но тут громко хлопнула упавшая с верхней полки книга, та самая, которую только что рассматривала Галина и неловко поставила на место. Она вскочила, подняла книгу, и снова стала рассматривать:

– Какое странное название «Бестиарий»! Что такое бестиарий?

Голубцов, несмотря на свое доцентство не знал, что означает «бестиарий»[11].

– Тут много странных книг, – сказал он, поднимаясь с канапе. Галина на всякий случай втиснулась между полок. И Голубцов понял смысл ее маневра. Девушка явно опасалась, что ее ненароком обнимут.

– Боже, сколько здесь пыли! – воскликнула она и чихнула. Чихнул и Голубцов. Оба невольно рассмеялись.

– Будем здоровы! А «Бестиарий» возьмите с собой. Изучите, зачет мне потом сдадите.

– Есть изучить и сдать зачет! – воскликнула повеселевшая Галина. На том уединенное чаепитие и закончилось.

После небольшого совещания с командирами армейского штаба Голубцов вернулся в кабинет допивать остывший чай. Но и это ему не удалось. Капитан Горохов оповестил шефа:

– К вам генерал-майор Хацкилевич.

– Запускай.

Командир 6-го мехкорпуса Хацкилевич вошел. Всегда энергичный, подвижный, задиристый, он на этот раз понуро сутулился:

– Я по личному делу, Константин Дмитриевич.

– Весь внимание, Михаил Григорьевич! Садись. Да садись ты! Что стряслось?

– По великому недоразумению в Лиде арестован мой дальний родственник Хацкилевич Зольман Израильевич. Парню семнадцать лет. Он ничего не успел такого натворить, чтобы заинтересовать органы. Вместе с ним арестованы его отец Израиль Хальманович и сестры: Лея – ей пятнадцать лет. И Сара – ей всего десять лет. И мать их Рахиль Зельмановна. Они ни в чем не могли провиниться перед советской властью. Прошу вас вмешаться в это дело или как-то посодействовать.

Голубцов нахмурился, стал раскачивать стальное пресс-папье в виде танка Т-26…

Он очень не любил вмешиваться дела НКВД. Полагал, что и на него там тоже таится до поры «следственное дело». И на то были свои основания. В роковом 37-м году в академии имени Фрунзе шла глубокая кадровая чистка, и его, начальника кафедры, пригласил к себе секретарь парткомиссии на предварительную и весьма доверительную беседу.

– Товарищ Голубцов, вот такой сигнал мы получили. Читаю вслух:

«В годы Первой мировой войны, находясь в немецком плену, поручик Голубцов был завербован немецкой разведкой, и теперь ведет вредительскую работу на кафедре войсковых операций, пропагандируя буржуазные теории ведения войны, в частности, французского генерала Дуэ…»

– Константин Дмитриевич, что вы можете сказать по этому поводу?

– Могу сказать, что это малограмотная чушь… Во-первых, я находился не в немецком, а в австро-венгерском плену, на территории современной Чехословакии. И если поручика Голубцова завербовала иностранная разведка, то это была не немецкая, а австро-венгерская. Где теперь Австро-Венгрия и где ее разведка? Их уже не существует в природе. Убежден, что современная немецкая разведка за эти десятилетия навербовала себе новые кадры…

Во-вторых, я могу представить конспекты своих лекций, и вы убедитесь, что теория Дуэ изложена мною с позиций марксистко-ленинской критики. И вместе с тем я подчеркивал возросшую роль авиации в боевых действиях, что никак не является вредительским криминалом.

В-третьих, генерал Дуэ, вовсе не французский, а итальянский генерал.

Голубцову тогда удалось отбиться от навета. Больше всего секретаря парткомиссии убедило то, что Голубцов назвал фамилию автора «сигнала» и объяснил, почему тот это сделал. Тогда все обошлось легким испугом. Но «сигнал» наверняка остался в его личном деле.

Рассказывать Хацкилевичу эту историю он не стал. И вместе с тем отказывать командиру лучшего корпуса своей армии не хотелось. Не хотелось выглядеть в его глазах человеком, который робеет перед всесильным тайным ведомством.

– А ты к Лосю не обращался? Это ведь по его теме… Давай с ним поговорим. Две головы хорошо, а три… Семен Львович? Загляни на минутку.

Начальник третьего отдела не заставил себя ждать. Он был в хороших отношениях с Хацкилевичем и потому выслушал его сообщение с выражением искреннего сочувствия. Выслушав, тяжело вздохнул.

– Право, вы меня ставите в неловкое положение, дорогие товарищи. Я – военный контрразведчик, мое дело – шпионы и диверсанты. А там епархия территориальных органов НКВД. Понимаете, там чистая «гражданка», и мы, военные чекисты, для них не совсем свои… У них есть много поводов послать меня подальше. Вежливо, конечно. Да еще взять на заметку, как сочувствующего врагам народа. Да и вас, Михаил Григорьевич, тоже возьмут на карандаш, если начнете на них давить. Но я все же попробую вам помочь. По какой статье они проходят?

– Как социально вредные элементы.

– О, так их просто выселяют, то есть перемещают в другую местность! Ничего страшного в этом нет, хотя, конечно, и это очень неприятно. Покидать свой дом, уезжать в неизвестность. Как я им сочувствую, Михаил Григорьевич! Эти «территориальники» иногда перегибают палку и очень не любят, когда им говорят об этом. Но я, конечно же, вмешаюсь. Не волнуйтесь. Все выясню и вам доложу.

– Спасибо, Семен Львович, вся надежда на вас! – посветлел Хацкилевич.

– Вот посмотрите, у нас из Белостока выселяют двенадцать человек по фамилии Гурман. Вся их вина, что они занимались при поляках торговлей. А кто не занимался? Ко мне пришла старая женщина Блима Шмульевна Гурман и плакала у меня в кабинете. Как будто это я их арестовал. Спрашиваю: «Почему вы пришли ко мне?» Отвечает: «Потому что вы еврей». Я ей говорю: «Я прежде всего коммунист. В партии нет ни евреев, ни русских, в партии только большевики». И вы знаете, что она мне сказала? Ох, не буду повторять!

Лось проводил Хацкилевича к машине, поджидавшей его у парадного подъезда.

– И я вам так скажу напоследок: что ни делается, все к лучшему. Пусть ваши уедут пока из Белостока. Целее будут. Страшно подумать, если сюда вдруг нагрянут немцы. Еще страшнее то, что они сделают здесь с вашими родственниками и другими евреями. Это же бандиты! Зоологические антисемиты!

Хацкилевич понял, что Лось ничем не поможет. Молча пожал ему руку и уехал в расположение перебравшейся в Белосток из Слонима 29-й моторизованной дивизии имени Финляндского пролетариата.

Если Брест польские евреи называли между собой «Польским Иерусалимом» (там была самая большая в Восточной Европе синагога и, наверное, самая крупная диаспора), то Белосток претендовал на роль Хеврона – второго города в древней Иудее. И в Бресте, и в Белостоке две трети всех горожан исповедовали иудаизм и чтили субботу. В начале 1900-х годов в мире не было такого города, где бы была такая концентрация еврейского населения – свыше сорока тысяч человек.

Поначалу белостокские евреи горячо приветствовали советскую власть, надеясь, что ее многочисленные представители в «Кресах всходних» отнесутся к своим соплеменникам если не по-братски, то, по меньшей мере, сочувственно. Прошло несколько недель и эти добрые надежды улетучились, как роса с полуденной травы. Это было непостижимо: советские евреи преследовали польских евреев, закрывали торговлю, национализировали многочисленные магазины, лавки, фабрики, мастерские. Хуже того – стали арестовывать ни в чем не повинных потомков библейских царей и пророков, жрецов и учителей, сажать их в товарные вагоны и отправлять невесть куда – на восток, за Урал, в Сибирь… Впрочем, такой же участи подверглись и многие поляки – бывшие чиновники, полицейские, профессоры… Но о них в синагогах не говорили. Ребе Маршак вещал в узком кругу: «Это точно – конец света: евреи ополчились против евреев! Где это видано? Это гражданская война времен Израиля и Иудеи. Хеврон восстал на Иерусалим! И чем все это кончилось?! Где Моисей, который нас выведет из этого плена красных египтян?!»

Но плен «красных египтян» с каждым месяцем становился все жестче и жестче. Ханайка полнилась тревожными слухами. Гурманы, соседи Агнессы, ужасаясь, читали ей вслух письмо из Москвы, где сообщалось, что их швагер[12] Борис Лазаревич Гурман, товаровед «Снабтекстильтяжа» Главснаба Наркомата тяжелой промышленности СССР, расстрелян вместе со своей русской женой Екатериной Ивановной. И теперь, наверное, приходит их черед – в одном только родном Белостоке уже арестовано двенадцать Гурманов и даже старика Менделя Мошковича взяли.

Агнесса сочувствовала им на словах, но в душе считала, что рано или поздно это должно было бы произойти. Нельзя же, в самом деле, чтобы Белосток стал Хевроном? А с каким трудом она пробила себе место в плотных рядах евреев-стоматологов, сделавших эту профессию своим клановым ремеслом?

При всех своих неудовольствиях она не считала себя антисемиткой, тем паче, что второй муж ее был евреем, и о нем у нее остались самые приятные воспоминания.

Слухи и толки о многочисленных арестах в Белостоке не могли пролететь мимо ушей командующего армией. Единственный человек, который мог расставить все точки над «и», был начальник областного управления НКГБ майор госбезопасности Сергей Бельченко. Как-то под чаек в комнате отдыха Голубцов осторожно расспросил его об арестах, столь нашумевших в Белостоке. Бельченко заговорил поначалу резко, привычно выбрасывая казенные формулировки одну за другой:

– Мы все делаем в соответствии с решением правительства, ведем большую работу по очищению от враждебных элементов Западной Белоруссии. Да, мы высылаем из Белостока враждебные элементы из числа местных жителей. Вчера была проведена большая операция по их аресту, всех погрузили в вагоны и отправили на восток. И я с полной уверенностью скажу – эти выселенцы, начнись война, стреляли бы нам в спину…

Голубцов налил по рюмке грузинского коньяка. Бельченко сбавил пафосный тон.

– Константин Дмитриевич, вы же сами все видите… Чужой город, и все еще очень враждебный, хотя прошел уже год, как мы тут работаем. Были случаи, когда враждебные элементы жестоко мстили местным активистам за помощь нашим войскам и органам. Убивали их из-за угла, сжигали их дома и хозяйственные постройки. Знаю немало случаев, когда националисты бросали гранаты в помещения, где проходило собрание членов только что организованного колхоза или в кабинеты местных руководителей. И самое интересное, что их использует втемную фашистская разведка, руководит ими через своих эмиссаров из числа поляков.

Наибольшую активность эта братия развернула в Августовском, Граевском, Ломженском и других погранрайонах. Всего по области мы веселили более тринадцати тысяч осадников и лесников.

– Осадники – это кто такие?

– Осадники – это польские колонисты, которых направили на ополячивание белорусских земель, дали им на льготных условиях землю, инвентарь, подъемные…

– А лесников-то за что выселять?

– Лесники прекрасно знают все тропы в своих пущах, проведут по ним и укроют в чащах любой бандитский отряд аковцев.

– А аковцы кто такие? – спросил Голубцов, повторно наполняя хрустальные рюмки.

– Аковцы – это Армия Крайова, вооруженное подполье. Они действуют по всей бывшей Польши, но больше всего их у нас. Хотя и в Бресткой области их тоже хватает… Вот данные, которые озвучил недавно секретарь Брестского обкома Киселев.

Бельченко заглянул в блокнот: «10 февраля 1940 года было выселено более тысячи семей осадников и лесников, 9 апреля 1940 года состоялось массовое выселение проституток, а 13 апреля 1940 года выселили сотни семей репрессированных и офицеров, полицейских, жандармов, помещиков, руководителей фашистских партий, провокаторов и шпионов».

– Объясни мне, серому солдафону, – а с чего это вдруг на местных евреев такие гонения начались?

– Да не вдруг и не только на евреев. Мы искореняем социально вредные элементы и социально опасные, а не просто идем против поляков, или евреев, или русских эмигрантов. Тут такой подход: чуждый ты нашему делу, опасный для нашей власти человек – отойди в сторону, уберись с глаз долой, не мешай нашей стройке! А тем более в приграничной области. Так ведь?! Мы своих «чуждых» на корню извели. А тут поле непаханое. Одних лавочников – пруд пруди. А лавочник, магазинщик, торговец частный – они же все спекулянты, на рабочем классе наживаются, с каждого покупателя копейку стригут. У нас рабочие все нужное через потребсоюзы получают. Со скидками. А здесь и слова такого не слыхали. В Белостоке же какого лавочника не возьми – еврей, вся торговля в их руках, все шинки, корчмы, трактиры, рынки… Какая тут советская власть может быть с таким частным сектором? А все мастерские, фабрики, мельницы, лесопилки – тоже в их руках.

У нас тут, вы же сами понимаете, особая территория – приграничная. Не сегодня-завтра – прифронтовая полоса, тыл армии. А здесь столько потенциальных пособников врагу – голова кругом! Все, кто недоволен нашей властью, все они будут помогать немцам – и разведданные им поставлять, и сигналы самолетам подавать, и по лесным тропам проводить, а главное – в спины будут стрелять. Будут! Те же бывшие полицейские или офицеры, осадники или лесники… Из них тут полк сформировать можно. Оружия сколько поприпрятали по разным схронам!

Ксендзы здешние – в глаза лебезит, а за глаза паству науськивает да еще схрон в костеле или склепе держит. Как в Августове.

А проститутки? Бордели разогнали, так они сами по себе работают, бойцов наших заражают. И потом, как показывает оперативный опыт, проститутки легко вербуются чужой разведкой. Им только злотые подавай, или рубли, или марки… Эх, да что там говорить. Тут даже в штабе кое-кто на нас косо смотрит, не понимают… А мы-то вам тылы чистим, бойцов от удара в спину сберегаем. Легко представить, что такое вражеский полк в тылу армии… А как соберешь все эту нечисть вместе, так на целый эшелон хватит. Вот и отправляем куда подальше.

Бельченко завел себя, разволновался, даже про угощение забыл. Но третью рюмку опрокинул, не дожидаясь хозяина.

– Вот излил душу, легче стало! Ну, ладно, мне пора!

– Пей чаек, Сергей Саввич… Остывает… Я тебе по дружбе так скажу. Между нами. Вот вы доброе дело делаете – тылы очищаете, чтобы в спину нам не стреляли. Но не слишком ли рьяно это делаете? Не озлобляете ли местное население? Вы уберете десять потенциальных врагов, а на их место встанут двадцать из их же родственников, и они все равно начнут стрелять нам в спину…

– Резон в твоих словах есть. Да, наши товарищи иногда перегибают палку и не всегда правильно все делают. Но ты пойми, это же не я придумал. Это политика партии, и она такая не только здесь, в Белостоке, но и в Гродно, и в Бресте, и в Вильнюсе, и в Риге, и во Львове, и в Таллине, и в Выборге… А еще раньше была такой и в Москве, и в Питере, и в Киеве, и в Горьком… Поэтому не будем обсуждать, а тем более сомневаться в политике партии. Сам понимаешь, чем это чревато. Есть центральный комитет, там заседают умы, не чета нашим с тобой. Поэтому не будем…

– Не будем…

– На всякий случай, прочти вот это. – Бельченко достал из черной кожанной папки листок.

– Что это?

– Информация по затронутому вопросу. Прочитай и верни.

Голубцов бегло пробежал глазами четкие машинописные строчки:

Голубцов молча вернул документ.

Бутону надоело сидеть под столом, и он высунул голову, требуя внимания. Бельченко усмехнулся:

– Что у тебя за собачка такая забавная?

– Тибетский водолаз или финская овчарка. Жена в Москве нашла. Сюда перевели, с собой взяли. Не бросать же тварь живую. Да еще такую лохматую. Да еще такую улыбчивую… Да еще такую понятливую… Прямо, как еврейская такса.

– А что, есть и такая порода? – удивился Бельченко.

– Нет, так выведем, правда, Бутоша?

И вдруг выяснилось, что лейтенант Черничкина живет в том же самом офицерском общежитии на Костельной, где квартировал и Горохов. Только на разных этажах – Галина на втором, а он на первом. В один прекрасный майский день они оба столкнулись у входа в большое двухэтажное здание с высоким мезонином. (В начале прошлого века там размещалась масонская ложа). Оба обрадовались, как будто сто лет не виделись и случайно встретились в незнакомом городе. Галина жила в комнате с тремя соседками – девушками-связистками, а Василий занимал угловой апартамент один, и, конечно же, пригласил Черничкину на братский ужин.

– А с подругой можно?

Горохов надеялся на беседу тет-а-тет, но не подал виду, что слегка разочарован таким предложением.

– Ну конечно!

В ожидании гостей он быстро привел жилище в порядок, сбегал в лавку и накрыл стол: вокруг бутылки «Муската» расположились тарелки с нарезанным сыром, краковской колбасой, помидорами. Были открыты шпроты. Приведен в боевую готовность маленький дорожный патефон. Девушки пришли с пирожками и грушевым вареньем. Галину, успевшую переодеться в тонкую белую сорочку и такую же белую юбку, сопровождала черноволосая и черноглазая бурятка с петлицами младшего лейтенанта войск связи.

– Дарима! Улан-Удэ! – И, засмеявшись, добавила: – Байкал! В наших краях не бывали?

– Нет. Восточнее Урала не выезжал.

– Приезжайте! Приглашаю!

– Спасибо, обязательно приедем! Да, Галина?

– Приедем!

Девушки просидели в гостях допоздна. Горохов танцевал с каждой по очереди. Из дворца он перенес к себе более сотни грампластинок. Почти все они были заграничного выпуска. Бывшие их владельцы слишком спешно покинули город и оставили фонотеку на разбор. Тут было немало песен Марлен Дитрих, польских шансоньеток, подборка танго. Горохов несколько раз ставил новомодный фокстрот «Гольфстрим» – тревожную быструю музыку. Темп и мелодия рождали предчувствие некой смутной беды, да и сам танец походил скорее на бегство от этой беды, бегство вдвоем, безо всякой любовной истомы. Капитан трижды ставил эту пластинку и трижды приглашал на «Гольфстрим» только Галину. Тончайшую блузку колыхал молодой жар ее глубоко открытой груди. Танцуя с ней, он проникался двойным волнением – от торопливой нервной музыки и от близости молодого разгоряченного женского тела.

В первые дни знакомства он принял Галину за смазливую простушку-веселушку, не более того. Но приглядевшись, понял, что лейтенант Черничкина намного серьезнее, чем он себе представлял, что под маской, которую она так умело носит, есть своя тайна и своя глубина. И теперь он был просто счастлив, что они живут под одной крышей и ходят на службу в одни и те же стены, и что в их окна сейчас заглядывает одно и то же солнце, по-закатному алое и бесформенное, как раскаленная поковка.

Девушки ушли к себе заполночь, разрешив на прощанье поцеловать себя в щечку…

Отец Николай ехал верхом в деревню Огородники. Его пригласили знакомые землекопы-колодезники освятить начало работы – копать колодец на выбранном месте. Верная кобылка Понька, поекивая селезенкой, то взбиралась на косогор, то спускалась с холма по пастушьей тропе, разгоняя нестриженным хвостом оводов.

Обычно колодцы копали на Федора Стратилата – в середине июня. Колодезники долго ходили с лозой, выискивая под землей водяную жилу. С вечера ставили на облюбованном месте чугунную сковороду. Если поутру набиралась роса, значит, точка выбрана правильно. Если же сковорода оставалась сухой, искали место для будущего колодца заново.

«Тутэйшие» говорили: «Федор Стратилат грозами богат. Где с зарей первый туман ложится, там и копай колодец». В этот день мастера-копатели привязывали к правой руке алый лоскут, а к левой – веревочку. По народному поверью, это приносило удачу. Но 8 июня землю не рыли, а только выбирали площадку для будущих работ. А вот 9 июня колодезники-копатели просыпались с первыми петухами, брали с собой одну из горластых птиц и шли к намеченному под колодец месту. Там петуха выпускали. Считалось, что тот начнет скрести землю когтями как раз там, где неглубоко есть вода.

Этих трех мастеров-белорусов – Никодима, Степана и Алеся – отец Николай знал давно. И они обращались к нему за благословением ни один год подряд. Верили, «без бати, землю не копати». Вот и сейчас они встретили отца Николая радостно, помогли сойти со стремян, попотчевали картошкой с салом, костровым чайком из медного чайника. Чайник висел над огнем на трех ломах, воткнутых в землю наподобие треноги.

Отец Николай осмотрел место, отмеченное крестом из дубовых веток, одобрил и, разложив походную утварь, раздув кадило угольками из костра, начал свое служение. Окропил место святой водой, и землекопы, поплевав на ладони, врубили лопаты-рыдлевки в землю. Только выбрали первый метр, как откуда ни возьмись появился капитан с черными инженерными петлицами.

– Кто вам тут разрешил копать? Это запретная зона. Здесь ведется военное строительство.

Только тут отец Николай заметил вдалеке растелешенных по пояс бойцов, которые бетонировали коробку дота.

– Вы бы с местными властями согласовали свой колодец, – сочувственно сказал капитан, глядя, как мастера безропотно собирают свой инструмент. Но тут, тоже как из-под земли, возник еще один инженерный начальник, перед которым капитан вытянулся в струнку.

– Товарищ генерал-лейтенант…

Худощавый генерал со скрещенными топориками на черных петлицах поинтересовался, что происходит.

– Да вот мужички решили рыть тут колодец…

– Ну и хорошо, пусть роют. Вода всегда пригодится – и вам, и уровским гарнизонам.

– Но у меня в плане работ ничего такого не значится.

– Давайте ваш план!

Генерал нарисовал на плане условный знак водоисточника и крупно расписался: «Карбышев».

– Давайте, ройте, ребята, никто вам мешать не будет. Святое дело делаете!

Колодезники поклонились генералу в пояс и снова взялись за лопаты. Поклонился ему и отец Николай.

Генерал уехал. Работа пошла споро. Сварливый капитан, чтобы загладить вину, предложил вместо дубовых колод бетонные кольца, которые они формовали для запасных выходов из дотов. Мастера обрадовались. Это намного ускоряло их дело. Кольцо ставили на кольцо, и под бетонной тяжестью ствол будущего колодца просаживался сам собой. Больше всего копатели боялись наткнуться на большой камень, и просили отца Николая, чтобы тот умолил святого Федора Стратилата посодействовать им. И отец Николай, поставив складенек на пень, истово молился, призывая на помощь небесного покровителя колодезников.

В шахте колодца орудовал самый маленький из землекопов Степан. Он наполнял ведра небольшой штыковой лопатой, и подручные вытаскивали влажную землю воротом. С каждым метром земля становилась все тяжелее и тяжелее от подземной влаги. Прошли песчаный слой, пробили ломом глиняную «крышу»…

Работали допоздна. Отец Николай сварил на ужин густой кондёр[13], и усталые землекопы, молча поев, тут же завалились спать под телегой с инструментом и ненужными теперь колодами. Стреножив Поньку, отец Николай пустил ее в ночное вместе с мерином, который притащил телегу. Сам же, закутавшись в старую терскую бурку, которой сноса не было с порт-артурских времен, прикорнул возле кострища. А ранним утром, раздув угли и напоив колодезников горячим чаем с хлебом, обжаренным на углях, снова благословил их на работу. Степана опустили в колодец в бадье на вороте. Ее же, бадью, доставали потом с землей и, опорожнив, снова спускали к копателю. Пришел и вчерашний капитан, полюбопытствовать, как идут дела. Отец Николай и его угостил чаем. Спросил:

– Как вас звать-величать?

– Эмирзян Латыпович.

– Мудрено… Сразу и не запомнишь.

Чернявый капитан виновато улыбнулся.

– А знаете, доты тоже с колодца начинают строить.

– Как так?

– Сначала в котловане роют колодец. Затем вокруг него возводят бетонные стены. Вода идет на раствор, а потом на охлаждение оружия, на питье гарнизону. Говорят, местные старики-лозоходы помогали нашим саперам находить места для фортификационных колодцев. У нас в Узбекистане тоже колодцы роют – очень глубоко надо копать, пока до воды доберешься – пески кругом. Говорят, со дна такого колодца днем звезды на небе видны…

К вечеру на глубине шести метров открылась водяная жила, песок-плывун под ногами Степана поехал-поплыл, и мастера тут же подняли на поверхность. Намерзнувшись под землей, колодцекопатель жадно пил горячий чай.

– Без камней обошлось. Господь миловал!

Еще раз переночевали в поле. А утром Степан напоследок спустился на глубину, зачерпнул кристально чистой воды, которую все испробовали и оценили высшим баллом. Пришел и капитан с тремя бойцами, каждый захватил по два ведра.

Отец Николай бросил в колодец серебряный крестик и поблагодарил Бога за дарованную милость. А потом сел на коня и отбыл восвояси в Зельву.

Год назад в местной газете «Белостокский вестник» напечатали статью об отце Николае и назвали ее – «Рыцарь полесского православия».

По ночам Голубцову снились кошмары. Из глубин подсознания выплывало все пережитое на германском фронте, в немецком плену, в Гражданскую войну, это переплеталось с тревожным настроением последних дней, и тогда нервы срывались…

Анна Герасимовна растормошила кричащего мужа.

– Костя, что случилось?!

Голубцов не сразу пришел в себя. Нашарил на прикроватной тумбочке стакан брусничного морса, жадно выпил.

– Паровоз…

– Какой паровоз?

– Да все время снится один и тот же сон. Паровоз надвигается, а я не могу убежать с рельс. Ноги не слушаются. Как в параличе. Еле шевелюсь, а он все быстрее и ближе…

– Давай валерьяночки накапаю! Это сердце!

– Это не сердце… Это наша жизнь, перекодированная во сне. Паровоз – это немецкий вермахт. А я – это моя армия. Не успеваю…

– Ты столько работаешь! Я тебя сутками не вижу!

– Мало. А главное поздно… Вчера опрашивал командиров батальонов в пятом корпусе. Молодые бойкие ребята, готовые хоть сейчас в бой, в атаку. Но никто из них не смог мне сказать, что такое «огневой вал». Даже ты, наверное, слышала. А они, которым сам Бог велел это знать, не знают. Один мне сказал, что «огневой вал» – это пал, который пускают навстречу степному пожару, чтобы тот потух!

– А я вот тоже не знаю, что такое «огневой вал»…

– Ну, ты же не комбат, тебе простительно. Огневой вал – это самая простая форма взаимодействия пехоты и артиллерии. Поднимается батальон в атаку, а впереди него, метров так на полтораста-двести рвутся снаряды полковых или дивизионных пушек. Они как бы ставят огневую завесу, прикрывают атакующих от огня из траншей. Пехота подходит поближе, огневой вал переносят метров на сто вглубь вражеской обороны, и так с рубежа на рубеж пока пехота не захватит позиции. Цепь бежит, прижимаясь, к этому валу, но при этом не попадает под осколки своих снарядов и не отстает от завесы, пока враг не очухался. Тут должна быть предельная согласованность, корректировщики должны работать. Это дается тренировками на учениях с боевой стрельбой. А они даже слов таких не слышали – «огневой вал». Я уж не говорю про двойной «огневой вал»!

Голубцов разошелся, разволновался и заходил по спальне в пижаме.

– У нас и на уровне полков, дивизий почти не отработано взаимодействие родов войск! Пехота сама по себе, артиллерия сама по себе, танки шпарят сами по себе. Я уж не говорю про авиацию!.. На прошлых учениях пошла пехота за танками да и отстала. Танки укатили вперед решать ближайшую задачу, а пехота на броню лезть опасается… Какое тут взаимодействие, когда танки без пехоты все как есть пожгут!

– Ложись, ложись, успокойся!

– Да не могу я, Анечка, успокоится. С меня же за все это безобразие спрос будет… Смотри, как у немцев. У них в каждом пехотном батальоне есть представитель люфтваффе, офицер наведения авиации. Как пехота наткнулась на жесткое сопротивление, сразу же вызывают по рации самолеты, и те обрабатывают сложный участок. А потом сразу танки идут, а уж за ними пехота…

– Костенька, милый! Когда-то ты по ночам говорил мне другие слова. А теперь только про танки да пехоту. На часы посмотри!

– Прости, милая! Дай-ка я тебя обниму.

И обнимал, и слышал в ответ жаркое женское дыхание, и подшучивал над женой:

– Ну, а такое взаимодействие родов войск тебе нравится?

– Нравится, милый, нравится…

Утром, как всегда, дивизионный комиссар Дубровский принес командарму «сводку высказываний» – о чем говорят в армии и в городе. Дубровский знал свое дело, знал настроение в войсках. Каждый день он готовил сводки высказываний на ту или иную тему:

«Настроение личного состава, включая младший, средний и старший начсостав, а также гражданских лиц определяется нарастанием негативного прогноза международных событий…

20 июня майор С.И. Портнов, командир стрелкового полка дивизии (полк дислоцировался в местечке Хорощ) обнаружил в почтовом яшике записку: „Пан полковник! Увезите семью в Россию. Скоро здесь будет война“.

Женам командиров в Белостоке, Волковыске и Гродно чуть ли не открыто говорят: „Подождите! Вот скоро начнется война – немцы вам покажут!“

Резко увеличилось число абортов, которые делают жены командиров, оправдывая себя тем, что скоро будет война…

Местное население в массовом порядке начало скупать в магазинах – благо отменили карточки – все, что может долго храниться: спички, сахар, соль, муку, крупы. Портные тянут с выдачей заказов, надеются, что скорая война их отменит и мануфактура останется у них на руках.

Зам. командира полка батальонный комиссар И.Я. Ракитин пошел в гарнизонную парикмахерскую и остригся „под ноль“. Удивленному клубному библиотекарю (зам. политрука Халилову) он откровенно посоветовал: „Подстригись – будет война. Немцы стриженых не убивают, а с чубом примут за политработника и будут издеваться“…»

За день до начала войны по дорогам были разбиты часовенки, изваяния Христа и Богоматери и пущен слух, что это сделали пьяные красноармейцы… Это в католической-то Польше! Это очень эффективная провокация для успешного завершения работы по формированию «пятой колонны» из набожных поляков.

Прибыв в Минск по делам, Голубцов побывал на приеме у генерала армии Павлова. Встреча запомнилась тем, что Павлов в его присутствии говорил с Москвой… По тому, как командующий округом стоял навытяжку и покрывался каплями холодного пота, можно было понять, что он говорит со Сталиным. Вождь, судя по всему, задавал колкие вопросы, и Павлов пытался смягчить наезды.

– Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого угрожающего сосредоточения немецких войск на границе нет… Так точно! Моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией. Хорошо, товарищ Сталин… Ясно. Есть! Понял!

Павлов острожно положил трубку. Тяжело вздохнул и промокнул лоб носовым платком.

– Не в духе Хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе для нападения.

Сразу же после майских праздников полковник Смоляков получил срочный вызов в Москву. Вызывал не кто иной, как начальник Главного разведывательного управления РККА генерал-лейтенант Голиков. Новоявленный начальник ГРУ поочередно приглашал к себе «людей с мест», дабы уяснить обстановку на границах из первых уст, а не только из их письменных докладов. Это была правильная метода. По глазам, по тону голоса, по выражению лица можно было прочитать много больше, чем между машинописных строк. Да и вопросы легко было задавать впрямую, без обиняков.

Смоляков, доложив о вызове командарму и в Минск, в тот же день вылетел военным бортом в столицу Белоруссии, чтобы успеть на ночной московский экспресс. Нина Николаевна, понимая сколь важен этот визит, не стала заморачивать мужа просьбами привезти из Москвы что-нибудь такое, чего не было в Белостоке. Но, похоже, в Белостоке было все, разве что кроме изумительных московских бисквитных хлебцев и соломки к чаю. Ну и монпансье фабрики имени Бабаева, не говоря уже о шоколаде «Красный Октябрь».

В брезентовом казенном портфеле Смеляков вез подробный доклад о приграничных действиях вероятного противника за последний месяц, а также свои соображения, подкрепленные выписками из журналов наблюдений и копиями карт.

В Москву ночной экспресс опоздал на целый час. А все потому, что долго стоял в Вязьме, пропуская литерные эшелоны с войсками и военными грузами. Смоляков смотрел сквозь приоткрытую оконную шторку и без труда определял под глухим брезентом очертания танков и орудий, раскрепленных на платформах. Затянувшаяся стоянка его не тяготила: значит там, в Москве, в наркомате и генштабе, не дремлют, подтягивают под покровом ночи войска к границе.

Последние годы Смоляков служил в небольших городах, и потому отвык от столичного многолюдья. Утренняя Москва шумела, звенела, неслась в потоках машин и людей. Требовательно трезвонили трамваи, прогоняя с рельсов прохожих, разноголосо клаксонили грузовики и легковушки, выискивая лучший проезд по проспекту, выкрутасничали жезлами постовые-регулировщики в белых летних гимнастерках, синие троллейбусы роняли со своих штанг электрические искры… Стайки студентов и студенток то тут, то там гомонили о предстоящих экзаменах… Молодые мамы катили коляски с младенцами, громко цокали ломовые лошади, везя камни для мостовых, пролетали важные черные лимузины… Афиши зазывали на концерты Козловского и ансамбля имени Александрова. И никому не было дела до того, что происходило сейчас под Белостоком, Гродно, Брестом. Никто и не догадывался, какая черная туча нависала на западных берегах Немана и Буга. Конечно, большинство из этих москвичей никогда не бывало в Белостокском выступе и даже не представляло, где он находится. Разумеется, никто из этих спешащих прохожих не слышал, как глухо ревут по ночам танковые моторы, приглушенные лесными дебрями, никто из них не видел в бинокль угрожающее копошение солдат в серо-зеленых мундирах и в горшкообразных касках, не задирал голову в небо, чтобы проводить взглядом чужой самолет с тевтонскими крестами на крыльях… Газеты и радио молчали об этом, оберегая душевный покой советского народа и показную дружбу с Германией. Москва беспечно радовалась разгорающемуся лету, переблеску фонтанов, сиянью витрин… Общий дух безмятежной суеты заразил даже Смолякова: может, и в самом деле, не все так мрачно, как ему кажется? Кажется ли?! Ну уж, нет! Он-то сам видел все это своими глазами и в бинокль, и открытым взором.

Война! Она уже нависла над всей западной границей, и не дай Бог, докатится сюда, до этих беспечно радостных людей. Знал ли кто-нибудь в Москве, что уготовано стране в ближайшие недели?! Наверняка были такие осведомленные лица – хотелось в это верить – которые трезво оценивали надвигавшуюся угрозу, но по понятным причинам таили это знание. Таили, и притом что-то делали – тихо, незаметно, готовя армию к отражению вражеского нашествия. Не зря же, черт побери, стоял пассажирский экспресс в Вязьме, пропуская литерные поезда на запад?!

Эта надежда окрепла после встречи с начальником разведупра. Генерал Голиков выслушал его более чем внимательно. Он вбирал в себя каждое слово, задавал множество толковых вопросов, даже что-то записывал.

– Так, значит, немцы готовы к вторжению?

– Уж куда как готовы! Я нутром чую – вот-вот ринутся…

– Я тоже чую, – вздохнул Голиков, поигрывая в пальцах красным карандашом. Взгляд его надолго застыл, упершись в статуэтку обезьянки с закрытыми глазами, рядом сидели ее товарки с заткнутыми ушами и зажатым ртом – замечательный символ голиковского ведомства.

– Доклад закончен! – прервал затянувшееся молчание Смоляков.

– Спасибо тебе, Александр Васильевич! – выбрался из-за стола Голиков. – Работу твою знаю и ценю! Все, как есть доложу руководству… В Москве не задерживайся, ты там нужнее!

На прощанье не просто пожал руку, а приобнял.

В Москве Смоляков и не собирался задерживаться. В тот же день все тем же ночным экспрессом укатил в Минск. Но перед тем как отправиться на Брестский вокзал, купил возле метростанции «Дворец Советов» эскимо на палочке (в Белостоке было совсем другое мороженое) и, присев на скамейку, откуда открывался вид на стройплощадку, где когда-то стоял храм Христа Спасителя, совсем по-мальчишески лизал ледяное лакомство. Рядом примостилась девушка в белой блузке с куцым дамским галстуком в синий горошек. Она разложила на коленях учебник анатомии и стала изучать строение черепа. Пустые глазницы вместилища разума напомнили Смолякову о его строгой миссии. Тяжело вздохнув, он отправился на вокзал. По пути заглянул в Елисеевский магазин и купил там коробку с бисквитными хлебцами, пачку соломки к чаю и несколько плиток шоколада «Красный Октябрь». Уложил подарки в опустевший брезентовый портфель, сел в автобус, который провез его по главной московской магистрали – улице Горького. Из глубины души наплыло тоскливое ощущение, что все это он видит, быть может, в последний раз… Впору было поднять настроение доброй рюмкой коньяка.

Билеты на минский поезд были все распроданы, пришлось идти к военному коменданту, предъявлять ему командировочное удостоверение. Бронь, слава Богу, еще не всю выбрали, и Смоляков получил нижнюю полку в купейном вагоне.

И снова поезд долго стоял, на сей раз в Смоленске, пропуская срочные литерные составы… Пожилой сосед в серой полотняной толстовке, по виду инженер или ответственный работник, ворчал, что в последнее время на железной дороге упала дисциплина, поезда хронически опаздывают, должно быть в наркомате путей сообщения завелись вредители. Но Смоляков ему не перечил, а понимающе улыбался про себя…

За шаровидную бритую голову Голикова за глаза называли «Колобок» или «Колобок с ушами». Сам же под настроение подшучивал над собой – «пермяк соленые уши», поскольку родился в пермском крае и считал себя природным пермяком. Пермяки же всегда славились своей смышленостью, и Голиков не был исключением.

Только природный – недюжинный! – ум с неизбывной крестьянской хитрецой позволил ему выжить в «системе аппарата», в которой он вращался, вертелся, пригибался, вспрыгивал, пластался и вскакивал в нужный момент. С младых ногтей он был втянут в это чертово колесо, грозившее неосмотрительному игроку гибелью. Он знал механизм партийно-командного аппарата, как знает стрелок свою винтовку. Воистину он был маршалом подковерной войны. Но Голиков клял тот день и час, когда оставил строевую службу и согласился возглавить Разведывательное управление РККА. Поначалу новая должность показалась штабной столичной синекурой, позволявшей воткнуть в петлицы третью звездочку – генерал-лейтенантскую. Он метил в мягкое кожаное кресло, а попал на плаху. В первые же дни новой службы Голиков узнал устрашающую статистику: все его предшественники, начиная с 1937 года, были не просто сняты с этой проклятой должности, но и расстреляны: Берзин, Артузов, Проскуров… За что? Слишком много знали? Слишком много говорили? Смело говорили? Вот тот же недавний предшественник генерал-лейтенант авиации Иван Иосифович Проскуров. Подводили итоги Финской войны на совещании при ЦК ВКП(б). Надо было найти виновного в столь серьезных потерях, в столь затяжном характере «локального конфликта». Вождь и иже с ним определили, что во всем виновата войсковая разведка, ГРУ и лично генерал Проскуров, который не сумел представить в Генштаб точные данные о финской армии и ее дислокации. Проскурову бы опустить голову, потупить взор и покаяться: «да, виноват, не доразведали, не учли, не вскрыли…» А он взвился и стал доказывать обратное, и блестяще доказал, представив все документы, доклады, сводки, которые уличали обвинителей в явной клевете. Ну и доуличался! Не захотел быть мальчиком для битья. Прошло немного времени – арестовали, судили, расстреляли. Он же, Филипп Иванович Голиков, будет хитрее, на то он и «пермяк соленые уши». Нельзя перечить Вождю – такова аксиома аппаратного выживания, тактика придворной жизни во все времена, при всех монархах. И если пренебрегать этим правилом, то и дружба с неистовым «прокурором» Мехлисом или даже личное покровительство Ворошилова мало помогут. Два года назад он уже испытал это леденящее кровь ощущение – полета в никуда, падения с острым предчувствием скорого и смертельного удара. В сентябре 1938 года его, командира 45-го мехкорпуса Белорусского военного округа и члена Военного совета БВО, уволили из рядов РККА. Уволили, невзирая на все его подвиги в Гражданской войне, не беря в расчет крестьянское происхождение, несмотря на огромный опыт во всех сферах военной жизни. Но Ворошилов отказался подписать санкцию на арест Голикова и сказал Вождю несколько спасительных слов. С тех пор портрет Клима Ефремовича, словно икона, украшал все кабинеты, которые приходилось занимать Голикову, и даже дома хранил он лик своего спасителя.

Голиков быстро вошел в курс мало известного ему разведывательного дела. Помогли и природная сообразительность, и академическое образование, а главное двадцатилетний опыт военной службы в самых разных качествах – и политработника, и строевого командира, и даже военного корреспондента. Он никогда не терялся в незнакомых обстоятельствах. В 1931 году жизнь заставила его принимать роды жены, и он принял их, спас и мать, и дитя. Разумеется, в Раздведупре была своя и немалая специфика, но все же Голиков знал, о чем идет речь и мог иметь свое суждение о войсках вероятного противника и вероятных планах нападения. Он был неплохим аналитиком, однако прежде, чем сделать выводы, надо было изучить превеликое множество донесений, шедших широким потоком из всех приграничных округов, от зарубежной агентуры. И вот тут-то начиналась главная головная боль. Прежде всего, надо было определить степень достоверности информации, надежность источника. С начальниками разведотделов в округах и армиях было более-менее ясно, все они люди проверенные и сведения их кардинально не различались: идет планомерное сосредоточение немецких войск у наших границ. Другое дело, каких именно войск, какие у этих корпусов и дивизий номера, какова их численность, тут цифры плясали. Но вот зарубежная агентура была полным болотом. Кому из агентов можно было верить, как себе? Кто из них не попался на умелую «дезу», кто из них не перевербован и потому тоже шлет информацию, состряпанную в абвере или в британской МИ-6? Вот и Вождь пребывал в полном недоумении, перебирая на своем столе донесения зарубежных агентов, сводки всех четырех разведывательных ведомств – от ГРУ, от НКВД, от наркомата иностранных дел и от НКГБ. Наиболее важные донесения от военной разведки и разведки госбезопасности сразу же ложились на стол Сталина, а также наркома иностранных дел Молотова, наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Мерецкова. Каждое ведомство выдавало свои аналитические заключения. Но единого отдела или центра, который бы обобщал стратегическую информацию, пришедшую по всем четырем независимым каналам, в Кремле не было. За безопасность страны несли персональную ответственность наркомы обороны, иностранных дел и НКВД. Именно они должны были знать истинное положение вещей на границах, именно они напрямую отчитывались перед членами Политбюро ЦК ВКП (б). Однако на деле все их рекомендации имели в глазах Сталина лишь совещательный характер. Все судьбоносные решения принимал он сам. И Голиков хорошо понимал, как сложно было Вождю отсеивать зерна от плевел. Вот протоколы допросов перебежчиков с немецкой стороны. Их немало, и ко всем им полное недоверие – кто поручится, что не провокаторы? Вот информация от дипломатов – кто, что услышал, пересказал. Это из разряда ОБС – «одна баба сказала». Или вот сообщения из Японии от Рихарда Зорге: в мартовском донесении он утверждает, что нападение произойдет после войны с Англией. В мае указывает на нападение в конце месяца, но оговариваясь – «в этом году опасность может и миновать» и «либо после войны с Англией». Хорошенькое «либо» – либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет… В конце мая, после того, как ранняя информация не подтвердилась, Зорге сообщает, что нападение произойдет в первой половине июня. Два дня спустя уточняет дату – 15 июня. После того как срок «15 июня» прошел, Зорге сообщает, что война задерживается до конца июня. И как тут верить, что дата 22 июня окончательная? Этот Зорге очень темная лошадка. Мог запросто работать и на немцев, и на англичан, а может еще и на японцев. Поди проверь его в Токио с Гоголевского бульвара?!

Так… Что это у нас? Аналитический обзор ведущих зарубежных газет и журналов, болтовня которых с большой натяжкой могла считаться развединформацией. Это можно сразу отложить в сторону.

А вот депеши из Туманного Альбиона – на то он и туманный, чтобы подпускать туману в международные отношения. Черчилль спит и видит, как перевести острие тевтонского меча с Англии на Россию, и все его «дружеские» предупреждения – это отчаянная попытка предотвратить высадку вермахта на Британские острова и спровоцировать войну на востоке. Кому верить? Вот самый ценный источник из Берлина «Старшина» сообщает, что Германия нападет на СССР 15 мая. Затем поправка – 30 мая. Затем еще одно уточнение – 15 июня. Наконец, еще одно – 22 июня. Вождь, взбешенный такими поправками, размашисто начертал на донесении: «К еб… матери!» Что же говорить об остальных, менее значимых агентурных источниках?

Как-то Сталин спросил у одного из начальников Разведупра: «Почему у вас в разведке так много евреев?» «Потому что они более склонны к овладению иностранными языками. И потом они легко проходят туда, куда им надо пройти. Идеальный материал для разведчика!» «И потому у вас так много перебежчиков и двойных агентов?» – заключил Вождь. И вскоре началась большая перетряска агентурной сети. Ее трясли, как пропылившийся ковер, выбивая вместе с молью и драгоценных шелкопрядов. Урон, который претерпела зарубежная агентура РУ перед войной, сопоставим лишь с потерями РККА в ходе первых месяцев войны. Это был разгром, после которого предстояло все создавать заново, после которого наступила пусть временная, но слепота.

Голиков знал, что Вождь обладал железной логикой суждений и во всем ценил логику, желательно железную. Железная логика обосновывала – Германия никогда не нападет на СССР, пока не поставит на колени Англию. Ибо Гитлер, как участник Первой мировой – войны на два фронта, знал, как никто другой, что такая война для Германии самоубийственна. И пока тот ведет подготовку к высадке на острова, пока будут идти сражения на полях Альбиона, у РККА еще есть время, чтобы достроить новые укрепрайоны вдоль новых границ, есть время, чтобы довести формирование механизированных корпусов до боевой готовности, есть время, чтобы наладить массовый выпуск современных танков и самолетов. И если бы начальник разведупра генерал-лейтенант Голиков заявил бы будущему генералиссимусу, что такого времени у него нет, и не будет, то немедленно бы заслужил ярлык «паникера», а то и похуже – «вредителя», «провокатора», «агента вражеской разведки», и вслед за тем Филипп Иванович разделил бы печальную участь всех своих предшественников. Вот почему на доклад к Вождю Голиков ходил с двумя папками. В одной – горькая правда о реальной обстановке и невеселые прогнозы, в другой та же информация, но с выводами, подслащенными в духе той «железной логики», что столь мила сердцу Вождя. В зависимости от его настроения – а Филипп Иванович очень чутко улавливал нюансы этого настроения – на стол выкладывалась та или иная папка. В последнее время чаще всего – вторая, с «подсластителем».

Сам же Голиков тем чутьем, которым безошибочно определял состояние души Вождя, ощущал и очень остро близость великой грозы. Беседа со Смоляковым лишний раз утвердила его в своих прогнозах. Война, несмотря на все аргументы «железной логики», не за горами, вторжение может начаться в любой летний день. Но как убедить в этом Сталина, уверенного и в своей логике, и в своей интуиции, которая редко подводила его? Голиков честно изложил в своей суточной справке все, что сообщил ему Смоляков, (пусть Вождь сам делает выводы), а в конце доклада поставил «громоотвод»:

С тем и отправился на доклад, ощущая, как холодные капли пота привычно сбегают по спинной ложбинке. Трудно и опасно быть военным предсказателем при дворе грозного генерального секретаря.

В докладе Голикова действительно говорилось о возможных вариантах военных действий Германии против СССР. Военная разведка докладывала руководству страны о том, что «…для наступления на СССР создаются три армейские группы: 1-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Бока наносит удар в направлении Петрограда; 2-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Рундштедта – в направлении Москвы и 3-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Лееба – в направлении Киева…» Не ошибся Голиков и в утверждении, что весной этого, то есть 41-го года, нападения Германии не будет. Весной его и в самом деле не было, другое дело – летом… Но о ближайших прогнозах на лето начальник разведупра благоразумно помалкивал. Что произошло 22 июня года – то произошло. К чести Голикова надо сказать, что ни одна из разведок как Советского Союза, так и всего мира, не смогла назвать убедительно точную дату нападения Германии. Сделать это было крайне трудно, поскольку Гитлер несколько раз – и совершенно неожиданно для своего генералитета – переносил роковую дату. Делал ли он это для того, чтобы запутать шпионов, или, повинуясь своему всегда непредсказуемому внутреннему голосу, никто теперь не скажет.

Трудно объяснить и такой факт: за 1937–1941 годы были репрессированы пять руководителей военной разведки РККА, а шестой – вроде бы снятый с должности генерал Голиков – получает ответственнейшее назначение – возглавить советскую военную миссию в Англии и США? «Миссию, – как отмечает историк, – которая сдвинула с мертвой точки дело с поставками в СССР техники, боеприпасов и стратегических материалов». Потом была действующая армия, командование фронтами. Но главную свою войну – подковерные битвы, аппаратные интриги, кремлевские группировки – войну крайне опасную лично для себя, Голиков выиграл с неизменной хитровато-загадочной полуулыбкой, заполучив, в конце концов, маршальскую звезду на галстук и памятник на почетнейшем Новодевичьем кладбище.

А жизнь в Белостоке шла своим чередом… Смоляков, вернувшись из Москвы, рассказал командарму, что там, наверху, все знают и понимают. Рассказал, с каким вниманием генерал-лейтенант Голиков выслушал его сообщение об обстановке в Выступе. Это сняло с души Голубцова тяжкий камень, и он повел своего главного разведчика в комнату отдыха – отметить добрую новость.

В комнате отдыха стоял холодильник – новомодная бытовая машина с регулярно пополняемым запасом колбас, сала, ветчины, сыра и красных грузинских вин.

Проголодавшись, Бутон лизал холодильник, задабривал его: «Сезам, откройся!» Иногда это срабатывало, и осчастливленный пес уносил под стол кусочек ветчины.

Смоляков ворошил ему шерсть на загривке и рассказывал об эшелонах, которые шли на запад, и которые он пережидал в своем вагоне. Это тоже радовало и обнадеживало. Значит, не все так беспечно, как кажется с первого взгляда…

Разговор подходил к концу, когда в комнату отдыха постучался капитан Горохов:

– Товарищ командующий, к вам начфин!

– Просить денег в долг?

– Никак нет. Жалованье принес.

– Вот это мне нравится! Зови!

Голубцов вернулся в кабинет. Это было первое денежное жалованье в должности командарма, и Голубцов с интересом проследил, как в кабинет вошел совсем невоенный человек с петлицами интенданта 1-го ранга – совершенно лысый, в черных круглых очках, с сутуленными и обтекаемыми плечами, отчего весь походил не то на бумеранг, не то на хоккейную клюшку. Это был начальник финансовой службы 10-й армии, «цербер советского рубля» Семен Михайлович Приголя.

Представившись как положено и получив «добро», он засеменил к генеральскому столу, положил денежную ведомость и пачку крупных купюр.

– Пересчитайте, пожалуйста!

– Да я вам верю. Тут, наверняка, все точно!

– Прошу вас, пересчитайте. Деньги счет любят.

– Деньги, может, и любят, а я этого терпеть не могу.

– Согласно руководящим документам, вы, прежде чем расписаться, должны пересчитать всю сумму. А вдруг я ошибся? Недосчитал? Или передал?

– Лучше, конечно, второй вариант! Ну, если согласно руководящим документам, – вздохнул Голубцов и перебрал все бумажки.

– Все. Все совпало, – закончил он пересчет.

– Нет, не все, – не унимался начфин. – Вот еще сорок три копейки.

– Теперь-то все?

– Теперь все. Вот здесь надо расписаться и сумму прописью.

– Ох, сделаете вы из меня счетовода!

– Так положено. После вас Ляпину проплачу, а потом Дубровскому. Остальные сами придут в финчасть.

– Что ж я с такими деньжищами делать буду?

– Тратить, товарищ командующий, тратить. Здесь, в Белостоке, есть, где это сделать.

– Ну хорошо. Благодарствую.

Вечером, переодевшись «по гражданке», то есть, накинув на себя серые плащи без знаков принадлежности к РККА, Голубцов в сопровождении адъютанта, отправился «тратить» деньги. Он хотел сделать Анне Герасимовне подарок с первой зарплаты. В ювелирной лавке неподалеку от штаба Голубцов присмотрел золотые сережки с голубыми камешками.

Хозяин, грустный и услужливый брюнет неопределенного возраста, тут же достал сережки из витрины.

– Сразу видно, у вас хороший вкус и наметанный взгляд. Это очень хорошая вещь.

– Сто пятьдесят рублей – дороговато несколько…

– Ну, что вы такое гово́рите! Это же не «варшавское серебро», это настоящее бельгийское золото из Конго. Смотрите, какая проба! А какая работа! Подарок для королевы! Уйдет эта пара и больше такой не будет…

Голубцов задумчиво вертел сережки в пальцах.

– Константин Дмитриевич, может быть, посмотрим в других лавках? – предложил Горохов.

– Я вас умоляю! Что вы найдете в других лавках?! – взвился хозяин. – Вы снова вернетесь сюда! Господь вас сразу направил куда надо!.. Молодой человек, вы так красиво молоды, что, наверное, не знаете, что попали в самый лучший магазин Белостока и всего Полесья! Конечно, я сделаю вам скидку. Вам и только вам, как знатокам ювелирной штуки, настоящего искусства. Вот вам новая цена – 145 злотых, пардон, рублей! И это будет вам память о мине. Я дам вам бесплатно красивую коробочку. Будете помнить бедного ювелира Юзефа!

– А что, бывают бедные ювелиры? – усмехнулся Горохов.

– Ой, бывают! Посмотрите на меня. Мою лавку закроют не сегодня-завтра. Уже сколько позакрывали. У вас есть шанс! А я вам по секрету скажу, кто имеет дело с золотом, обязательно будет несчастным. Желтый металл притягивает черные силы.

– Вас послушаешь, так лучше золото вообще не покупать, – возразил Голубцов.

– Не! Покупать можно. Нельзя золоту отдавать свою жизнь, как сделал я. И мне будет горе. Я чую… И я чую, что вы не простой человек. Вы большой человек. И я вам скину еще три рубли.

Голубцов отсчитал 142 рубля. Сафьяновый футлярчик перекочевал в карман плаща.

– Я вижу, вы очень любите свою даму! А для себя вы ничего не хотите? – не унимался Юзеф. – Вот настоящие английские запонки. И не дорого – это серебро и рубин. Зато как респектно!

– Не пошили еще ту рубашку, с которой надо носить такие запонки.

– Ой, так у меня и рубашка для вас есть!

Но Голубцов и Горохов поспешили на выход.

– Молодой человек, – кричал вслед адъютанту Юзеф, – купите у меня кольцо и у вас сразу же появится невеста!

– Пока не горит.

Они с трудом отделались от словоохотливого ювелира и отправились дальше. Себе с первой получки Голубцов купил пару белых лайковых перчаток для парадов. Горохову подарил авторучку «Паркер» на память. Даже Бутона не забыл – приобрел для него кожаный ошейник с бронзовой пряжкой.

А сережки Анне Герасимовне очень понравились.

Ювелира Юзефа Гурмана не обмануло грустное предчувствие. В первый же день немецкой оккупации его вместе с женой, вместе с соседями, почти всю Ханайку загнали в синагогу, заперли двери, заколотили нижние окна, облили здание трофейным бензином и подожгли. В дыму и пламени погибли свыше трех тысяч человек. Рухнувший купол поднял столб искр до самого неба… Так закончил свое существование «польский Хеврон». Сегодня на этом месте стоит скорбный памятник…

После поездки в Кузницу бригврач Гришин ясно осознал, что его новая сотрудница – Агнесса всецело заняла все его помыслы. Он с удивлением открывал в себе новые пласты чувств. Нет, нет, это вовсе не банальный служебный роман, коих немало было за его военно-медицинскую жизнь. Это было нечто совершенно новое притяжение – вихревое, неотступное и, увы, безнадежное… Он с унылым здравомыслием сознавал: эта яркая сильная женщина, искушенная в таинствах любви, смотрит на него только как на начальника, сердце же ее принадлежит кому-то другому. Знать бы кому? Да даже если и знать, что от этого изменится? Весь его мужской опыт подсказывал – шансов заполучить эту пани, эту вакханку-коханку, эту уставшую от назойливого мужского внимания, эту утомленную собственной красотой женщину, почти нет. И, тем не менее, Гришин, в жилах которого бушевала еще и кровь матери-кабардинки, не собирался складывать руки. Он напросился к ней на прием, придумав несуществующую зубную боль. Сидел в кресле и изнывал от счастья, когда она приваливалась к нему мягкой, очень мягкой грудью, чтобы заглянуть с помощью зеркальца в рот. К счастью, нашелся один кариес, который надо было запломбировать, и он наслаждался невольными прикосновениями ее вожделенного тела. А потом он, как бы от боли, нечаянно схватил ее за колено, и она сделала вид, что это непроизвольный жест пациента, и стала уговаривать его потерпеть. И он «терпел», не выпуская из ладони круглое, как яблоко Евы, колено…

Потом они сидели в его кабинете, благо сотрудники все разошлись по домам.

– Вам три часа ничего не есть и не пить! – улыбнулась Агнешка, глядя как Гришин достает из шкафчика с красным крестом граненые рюмочки и хрустальный графинчик.

– Есть не будем. Но коньячные дубильные вещества закрепляют десны и пломбы.

Под коньячок он рассказал ей, что обязанности начмеда он исполняет временно, что через несколько дней из Москвы прибывает новый начальник медицинской службы – аж целый дивизионный врач. И как всякая новая метла, начнет перетряхивать штаты, и ему, Михаилу Гришину, очень бы не хотелось потерять такого замечательного специалиста, как Агния Станиславовна, и что он сделает все, чтобы она осталась на своем нынешнем посту, тем более, что частная врачебная практика в Белостоке запрещена, и вообще…

– За прекрасных дам и одну – самую божественную из всех них!

Агнешка прекрасно понимала, к чему весь этот разговор. Да, нынешний начмед далеко не МИМ, но если и в самом деле начнутся кадровые перетасовки, то лучше подстраховаться ради пользы ее тайного дела. Магда наверняка попросила бы ее это сделать. И она это сделала… Сделала еще и ради того, чтобы видеть своего МИМа…

После третьей рюмки очень мягкого дурманящего коньяка они перешли в смотровую с закрашенными белой краской стеклами. Гришин, не веря своему счастью, расстегнул на груди Агнешки белый халат, а затем еще три пуговички – на блузке, и, не выдержав томления, впился, как минога, в нежную шею.

«Прости меня, мой шевалье!» – вздохнула она про себя. Тело ее продрожало, содрогнулось, как эшафот, на который упала отрубленная голова…

Потом они курили любимые папиросы Вождя «Герцеговина Флор», которые Гришин привез из Москвы и которых не было в Белостоке. Потом он отвез ее на своей личной «эмке» на Ханайку…

Она осталась в кадрах медслужбы 10-й армии как вольнонаемный специалист. И новый начмед выслушал от своего зама не один дифирамб в адрес Агнессы Станиславовны.

По заведенному порядку начальник третьего (особого) отдела армии майор госбезопасности (в НКГБ) и полковой комиссар (в РККА) Семен Лось принимал своих «оперов» не только из корпусов, но и из дивизий, и даже из полков, справедливо полагая, что в личной беседе военный чекист расскажет больше, нежели в официальном отчете, посланном по инстанциям. Вот и сегодня к нему приехал «особист» из 36-й кавалерийской ордена Ленина, Краснознаменной ордена Красной Звезды дивизии имени тов. Сталина. Штаб дивизии находился в Волковыске, а полки и отдельные эскадроны были расбросаны по местечкам Россь, Крынки, Кузница, Свислочь, Берестовица… Работы у старшего лейтенанта госбезопасности Чурилина хватало. Дело, которое он привез в Белосток, Лося очень заинтересовало. Речь шла о красноармейце из 144-го кавалерийского полка Сергее Евсеенко. Лось внимательно изучил его личную карточку, отметив, что парень, хоть и из Ленинграда, но имеет белорусские корни. Вот о них-то и завел Чурилин речь.

– По наблюденным данным, Евсеенко состоит в родстве с белоэмигранткой Ларисой Миклашевич, по мужу Гениуш. Эта дамочка родом из Волковыска, из кулацкой семьи, проживает сейчас в Праге вместе с мужем и детьми. Пишет стихи. Публикует их в Берлине в белорусской газете «Ранiца». Интересна тем, что является заместителем президента Белорусской Народной Республики Василия Захарко, которое с 1918 года действует в эмиграции.

– Так, так, так!.. Интересно. И этот родственник ее служит у нас?

– Так точно! В Кузнице. В 144-м полку.

– Ведет переписку?

– Нет. Но имеет близкие отношения с дантистом армейского госпиталя вольнонаемной Агнией Свирепчик. А она большую часть жизни прожила в Варшаве, стажировалась в Кенигсберге. В общем, имеет весьма разветвленные связи за границей.

– И как она оказалась у нас на службе?

– По рекомендации жены генерала Голубцова.

– Ох, как интересно!

– Считается, что она очень ценный специалист.

– Да тут целая сеть намечается… Молодец! Благодарю. Этого конника, как его?

– Евсеенко.

– Именно его немедленно взять в разработку.

– Уже взят. Я лично сам веду дело.

– Держи меня в курсе всех подробностей! Беру на контроль.

– Я хоть и Лось, – шутил иногда Семен Львович, – да еще и Лев – по знаку зодиака и по отчеству, но здесь, в Белостоке, чувствую себя как рыба в воде.

Да, такой интересной работы у него еще не было. Служба фактически за границей и столько разных возможностей, связей, нитей.

Как и на каждого члена Военного Совета 10-й армии, так и на генерал-майора Голубцова, у него было заведено досье. Каждый из них при известном повороте событий мог оказаться либо «врагом народа», либо «пособником», либо «троцкистом», «националистом», «заговорщиком»… Каждый! Невзирая на свои звезды, ордена, прошлые заслуги. И ничего удивительного в том нет, когда партия и вся страна ведут такую яростную борьбу во вражеском окружении и с вражеским же проникновением. Кому-кому, а ему, чекисту с двадцатилетнем стажем, это было очевидной данностью. Генерал Голубцов раздражал его своим самомнением, манерой общения с людьми – на короткой ноге, балагуря, поглядывая на них сверху. Все это совершенно не вязалось с его высоким положением командарма, с основами коммунистической этики. Наверняка сказывалось прежняя офицерская психология, которую он так из себя и не вытравил. Да еще ученый, доцент, «академик», «фрунзак»… Сегодня ты «фрунзак», а завтра просто «зак»… Какой-нибудь «зиновьевец» или «уклонист». Теперь вот новая краска – жена Голубцова отыскивает каких-то сомнительных личностей да еще внедряет их в кадры штаба армии.

Так рассуждал Семен Львович Лось, отправляясь на прием к хваленому стоматологу Агнессе Свирепчик. Очень хороший случай познакомиться поближе с разрабатываемой фигуранткой.

Агнесса даже не подозревала, кому она пломбирует зуб – человеку, который по роду деятельности должен охотиться на нее, Магду и всех, кто с ними связан. Волк, пришедший к зайцу с больным зубом.

Лось рассыпался в комплиментах и благодарностях. Агнешка ему понравилась и как врач, и как женщина, и как фигурантка, которая могла вывести его на новые весьма перспективные разработки.

– Вы знаете, Агнесса Станиславовна, я тут один иностранный детектив прочитал. Там героиня – женщина-дантист, которая, чтобы избавиться от своего мужа, зацементировала ему в пломбу такую дозу мышьяка, что он через неделю умер, при чем в дальней поездке… Как вы считаете, такое могло бы быть в жизни?

– Теоретически – да. Все зависит, от того, как она пробила каналы, какая доза, какой мышьяк…

– А вместо мышьяка можно другой яд заложить?

– Наверное… Вы что, тоже решили детектив написать? – улыбнулась Агнешка.

– Да я давно их пишу, да только никто не читает.

– Как интересно! Впервые вижу живого писателя!

Оба рассмеялись. Причем Семен Львович смеялся дольше. Ему понравилось быть писателем в глазах такой женщины. Церемонно распрощавшись, поцеловав ручку, пахнущую каким-то химикатом, Лось откланялся весьма довольный собой. Он всегда чувствовал – нравится он женщине или нет. Сейчас он чувствовал, что нравится. Нравилась ему и мысль сделать Агнессу «своим человеком» в армейском госпитале. Здесь он пока что не успел обзавестись осведомителями. Пойдет ли она на такое сотрудничество? Он почти не сомневался – да, пойдет.

Кабинет начальника третьего отдела выходил окнами в парк дворца Браницких. Запущенный парк весьма зарос, но былая красота регулярного английского стиля все же четко просматривалась с высоты здания. Удобно расположившись за широким столом крытым синим – в цвет петлиц НКВД! – сукном, Семен Львович раскрыл папку, которую передал ему оперативник из Волковыска.

«Лариса Антоновна урожденная Миклашевич по мужу Гениуш.

Родилась 9 августа 1910 года в имении Жлобовцы Волпинской волости Гродненского уезда в многодетной семье зажиточного крестьянина-землевладельца, православного. Училась в польской школе, в 1928 году закончила Волковысскую польскую гимназию. 3 февраля 1935 года выходит замуж за студента-медика Ивана (Янку) Гениюша, который учился в Карловом университете в Праге. В 1937 году, после рождения сына Юрия, выезжает к мужу в Прагу. Там соседкой Гениюшей была Александра Косач-Шимановская – сестра Леси Украинки – автора, чье творчество оказало на Ларису большое влияние. Свои первые стихи поэтесса опубликовала в 1939 году в берлинской газете белорусских эмигрантов-националистов „Раніца“. Отец расстрелян в 1939 году как социально чуждый элемент, кулак. Мать и две сестры сосланы в Казахстан…» Дальше шла подборка ее стихов на белорусском языке, который Лось легко понимал.

«Ишь ты, – неодоо ты к какой скотинке относишься? Хотя, это же она не в Белоруссии писала, в Чехии под немцами… Это у нее скорее гестаповцы „гиены“. Ну, и пусть рыскают. Может быть, и до тебя доберутся. Им члены непризнанных правительств тоже не нужны…»

К делу были приложены три фотографии. Лось не мог не признать, что Гениуш была красива и в девичестве, и в замужестве.

Потом он прочитал характеристику на красноармейца Евсеенко, подписанную командиром эскадрона и политруком:

«Красноармеец Сергей Иванович Евсеенко, 1920 года рождения, село Гончарово Оршанской обл., член ВЛКСМ, призывался в 1939 году Васильеостровским РВК г. Ленинграда, адрес 11-я линия Васильевского острова…

По службе характеризуется хорошо. Огневая и конная подготовка хорошие. Лошадь любит и содержит ее в исправном состоянии. Физически развит. Политически грамотен. Отличник „Санитарной обороны СССР“, кавалер знака „Ворошиловский кавалерист“. Нештатный музыкант полкового оркестра. В свободное от службы время увлекается физикой и математикой…» Зацепиться не за что.

Разве что не указал, есть ли родственники за границей, и кем был отец до переезда в Ленинград… Ну да это Агнешка поможет выяснить. Неужели она с ним спала? Хотя, чего удивительного – парень видный, красивый, толковый… Но ей-то, сучаре, уже тридцать три, а она все на молодых парней зариться. Ну, ничего, мы и твою подноготную проверим, разлюбезная Агнесса Станиславовна.

И он позвонил начмеду и запросил у Гришина служебную характеристику на вольнонаемную А.С. Свирепчик…

Звонок всесильного начальника третьего отдела озадачил Гришина и расстроил. Неужели кто-то донес о его романе с Агнешкой? Но какой в том криминал? Бытовое разложения члена партии? Возможно. Но это епархия политотдела и парткомиссии. Нет, тут что-то посерьезнее… То, что она ездит по гарнизонным клиникам, врачей просвещает? Доброе, нужное для медслужбы дело делает…

Гришин долго и без толку ломал голову. Характеристику выдал на всякий случай осторожно-нейтральную…

«…Должности соответствует. Работает над собой. Повышает свой профессиональный уровень и помогает повышать его другим врачам. Однако в общественной жизни не участвует, поручений не имеет, политически лояльна. Политику партии и правительства понимает правильно, но требует индивидуального обучения основам марксистско-ленинско-сталинского учения».

В устах Павлова слово «доцент» звучало как насмешка. Ну да что взять с человека, у которого базовое образование четыре класса деревенской школы?

Голубцов ни кичился своей ученой степенью, но в глубине души посматривал на своих генералов-соратников чуть свысока. А вы вот сначала попробуйте написать диссертацию да защититься на ученом совете, а потом иронизируйте.

Ни Ахлюстин, ни Рубцов, ни Никитин, ни Хацкилевич, за плечами которого военная академия РККА, ни даже Гарнов с его учебой на факультете оперативного искусства (он даже очки иногда надевал), никто из них не мог похвастаться сколь-нибудь систематическим глубоким образованием.

Да, конечно, в их личных делах стоят пометки об окончании тех или иных курсов, пусть даже и высших. Но Голубцов хорошо знал цену этому цензу.

Вот разве что курсы «Выстрел» давали ценные практические знания. Но курсы есть курсы, это не академия, не храм наук и знаний. Все они вышли из рядовых или унтеров бывшей царской армии, и теперь попали под начало бывшего поручика, командира роты, а ныне генерал-майора и командарма.

Как и все военачальники его ранга, Голубцов не сомневался в неизбежности войны с Германией. Когда она начнется – это знают в Москве и оттуда загодя сообщат в округа. На то она и Москва – всему голова. В этом Голубцов не сомневался. Не сомневался он и в том, что первый удар, а затем второй, третий его армия, как впрочем, и соседи слева и справа, выдержат, и выдержат только с помощью железобетонного хребта, который создается в УРах – в укрепленных районах. доты – артиллерийские и пулеметные, бетонированные траншеи, капониры и прочая полевая фортификация – это костяк обороны. Войска заполнения – это мясо, которым обрастает скелет. И тогда все вместе – бетон и броня, сталь и родная матушка земля во всевозможных брустверах, обваловках, обсыпках, толковая пехота, поддержанная казематными пушками и орудиями вкопанных танков, прикрытая сверху авиацией, становится непроходимой преградой. Совсем недавно, в академии, старший преподаватель Голубцов, внушал своим слушателям: «Укрепрайон – это полоса местности, оборудованная системой долговременных и полевых фортификационных сооружений и подготовленная для длительной обороны специально предназначенными войсками во взаимодействии с общевойсковыми частями и соединениями. Каждому УРу определялись соответствующие полоса и глубина обороны. Каждый УР вписывался в местный ландшафт так, чтобы берега рек, холмы, овраги и прочие природные объекты, усложняли вражеским войскам штурм».

Но главная сила УРа заключалась в огневой связи дотов, когда одна бетонная крепость могла поддержать огнем две соседних, перекрывая их сектора обстрелов, если там заглохнут пушки и пулеметы. Поддержка заключалась еще и в том, что если противник блокирует тот или иной дот, то соседние тут же накроют его огнем.

Разумеется, на картах все было предельно ясно: вот предполье, на котором появится противник, вот квадратики дотов, связанных между собой огненными трасами своих орудий, с четко прочерченными секторами обстрелов, вот бетонированные траншеи для войск полевого заполнения, вот второй эшелон обороны, а то и третий, вот рокадные дороги для подвоза боеприпасов и продовольствия, узлы связи, убежища, укрытия…

На местности все оказалось намного сложнее. То не хватало предполья и приходилось строить дот прямо на глазах у вероятного противника, то не могли определиться с секторами обстрела – куда выгоднее, откуда ждать атаки, то подводил грунт-плывун… Строительство великой бетонной стены – «линии Молотова» – продвигалась крайне медленно. И это, кажется, начинали понимать даже в Москве…

После перелета Гесса в Англию, точнее после всемирной огласки этого перелета, стало ясно (и в Кремле в первую очередь), что Гитлер получил от Черчилля благословение на войну с Россией. Что никакой войны на два фронта не будет. Фронт у Германии, по меньшей мере, в течение года, будет только с одной стороны – с восточной. И в Москве начался скрытный аврал. Секретные распоряжения из столицы посыпались одно за другим. Сталин распорядился создать фронтовые командные пункты, вынесенные из городов в леса, и приказал развернуть широкое строительство аэродромной сети – и базовой, и полевой. Он лично постоянно следил за призывом приписного состава. К началу июня на учебные сборы приехали около восьмиста тысяч человек, которых распределяли по пограничным округам и укрепленным районам.

Строительство дотов закипело с новой силой по всей «линии Молотова», и прежде всего на ее белостокско-брестском участке. Голубцов бросил на помощь военным строителям все саперные батальоны, забрав их из всех своих дивизий, а также выделил по одному стрелковому батальону от каждого соединения. Были мобилизованы сотни местных жителей со своими подводами для доставки песка и щебня.

На укреплении новых границ ежедневно работало почти сто сорок тысяч человек.

Строили лихорадочно. Как плотину Днепрогэса, разве что без того молодежного задора и энтузиазма. И местные возчики, и солдаты, и даже саперы – все отбывали повинность. Суетились разве что бригадиры да прорабы. Слегка сбавили темпы после успокаивающего Заявления ТАСС. Но тут же все УНР (Управление начальника работ) получили строгое внушение из Генштаба:

«…Установить временно (с простой заделкой) в амбразурные проемы и короба пулеметы на полевых станках и, где возможно, орудия». Уже одно это воспринималось, как крик о надвигающейся угрозе. Скорее, скорее! Пусть так, чем никак. Лишь бы хоть что-то из амбразур стреляло!

Директивой также предписывалось: танки, имеющие только пулеметное вооружение (Т-37, Т-38, Т-26 ранних выпусков), использовать для охраны и обороны от воздушных десантов аэродромов, корпусных и армейских командных пунктов и узлов связи, крупных железнодорожных мостов, складов и т. д., а танки Т-26 с 45-мм пушкой – использовать для укрепления в противотанковом отношении наиболее важных оборонительных рубежей.

Танки БТ и Т-28 не планировали использовать в качестве огневых точек ввиду их крупных габаритов и большого объема земляных работ для зарывания их в грунт.

В дополнение к этой директиве вышло постановление СНК (Совет Народных Комиссаров), разрешающее наркомату обороны передать, а НКВД – принять неисправные танки для использования в качестве огневых точек для обороны крупных мостов, включить их в состав охранных подразделений НКВД.

Подобное решение было вызвано тем, что количество выделяемых для стационарной обороны танков Т-26 было примерно равно числу возводимых в 1941 году на новом рубеже дотов, которые из-за нехватки штатного артиллерийского вооружения имели только пулеметы.

С апреля – мая 41-го в некоторых дотах, замаскированных под скирды, сараи, избы, жили гарнизоны. Жили скрытно, ничем не обнаруживая себя. Обеды, завтраки и ужины доставляли им в термосах не сразу: вначале – в ложные доты, которые сооружались почти на глазах местных жителей, затем по ходам сообщения – в боевые укрепления. Неделями и месяцами изучали артиллеристы и пулеметчики вид из своей амбразуры. Каждый знал свой сектор обстрела, как собственную ладонь.

Голубцова весьма удручала неразбериха насчет подчинения обоих укрепленных районов – Осовецкого и Замбрувского. С одной стороны, командующий 10-й армией являлся ответственным не только за техническое выполнение плана строительства обоих УРов, но и за оперативное размещение батальонных районов и каждого сооружения в отдельности. С другой стороны, командарм не знал оперативного решения по использованию УРов в системе обороны госграницы, так как оба укрепленных района не входили в состав войск 10-й армии. Тем не менее, получив директиву насчет использования устаревших танков в качестве броневых огневых точек, Голубцов немедленно дал указания и Хацкилевичу, и Ахлюстину побыстрее отправить в Осовец и Замбрув все допотопные танки вместе с их орудиями и пулеметами.

На строительство Осовецкого, и Замбровского укрепленных районов были привлечены кроме саперных батальонов 10-й армии еще и 8-я инженерная бригада, и десять саперных батальонов из других соединений округа. Всего там работало около двадцать батальонов общей численностью до десяти тысяч человек. Но вооружение этих войск было предельно слабое, а боевая выучка практически никакая. Всего же на оборонительных работах было задейстововано около сорока тысяч невооруженных или плохо вооруженных людей, которые в случае войны не представляли собой никакой военной силы, но создавали большие трудности для тыла армии.

Несколько раз генерал-майор Голубцов сам выезжал и в Осовец, и в Замбрув посмотреть, как идут работы. А тут посчастливилось съездить вместе с патриархом военных инженеров генерал-лейтенантом Карбышевым, послушать его выводы и рекомендации.

– Дмитрий Михайлович, почему мы создаем укрепрайоны сразу вдоль всей линии границы? – спросил его при случае Голубцов. – Дешевле, быстрее да и разумнее было бы поставить доты только на танкоопасных направлениях и в предмостных районах.

Карбышев ответил не сразу, оживляя в памяти все «за» и «против». О, сколько самых разноречивых мнений он наслушался на всевозможных совещаниях…

– В такой постановке вопроса есть свой резон. Но в Генштабе считали и считают, что линию надо строить сразу вдоль всей границы. Для чего? Для того, чтобы противник, встретив сопротивление на одном участке, не смог обойти узел сопротивления справа или слева. Только встретив мощное сопротивление вдоль всей линии границы, сопротивление, которое, опиралось бы на долговременную фортификацию, враг увязнет в приграничном сражении.

– Так-то оно так… Конечно, на прорыв УРа немцам пришлось бы тащить спецтехнику, топтаться в предполье, терять темп наступления. Но ведь и мы теряем время, чтобы построить сразу все и везде. Успеем ли?

– Это зависит только от нас. Обязаны успеть! Хотя бы в первой оборонительной полосе. В глубину они только намечены. Во всех европейских государствах УРы строятся в виде многорядных укрепленных полос, на расстоянии семи-девяти километров фронт от фронта. Это как броня из разных сортов стали. Первую линию прошили, а во второй завязли. Но я уж и не надеюсь на такой подарок судьбы, чтобы доты шли ряд за рядом. Старую бы линию сохранить.

Свой разговор они продолжили в гродненском ресторане «Неман», куда Карбышев пригласил Голубцова на обед. Это была последняя трапеза на накрахмаленных скатертях, с хрустальными бокалами, с бесшумно возникающими и столь же незаметно исчезающими официантами. Несмотря на старое офицерское правило за столом о службе не говорить, оба его нарушили.

– После войны с финнами, я почти на брюхе излазил всю линию Маннергейма, – усмехнулся Карбышев, – и пришел вот к какому выводу: железобетонные огневые точки надо дополнять деревянно-земляными укрытиями для полевых войск. Одних бетонированных траншей и капониров мало будет. Дзоты строятся быстрее и дешевле. Но сколько солдатских жизней они сберегут!

– Даже простой окоп выручает, а тут вкопанная огневая точка да еще с перекрытием, – соглашался Голубцов. – Я это в Первую мировую на своей шкуре испытал. У нас под Сморгонью как раз деревянно-земляная защита была, а у немцев – железобетон, доты – и пулеметные, и артиллерийские, а к ним железнодорожные узкоколейки проложены, бетонированные укрытия на целую роту… Как мы им завидовали! И насколько наши потери были выше немецких.

– Вот и я о том же… Помимо всего прочего, нужна еще и легкая полевая фортификация… Мне говорят – УРы – это пассивная оборона. Да, пассивная, дот на колеса не поставишь. Но ведь они, УРы, не только сковывают противника на всем своем фронте, но и дают нам возможность собрать крупные силы для ударов на других направлениях. УРы – это рубеж, с которого будет нанесен контрудар с прорывом в глубокие тылы противника. Тысячу раз прав Тимошенко: «Оборона – это начальный этап наступления!» Но если мы проиграем в обороне, не будет никаких этапов в наступлении, ни начальных, ни финальных!

Карбышев разволновался, что бывало с ним редко. Он умел держать себя в руках. Но Голубцев затронул больную тему, слишком больную…

Дмитрий Михайлович расплатился и предложил заглянуть на еще один объект – в Коробчицах. На мокрой лесной дороге машина забуксовала в колдобине. Вылезли, стали толкать плечами – ни в какую. Неподалеку работали красноармейцы, рыли котлован под артиллерийский дот. Карбышев кликнул бойцов на помощь. Но услышал и пришел только один – рослый парень с открытым простоватым лицом.

– Сейчас пособлю! Постойте-ка, пока! – предложил он генералам, а сам, скривившись от натуги, приподнял «эмку» за корму и вынес колесо из колдобины.

– Ну, богатырь! – изумился Карбышев. – Как зовут?

– Младший сержант Рябинин… Виноват, красноармеец Рябинин!

– А что так? Разжаловали?

– Так точно?

– За что?

– Стрелял по немецкому самолету.

Голубцов вмешался в разговор:

– Как же, как же, наслышаны про твой подвиг. Я, сынок, строгий выговор за тебя получил. Аж из самого округа.

– Виноват, товарищ генерал-майор.

– Ну, насчет вины дело спорное, – усмехнулся Карбышев. – Главное, не растерялся и за себя смог постоять… Да и за Отечество. Я бы такого орла наградил. Как думаешь, Константин Дмитрич?

– Вот я и награждаю. Присваиваю внеочередное звание «старший сержант». Вернусь в Белосток, оформим чин чином. Дай-ка, мне твои координаты, ударник… Какая дивизия?

– Восемьдесят пятая.

– О, да ты уже не наш! Это 3-я армия. Но все равно, позвоню Кузнецову.

– Служу трудовому народу! – повеселел Рябинин. – Разрешите идти?

– Беги!

Рябинин и в самом деле припустил во весь дух. От радости. Голубцов командующему 3-й армией так не позвонил – закрутился, завертелся, забыл…

Группы дотов на данной местности располагались таким образом, чтобы, по возможности, весь участок хорошо простреливался и не было мертвых зон ни для пулеметного, ни для артиллерийского огня. Каждая группа состояла из комбинации разных типов дотов, в зависимости от условий и рельефа местности, начиная от простейших пулеметных гнезд до командных пунктов с центральной электростанцией, своим водоснабжением, телефонной и радиостанциями, помещениями для персонала, кухней, складами амуниции и продуктов.

Предполагалось создать совершенно непроходимый барьер. Строительство велось в спешном порядке, с привлечением по мобилизации большого количества местного населения. С точки зрения искусства фортификации весь проект был разработан очень хорошо и при выполнении его обещал быть очень эффективным в смысле обороны границы от продвижения наземных сил противника. В расчет принималось, что если через линию обороны будут переброшены парашютные части, которые окажутся в тылу у врага, то система должна нормально функционировать в продолжение нескольких недель.

Дело в том, что в основной проект, по которому изготовлялось оборудование на заводах далеко внутри страны, очень часто вносились изменения в штабах и здесь на строительстве, уже после получения оборудования. Изменение положения дота на карте, изменение угла обстрела, ошибки при бетонировании влекли за собой много мелких переделок в деталях, соединяющих отдельные элементы оборудования. Начиналась спешка, гонка, телефонные разговоры, истерика начальства, авральщина.

Батальон, в который перевели разжалованного красноармейца Рябинина, вторую неделю строил полевые укрытия в гродненском укрепрайоне. Палило солнце, люди исходили потом, и если бы не колодец, недавно вырытый в пятистах метрах от стройплощадки, было бы совсем туго. Ротный старшина велел красноармейцу Рябинину взять ведра и принести холодной водицы. Рябинин побежал к березняку, на опушке которого находился колодец. Павел набрал воды, вволю напился, снял гимнастерку, чтобы плеснуть на спину живительной влаги, и вдруг увидел женщин. Много женщин. Одни таскали землю в носилках, другие копали, третьи размешивали бетон и катили тяжеленные тачки. Сначала он подумал, что это местные колхозницы, которые все как одна оделись в серые казенные платья. Но потом заметил, что неподалеку прохаживается с винтовкой конвоир в красно-синей фуражке. Это были женщины из местной колонии НКВД, они бетонировали взлетную полосу полевого аэродрома. Он подошел поближе, потряхивая гимнастеркой, чтобы побыстрее высохла от пота. Одна из женщин – непонятного возраста, крепкая, хорошо сложенная, с растрепанным пучком волос отшвырнула лопату и направилась прямо к Рябинину.

– Слышь, парень, возьми меня! Я забеременеть хочу. Тридцать рублей тебе дам. Не выживу я тут, если в декрет не уйду. Понимаешь?

Рябинин ошарашенно молчал.

– А, ничего ты не понимаешь, сосунок мамкин! Ну, иди ко мне! Ну?!

Она приподняла серую полотняную юбку и в глаза парню ударила умопомрачительная белизна женских бедер. Взгляд его невольно устремился к сердцевине ее наготы.

– Ну, же, иди ко мне, милый! – вымученно улыбалась она.

Он впервые видел обнаженное женское тело да еще столь бесстыдно призывное.

Но тут подошел конвоир, такой же молодой боец, как и Рябинин, и уставился на дармовое зрелище.

– И тебе дам, чего лыбишься?! – крикнула ему соблазнительница.

– Мне нельзя, я на службе. Вон, если схочет тебя, сходите в кусты. Я на шухере постою. – Эй, земеля, сходи с ней? Вишь, как просит… Я бы сам пошел. Да нам нельзя…

Женщина, придерживая юбку, бросилась в чахлый осинник, и Рябинин на ватных ногах пошел вслед за ней. Все, что случилось дальше, поплыло как в тумане, как будто мозг оглушила водка. Они легли на его постеленную гимнастерку. Было безумно стыдно и безумно сладко… Потом он даже встать не смог – с трудом сел на краешек пня. Женщина поднялась, сноровисто стряхнула муравьев.

– Ты не думай, что я стерва… Я не профурсетка какая… Меня за опоздание в цех на пять лет упекли. Мастер отомстил, что не легла под него. А тебе спасибо, миленький! Может, сын родится, так твоим именем назову… Зовут-то тебя как?

– Павел.

– А я Настя. Завтра придешь?

– Не знаю.

– Я тебя ждать буду. С этим солдатиком я договорюсь, он добрый.

Конвоир громко свистнул. Они вышли из березнячка.

– Что-то долго вы там… Давай в зону! – кивнул он Насте. Та сунула ему три скомканных червонца.

– Убери… Нам нельзя. Не положено. Застукают, так самого за колючку упрячут.

Настя отдала деньги Рябинину.

– Передай ему!

Деньги от Рябинина он взял.

– Как бы в долг, да? – уточнил он.

– Ну, конечно, в долг. Как разбогатеешь, отдашь. Откуда ты родом-то?

– Вятские мы. А ты откуда будешь?

– Из Сибири. Новосибирская область. Слышал?

– А то?! Соседи почти. Ну, бывай! Приходи завтра, я снова здесь буду.

Рябинин бросил взгляд на женщин, копошившихся с лопатами, носилками, тачками, но Настю не отыскал. Она растворилась в серой толчее работниц. Он набрал воды и отнес в роту. Старшина накинулся:

– Где пропал?! Тебя за смертью посылать! Давай, лей.

И стянув гимнастерку, белесую голубую майку подставил голую спину под ледяной поток…

На следующее утро Рябинин взял ведра и отправился на родник, предупредив командира отделения, что принесет хорошей чистой воды.

Вчерашний конвоир прохаживался вдоль будущей взлетной полосы, поглядывая то на работниц, то озираясь по сторонам. Заметив Рябинина, зашагал ему на встречу.

– Привет! Пригласить твою кралю? День без бабы Бог в жизнь не засчитывает.

– Пригласи.

Боец подозвал бригадиршу:

– Позови сюда Наську.

Бригадирша, пожилая тетка, понимающе усмехнулась.

– Наська! – крикнула она под дощатый навес, где шумела бетономешалка. – Иди! К тебе свататься пришли!

– «Свататься» – скажешь тоже! – хмыкнул конвоир. – На случку бычка привели.

Настя выскочила из-под навеса, увидела Рябинина, радостно засияла и бросилась к нему через пеньки и кочки раскорчеванного участка.

– Привет, дорогой! Закурить не принес?

– Принес.

– Ну, пойдем, покурим! – И обернулась к конвоиру. – Можно?

– Можно. Только быстро.

– Быстро котята родятся, – усмехнулась Настя. – Оттого и слепые.

Рябинин, с бушующем в груди сердцем, снова расстелил в зарослях папоротника свою гимнастерку… И снова были жаркие жадные объятия, короткая яростная схватка, придавленный вскрик…

Встали, быстро оделись, застегнулись. Настя вдруг заплакала.

– Спасибо тебе, родненький! И прости меня, если сможешь… И имя мое забудь.

И убежала к своим товаркам.

Подошел конвоир.

– Молодец. В норматив уложился. Денег не дала?

Рябинин молча вынул из кармана непочатую пачку папирос.

– Ну и на том спасибо! Еще придешь, принеси пожрать. Консерву какую…

На обратном пути в Белосток генерал Голубцов перебирал в памяти те вещи, о которых толковал Карбышев, и которые он хотел бы отразить в своей будущей докторской диссертации.

УРы, УРы, УРы, сплошная УРология со своими головоломками. Гарнизоны дотов состоят из специально подготовленных войск – пулеметно-артиллерийских батальонов – пульбатов. Готовить их на местах невозможно, поскольку нет готовых и снаряженных дотов. По мобплану готовые пульбаты должны прибыть в укрепрайоны Западной Белоруссии аж из Одесского военного округа. Успеют ли они добраться до начала вторжения? Пока что не приехало ни одного человека. А ведь могли бы помочь хотя бы в монтаже оборудования. Похоже, что доты займут обычные полевые войска. И будут стрелять из временно заделанных амбразур.

Как такое отразишь в научном трактате?!

Много лет спустя Голубцов прочтет документ:

22 июня вся эта масса безоружных людей, даром что в сапогах и гимнастерках, подверглась массированному удару авиации, огню артиллерии и атакам немецкой пехоты. Все, кто уцелел, толпами ринулись на восток, внося сумятицу в колонны спешащих на позиции полков. А столь нужные войскам тягачи и грузовики остались там, где остались… Из тридцати пяти тысяч отозванных на работы солдат можно было бы составить четыре дивизии. А их сразу же списали со счетов в первые часы войны.

А что же «линия Сталина», оставшаяся в глубоком тылу первая линия стратегической обороны? После войны нарком обороны СССР маршал Тимошенко подведет печальный итог:

И все же не успели… Не успели на какой-то год-полтора сдать войскам эти железобетонные панцири в полной боевой готовности. Не успели создать скелет обороны. Лишь отдельные доты встретили врага в своем предполье огнем. И каждый из них, как бы героически не держался, получал однажды мощную пробоину в лоб. Или, как это было под Семятичами и Брестом, подрывники из штурмовых групп спускали взрывчатку через вентиляционные трубы, через шахты невставленных перископов, лили туда бензин и добивали оставшихся защитников из автоматов…

Шестьсот бойцов брестского укрепрайона сумели задержать на границе 293-ю пехотную дивизию до 30 июня, а 167-ю пехотную дивизию в опорном районе южнее Бреста еще дольше.

Большая часть боеприпасов в дотах была израсходована в первый же день войны. Все реже огрызались огнем казематы, все ближе подкатывались к ним вражеские пушки.

В дотах было темно – от попадания снарядов в стены погасли фонари. Легкие забивали густая цементная пыль и пороховые газы. От россыпи на полу горячих стреляных гильз в казематах, и без того разогретых июньским солнцем, стояла немыслимая жара. При прямых попаданиях вражеских снарядов в бетон воздух сотрясался так, что из ушей текла кровь. Люди теряли сознание. Но гарнизоны держались сутки… двое… неделю… вторую…

Капитан Горохов нравился женщинам. Да и кому бы не понравился подтянутый молодой командир, строгий и вежливый, синеглазый и светлоусый, похожий на лощеного белого офицера из кинофильма про Гражданскую войну. Одна девушка ему так и сказала: «Тебе бы у Врангеля служить, а не в Красной Армии». Сказала вроде бы в шутку, а попала в точку. Разумеется, сын паровозного машиниста из Смоленска Василий Горохов и не помышлял о подобной карьере. Но кумиром его был один из царских офицеров – поручик Николай Пржевальский, выдающийся путешественник, географ, разведчик и натуралист. Василий со школьных лет мечтал стать таким, как он. Его юношеский дневник открывался словами Чехова: «… один Пржевальский… стоит десятка учебных заведений и сотни хороших книг… идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки… делают его в глазах народа подвижником, олицетворяющим высшую нравственную силу… Николай Михайлович – первый европеец, рискнувший отправиться в экспедиции в Центральную Азию. Более девяти лет провел великий путешественник в четырех путешествиях-экспедициях, пройдя различными маршрутами 30 000 верст. Он прошел и изучил малодоступные районы Уссурийского края и Центральной Азии».

Из-за Пржевальского поступил двадцатилетний парень в Тверское кавалерийское училище, чтобы поближе быть к лошадям, на которых мечтал совершать свои экспедиционные походы. Василий освоил горно-вьючное дело. Изучал татарский язык, который лежит в основе почти всех тюркских языков. А главное – закалял волю и тело. Учился повелевать собою. Запрещал себе то, к чему влекли соблазны. Вот и сейчас, сидя в маленькой комнатке напротив Галины (Дарима ушла в кино), он прекрасно понимал, что в этом вечернем уединении с такой притягательной девушкой может произойти все то, о чем он втайне мечтал. Стоит лишь протянуть к ней руки, обнять… Но он приказывал себе удержаться, и удерживался. Рассказывал Галине о своих дальних планах, когда он, выйдя в запас, организует на Алтай свою конную экспедицию, продолжит дело Пржевальского. Читал ей стихи на татарском языке.

Галина знала, как ведут себя мужчины в таком интимном полумраке, и она ждала, что и этот замечательный парень возьмет ее за руку, приобнимет, и она, конечно же, не будет его отталкивать… Она хотела этого и всячески старалась подвигнуть его к этому. Но писаный Лель с волоокими глазами, продолжал оставаться капитаном Гороховым, адъютантом командарма, он увлеченно расспрашивал ее о возможностях крылатых питомцев, и сможет ли он из своих далеких экспедиций, из глухоманного Горного Алтая, посылать голубеграммы в тот же Бийск или Барнаул. Он увлекся своей идеей, и даже пригласил Галину в будущую экспедицию, и она согласилась следовать с ним в любую тьмутаракань… Такое согласие было равносильно признанию в любви, и его следовало бы закрепить поцелуем, но Василий, несмотря на поздний час, продолжал рассказывать о неразгаданных тайнах Горного Алтая, где по преданию побывал сам Будда. Посмотрев на часы, он извинился за столь поздний визит, пожелал спокойной ночи и удалился на свой первый этаж, в свою келью…

Галина не могла знать, что он сделал это величайшим усилием воли, сцепив зубы, сжав до боли пальцы… Он одержал еще одну победу над собой. Надо уметь подавлять свои желания, иначе ничего в жизни не добьешься. А добиваться предстояло многого. Прежде всего, поступить в следующем году в военную академию имени Фрунзе. Генерал Голубцов обещал оказать содействие, и, наверняка, поможет ему поступить на облюбованный факультет. А потом он заочно закончит географический факультет МГУ и начнет готовить свою экспедицию на Каракольские озера Горного Алтая. Он уже сейчас наметил тех немногих людей, которых возьмет с собой. И Галина Черничкина – в их числе. А пока – железная воля и никаких расслаблений!

Он разделся и улегся на жесткую, как рахметовское ложе, кровать, накрывшись тонким одеялом, чтобы не привыкать к теплу и комфорту.

У Голубцова был нестандартный размер головы – шестьдесят второй. Всегда приходилось шить фуражки на заказ. А тут оставил свою фуражку на вешалке в кабинете, на ходу надел фуражку Дубровского. А того на четыре номер меньше – 58-й. Весь день ездил по УРам в чужом головном уборе, от тесного околыша разболелалсь голова. Вернулся к себе, растер виски коньяком (проверенное средство) да еще внутрь принял пару «мух». Вроде бы отпустило. Но тут Горохов принес документ, от которого снова заныли виски. Адъютант положил перед ним бумагу от члена Военного Совета дивизионного комиссара Дубровского. Это была сводка на злобу дня – отклики в 10-й армии на «Заявление ТАСС от 15 июня 1941 года» насчет вредных слухов о скорой войне. Такие сводки Дубровский готовил на всякое значительное общеполитическое событие в стране. «Положительные высказывания» Голубцов пропустил и начал с подборки негативных мнений.

«…Красноармеец 1-го сабельного эскадрона 144-го казачьего полка С. Евсеенко заявил в курилке „Если такая дружба пошла, то нам тут на границе делать нечего. По домам надо расходиться“…

…Старшина строевого отдела штаба 25-й танковой дивизии (13-й мехкорпус) П. Кукура сказал командиру танка старшему сержанту Кульбицкому: „Гитлер Сталину не товарищ. А тех, кто сочиняет такие заявления, тех надо сюда, на границу, чтобы они послушали, как немцы за рекой возятся“.

…Командир 86-й стрелковой дивизии полковник Зашибалов запретил читку „Заявления ТАСС“ в ротах и батареях, сказав, что „Заявление ТАСС размагничивает боевую готовность“.

…Старший ветеринарный фельдшер 36-й кавалерийской дивизии Моряков сказал на политзанятиях, что „дружба дружбой, а гранату за пазухой держи“.

… Рядовой пулеметного эскадрона 144-го казачьего полка Товчигречко сказал на политинформации „Как ты Гитлера не целуй, а все равно в зад попадешь. Война будет, чтобы там в газетах не писали“.

Младший сержант Кротов из отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона 86-й стрелковой дивизии демонстративно раскурил вырезанный из газеты текст „Заявления ТАСС“».

Голубцов улыбнулся – ай, да Кротов! Что тут еще скажешь?!

Нет, конечно, он тоже мог бы выразить свое мнение и Дубровский бы непременно вставил его слова в «Сводку…». Например, «командующий 10-й армией генерал-майор Голубцов заявил в частной беседе, что „Заявление ТАСС“, конечно, маскирует в глазах Германии ускоренную подготовку СССР к боевым действиям, но при этом резко снижает морально-психологическую устойчивость войск в случае внезапной вспышки войны. И вреда от него больше, чем пользы».

Ох, и взвились бы там в политуправе округа! Наверное, сам бы ЧеВээС примчался мозги вправлять. Ну, да ладно. Как говорится, вам из погреба видней.

Обе сводки положительных, и негативных высказываний (последних было больше) в тот же вечер ушли в Минск, в политуправление ЗОВО.

Отложив «Сводку негативных высказываний…» Голубцов взялся читать только что принесенный секретчиком приказ наркома обороны:.

В подчинении у Голубцова были две авиационные дивизии, в общей числе около пятисот самолетов. И этот приказ имел к его армии самое непосредственное отношение. Легко сказать «обеспечить ненаблюдаемость с воздуха». Голубцов даже развеселился от такой формулировки. «Засеять все аэродромы травами под цвет окружающей местности»… Глядишь, и семена пришлют для посева маскировочных трав!

Бутон, уловив настроение хозяина, подсунул свою мохнатую голову под большую теплую ладонь. Ладонь тут же отозвалась и ласково потрепала его.

– Ну что, Бутоша, «засеем все аэродромы травами под цвет окружающей местности», а? Мы с тобою вдвоем все поля обойдем, соберем и посеем, и вспашем…

Бутон завилял хвостом, выманивая хозяина на прогулку…

– Покати-Горошек, как там дальше?

Капитан Горохов улыбнулся и пропел хорошим тенором:

– Вот-вот! – Погрозил пальцем в окно Голубцов, – «не балуйся у наших ворот!»

Пошли гулять, Бутоша!

К 1 июля полевые аэродромы засеять маскировочными травами не успели – ни в 10-й армии, ни в 3-й, ни в 4-й… За эти посевные работы отвечал в первую голову командующий ВВС Западного Особого генерал-майор авиации Копец.

В субботу 21 июня Агнесса села в вагон пригородного поезда и отправилась в Кузницу. Вчера она получила открытку от Сергея: «Если сможешь, приезжай в воскресенье. Мне обещали увольнение на весь день». И она бросила все намеченные на субботу и воскресенье дела, перенесла приемы пациентов и отправилась в субботний полдень к тете Геле, захватив большой торт.

И опять проплывали в вагонном окне платформы и полустанки, с которых разгружались солдаты, танки, полевые кухни… Она смотрела на все это несколько иными глазами, чем раньше, хотя ее по-прежнему раздражали «восточники» – эти наглые пришельцы с востока, которые так перекроили жизнь ее города, всех горожан. Везде и всюду они развесили портреты своих бородатых вождей, велели жить по их указаниям и своим предписаниям. Ярые безбожники, они арестовывали священников и публично объявили, что в новом костеле Святого Роха устроят цирк. Они мало что умели и знали (во всяком случае, их дантисты), но поучали всех и насмехались над всем, что было до их прихода. Она верила, что недалек тот час, когда они все уберутся восвояси, и вернется прежняя ясная, понятная, спокойная жизнь. И полагала своим долгом приближать ее вместе с Магдой, вместе со Стефаном, Вальтером и другими патриотами. И потому она продолжала считать эти вагоны, грузовики, отмечать станции, где они разгружались…

Она вышла на станции в Кузнице с ее маленьким деревянным вокзальчиком-избушкой, памятным с детства, и отправилась по тропинке на улицу Коперника, где жила тетка. Зашла по пути в привокзальную краму[14] и купила бутылку красного вина для завтрашнего свидания.

Тетя Геля в костел с утра не пошла, приболела, и теперь надо было думать о новом месте для завтрашней встречи. Агнешка облюбовала пустовавшую клуню под тростниковой крышей. Когда-то она стояла на два двора и оба хозяина держали в ней мешки с зерном, но теперь, когда обоих мужиков не стало – и один, и другой погибли в сентябрьской войне, в заброшенной постройке, как в чулане хранили всякую рухлядь. Стенки ее были сплетены из ивовых прутьев. Агнешка знала с детства, что в клуне всегда ночевал дед, у него там стояла железная солдатская койка. Она и сейчас там стояла, только была завалена мешками и коробками. Ничего не стоило ее разгрузить, застелить рядном и устроить укромное любовное гнездышко.

– Что ты там в пыли возишься? – недоумевала тетка.

– Детство вспоминаю, – отвечала Агнешка и смеялась, как девчонка. Она нашла свои детские куклы и принесла в дом. А еще захватила головку подсолнуха.

– Ты знаешь, что это такое?

– Подсолнух.

– Это спираль. Спираль Фибоначчи.

– Файбиновича?

– Нет, Фибоначчи. Был такой средневековый итальянский математик. Он открыл интересную закономерность: семена подсолнечника, например, расположены по спирали – они равномерно распределены, независимо от того, насколько велика семенная головка. Спирали Фибоначчи проявляются в природе повсеместно – от подсолнечника до закрученных в улитики ураганов и галактик.

– Господи, где ты такой премудрости набралась? В Кенигсберге?

– Нет, у тебя здесь, в Кузнице. От одного моего знакомого.

– От этого парня, что к тебе бегает?

– Да. Он гениальный математик… Сколько ты этих подсолнухов вырастила, а про спираль Фибоначчи не знала!

– Да они у меня и без всяких спиралей растут хорошо.

– Нет, Гелечка, мы все, люди – это числа, не цифры, а числа, и каждый человек со своим значением…

– Агнюся, ну тебя к шуту! У тебя самой голова поехала, так хочешь и меня с ума свести.

Стефан Полубинский знал, что граница между белостокской областью и генерал-губернаторством вполне проницаема. Пограничники еще не успели наладить четкий дозор границы; между проходами нарядов оставались временные зазоры на час-полтора. За это время можно перескочить просеку и уйти на территорию бывшей Польши. Потому туда-сюда почти безнаказанно сновали контрабандисты, меняя за кордоном сахар на сало, шерсть на мануфактуру, шило на мыло. Немцы на своей стороне вот уже месяц, как заменили пограничников на солдат вермахта, а те мало что смыслили в охране границы. Так что все главные риски, полагал Стефан, позади. В свои двадцать пять он вообще не верил в проигрышные риски. Фортуна – женщина, и как со всеми женщинами он и с ней был дерзок, смел и удачлив. Женщины благоволили молодому драгунскому подофицеру (конному стрельцу). Стройный ловкий парень, похожий на одного из героев Сенкевича – хорунжего Анджея Кмитица, не знал отказа у прекрасных дам, будь это сельская простушка или веселая вдовушка, красотка из варшавского кабаре или жена полицейского чина в Гродно. Все они велись на ясные голубые глаза, на вьющиеся льняные волосы, слегка ниспадающие на высокий лоб, на твердо очерченные губы юного героя.

Вот и здесь в Щучине на него запала дочь ксендза семнадцатилетняя Франя – похожая на Стефана и статью, и голубыми очами, и золотом волос, как будто родная сестра. Они даже стали выяснять свои корни, но ничего родственного не нашли и потому вольно целовались в альтанке[15], густо увитой девичьим виноградом. Ничего большого Франя пока не позволила, но и не лишала надежд на будущее. Стефан очень хотел увести ее с собой за кордон, но Франя была отнюдь не столь ветреной, чтобы решиться на такое беспутство. Тогда Стефан признался ей, что он вовсе не контрабандист, что он возглавляет отряд молодых патриотов, которые ведут подпольную борьбу с оккупантами во имя будущей Польши. Он расписывал ей жизнь в «Батальоне смерти» в столь героичных тонах, что сердце девушки дрогнуло. Ей захотелось приобщиться к новой, столь непохожей на местечковую рутину, жизни, полную смысла, борьбы и подвигов. И когда Стефан совершенно искренне поведал ей о своей мечте обрести верную бесстрашную подругу на своем опасном пути, Франя сжала его руку:

– Пойдем вместе!

Это решение было скреплено долгим-предолгим поцелуем.

Они вышли засветло и дошли до того места, где надо было затаится и дождаться удобного часа для перехода следовой полосы. Стефан хорошо знал и этот лес, и эту заросшую старую дорогу, при которой доживала свой век заброшенная корчма. Двухэтажная бревенчатая хоромина под тростниковой крышей стояла на берегу заболоченного пруда. В пруду и запущенном колодце жили черные тритоны с оранжевыми брюшками, а под стрехами и обосновались летучие мыши.

В высоко поднятом чердаке были сделаны мансарды с окошечками, выходящими на разные стороны света – на восток и запад. В них еще сохранились остатки былого уюта.

– Дождемся дождя, а потом пойдем, – сказал Стефан и неожиданно для Франи подхватил ее на руки. Смеясь, он покружил ее по комнатке, а потом бережно опустил на свой расстеленный плащ.

– Пусть это будет наш первый брачный дом…

Лицо ее плыло в волнах взвихренных волос… Она отдалась ему на легком дыхании – с улыбкой.

20 июня генерал-майор Голубцов завершил очередное КШУ – командно-штабное учение, в котором принимали участие все командиры корпусов, начальники их штабов, комиссары, начальники служб и управлений. Он не любил штабные игры и расшифровывал аббревиатуру КШУ – «Как бы Шуру Ущипнуть». Последнее слово он произносил только при Анне Герасимовне, объясняя ей всю бесполезность этих КШУ в условиях Белостокской дуги. Для своих же «нукеров» слово «Ущипнуть» заменялась на более грубое и точное…

О, как она надоела, эта штабная возня на картах, да и на рекогносцировках тоже. Войска надо реально натаскивать, учить, тренировать, закалять… Однако их с Рубцовым «хитрый план» имитировать действия корпусов выбранными полками был напрочь зарублен командующим округом. «Не суетитесь под клиентом! Когда будет можно – проведем и в корпусном масштабе». А пока – на картах и в предпольях.

Нынешнее КШУ было особенным, оно шло под личным наблюдением первого заместителя командующего войсками ЗОВО генерал-лейтенанта Ивана Васильевича Болдина. Мало того, в Белосток прилетел и сам генерал армии Павлов. На несколько часов его упредил командующий авиацией ЗОВО генерал-майор Иван Копец. Сев за руль поданой машины, он сразу же направился на полевой КП, где вовсю кипела штабная работа. Под сенью больших елей стояли раскладные столы с телефонными аппаратами, от них убегали в кусты провода, свежевырытые щели распространяли аромат влажной лесной земли. Четыре палатки стояли в ряд. Красноармейцы охранного батальона еще что-то копали, прибивали, натягивали… Связисты то и дело приносили Голубцову донесения из вовлеченных в учения штабов корпусов. Все шло своим чередом по плану КШУ – размеренно и четко, пока не прилетел Копец, тридцатитрехлетний красавец-генерал с голубыми петлицами и кантами. Он привез последние данные авиаразведки, но не спешил поделиться ими. Копец намеревался сделать это в присутствии командующего округом, который уже находился в воздухе на подлете к Белостоку. Разумеется, его надо было встречать прямо на летном поле, и Копец предложил Голубцову ехать вместе. Голубцов сел к нему в машину. За ними двинулась его «эмка», предназначенная для командующего округом, и три мотоцикла во главе с броневиком – охрана. Машину вел сам Копец. Голубцову импонировал этот бравый энергичный летчик, который в свои немногие года сумел достичь столь высокой должности. Конечно, война в Испании многих вознесла на армейский олимп, но восхождение по карьерной лестнице у Ивана Копца было неправдоподобно стремительным – за три с половиной года он перемахнул шесть служебных ступеней! – от командира звена до командующего ВВС округа, от трех подначальных ему самолетов до двух с лишним тысяч крылатых машин! Одно слово – истребитель. Конечно, у столь головокружительной карьеры была еще одна скрытая пружина – НКВД прочесало кадры ВВС густым стальным гребнем, очищая от «крамолы и предательства» генералитет рабоче-крестьянской авиации; в 1937–1938 годах уничтожили тысячи опытных командиров-авиаторов, лейтенантам приходилось возглавлять полки; кадровики не знали, кем заполнять внезапно освобождающиеся вакансии. А тут Финская война, в которой молодой комбриг опять отличился, получил второй орден Ленина и звездочки комдива. Его вызвали в наркомат обороны. Начальник военно-воздушных сил РККА дважды герой генерал-лейтенант Яков Смушкевич огорошил его сообщением:

– Мы хотим назначить вас заместителем командующего ВВС Западного округа. Справитесь?

Копец не умел отвечать «нет» на подобные вопросы, ибо никогда не сомневался в прописной истине – «нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять!». Он рьяно взялся за новое дело. Заметили. Оценили. А тут и место командующего ВВС освободилось. В Минск прилетел главком ВВС генерал-лейтенант Смушкевич.

Он хорошо знал Копца по Испании и не сомневался, что именно этот отважный пилот с характером прирожденного истребителя лучше всех возглавит всю обширную и разнородную авиацию Западного округа, наведет в ней порядок. И благословил! И Копец шагнул еще на одну ступень. И с новым задором продолжил свою поднебесно-наземную деятельность.

Но восьмого июня Смушкевич был арестован органами НКВД по обвинению в военном заговоре против вождя. Нависла тень и над Копцом, как и над всеми выдвиженцами опального авиатора. И, наверное, неспроста произнес Иван это роковое слово – «застрелюсь». Это он пообещал замнаркому обороны генералу Мерецкову, который публично распекал молодого генерала на минском аэродроме. Голубцову эта история была хорошо известна в различных пересказах.

Мерецков и вся его московская свита стояли на КДП (командно-диспетчерском пункте) военного аэродрома Лошица, где проходили авиационные учения. Вдруг в минском небе появился большой самолет с черными тевтонскими крестами на крыльях. Он зашел на посадку и приземлился прямо на глазах у изумленных начальников.

– Как это понимать? – обратился Мерецков к Копцу.

– Это рейсовый немецкий самолет «люфтганзы», доставил из Берлина пассажиров. Нам разрешено принимать гражданские воздушные суда из Германии.

Мерецков взорвался. Спокойный тон, с каким Копец прокомментировал этот зловещий факт, был последней искрой в весьма накаленной уже атмосфере. Замнаркома только что отчитывал молодого генерала за всевозможные упущения по службу и вот на тебе – «люфтганза», считай «люфтваффе»! явление колдуна на деревенской свадьбе!

– Что у вас тут творится?! Это же разведчик прилетел! Если завтра начнется война и авиация округа не сумеет выйти из-под удара, что будете делать?

Генерал-майор авиации Иван Копец спокойно ответил:

– Буду стреляться!

Голубцов не сомневался, что это был всего-навсего дерзкий блеф. Не более того. Не более…

Копец уверенно вел «эмку», но, как и большинство летчиков за «баранкой», гнал машину на «взлетной скорости», лихачил, зато успел к самой посадке минского самолета. Оба встретили Павлова у трапа. Доложились. Командующий угрюмо молчал. Сел в поданную машину, никого к себе не пригласил, так и приехали на КП порознь. И только под брезентовым навесом над столом с расстеленной картой мрачно спросил у Копца:

– Что показали результаты вашей воздушной разведки?

Но прежде чем задать этот вопрос, он пожал руки собравшимся на «совет в Филях» двум большим начальникам – начальнику погранвойск НКВД СССР генерал-лейтенанту Соколову и начальнику погранвойск НКВД БССР генерал-лейтенанту Богданову. Подал он ладонь и начальнику областного НКГБ майору госбезопасности Бельченко, стоявшему рядом со своими столичными коллегами. Впрочем, Богданов был вовсе не столичным гостем, свой, местный, его управление тоже находилось в Белостоке, и он знал об обстановке на границе и за кордоном намного больше, чем кто-либо.

Все примолкли. Все хотели услышать самые последние сведения, которые привез Копец.

– Товарищ командующий, товарищи генералы, товарищи офицеры… Воздушная разведка, проведенная сегодня мною лично, показала большие скопления войск вероятного противника в двух районах: на юго-западном фасе Белостокского выступа в районе Остроленка – Остров-Мазовецкий и на северо-западном фасе в районе Лик и Сувалок. По моей оценке, в обоих районах сосредоточены несколько десятков дивизий с приданным им тяжелым вооружением и танками.

– А вы часом не сгущаете краски? – перебил его Павлов.

– Докладываю то, что видел своими глазами.

В разговор вступил начальник погранвойск СССР генерал-лейтенант Соколов:

– Я думаю, что товарищ Копец не только не сгущает краски, но даже и не докрашивает, если можно так сказать. Наши агенты закордонной разведки сообщают очень тревожные сведения о каждодневной переброске немецких войск к нашим границам всеми видами наземного и воздушного транспорта.

Павлов уловил общий настрой и не стал, как обычно, смягчать обстановку, обвинять в паникерстве. Здесь вблизи границы ситуация и в самом деле ощущалась более острой, чем воспринималась в Минске. Командующий округом, впрочем, теперь уже вторые сутки, он пребывал в ранге командующего фронтом, тяжело вздохнул:

– Товарищи, будем предельно бдительны, будем готовы к любым неожиданностям… Но не будем забывать и о том, что нас могут спровоцировать. Гитлеровцы мастера провокаций. Вспомните, как они разыграли нападение якобы поляков на свою радиостанцию. И если что-нибудь подобное случится, прошу не забывать, что требования нашего наркома и все еще остаются в силе: границу не переходить и не перелетать, огня в сторону границы не вести…

Иван Копец болезненно сморщился, но не от слов Павлова. Верный человек из окружения командующего округа только что шепнул ему по дружески, что Смушкевич дает «нехорошие показания». Это надо было понимать, что бывший шеф называет имена приближенных к нему командиров. Несмотря на свою удаленность от московских подковерных игр, Копец все же понимал, чем могут обернуться для него «нехорошие показания» Смушкевича. И не только для него одного. Но если начнется война, может быть всем станет не до кадровых чисток…

Если начнется война… Да, генерал Копец лучше других знал тяжелейшее положение в подчиненных ему частях. И он был согласен, чтобы война началась бы попозже, пусть даже эта отсрочка стоит ему жизни – лишь бы успеть привести в порядок авиацию округа.

Он не был трусом. Напротив, летчик Копец был очень смелым человеком. Еще в Испании осенью 1936 года он первым из добровольцев летал на боевые задания на Ньюпоре-52, тихоходном биплане, едва выжимавшим двести пятьдесят километров в час. Будучи уже командующим ВВС 8-й армии, Копец лично участвовал в воздушных боях во время финской кампании. Он не боялся войны, не боялся поединков, грозовых фронтов, низкой облачности. Он с ужасом думал о тех пытках, которым подвергался сейчас его шеф – генерал Смушкевич…

Павлов, сделав всем отеческое внушение, улетел в Минск. Проводив командующего округом, Голубцов вернулся в лесной штаб, испытывая дикий голод – весь день без крошки хлеба. Вызвал старшину Бараша.

– Кормилец, что у тебя на ужин?

– Могу предложить полный обед: на первое гороховый суп, на второе гречка с тушенкой, на третье компот…

– Куда столько?! Мне худеть надо! Вон, какое брюхо раскормил!

– Это не брюхо, товарищ командующий…

– А что это, по-твоему?

– Это курган славы…

– Хочешь сказать, под которым спит павший боец? Знаем мы ваши шуточки… Неси кашу!

– Творожок имеется, товарищ командующий.

– И творожок давай.

– Лана бурашек вам напекла.

– Ну, вы даете, супруги без подпруги! С вами не пропадешь! Шакербуру да в полевых условиях…

– Бурашки-то, правда, вчерашние. В городе пекли.

– Все равно неси, и чаю покрепче. Надеюсь, ормуды дома остались?

– Никак нет, с собой взяли.

Это единственное, что развеселило Голубцова за весь день.

– Родина вас не забудет, товарищ Бараш! Ладно. В кружке неси.

– Есть!

К вечеру все вернулись в Белосток, в штабной дворец.

Генерал-лейтенант Болдин подвел итоги учения в актовом зале и тут же отбыл в Минск, а Голубцов отпустил всех участников КШУ с миром, предложив командирам корпусов пройти к нему в кабинет.

Ахлюстин, Никитин, Гарнов, Хацкилевич, Рубцов расселись вокруг стола, подошел и начальник штаба Ляпин. Командарм обвел всех невеселым взглядом, будто перекличку втихую провел.

– Нас здесь семеро. Семеро смелых… Послушайте, други мои, никто не может точно сказать, когда будет война. Она может быть и завтра, и через месяц, и через год. Но я приказываю: завтра, то есть почти сегодня, 21 июня штабам всех корпусов занять свои командные пункты к шести часам утра.

Объявляю порядок боевого заместительства. В случае моего выхода из строя армию возглавляет начальник штаба всем хорошо известный товарищ Ляпин. В случае гибели Ляпина командармом становится генерал-майор Рубцов. Затем генерал-майор Хацкилевич. За ним идут Ахлюстин и Никитин… По глазам вижу – вопросов нет, и вы все меня прекрасно поняли. А посему на посошок, или как там у вас, Иван Семенович, в кавалерии говорят – стремянную. И по боевым постам – с Богом…

Он сам наполнил рюмки своим любимым «Ахтамаром», который предназначался только для личного употребления. Но пробил час!

– Закусывать не будем. А то скажут, пьянку организовал. Ну, за все хорошее. За нас с вами, и за хрен с ними!

Выпили стоя, залпом и стали расходится, подходя на прощание к Голубцову пожать руку. А Никитина и Гарнова он даже приобнял. Даром что не сказал: «Может, в последний раз видимся…» Не сказал. Но виделись, и в самом деле, в последний раз.

Проводив всех, Голубцов долго смотрел в окно на засыпающий город, а потом достал из сейфа карманный псалтирь. Время от времени он открывал Псалтирь, как шифровальщики открывают разборную книгу, чтобы прочитать закрытое послание. Он полагал, что эта священная книга обладает свойством предсказывать будущее. В этот вечер генерал открыл сорок первый псалом в надежде понять, чем обернется для него текущий – сорок первый – год.

«Изливаю душу мою, потому что я ходил в многолюдстве, вступаю с ними в Дом Божией со гласом радости и славословия празднующего сонма…»

Это точно, многолюдство окружало его со всех сторон, и он тоже славословил вместе с «празднующим сонмом»…

«Что унываешь ты, душа моя, что смущения?

Уповай на Бога…

Унывает во мне душа моя, посему я вспоминаю о тебе с земли Иорданской.

Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих, все воды Твои и волны твои прошли надо мною…

Как бы поражая кости мои, ругаются надо мной враги мои…»

– Унывает во мне душа моя, – повторил он шепотом, – посему я вспоминаю о тебе с земли Полонской… Бездна бездну призывает.

Господи, помилуй!

Голубцов вошел в комнату отдыха и прилег на диван. Бутон довольно почмокал из-под столика в знак одобрения.

Да, устал… Надо передохнуть.

Но тут сильный порыв ударил в приоткрытое окно. Генерал встал, прикрыл окно и остался возле него…

Ветер шумел всю неделю. Белосток, раскаленный ранней жарой, менял свою атмосферу, как змея шкуру… И вот теперь все завершилось грозой – скорой и яростной, как короткое замыкание.

Облака стлались низко и плыли быстро, как дым большого пожарища. Они неслись под трубный грохот пока еще отдаленного грома. Света стало так мало, что потемнели белые стволы парковых берез.

И вдруг иссиня огненный меч молнии рассек плавленный воздух городского зноя. И тут же теплый почти невесомый дождь слегка остудил раскаленную черепицу крыш. Это была прелюдия.

После недолгого затишья сине-фиолетовое небо треснуло, и ломаная трещина полыхнула белым огнем. Двух-трех-пятивспышечные молнии порождали перекатный нестихающий гром. Он накатывал на город, грозя завалить его грохочущими гранитными глыбами, похоронить под ними, словно Везувий Помпею. С треском и плеском ударил по карнизам, балконам, крышам почти отвесный ливень. Наконец-то… На душе полегчало.

Голубцов стоял у окна и повторял опасное потайное слово, которое могло прийти ему из Москвы: «Гроза… Гроза…»

Это был бы сигнал к немедленному действию, к подъему всех войск армии по боевой тревоге, к выводу на позиции…

Дождь – это взбесившиеся водяные часы: мгновения отбиваются каплями, минуты – струями, часы – потоками. Молнии уже не ветвились, а полыхали сплошным пламенем, озаряя сразу пол-неба, выжигая черную прорись окаема до последней еловой макушки, до последней ветки дальнего леса. Это была расплата за безмятежность знойного летнего дня.

Тяжелый от дождя ветер обрушился на кроны парка почти сплошным водяным шквалом. Потом сыпанул вдруг белый горох града. Небесная шрапнель ударила по притихшему городу из сотен невидимых жерл, и Белосток превратился в белый сток пляшущих ледяных шариков. Любисток…

Как человек втягивает голову в плечи, так и дома, казалось, втягивали в себя крыши, мансарды, чердаки, по которым отчаянно лупил град, этот скорый гнев небес.

Молнии нагло врывались сквозь занавешенные окна, сквозь веки зажмуренных глаз, в тайны снов…

«Гроза… Гроза…»

Сигнал, которого так опасался Голубцов, сигнал «Гроза» пришел в ноль часов сорок минут 22 июня.

А на границе… А на границе через пеший переход в Граево пока что гнали стадо гусей. Их, как и многие другие виды «живых продуктов», поставляли в Германию из СССР согласно «Договору о дружбе и границе…» Гусей, доставленных на пропускной пункт грузовиками, выгружали, и дальше гусиное стадо перегонялось своим ходом на германскую территорию. Там птиц пересчитывали поголовно, затем загоняли в крытые немецкие грузовики, и мощные «маны», рыча моторами, увозили птицу на ближайшие мясокомбинаты. А пока, подгоняемые криками с советской стороны «тега-тега», и криками с немецкой – «лос! лос!», гуси, распахивая крылья, вперевалку пересекали незримую пограничную линию.

– Тега, тега!

– Лос, лос!

Когда-то гуси спасли Рим. Но спасти Берлин им не удалось.

В час ночи 22 июня дневальный по конюшне 1-го сабельного эскадрона 144-го кавполка красноармеец Сергей Евсеенко переписывал себе в блокнот слова физика Луи де Бройля:

«Волна вероятности (или волна амплитуды вероятности), определяющая плотность вероятности обнаружения объекта в заданной точке конфигурационного пространства». И тут же давал свои пояснения (для Агнеши): «Волна вероятности это то, что определяет в неком ограниченном пространстве вероятность, с какой мы можем определить в этом пространстве объект. Например, любимая девушка в парке культуры и отдыха возникает на волне вероятности – придет или не придет»…

Поздним вечером 21 июня начальник штаба армии генерал-майор Ляпин затребовал у метеослужбы прогноз погоды на воскресенье. Начальник метеослужбы принес синоптическую карту, но она выглядела необычайно бледной: территории Германии и Польши сливались в одно белое пятно.

– Товарищ генерал, прогноз не полный, так германские метеостанции прекратили сегодня передавать сведения о погоде.

– С какой такой радости? Всегда передавали…

– Не могу знать… В эфире сплошная свистопляска, а нужной информации нет. Весь день у них на всех диапазонах бешеная морзянка. А сейчас все стихло. Играют военные марши.

– Ну ладно… Так что у нас завтра с погодой?

– Погода хорошая будет, товарищ генерал. Такая же, как сегодня. После обеда ожидается небольшое усиление ветра. Дождя не будет. Ночью возможна гроза. Так что на рыбалку вполне можно будет ехать.

Все знали, что Ляпин заядлый рыбак и щедро делится со штабными своим уловом.

Ляпин пришел домой и стал собирать рюкзак на рыбалку. Нарев славился своими язями и жерехом. Но тут позвонил сосед – полковник Марк Лубоцкий, главный армейский интендант, и пригласил на ужин.

– Вот и хорошо! – обрадовалась жена. – А я всё думала, что тебе приготовить…

Петр Иванович быстро собрался, принял душ, переоделся в цивильный драповый костюм и отправился к соседям вместе с боевой подругой. За прекрасно накрытым столом по всем канонам интендантского достатка – с черной икрой и белой, а также красной рыбкой, балыком и бастурмой – сидели и Голубцов с Анной Герасимовной. Ляпин с трудом изобразил приятное удивление при виде командарма. Отношения между ними так и не сложились. Голубцов недолюбливал Ляпина, за глаза называл его «мордвином» (Ляпин и в самом деле был родом из Мордовии) и никогда не забывал, что Ляпин по старой табели о рангах всего лишь старший унтер-офицер. И Ляпин с облегчением вздохнул, когда после телефонного звонка Голубцов ушел в штаб для разговора с Павловым. Прошло полчаса, а командарм все не возвращался. За это время успели по две чарки принять и закусить изысканными деликатесами…

– Господи, – вздыхала Анна Герасимовна, – и днем и ночью только одно – служба, служба, служба…

Через сорок минут телефон зазвонил еще раз, теперь в штаб вызывали и Ляпина.

– Что-то случилось? – испуганно спросила жена.

– Да опять какое-нибудь начальство едет. Рыбалку мне завтра сорвут…

Ляпин успел забежать домой, переодеться в полевую форму. Взял на всякий случай и «тревожный чемоданчик». В штабе, несмотря на глухую заполночь, было людно, генералы и старшие командиры сновали между кабинетами, переговаривались, курили, и, судя по настороженным взглядам, все чего-то ждали… Начальник оперативного отдела подполковник Маркушевич полушепотом сообщил Ляпину, что по телеграфу идет какая-то особо важная шифрованная телеграмма.

– Все командиры корпусов и дивизий находятся сейчас в своих штабах у телефонов и ждут указаний командарма. Связи нет только со 113-й дивизией.

Голубцов тоже нервничал. Маркушевич только что доложил ему, что прямая телеграфная связь с Минском прервана.

– Почему прервана?

– Выясняем.

– Шифровку приняли?

– Только наполовину.

– Н-да… Хреново работаете, товарищ Маркушевич! – рассердился командарм. – Такой документ идет, а вы связь не можете наладить. Попробуйте через Гродно с Минском связаться!

– Уже пробовали. И на Бельск связь не работает.

– Н-да… Неспроста все это… Неспроста…

Голубцов снял трубку аппарата ВЧ, доложил Павлову о ситуации со связью.

– Вскрывайте красные пакеты, к чертовой матери, – рубанул тот, – и действуйте, как там указано!

Голубцов положил трубку и невесело усмехнулся.

– Чего там вскрывать?! Вскрывать-то нам нечего…

Документы штаба армии, подлежавшие запечатыванию в «красный пакет», лежали в сейфе оперативного отдела неутвержденными командующим округом, а потому и неопечатанными. В корпусах и дивизиях в «красных пакетах» хранились документы лишь для подъема по тревоге и по материальному обеспечению частей. Боевые приказы для всех соединений были показаны на картах-схемах, выданных командирам дивизий в штабе армии месяц тому назад. Связь с командирами корпусов еще работала, и Голубцов передал всем кодовое слово «Буря». Не было связи только со 113-й дивизией, в нее послали связного мотоциклиста.

Телефонный звонок взрезал стылую тишину кабинета. Голубцов схватил трубку – неужели 113-я?!

– Голубцов на проводе!

– Товарищ командующий, начальник погранотряда звонит. Переключить? – спросил дежурный телефонист.

– Спрашиваешь,…лядь! Немедленно свяжи!

Голубцов без труда узнал характерный голос Бельченко, тот был так взволнован, что забыл поздороваться:

– Только что получил доклад он начальника комендатуры Шепетовского погранотряда. Против его участка в шестистах метрах от линии границы в кустах и посевах ржи скапливается пехота! Немцы подтягивают артиллерию и танки. С других участков тоже сообщают, что на сопредельной стороне слышны шумы моторов, лай собак… Похоже, что сегодня в ночь начнут! Что вы собираетесь делать?

– Мы собираемся дать отпор. Спасибо за информацию!

Из комнаты отдыха, блаженно потягиваясь, выбрался Бутон.

– Ну что, брат Бутоша, – обрадовался ему Голубцов. – Тут война вот-вот начнется, а ты, как всегда, такой нечесаный.

Он позвонил жене.

– Анечка, ты вернулась? Похоже, я сегодня не приду… Мы тут с Бутоном ночевать вместе будем…

Голубцов посмотрел на Ляпина, и понял, что у него сейчас точно такое же уныло-угрюмое лицо, и даже улыбнулся.

– Ну что, Иван Петрович, пора на «дачу» сматываться…

«Дачей» он называл запасной КП армии, сооруженный в восемнадцати километрах от Белостока.

– Может, подождем еще немного? Как-то не верится, что немцы войну начнут…

– Чего ж им сейчас ее не начинать? Лучшего момента у них не будет. Мы строимся, новые корпуса формируем, УРы свои долбаные, никак построить не можем… А они вон с Британией снюхались, и Черчилль Гитлеру зеленый свет зажег: действуйте, ребята, мы вас не тронем, пока вы будете большевиков бить…

Дубровский нервно поморщился:

– Вы, Константин Дмитриевич, как-то политику нашей партии переиначиваете. Партия одно говорит, а вы – другое… Нельзя нам с вами колебаться.

– Дмитрий Григорьевич, всю жизнь колебался только с генеральной линией партии… Завтра вся партия скажет то же, что сегодня сказал я.

– Не слишком ли это самонадеянно?

– Самонадеянно. А на кого нам еще надеяться, как не на самих себя? Мы с вами, Дмитрий Григорьевич, тут на самом переднем крае. Из всех партийцев ближе всех к центру событий.

Голубцов посмотрел на часы, врезанные в броню, подарок Хацкилевича.

– Уж полночь близится, а Германа все нет…

Близилась не полночь, она давно миновала. Близился рассвет… И Герман, наконец, появился.

…Громыхнуло где-то за улицей Циолковского, в районе Барановического шоссе и восточных пригородных станций. Ахнуло так, что в штабе затряслись полы и зазвенили стекла. А через несколько минут над дворцом Браницкого появилась девятка двухмоторных бомбардировщиков с черными тевтонскими крестами на крыльях. Отбомбившись, они возвращались на запад.

И тут же напротив дворца, напротив штаба рванула 1000-килограммовая бомба. Она упала в скверике перед парадным входом и стекла всех фасадных окон мгновенно вдавились внутрь здания. Геракл с дубиной, добивавший гидру, покосился и чуть не рухнул наземь…

– Вниз, вниз, вниз! Товарищи, все вниз! – заторопил Голубцов штабистов, и те без лишних приглашений поспешили к подвальной лестнице. Под дворцом были надежные сводчатые подвалы, в них когда-то хранились винные бочки, теперь же стоял кисловатый запах от давным-давно выпитого вина, запах сырости и гнилых досок.

К пяти утра первая волна бомбардировщиков схлынула, и Голубцов снова поднялся в кабинет.

– Почему молчат наши зенитчики?! – требовал он ответа от генерала Барсукова, начальника артиллерии. – У вас целый дивизион дармоедов, где они?

– Товарищ командующий, дивизион в городе. По великому счастью, мы не уехали вчера на полигон под Борисовым…

Да, это было счастье. Единственный зенитный дивизион из 13-й бригады ПВО, предназначенной для прикрытия Белостока с воздуха, задержался в городе, не уехал со всей бригадой в Крупки. Но и он не стрелял…

– Почему вы не стреляли? – Голубцов с трудом удержался, чтобы не схватить за грудки майора-зенитчика и не затрясти его.

– У меня строгий приказ командующего ПВО округа – по немецким самолетам не стрелять ни при каких условиях!

– А у них строгий приказ разнести тебя, меня и весь город вдребезги! И что будем ждать разрешения?

– Придется, подождать… У меня свое начальство…

Тут Голубцов разъярился окончательно:

– Я тебе покажу «подождать»! Я тебе покажу «свое начальство»! Я – твой начальник, ты понимаешь это?! Я, а не тот, что в Минске… Я командарм или по-твоему, дерьмо на палочке?! Я тебе приказываю немедленно открыть огонь по немецким самолетам, как только они появятся!

– Ну, не могу я, товарищ командующий!

– Иди сюда! Посмотри, что ты наделал!

Голубцов подвел майора к выбитому окну. Хорошо было видно, как в военном городке горели казармы батальона связи и роты охраны, цистерны автороты, общежитие командиров. Две бомбы попали в армейский склад имущества связи, уничтожив взрывом почти все катушки, полевые телефоны, коммутаторы, кабельное хозяйство. Поднимались дымы и в других местах.

– Это твоя работа! Точнее результат отсутствия твоей работы. И если ты не откроешь огонь по немецким самолетам, я тебя расстреляю здесь же, в моем кабинете… Нет, в приемной. Здесь ковры хорошие… И тогда я пойду сам на твой КП и приму командование дивизионом. Ты меня понял?

Майор угрюмо молчал.

– Вижу – не понял. Пошли в приемную.

Капитан Горохов с ужасом увидел, как командарм ведет на прицеле нагана майора-зенитчика.

– Василий, пол потом подотрешь… – кивнул он адъютанту.

До майора, наконец, дошло, что это не шутка, что это его кровь будет вытирать с пола бравый капитан. И он взмолился:

– Товарищ командующий, я прикажу открыть огонь.

– Что же ты,…лять, гад ползучий, мне столько нервов истрепал?! Марш на КП!!

Майор исчез. А в шесть утра на Белосток надвинулась новая волна немецких самолетов. Зенитки ударили дружно. Одна из батарей стояла прямо во дворцовом парке. Несколько уцелевших краснозвездных истребителей поднялись с белостокского аэродрома. Голубцов стоял у окна и смотрел, как к немецким бомбовозам тянутся огненные трассы зениток. Один из них задымил, и отвалил в сторону.

– Молодец, майор… Дело знает. Хоть и гнида порядочная…

Голубцов себя не обманывал, он сразу понял – это не провокация, это – война! Он сразу понял, что ни Белосток, ни белостокский выступ удержать не удастся. Ни единым мускулом лица не выдал он «паникерские» мысли, но себе-то отдавал безотрадный отчет: ни один укрепрайон не готов к бою, а без опоры на УРы оборону не удержать. Кто-кто, а он знал это доподлинно.

Подозвал адъютанта.

– Василий, беги ко мне на квартиру! Скажешь Анне Герасимовне, чтобы немедленно уезжала из Белостока. Скажи это и всем остальным женщинам, чтобы без лишних сборов брали детей и вон из города. Только самое необходимое! Организуй транспорт от моего имени. Оповести как можно быстрее все семьи начсостава. И возвращайся!

– Есть!

Полковник Смоляков догнал Горохова на выходе, сунул в руку записку.

– Моей передай!

Так же, как и Голубцов, он мгновенно оценил ситуацию, и успел набросать несколько строк: «Нина! Надо сегодня тебе выехать в Москву. Ожидать нечего. Возьми документы, свои и мои, пару чемоданов с необходимым и выезжай. Если не удастся устроиться, то поезжай в Елец, улица Орджоникидзе дом № 10А к матери. Обо мне не беспокойся. Я буду цел и невредим. Посылаю тебе 800 рублей. Возьми сберкнижку, после переведешь их.

Целую. Александр. Ключи отдай тов. Горохову, который устроит тебя в эшелон. Пока. Привет!»

Ни в какой эшелон капитан Горохов устроить ее уже не смог… С большим трудом он собрал жен штабистов. Многие прибежали на железнодорожную станцию, но разбомбленный вокзал дымился, и никакие поезда от его перронов уже не отходили. Стоял только бронепоезд, ощетинившийся стволами зенитных пушек.

С автомашинами тоже было напряжно. Как ни втолковывал Горохов незнакомым пехотным командирам, что он действует от имени командующего армией, никто так и не внял его гневным тирадам – все уцелевшие машины увозили бойцов в позиционные районы, все были загружены ящиками, бочками, туго набитыми мешками… Лишь один капитан-автомобилист вошел в положение.

– Бери вон тот грузовик и дуй отсюда побыстрее!

Кузов ЗИСовской трехтонки совершенно не был приспособлен для перевозки людей. Но женщины заполнили его до отказа, стояли, держась за кабину, борта, друг за дружку. В середину собрали детей и поехали.

Тем временем генерал Ляпин опробовал все городские и междугородные телефоны: связи не было. Он с остервенением швырял одну омертвевшую трубку за другой. Все попытки связаться с корпусами оказались безуспешными. На вызовы армейской радиостанции штабы корпусов и дивизий не отвечали.

Голубцов зашел в кабинет начальника штаба.

– 113-я не отвечает?

– Молчит Алавердов.

Полки 113-й дивизии вели в это время беспорядочный неравный бой. На них насели сразу два армейских корпуса, пытаясь прорваться к Белостоку. Но никто в штабе об этом не подозревал.

– Поехали на запасной КП. Может, там со связью будет получше?

Штабисты, не дожидаясь очередного налета, быстро сносили свои сейфы, чемоданы и тубы с картами в автобусы, давно уже стоявшие во дворе. Жалко было покидать столь удобные аппартаменты и, покидать, похоже, навсегда…

Штабная колонна под охраной трех броневиков и грузовиков с пехотой быстро проехала восемнадцать километров на запад – в лесной командный пункт. То, что увидел там Голубцов, сильно его расстроило, и он обрушился на Ляпина:

– Иван Петрович, это не КП армии, это пионерский лагерь! Опять показуха прет из всех щелей. Смотри – траншеи перекрыты лишь для маскировки, разборные домики, они удобные, конечно, но разлетятся после одной лишь бомбы, которая сюда упадет…

– Товарищ командующий, этот КП строили для проведения КШУ. А основной у нас в Валилах.

– КШУ, КШУ – Как Шурку Ущипнуть. Вот и ущипнули… Что там со связью?

– Пока что только по гражданским проводам…

– Значит, связи никакой нет и в скором времени не предвидится… Так и запишем. Какого хрена мы сюда приехали? Шашлыки жарить?

Ляпин пропустил мимо ушей и «пионерский лагерь», и «шашлыки»; с деланой невозмутимостью уточнил:

– Для починки полевых линий связи, как мне сейчас доложили, имущества нет, его уничтожила немецкая авиация в Белостоке. Сохранились лишь две радиостанции, которые начальник связи полковник Хватов в два часа ночи случайно вывел из городка в этот лесок.

– Нда… Полковник наш рожден был хватом… И что ты мне можешь предложить?

– Делегаты связи – на машинах и броневиках.

– Ну, да, как во времена Александра Македонского – с гонцами и скороходами… У нас же есть самолеты для связи?!

– Самолеты связи на окружном сборе в Ломже. Они были уничтожены немецкой авиацией в первый же налет.

– Умеешь ты, Иван Петрович, порадовать… Умеешь. Может, радиостанции заработают?

– Хватов там как раз с ними колдует.

– А еще у нас почтовая голубиная связь есть. Давай голубков рассылать по корпусам.

– Хорошая идея, товарищ командующий! – не понял иронии Ляпин. – Делегаты связи берут с собой по голубю и отсылают донесения. Не нужно ждать, когда приедут обратно.

– А где у нас эта станция?

– Да здесь же на ЗКП.

Голубцову очень хотелось увидеть Галину, но надо было подумать прежде всего об Анне Герасимовне. Где она там, бедная? Как она добирается? Успел ли Горохов все сделать?

Грузовик с семьями капитан Горохов проводил на генеральской «легковушке» до выезда на волковысское шоссе. За грузовиком бежала черная лохматая собака. Капитан присмотрелся – Бутон! Увы, ему не нашлось места в переполненном грузовике, и он бежал вслед за хозяйкой. Горохов притормозил и позвал собаку. Бутон оглянулся и на полном издыхании подбежал к своему старому знакомцу. Капитан открыл ему дверцу:

– Бутоша, друг дорогой! Забыли тебя, бросили?

Бутон свесил голову.

– Да, не горюй… Сам видишь, что творится. Прыгай! К хозяину отвезу.

На пятом километре от города, когда Горохов въехал в сосновый лес, раздался выстрел, и пуля пробила стекло задней дверцы. Капитан инстинктивно пригнулся и прибавил газу. В утренней мгле могли затаиться и другие стрелки. Диверсанты? Десантники? Гадать было бессмысленно, главное преодолеть побыстрее опасный участок. Но повезло, больше не стреляли. Бутон на звон разбитого пулей стекла и ухом не повел.

– Молодец! – похвалил его адъютант. – Настоящий боец. Даром, что беззубый.

Голубцов остался доволен докладом Горохова, а когда из машины еще выскочил и Бутон, и вовсе развеселился. Хоть какой-то проблеск в этом кошмаре! Подхватил пса, обнял и велел старшине Барашу поставить пса на котловое довольствие.

В конце субботнего дня командир 86-й стрелковой Краснознаменной дивизии имени Президиума Верховного Совета Татарской АССР полковник Зашибалов закончил проверку строительных работ на полковом участке. День был жаркий, суматошный, Зашибалов поторапливал бойцов:

– Не халтурьте, ребята! Сами же для себя делаете. Вам же здесь укрываться. Вам отсюда стрелять. А кому-то и жизнь тут придется положить, – наставлял он землекопов, бетонщиков, каменщиков в просоленных от пота гимнастерках. – Все очень скоро может понадобиться. Перекуры потом устроим…

В его голосе было столько тревоги и души, что бойцы пошевеливались без лишних понуканий. Пахло сырой землей, незастывшим раствором, сосновыми досками…

Под вечер на обратном пути домой в Цехановец Михаил Арсентьевич завернул в деревню Мяново к коменданту пограничного участка Шестакову. Хмурый капитан с зелеными петлицами сам был зелен лицом от хронического недосыпа. Он искренне обрадовался гостю.

– Товарищ полковник, хорошо, что вы заехали. На душе легче стало!

– А чего там у тебя на душе?

– На душе то же, что и на границе: тучи ходят хмуро. Докладываю официально: в ночь с 20 на 21 июня 1941 года западнее станции Малкина-Гурна сосредоточилось до одного пехотного корпуса, а в районе Острув-Мозовецки – до двух пехотных дивизий с танками. Наблюдением установлено: в трех-пяти километрах от госграницы немцы располагают артиллерию. Самолеты то и дело вдоль границы летают, смотрят, что у нас деется…

– Главное не дрейфить, капитан. Мы тут рядом, на подхвате.

– На вас вся и надежда!

Вернувшись в штаб, Зашибалов по кодовой переговорной таблице доложил командиру корпуса генерал-майору Гарнову о ходе строительных работ, а главное о разговоре с комендантом погранучастка Шестаковым.

– Вы меня, Михаил Арсентьевич, ничем не удивили. – ответил Гарнов. – У вас всё, как и везде, как у всех. Немцы везде кучкуются. Но не будем терять голову.

– У меня в эту ночь запланировано учение с боевой тревогой для стрелковых полков и с выходом из района дислокации на участки обороны…

– Понимаю, к чему клонишь… Но пока преждевременно! Перенеси это учение на конец июня. Можешь поднять по боевой тревоге свой штаб, и штабы полков. Но войска не трогай. Запрещаю!

– Есть.

– И не обижайся на меня. Мне запрещают, и я запрещаю. Ты меня понял? Я бы и сам весь корпус поднял… В общем так: полки до особого указания не поднимать! Поднимай штабистов.

Зашибалов положил трубку и после этого выдохнул:

– Мать твою еры!.. Или как говорят местные раввины – «Браха на шхиту!»

Этими словами цехановцкие реббе благословляли резников на убой кошерного скота. Зашибалов квартировал у местного раввина и теперь кое-что смыслил в терминах иудаизма.

– Браха на шхиту! – повторил он и сломал указку, с которой проводил командирские занятия по тактике.

Через десять минут штаб дивизии был в сборе и все ждали, что скажет им комдив. Но Зашибалов молчал, прохаживаясь по кабинету. Потом пересказал то, что сообщил ему комендант участка, и снова замолчал. Миновала полночь и наступило воскресенье 22 июня. В начале второго часа ночи телефон стал настырно звонить: звонки следовали один за другим; Зашибалов отделывался лишь одним словом: «Есть!»

Это звонили командиры полков его дивизии и докладывали, что их штабы, а также штабы батальонов в полном сборе и ждут дальнейших распоряжений. Но распоряжений не было. Зашибалов и сам ждал хоть каких-то приказаний из штаба корпуса, но телефон уныло молчал. Тогда он поднял трубку и стал названивать командирам полков по очереди, отдавая один и тот же приказ:

– Немедленно отправьте кого-нибудь из офицеров штаба на машине в батальон, который работает на границе. Пусть поднимет его по боевой – да, я сказал по боевой тревоге! – и пусть занимают подготовленные позиции.

Комиссар дивизии Давыдов хотел что-то сказать, но махнул рукой.

– Все батальоны, которые находятся сейчас на госгранице, должны занять свои позиции. Не полки, Владимир Николаевич, – упредил он возражение комиссара, – а батальоны. Хотя бы батальоны. Они там рядом с противником стоят… Имеют право! Начальник штаба!

– Я за него, – поднялся с места полковник Молев, замкомдива по строевой.

– А где начальник штаба?

– Вы же его сами в Белосток отпустили. По личным делам.

– Немедленно разыскать его и вызвать сюда! А пока я попрошу вас, Андрей Григорьевич, связаться с пограничными комендатурами и заставами. Уточните, что у них происходит и как немцы себя ведут.

Молев столкнулся в дверях с начальником штаба полковником Киринским, который только что вернулся из Белостока.

– Вот и хорошо! – обрадовался Зашибалов. – Обзванивайте вместе. Быстрее будет.

Он еще раз окинул взглядом притихших за столом командиров: комиссар, начарт, интендант, особист, начмед, связист… Такие знакомые и почти родные в этот предгрозовой час лица. Он не сомневался: каждый исполнит то, что ему предназначено. Неужели сегодня начнется?

– Скорее всего, сегодня все и начнется, – объявил он собравшимся, чтобы нарушить зловещую тишину. – Поэтому мы должны принять все, что должны…

Он искал какие-то особые слова, но не находил их. Произносить казенные замыленные фразы о бдительности и готовности не хотел. Но тут все решилось само собой. Вбежал взволнованный начальник штаба. Лицо Киринского было бледным:

– Только что получил информацию от начальника Нурской пограничной заставы: немецкие войска подходят к реке Западный Буг и подвозят переправочные средства.

Зашибалов посмотрел на часы: было ровно два часа ночи. Теперь он твердо знал, что делать. Он открыл свой сейф и достал пакет особой секретности – «красный пакет». Вскрывать его он имел право только по специальному сигналу от командира корпуса или командующего армии. Но никакие спецсигналы не поступали.

– Товарищ комиссар, товарищ начальник третьего отдела, я вскрываю «красный пакет» в силу складывающейся обстановки. Прошу это зафиксировать в ваших документах.

Начальник особого отдела встал из-за стола и одернул гимнастерку:

– Я обязан вас предупредить, что за самовольное вскрытие этого пакета предусмотрена уголовная ответственность.

Зашибалов тут же парировал, покачивая пакет на ладони:

– За бездействие и неприятие мер тоже предусмотрена уголовная ответственность.

– Михаил Арсентьевич, – воззвал к нему комиссар дивизии. – Подумай, что ты делаешь! Под трибунал пойдешь, как пить дать, несмотря на Геройскую звезду.

Зашибалов знал, что комиссар наделен правом не просто его предупредить, но и арестовать именем партии. Особист бы его непременно поддержал, и тогда бы пришлось сдать им пистолет и партбилет. Они могли это сделать. Но не сделали. И пока они не передумали, Зашибалов решительно разорвал секретный пакет и извлек план действия по сигналу «Буря», сигналу, который так и не поступил.

– Объявляю сигнал «Буря»! Всем исполнять мои приказания!

И завертелось!

– Поднять стрелковые полки по тревоге и выступить форсированным маршем в районы обороны! Товарищ Бойков!

– Я! – Полковник Бойков, начальник артиллерии, не поднялся, а взметнулся по-лейтенантски.

– Вам немедленно выехать в Червонный бор, поднять артиллерийские полки по тревоге и вывести их к шести утра в район огневых позиций полковых и дивизионных групп. Возьмите весь нужный транспорт и как можно быстрее катите на позиции. В первую очередь тащите противотанковые орудия.

– Есть. Понял. Разрешите исполнять?

– Исполняйте.

Зашибалов отдавал приказания лавинообразно, одно за другим, как будто опасался, что комиссар с особистом передумают и скажут: «Отставить!»

– Начальнику штаба, немедленно вывести все средства связи на командные пункты полков и к приходу личного состава организовать связь для управления оборонительным боем!

– Есть!

– Разведывательному батальону дивизии в полном составе выступить из Домброва и сосредоточиться в четыре-тридцать в назначенном месте!

– Начальнику службы снабжения, свернуть лагерные участки полков, а все палатки и другое имущество использовать для батальонных, полковых и дивизионных медицинских пунктов. В последнюю очередь для оборудования штабов батальонов, полков и дивизии.

– Инструктору политотдела старшему политруку Гореликову взять грузовой автомобиль и с охраной отправить в Минск, в штаб округа партийные и мобилизационные документы!

– Есть!

В 2 часа 40 минут командиры стрелковых полков и начальник штаба дивизии доложили комдиву, что полки и штабы заняли отведенные им по плану «Буря» участки обороны. Зашибалов вытер холодный пот со лба и позвонил командиру корпуса.

– Товарищ генерал, вверенная мне дивизия заняла оборонительный район, согласно плану «Буря».

Гарнов только крякнул и бросил в трубку:

– Черт с тобой! Действуй дальше…

Если бы через час немцы не ринулись в наступление, если бы они перенесли это на понедельник или вторник, то в воскресенье полковник Зашибалов был бы арестован и отдан под трибунал за самовольное вскрытие «красного пакета». Но война началась через час, и бойцы 86-й стрелковой дивизии встретили врага на боевых позициях, а не в койках, как это случилось в Брестской крепости и других гарнизонах.

В 2 часа 50 минут полковник Зашибалов выехал на полевой командный и наблюдательный пункт в район Домброва. Через пятнадцать минут после его прибытия началась война. Он встретил ее, как и полагается полководцу – с биноклем и картой.

Через два с половиной часа на КП дивизии примчался запыхавший начарт полковник Бойков. Доложил, что оба артиллерийских полка дивизии – пушечный и гаубичный поддерживают пехоту огнем со своих боевых позиций.

– А где противотанковый дивизион?

– Выходит на огневые рубежи.

В 13 часов 22 июня, когда появилась проводная связь со штабом корпуса, Зашибалов доложил Гарнову:

– Приказал командиру 330-го стрелкового полка и командиру 284-го полка контратаковать противника во фланг.

– Результат есть?

– Есть. Пехотная дивизия разгромлена, и враг отброшен за пределы Государственной границы СССР.

Последнюю фразу он повторил медленно и торжественно, как диктор Левитан.

Итак, на участке 86-й стрелковой Краснознаменной дивизии имени Верховного Совета Татарской АССР наступление противника было не только приостановлено, но и отброшено за пределы госграницы СССР. Больше таких сообщений на Западном фронте ни от кого не поступало.

Только к тринадцати часам первого дня войны командующий 10-й армией генерал-майор Голубцов смог, наконец, более-менее понять, что творится вокруг. Все его дивизии, распределенные по периметру Выступа, вступили в бой, хотя и на неподготовленных позициях, но, судя по всему, дерутся храбро.

Неясно было, что с 113-й стрелковой дивизией. В назначенный район она не вышла, в результате чего железная дорога Варшава – Белосток и шоссе Косув – Вельск оставались неприкрытыми. Если Алавердов, командир дивизии, этого не сделал, значит, были очень серьезные причины. Алавердов умница, подпоручик старой армии, с отличием окончил Военную академию, не мог он дать маху.

Вот когда Голубцову припомнился тот паровоз, который преследовал его в ночных кошмарах. И первым под него легла 113-я дивизия – с кровью, хрустом костей, стоном и зубовным скрежетом…

Он позвонил в «свою», подчиненную ему 9-ю смешанную авиадивизию:

– Как там у вас?

– Горим! Горим на стоянках, на рулежках, на взлетке…

Прилетел командующий ВВС Западного фронта молодой генерал Копец – мрачнее тучи. Он сообщил то, что Голубцов знал и без него:

– Облетел сейчас приграничные аэродромы… Авиации у нас больше нет…

«Без авиации мы Белосток не удержим», – едва не вырвалось у Голубцова. Но он вовремя замолчал. В военное время Дубровский или Лось могли бы сразу уличить его в панических настроениях. Но для себя Константин Дмитриевич сделал однозначный вывод – без авиации и без УРов Выступ не удержим. И ладно бы без авиации. Так еще и без зенитного прикрытия остались. Все армии! И 3-я и 4-я тоже. И сейчас, и много позже задавал он себе этот сверлящий мозг вопрос. Это ж надо было так подгадать с ударом, что он пришелся в самый, какой можно было представить себе неподходящий день, час… Неужели сработал какой-то предатель, шепнул врагу: «Бей сейчас! У них даже ПВО никакой нет. У них еще танки на платформах не разгружены, у них еще в формированиях полный кавардак?… Бейте сейчас. Лучшего дня не будет!»? Конечно, у немцев была своя агентура, если не в Генеральном штабе, то в Минске, в штабе округа, наверняка, существовала. Так было испокон веку. Но кто мог подать такую весть? Какой гад? Даже если оставить только одно – Крупки, зенитный полигон, куда стянули почти всю зенитную артиллерию округа, то и тогда эта информация могла бы считаться стратегической. Шутка ли, такое скопище войск и без зенитного прикрытия?! И всего-то пять-шесть слов в радиограмме зашифровать, или по телефону условным кодом сообщить… Кто мог это передать? Это пусть Лось с сотоварищи выясняют. Голубцову надо сейчас принимать решение по 113-й. Что с ней? Судя по всему – ничего хорошего…

Перед самой войной 113-я стрелковая дивизия стояла полевым лагерем в пяти километрах от границы. Палатки равнялись строго по линейкам, лагерь был украшен гирляндами из сосновой хвои, а перед грибками каждого дневального из шишек было выложено календарное число, которое обновлялось после полуночи. Здесь были спортплощадки, караульные городки, киноплощадка, столовая на каждый батальон, полковые клубы, баня. На берегу Буга оборудовали солдатскую купальню. Купались голышом на виду у немцев. Те почему-то в воду не совались. За эту купальню Христофор Николаевич получил втык от одного московского начальника: «Что вы тут на границе срамоту устроили?! Эта же ГОСУДАРСТВЕННАЯ граница, а вы тут болтами трясете!»

«Позвольте вам возразить, товарищ генерал. Мы своими болтами только устрашаем вероятного противника!»

Генерал юмора не понял и велел снести купальню и «прекратить безобразие». Но купальню не снесли.

Всякий раз, когда Голубцов приезжал в 113-ю, он приходил в восторг от настоящего уставного порядка. Особенно когда роты проходили мимо него со старинной солдатской песней:

Да, подпоручик Алавердян, ныне генерал-майор Алавердов знал свое дело… Интересно, что у Христофора Николаевича никогда не было ни начального, ни среднего образования. Самоучка. И между прочим, Алавердов был единственным из всех командиров дивизий, которого Голубцов пригласил на свой юбилей.

Трудно было представить, что по такому образцовому лагерю немцы обрушили из-за Буга мощный артиллерийский удар. Били по палатками, как по дотам – из гаубиц. Огненный смерч вздымал в воздух белые полотнища, добивал тех, кто пытался спастись в чистом поле… Алавердов в первые же минуты получил осколок в бедро. Превозмогая боль, с раздробленным бедром, он сумел сделать невероятное – собрал рассеянные полки и направил их на северо-запад для занятия обороны, «согласно плану прикрытия госграницы». Его несли на носилках, а он, пока не потерял сознание, отдавал распоряжения.

Разворачиваться в боевой порядок пришлось в крайне невыгодных условиях. Под ударами двух армейских корпусов 113-я продержалась недолго. Немцы взяли Алавердова без сознания – на носилках, так и понесли его, обезножевшего, оглушенного, в плен. Отдельные подразделения дивизии ушли на южные опушки Беловежской Пущи и там продолжили сражаться еще трое суток.

Смяв, раздавив, рассеяв 113-ю дивизию, авангард 9-го корпуса двинулся дальше и вышел на рубеж реки Нужец. Однако там его остановили занявшие оборону полки 13-го мехкорпуса генерала Ахлюстина и бойцы 9-й железнодорожной бригады майора Матишева.

А 113-я сгорела в одночасье, как коробок спичек в первый же день войны.

В 113-й пропали без вести: зам. командира дивизии по строевой части полковник Я. Гончаров, начальник штаба полковник К. Кирюшин, начхим капитан Н. Демидов, начальник 2-го отделения капитан М. Кишкин, начальник связи майор Н. Кретов, зам. командира по политчасти полковой комиссар П. Новиков, командир 679-го стрелкового полка майор К. Джахуа, командир 725-го стрелкового полка полковник М. Тумашев, командир 451-го легкоартиллерийского полка майор В. Игнатьев, зам. командира 513-го стрелкового полка майор Х. Мурзакаев…

Из всей 113-й дивизии чудом уцелел лишь один батальон 725-го полка. Бойцы строили доты в Брестском укрепрайоне – в Семятичах. Спали в палатках… Повара встают рано, развели в кухнях огонь, чтобы приготовить завтрак. И тут неожиданно прилетел одиночный самолет, который ни у кого не вызвал особой тревоги. Вдруг из его брюха полетели бомбы. Все повара были убиты, а ротные кухни перевернуты, разметаны. В воздухе летала белая мучная пыль, которая покрывала лужицы крови… Армейский хлеб сам собой замешивался на солдатской крови…

Все вскочили, разобрали винтовки, прибежали командиры и сообщили, что Германия начала войну. Надо было срочно пополнить запасы патронов – склад боепитания находился в двух километрах. Не прошли и полпути, как склад взлетел на воздух. Остались с тем, что было в подсумках – по три обоймы на винтовку да по диску на ручной пулемет. Заняли позиции на берегу Буга, окопались. Комбат не знал, что делать – стрелять, не стрелять? Распоряжение «не стрелять» никто не отменял. Послал посыльного в штаб полка узнать пароли, место сбора и дальнейшие действия. Лейтенант пробирался по оврагам, через горевшую рожь, под огнем противника, нашел полковой штаб, но там оказались всего несколько человек – «маяки», которые сказали, что сообщат о батальоне командиру полка, а пока надо сидеть на позициях до утра. Немцы не лезли. Только пролетали самолеты на бомбежку Бреста. Не дождавшись никаких новых распоряжений, батальон отошел ночью к Бресту.

Еще один батальон 113-й – 3-й батальон из 679-го полка сохранился в укрепрайоне под Цехановцем (он потом отступил на Вельск). Так что из всей дивизии, из восьми тысяч человек уцелели только два батальона – восемьсот человек. Но Голубцову было не до подсчетов. Отовсюду прибывали посыльные с тяжелыми вестями.

Все складывалось так, как он и предполагал – наихудшим образом. Без опоры на укрепрайоны, без прикрытия авиацией Выступ не удержать…

Вдруг прибежал счастливый полковник Хватов. Наконец-то удалось наладить связь с корпусами! Голубцов посмотрел на ручной циферблат: 13 часов.

– Товарищ Хватов, война идет уже десятый час, а вы хотите меня обрадовать, что у нас наконец-то заработала рация.

– Товарищ командующий, и она бы не заработала, если бы я вчера не доставил ее сюда, – обиделся полковник.

– Молодец. Орден тебе за это.

Через два часа Хватов порадовал командарма еще одной новостью:

– Удалось установить связь со штабом фронта через Обузь-Лесну.

– Наконец-то! Я ждал этой радости с трех часов ночи.

– Связь только по телеграфу Морзе.

– Отбей им: «Прошу переподчинить 113-ю дивизию командующему 4-й армии, так как я не имею с ней связи. Голубцов».

В Обузь-Лесне под Барановичами находился большой лагерный городок со времен еще российской императорской армии – Скобелевский. Он был прекрасно благоустроен, к тому же там были оборудованы большой полигон и несколько артиллерийских парков. Павлов выбрал для управления войск Западного фронта именно это место, как выбрал и Николай II станцию Барановичи для руководства войсками в Первую мировую. Царский выбор сделал товарищ Павлов. Но не успел им воспользоваться…

– Ну, что нам ответили? – спросил Голубцов, завидев Хватова с телеграфной лентой в растопыренных пальцах.

– Ответили, чтобы мы сами налаживали связь со 113-й. А нам в нагрузку 49-ю стрелковую дивизию из 4-й армии.

– Это как всегда, просишь кота, а тебе дают дохлую мышь. Не проси. Не клянчи. Не утруждай начальство.

– Радисты установили связь со штабом Четвертой армии. В 4-й положение хуже, чем у нас. Через них целая танковая группа прется.

Да, у 10-й армии положение было более устойчивым. Пока что на центральном и южном участках Выступа немцев удалось как-то сдержать. Что будет дальше – неизвестно. А у Коробкова, земляка по Петровску, дела швах. Бедный Саня!

Тревожила еще и полная неизвестность о судьбах отправленных в тыл семейств. Оставалось полагаться на добрую волю небес и те молитвы, которые Голубцов читал про себя, найдя недолгое уединение в палатке или блиндаже: «Пресвятая мати Анна, спаси и сохрани рабу Божию, имяносицу твою Анну…»

В Орше грузовик с семьями генералов остановили на блок-посту. Небритый полковник в окружении трех командиров, перетянутых ремнями, с противогазами через плечо, объяснил притихшим женщинам, что дальше, в Москву они поедут на поезде, а грузовик поступает в распоряжение штаба обороны. Никто особенно и не возражал, многочасовая езда, стоя в открытом кузове, утомила всех. Вагон виделся, как избавление от дорожных мук. Но и в вагоне Анна Герасимовна не нашла отдохновения. Все было забито до верхних багажных полок. Люди сидели в тамбурах, в туалетных кабинах, готовы были лезть на крыши, стоять на буферах, лишь бы подальше от надвигающегося ада. Анне Герасимовне все же помогли втиснуть чемодан, подали через головы дочь, и она умостилась в уголке. Тронулись. Но в Смоленске поезд снова остановили, пропуская воинские эшелоны на запад… Стояли несколько часов на запасных путях. Прилетали немецкие самолеты, бомбили город, вокзал, мосты через Днепр. Однако пассажирский состав на дальних путях не тронули. Двинулись только ночью, когда достаточно стемнело. Поезд застывал почти на каждой крупной станции – и в Вязьме, и в Ярцево, и в Гжатске, но все же доставил всех пассажиров в целости и сохранности. Анна Герасимовна не могла поверить своему счастью, когда увидела крытые перроны Белорусского вокзала…

Первая рубка наземных войск – немецких и советских произошла в девять часов утра в Осовецком укрепрайоне и в Замбровском УРе. Старые русские крепости снова встречали врага. В старые меха налили новое вино, но ничего хорошего не получилось.

Еще недавно Голубцов с Никитиным жарили в заброшенном форту шашлыки. И вот теперь пошла другая жарка. Как ни обидно, но никитинские полки приняли этот первый удар без артиллерии – с одним пехотным оружием. Большая часть дивизионной и корпусной артиллерии, никем не управляемая, разъезжала по дорогам в поисках своих войск и позиций. В конце концов, тягачи и пушки были разбиты немецкой авиацией. А все потому, что артиллерия ни разу не выезжала на приготовленные для нее позиции. Боялись растревожить немцев.

Чаще всего на КП штаба армии звучало слово «связь». Оно присутствовало во всех донесениях, во всех приказаниях. И во всех объяснениях – связь, связь, связь…

Начальник связи полковник Хватов стоял перед Голубцовым навытяжку, а тот смотрел на него зверем. Хватов пытался объяснить командарму, что в его хозяйстве произошло примерно то же, что и у генерала Копца. И в том, что произошло, он никак не повинен – немецкие самолеты разнесли в пух и прах все его, хватовское хозяйство.

Гражданская связь Замбров – Белосток не работала, так как при первом же налете немецкой авиации гражданские связисты (в большинстве своем поляки) разбежались, а некоторые и, сознательно испортив телеграфное оборудование, скрылись. Немецкая авиация с первых налетов основательно разрушила проводные линии на магистралях Белосток – Замбров, Белосток – Высокий Мазовецк и Белосток – Бельск – Браньск.

– Что ты чужой наркомат защищаешь? – гневался Голубцов. – Ты за себя отвечай! Тебе за все это безобразие не передо мной – перед трибуналом ответ держать!

Хватов же гнул свое:

– Я не знаю, случайно это или кто-то навел, но три бомбы крупного калибра упали именно на казармы батальона связи, на его гаражи и склады. Уничтожено большое количество нашей техники, погибли специалисты, которые были обучены работе на тех разбитых радиостанциях. И если бы я заранее не вывез сюда две радиостанции, не было бы вообще никакой связи. Слава Богу, что телефонная связь по постоянным проводам штаба корпуса со штабами дивизий хоть неустойчиво, но работает.

– Меня не интересует, по какой причине нет связи! Меня интересует только одна вещь: есть связь или ее нет. Нет связи, нет управления войсками, нет управления войсками, нет операции, нет тактики боя, нет победы… Всё, дискуссия закрыта! Нас на обед зовут.

Война войной, а старшина Бараш уже подогнал на КП две полевые кухни – одну для рядового состава, другую для начальства. Из приоткрытых котлов струились одуряющие запахи.

– Ну, здорово, хохол еврейского типа! Ты нас своими дымами не рассекретил?

– Никак нет, товарищ командующий, мы обед вон в той деревушке сварили, а сюда все готовое привезли, без дыма.

– Чем радовать будешь?

– На «нули» салат редиска-огурец. На первое борщ украинский с салом. На третье – макароны с тушенкой. И компот из сухофруктов.

– Утверждаю! Наливай!..

Со столов-раскладушек убрали карты, застелили их скатертями и расставили алюминиевые походные тарелки.

– Так, товарищи командиры! Достаньте свои походные рюмки. У кого нет, те будут пить из кружек… Сегодня погибло немало наших бойцов, однополчан, боевых товарищей и просто хороших людей. Помянем их по древнему обычаю! Пусть земля эта будет им пухом! А наше дело воевать и побеждать!

Голубцов осушил складной стаканчик.

После обеда настроение у всех резко улучшилось. Прибежал Бутон и пошел по рукам. Собаку трепали, гладили, награждали ласковыми именами. Бутон не вырывался и не сопротивлялся, однако при первой возможности затаился под столом.

Только успели убрать скатерти и расстелить карты, как снег на голову свалился первый заместитель командующего войсками фронта генерал-лейтенант Болдин.

Левая рука была перевязана – на белостокском аэродроме его самолет, на котором он прилетел из Минска, на посадке обстреляли «мессершмитты», убили адъютанта, изрешетили машину, пробили Болдину руку. Сквозь белоснежную марлю проступало свежее кровавое пятно. Первое, что он произнес:

– Доложите обстановку!

– Может, сначала пообедаете, Иван Васильевич? Времячко-то обеденное – 16.30. Остынет, потом не разогреешь.

– Сначала обстановку. Все остальное – потом!

– Докладываю обстановку на текущее время. – Голубцов подвел Болдина к расстеленной карте. – На центральном и южном участках белостокского выступа положение трудное, но устойчивое. На некоторых участках – вот здесь и здесь – некоторые наши части, не сумев удержать пограничные рубежи, начали отход. О противнике. Против моей армии германское командование выставило двенадцать пехотных дивизий, из них восемь – на левом фланге. Все восемь принадлежат 4-й полевой армии фельдмаршала Клюге. Именно на южном – левом – фланге армии немцы достигли наибольшего успеха в первую половину дня.

Генерал Болдин привез ту самую директиву, которую связистам полковника Хватова не удалось принять в ночь с 21 на 22 июня. Указания этой директивы вызвали саркастические улыбки: «На провокацию не поддаваться, границу не перелетать и не переходить, а зарвавшегося противника с нашей территории выбивать…»

– Всего одни сутки, а какой анахронизм! – усмехнулся Голубцов.

– Картина типа «враг в Крыму, все в дыму…» – махнул рукой Болдин.

– Болит? – кивнул Голубцов на забинтованную руку.

– Ерунда. До свадьбы заживет.

– Эх, как бы дожить бы до свадьбы женитьбы и обнять любимую свою… – пропел Голубцов.

– У вас неплохое настроение, товарищ Голубцов.

– А чего мне грустить? Я теперь за вами, Иван Васильевич, как за каменной стеной. «Любо братцы, любо, любо братцы жить, с нашим атаманом не приходится тужить».

Стаканчик водки, принятой за помин солдатских душ, несколько снял напряжение, и Голубцов вернулся в привычное расположение духа – слегка ироничное и бесшабашное.

– Может, все-таки пообедаете, Иван Васильевич?

– Да, давай, уговорил, черт языкатый!

Старшина Бараш, заслышав слово «пообедать» выскочил как из-под земли вместе с Бутоном.

– Давай, Степаныч, что там у тебя не остыло?

– Ничего не остыло. На медленном прогреве держу.

– Молодец! Считай, что медаль «За боевые заслуги» уже заработал.

Бараш принял шутку всерьез, вытянулся, как положено и отчеканил:

– Служу трудовому народу!

– Трудовому… А мы что с генералом не трудовой народ?

– А вы – боевой народ.

– Правильно гутаришь. Налей-ка нам чуть-чуть… не до края.

Обед был прерван начальником штаба, он обратился к Болдину.

– Товарищ генерал-лейтенант, только что прибыл делегат связи из 113-й стрелковой дивизии!

– Давай его немедленно!

Старший лейтенант с автомобильными эмблемами еле стоял на ногах. Он примчал на мотоцикле с пробитыми шинами, дырявом, как дуршлаг. Глаза и рот его были забиты пылью. Похоже, что и ранен был. Голубцов сам налил ему полстакана водки.

– Глотни!

Гонец глотнул и наконец смог заговорить.

– Старший лейтенант Турантаев. Обстановка в полосе дивизии очень тяжелая. Генерал Алавердов сильно ранен. И скорее всего, попал в плен. Наша дивизия перемешала боевые порядки с частями 49-й и до моего отъезда вела неорганизованный бой в районе местечка Боцки. К нам в тыл прошли мобильные отряды противника. Они сорвали эвакуацию семей начсостава и теперь расправляются с гражданским населением. Там действуют еще и какие-то местные группы типа бандеровцев. Они зверски убили жену и ребенка полковника Калиховича, командира 31-й танковой дивизии. Он еще не знает. Не говорите ему пока.

– Вот с-сволочи! Как же так получилось?

– Да вся дивизия вышла из местечка по тревоге, а семьи остались. Никто не думал, что эти мерзавцы там появятся. Там и других жен поубивали в этих Боцках…

Голубцов воззвал к Болдину:

– Вот видите, это еще раз подтверждает мое предложение – нанести контрудар силами 6-го мехкорпуса именно в этом направлении, в промежуток между нашей и 4-й армиями. Мы бы и Коробкова поддержали, и своих выручили!

– Константин Дмитриевич, я привез письменное приказание командующего фронтом – перенаправить удар 6-го корпуса в совершенно другом направлении – на Гродно. Город на грани захвата, и у нас есть шансы отбить его… Генерал Павлов предлагает создать конно-механизированную группу из двух корпусов – кавалерийского и механизированного и нанести совместный с 3-й армией контрудар на Гродно. Командовать этой Группой приказано мне.

С этой минуты Голубцов понял, что его фактически отстранили от командования 10-й армией, и все его функции – лишь организационно-передаточные…

Вечерело. Но лес готовился к своей ночной жизни, вылетели сычи и заметались нетопыри-крыланы. Бутон сделал стойку на выглядывавшую из дупла неясыть.

Бутону жизнь в лесу очень понравилась. Первым делом он обежал штабной лагерь по периметру и всюду пометил свою территорию. В его жилах заиграла охотничья кровь терьера и он быстро вынюхал первую добычу. Это был еж, дневавший под корневищем упавшей сосны. Возиться с ежом он не стал и побежал дальше, вбирая в себя дурманящие запахи лесных трав, прелой хвои и следов невиданных зверей. Ему еще предстояло понять, чем пахнут лисы и чем отличается помет кабанов от заячьих «шариков». Он спугнул несколько куропаток и проследил, куда они полетели. Потом сделал стойку на белку, облаял ее, и побежал дальше… После пыльного штабного прозябания в Белостоке лес изумил его обилием запахов и разнообразием живности. В хозяйство старшины Бараша, где дымились и благоухали сразу две полевые кухни, он прибежал совершенно счастливый.

– Ну, набегался?! На, подкрепись!

Бараш поставил на траву алюминиевую миску гречневой каши с мясом, и Бутон управился с ней за минуту.

В штабном лагере он не услышал ни единого бранного слова. Людям нравилось видеть смешного пса в таком неподобающем месте, как штаб армии. Он напоминал им о другой, видимо, надолго оставленной мирной жизни. Более того, на душе у них становилось немного легче – раз командарм взял с собой свою собачку, значит, не все так мрачно и уныло.

– Бутон! Бутон! – с улыбкой подзывали его то справа, то слева. И он любезно помахивал им всем мохнатым в репьях хвостом.

Первый день войны клонился к закату, но война не стихала, а разгоралась с каждым часом…

В 22.30 Ляпина вызвал к телеграфу начальник штаба фронта генерал Климовских и открытым текстом передал ему приказ: в течение ночи на 23 июня главными силами армии отойти за реку Нарев и готовиться к удару на гродненском направлении.

Голубцов встретил это сообщение без энтузиазма. Его армией управляли еще и из Минска. Там все решали, планировали, там чертили стрелы будущих ударов…

Штаб 10-й армии пробыл на своем КП вблизи Белостока менее одних суток и покинул его по приказу командующего Западным фронтом утром 23 июня 1941 года. Именно на этом КП вблизи Белостока накануне войны генерал армии Павлов принимал доклад командующего авиацией Западного фронта генерала Ивана Копца о результатах авиационной разведки. Ему не верили, как не верили сейчас в оперативные идеи Голубцова. Как не поверил он сам в ужасную новость, пришедшую из Минска в последний сеанс связи – генерал Копец застрелился.

Вечером 21 июня начальник особого отдела НКВД Западного особого военного округа майор госбезопасности Павел Георгиевич Бегма получил спецсообщение из Москвы об «изъятии генерала И.И. Копца по вновь открывшимся обстоятельствам». Основанием послужили показания арестованного генерала Смушкевича, о том, что он, будучи главным советником по авиации республиканской Испании, «лично завербовал Копца в свою преступную группу».

«Изъятие» Копца Бегма наметил на воскресное утро, прямо на квартире авиатора, благо жили в одном доме. Бегме было жаль молодого летного генерала. Оба были украинцами, оба из рабочих семейств, оба хорошо послужили родной РККА. Павла Георгиевича всего лишь два года назад перевели в НКГБ, и он еще не осатанел от арестной компании 37-го года.

Утром 22 июня, узнав о начале войны, Бегма преисполнился служебного рвения – время теперь такое, что нельзя никого жалеть и ничего нельзя откладывать. Начальству в Москве виднее, кто враг, а кто не враг. Выписав ордер на арест, Бегма, взяв с собой двух оперативников, отправился на квартиру Копца. Лучше всего брать его на дому. Дверь открыла испуганная Нина, за ее юбку держалась полуторагодовалая девчушка. Вышел в прихожую и сын-пятиклассник Алик.

– Ваня улетел еще вчера… – растерянно ответила Нина на вопрос – «где хозяин?».

Бегма вернулся в штаб округа и стал поджидать опального генерала там. Мимо двери его кабинета прохаживался туда-сюда, как мимо двери камеры, лейтенант-оперативник.

Вернувшись в штаб и отпирая свой кабинет, Копец перехватил пристальный взгляд чекиста и сразу все понял.

Он сел в свое любимое кресло. По его просьбе в минских авиамастерских пилотское сиденье от тяжелого бомбардировщика приспособили под кабинетное кресло.

Как командующий ВВС теперь он был не нужен, поскольку вместо ВВС на горящих разбитых аэродромах оставался лишь цветной металлом… Он видел это своими глазами, облетев места базирования… Общие потери ВВС Западного фронта в первый день войны составили 738 самолетов, в том числе 528 было потеряно на земле, и теперь в связи с «нехорошими показаниями» Смушкевича все это приобретало особо зловещий смысл.

Конец!

Неужели конец?

И это была его жизнь? Такая короткая…

А может еще не конец? Может, начать новую жизнь?

Но как?

Сесть на уцелевший истребитель и улететь в чертову глушь. Сесть где-нибудь на поле, а потом идти и идти, куда глаза глядят… Но посты ВНОС (войска воздушного наблюдения, оповещения и связи) засекут, куда и зачем пролетел самолет… Вернуться бы в Испанию… Там остались друзья. Но Испания теперь не та. Там Франко. Там тоже ждет арест. Что в Москве, что в Мадриде его ждала расстрельная пуля.

Сесть в истребитель, да ринуться в бой. А там пойти на таран, погибнуть, как настоящий воздушный боец? Это было бы достойнее всего. Но теперь уже из кабинета не выйдешь. Поздно. Там в коридоре дежурит «топтун», уже доложил своим, что «объект» вернулся. Сейчас придут… Эта мысль его доконала.

Копец вытащил из кобуры пистолет… Нина смотрела на него из ореховой фоторамки, стоявшей на столе. Он отвернул портрет к окну.

«Простите все!..»

Приставил холодное дульце к виску и нажал на спуск…

Зато жену не тронут…

Однако тронули… Нину Павловну, урожденную Шундрикову, арестовали 23 августа 1941 года. Осудили по приговору особого совещания НКВД как «жену изменника Родины» и дали ей пять лет. Пятнадцать лет ходила она с клеймом «жены изменника», пока в 1956 году военный трибунал Уральского военного округа не реабилитировал вдову дважды Героя Советского Союза. Право, не было в России более жестокой власти, чем «советско-соловецкая» с ее воистину библейской мстительностью и жестокостью.

Генерала Ивана Копца наскоро, без воинских почестей, успели похоронить на военном кладбище в Минске. Однако после войны часть его территории, на которой находилась могила Копца, застроили. Почтили память авиатора лишь в городе Ишиме, где в 1990 году Московскую улицу переименовали в улицу имени И.И. Копца, да на здании школы, в которой учился будущий генерал-майор авиации, установили мемориальную доску.

Местечко и железнодорожная станция Кузница были помечены на картах немецких летчиков как военный объект – место расположения кавалерийского полка. Но бомбы упали вразброс – на станцию и в частные огороды. Лишь одна повредила конюшню, загорелась крыша, кони с диким ржанием вырывались из огня с обгорелыми гривами и хвостами…

Агнесса проснулась от грохота и воя падающих бомб. Тетя Геля бесстрашно бросилась во двор спасать вывешенное на просушку белье. В субботу была большая стирка, и теперь она не хотела повторить ее заново. Агнесса с трудом утащила тетушку в погреб-ледник. Самолеты улетели.

Тетя Геля причитала, перемежая молитвы с проклятиями. Однако белье спасли. И вдруг прискакал Сергей. Он соскочил с коня, обнял Агнешку на глазах изумленной тети Гели.

– Мы сейчас выступаем… Давай к нам. С нами пойдешь! У нас врачей почти нет. Полковой врач в отпуске, его фельдшер замещает.

– Ну, какой же я врач? Я стоматолог!

– Все равно медик. У нас там уже и раненые есть… Тебя возьмут. С нами пойдешь. Вместе будем! Все равно поезда в Белосток не скоро пойдут.

И Агнешка согласилась. И они побежали. Агнешка держалась за стремя, а Сергей шел на рыси, не гоня коня.

В санчасти полка ее уже знали по первому визиту, тут же вручили ей белый халат и санитарную сумку. И тут же принесли первого раненого. Это был сержант, полковой коваль, осколок разворотил ему таз. Сержант стонал, стараясь не смотреть на набрякшую кровью простыню, которой его наспех перевязали. И Агнешка взялась за работу в четыре руки – вместе с фельдшером-узбеком. Сергей убежал в эскадрон…

Полк выдвигался в сторону Волковыска. Всадники шли по обочине, по возможности забирая в придорожные рощицы, чтобы хоть как-то прикрываться от наседающих самолетов. А санитарные повозки шли по шоссе в общем потоке машин, красноармейских колонн, беженцев…

Агнешка с ужасом взирала в небо: самолеты утюжили шоссе пока впереди – в километре-другом. Но в любую минуту могли атаковать и санитарный обоз. Красные кресты на крышах повозок были плохой защитой. Сергея она не видела уже вторые сутки. Его эскадрон ушел далеко за Волковыск, охранять мосты через Зельвянку. Она с детства знала здешние края, отец даже намеревался купить в Зельве дом под дачу.

Транспортабельных раненых было шестнадцать человек. Тяжелых оставили в Кузнице в надежде, что на станцию придет санитарный эшелон и их заберут либо в Белосток, либо в Барановичи.

Агнесса не знала, как ей быть: с одной стороны «советы», наверняка покинут ее город, ее землю. Но вместо них придут немцы. Как говорил отец – «с дождя да под ливень».

И еще надеялась, что через день-другой все затихнет, и тогда она немедленно вернется домой. Никто ее не тронет. У немцев тоже зубы болят. Правда, у них есть свои превосходные дантисты. Но она к ним и не рвется. Пациентов в городе у нее всегда хватало. А скорее всего, уедет в Кенигсберг к Вальтеру. Если тот ее еще не забыл…

Сталин послал в Минск двух маршалов – Шапошникова и Кулика, надеясь, что они наведут порядок в штабе Западного фронта, организуют контрнаступление и привезут самую точную информацию о том, что происходит на полях сражений, и где они, эти самые поля, пролегают.

В самолете Кулик сел позади Шапошникова. Он не знал, о чем с ним говорить. И хотя оба были в одном маршальском звании, Кулик никогда не забывал, что он бывший унтер, а Шапошников подполковник Генерального штаба. Шапошников тоже не горел желанием общаться с коллегой, не было у них ни общих воспоминаний, ни общих друзей, ни общих планов.

Бывшие офицеры относились к Кулику с нескрываемым пренебрежением. Тот же Уборевич, подпоручик императорской армии, называл его за глаза «фейерверком», как бы напоминая об истинном чине Кулика – старшего фейерверкера, старшего унтер-офицера. Якир никогда не протягивал ему руки, стараясь его не замечать. Но где теперь Уборевич, и где теперь Якир? Царство им небесное. А маршал Кулик выполняет личное задание Вождя, и он не хрен собачий, а полномочный представитель Ставки на Западном фронте.

Шапошников, конечно, тот помягче будет, повежливее, но тоже умеет подчеркнуть дистанцию между «моментом» (так называли офицеров генерального штаба) и «фейерверком».

Возможно, именно из-за этого комплекса «сословной неполноценности» Кулик взял в жены дочь сербского графа красавицу Киру Симонич. «Вот вам всем, я на графине женат! – так и светилось у него на лице. – Я, простой сельский хлопец из Полтавской губернии, а графиню взял!»

Правда, брак был недолгим. В декабре 1939 года Киру Симонич забрали в НКВД – слишком часто она общалась с иностранцами, за это и расстреляли, не посмотрев на все революционные заслуги ее мужа, на его дружбу с Ворошиловым. Горевал Кулик недолго и вскоре женился на подруге своей дочери, которая была младше его на тридцать два года. Опять же таки на зависть всем «военспецам». «Вот вы живите со своими мымрами, а я с молодкой сплю».

Летели часа полтора. За это время Шапошников прочитал большую статью в «Военной мысли», а Кулик немного отоспался.

Минск еще был цел, дымились лишь отдельные здания в районе вокзала и сам вокзал.

С генералом армии Павловым полномочный представитель Ставки на Западном фронте маршал Кулик особенно не манерничал, тот тоже был сделан из унтер-офицерского теста и тоже парень из села, а значит, свой в доску. Вот и выдал ему по первое число:

– Товарищ Сталин дал вашему округу самую современную технику, самые лучшие кадры, а вы тут вторую Францию устроили?!

Не слушая никаких оправданий, он потребовал самолет в Белосток, дабы на месте разобраться с генералом Голубцовым и прочими «дятлами». Павлов облегченно вздохнул – пусть летит как можно быстрее и как можно дальше. В штабе фронта оставался маршал Шапошников. С ним спокойнее и надежнее.

Кулик летел в Белосток, чтобы скоординировать совместные действия 10-й и 3-й армии и действия сбитой на скорую руку конно-механизированной группы. «Запутались в трех соснах, цуцики», – кипел он негодованием. Этот Голубцов, этот Кузнецов тоже из недобитых «золотопогонников». А Голубцов тот вообще – доцент. Рисовал там, в академии своей, «яйца» на картах да стрелы, а как до дела дошло, так ни «бе», ни «ме»! Не понимают, что на войне главное не их надуманные премудрости, а железная воля, собранная в чугунный кулак. Некогда рассусоливать – действовать, действовать и только действовать, как действовали в 1918-м году он и товарищ Сталин, и Клим Ворошилов в обороне Царицына. Недаром вождь столь ценит бывшего фейерверкера…

Кулик представил, что и как он скажет Голубцову, и лицо его приняло привычно свирепое выражение – «молчать-растопчу!».

Самолет был небольшой и хлипкий, У-2, его швыряло и трясло на воздушных ухабах. Кулик сидел в открытой кабине – в кокпите – позади летчика, натянув на лицо очки-«консервы». Он поглядывал по сторонам, опасаясь немецких самолетов и жалел, что не взял в сопровождение пару истребителей. А впрочем, откуда их было взять, когда «вся авиация на земле погорела». Именно так доложил ему начальник штаба Западного округа генерал Климовских, тоже из бывших, аж целый капитан.

За Волковыском самолет обстреляли с земли – непонятно кто, свои или немцы? Мотор зачихал, и летчик резко пошел на снижение. Пилот обернулся и прокричал сквозь рев воздушного потока и гул двигателя:

– Иду на вынужденную посадку!.. Сгруппируйтесь!..

Кулик сжался и приготовился к самому худшему. Но пилот мастерски приземлил биплан на поле. Маршал выбрался из кокпита, достал из кобуры пистолет. К ним бежали какие-то люди. Острым оком он определил, что это свои, красноармейцы. Подбежали с винтовками наперевес. Ага, думали, немец приземлился! А звезды на крыльях на что?

Первым подоспел рослый рыжий боец. Он с изумлением уставился на огромные маршальские звезды в петлицах – таких он еще не видел, и не знал, что они означают.

– Товарищ генерал…

– Маршал, – поправил его Кулик. – Ну, что опупел? Где начальники-командиры?

– Тама, – показал боец в рощицу.

– Тама, – передразнил его Кулик. – Веди давай… Зовут-то тебя как?

– Красноармеец Рябинин… Виноват, старший сержант!

– Что же ты не знаешь, кто ты по званию?

– Был красноармейцем. Но генерал присвоил старшого…

– Какой генерал?

– Не могу знать.

– Ну, тогда, считай, что ты уже старшина! – то ли пошутил, то ли всерьез сказал зам наркома. – Быстро бегаешь!

– Служу трудовому народу!

– То-то же… Служи!

Удачная посадка, разговор с забавным бойцом настроили Кулика на благодушный лад. Лицо расслабилось, и маска свирепого унтера сползла сама по себе. Порадовал его и лейтенант-танкист, который укрыл машины своего взвода в березнячке. Тот четко представился и правильно определил маршальское звание.

– Белосток отсюда далеко? – спросил маршал.

– На запад по шоссе километров сорок.

– Комбинезон лишний есть?

Кулик облачился в комбинезон, забрался в танк, и легкий БТ помчался на запад. Маршал стоял в башне и обозревал окрестности. Лейтенант предупредил его:

– Стреляют здесь, товарищ маршал, вы бы под броню сели.

Но Кулик гордо стоял в башне. Кланяться пулям он не привык. Да и броня у «бэтэшки» была хилая. Но тут в воздухе заныли «юнкерсы» и Кулик захлопнул крышку люка. Самолеты атаковали одиночный танк, прошлись по нему очередью и улетели искать более интересные цели. БТ-7 задымил – горел двигатель. Механик-водитель и командир взвода выскочили и стали тушить пожар, удушая пламя шинелями. Пламя сбили, но танк потерял ход. Злоключения продолжались.

– Вот что, – сказал Кулик лейтенанту. – Назначаю тебя моим адъютантом. Первое задание – добудь какой-нибудь транспорт.

– Есть!

Лейтенант убежал за поворот дороги и вскоре приехал на «тридцатьчетверке».

– Вот это машина! – обрадовался Кулик. – Молодец! За образцовое выполнение задания присваиваю очередное воинское звание «старший лейтенант».

Лейтенант улыбнулся.

– Товарищ маршал, старлея мне вчера присвоили, «кубари» еще не прицепил.

– Тогда будешь капитаном!

– Служу трудовому народу! – поднял ладонь к шлемофону новоиспеченный капитан.

– Как звать-то тебя, адъютант?

– Капитан Бородин! Командир взвода 13-го танкового полка.

– Сдашь взвод. Будешь ротным. А пока со мной поедешь. Карта у тебя есть?

– Так точно! Только вот такая – от Белостока до Берлина. Нам всем вчера выдали.

Кулик криво усмехнулся.

– …лять! А как мы КП армии найдем?

– Найдем! Народ подскажет.

Искали долго, опрашивая и встречных бойцов и местных жителей – не видали ли где-нибудь какой-нибудь штаб? Никто ничего путного сказать не смог. Дораспрашивались до того, что у какого-то хутора наткнулись на немецкий отряд. Еле люки успели захлопнуть. Рванули прямо на наведенное орудие, командир «тридцатьчетверки» успел выстрелить первым, второе орудие раздавили гусеницами.

– Так его! Так его! Штопаный в гроб! – приговаривал Кулик, войдя в азарт боя. Он уже забыл, что три часа тому назад шагал по кремлевскому паркету. У второго хутора в броню ударил снаряд, но отскочил. Только окалина внутри полетела…

Лишь в сумерках отыскали штаб 10-й армии. Кулик выбрался из танка и зашагал широко и решительно. Но тут под ноги ему бросился черный кудлатый пес. Бутон, почуяв чужаков, облаял замнаркома и его адъютанта.

– Развели тут псарню! – входил в привычную роль поносителя всех и вся Кулик. Его появления в этот час никто не ожидал, хотя из Минска сообщили, что в Белосток летит замнаркома. Решили, что его самолет сбили. А он как с неба свалился! Точнее из танка вылез! Да еще в комбезе.

Генерал-майор артиллерии Барсуков встретил Кулика и повел его к группе стоявших неподалеку командиров. Навстречу замнаркома вышел заместитель командующего Западным фронтом генерал-лейтенант Болдин; он тоже добирался сюда из Минска на «перекладных». Здесь же находились и еще три генерала – командир 6-го мехкорпуса Хацкилевич, командир 6-го кавкорпуса Никитин и помощник комфронта по УРам генерал-майор Михайлин.

Кулик сходу разразился гневной тирадой, слово в слово повторив то, что бросил в Минске Павлову:

– Товарищ Сталин дал вам все: и новейшую технику, и лучшие кадры, а вы тут вторую Францию устроили!

Генералы понуро молчали.

– Доложите обстановку!

Но обстановку никто толком доложить не смог. Связи с корпусами не было. Попытались связаться с ними по радио. Но радиостанцию немцы, должно быть, запеленговали, потому что очень скоро налетели самолеты и сбросили бомбы. Генерал-майор Михайлин получил осколок в спину и был убит наповал. Его тело накрыли плащ-палаткой и унесли на санитарных носилках. Все были ошарашены его внезапной гибелью: как все просто и быстро, стояли, курили, говорили… И вот уже только бездыханное тело… На войне как на войне…

Рано утром 24 июня маршал Кулик на танке Т-34 вместе с капитаном Бородиным выехал из штаба армии в штаб 11-го механизированного корпуса. Теперь уже не блуждали, Ляпин выдал правильную карту, замнаркома обеспечили пайком, снабдили фляжкой с водкой. Голубцов предложил охрану на броневиках, но Кулик отказался. Двинулись так. После того как «тридцатьчетверка» выдержала прямое попадание снаряда, Кулик уверовал в неуязвимость этого танка.

Штаба мехкорпуса на месте не оказалось. Маршал высказал Бородину все, что он думает о командире корпуса и его штабе, и приказал двигаться в восточном направлении, полагая, что управление 11-го мехкорпуса сместилось именно туда. Ехали с открытыми люками, задыхаясь от жары и пыли. Неподалеку погромыхивали пушки.

– Стой! – приказал маршал. Навстречу им бежала толпа красноармейцев. Какой-то капитан пытался их остановить, раскинув руки, как будто ловил бегущих, а те уворачивались.

– Назад! – орал капитан, размахивая ТТ. – Стрелять буду! Назад!

Тогда Бородин, сложив ладони рупором, закричал с башни:

– На вас смотрит Маршал Советского Союза! Приказ – занять оборону.

Воодушевленный капитан проорал то же самое. И бойцы повернули назад. Некоторые даже закричали «ура!».

А танк двинулся дальше. Механик-водитель передал через Бородина маршалу, что горючего в баках осталось на час-полтора. Кулик помрачнел. Встать невесть где глыбой мертвого металла ему совсем не улыбалось. Маршал наклонился к своему новому адъютанту и приказал остановить какой-нибудь автомобиль. Но, как назло, вокруг не было ни одной машины. Кулик велел заглушить двигатель, и сам стал выглядывать с высоты башни – не пылится ли где дорога.

Первым эту легковушку увидел Бородин, он же к ней и бросился. Остановил. В «эмке» ехал – о, дар судьбы! – начальник связи 11-го мехкорпуса. Полковник очень удивился, узрев живого маршала-замнаркома, уступил свое место, и они прямиком двинулись в штаб корпуса. Повезло и танку, застывшему было с пустыми баками. Мимо проезжали три автозаправщика из 7-й танковой дивизии, и Бородин тут же пополнил запасы топлива. Заправившись под горловину, «тридцатьчетверка» рванула вслед за бензовозами и влилась в ряды своего 13-го танкового полка, который вел бой за Гродно. Воистину тот бой стал звездным часом для капитана Бородина: экипаж его танка поджег семь вражеских машин. Семь! Но маленькая победа одного танка не могла изменить военную судьбу всего корпуса.

«Белостокский адъютант» маршала Кулика капитан Бородин на всю жизнь запомнил тот бой. Он еще долго дергался и вскрикивал во сне, многие годы не мог выйти из той атаки:

«И вновь удар снаряда в башню. В ушах звон, а прицел туманится. Что это? Отрываюсь от него и чувствую, как со лба стекает пот. В танке жарища, пороховые газы. Гимнастерка снята, комбинезон спущен с плеч до пояса, нижняя рубашка мокрая, хоть выжимай. Вдруг посветлело и потянуло ветерком. Это заряжающий откинул люк, чтобы выбросить стреляные гильзы снарядов, которые до отказа забили гильзоулавливатель. Наверное, по вылетающим из башни гильзам нас засекли, и в танк влепили три снаряда. Вижу прямо на нас наведенную пушку немецкого танка, ловлю в прицел основание башни, и в это время пушка противника полыхнула огнем. Опять звенит в ушах от скользнувшего вдоль башни снаряда. Нажимаю на спуск и я. Выстрел! На месте башни вражеского танка клуб пламени и дыма. Охватывает радость выигранного поединка».

Сегодня никто не скажет, в чьих головах зародилась эта горячечная идея – вырвать у 10-й армии ее ударный сердечник – 6-й мехкорпус Хацкилевича – и бросить танки вместе с конниками в «наш последний и решительный бой»! Не последний, конечно, но слово из песни не выкинешь. Фактически контрудар оказался и первым и последним в боевой истории 6-го корпуса. Но дело ведь не в нем одном. Вся 10-я армия после этого скоропалительного наступления пошла под откос.

Голубцов на всю жизнь запомнил эти три буквы КМГ – конно-механизированная группа. Маскировочное слово «группа» надо было понимать как «армия». Не каждая армия на Западном фронте обладала такой ударной мощью как эта «группа», сколоченная из танковых и конных дивизий.

Да, он хорошо знал, что такое КМГ. В академии не раз втолковывал своим слушателям: «Задача конно-механизированной группы заключается в том, чтобы после прорыва вражеской обороны общевойсковыми соединениями вступить в сражение через созданную ими брешь. Войдя в прорыв и вырвавшись на оперативный простор, развивая стремительное наступление в большом отрыве от главных сил фронта, внезапными и дерзкими ударами КМГ уничтожает живую силу и технику врага, громит его глубокие резервы, нарушает коммуникации».

Сама идея немедленного ответного контрудара вспыхнула во многих головах, едва пришла весть о мощном и наглом немецком вторжении. Это был рефлекс – тебя ударили, дай немедленно сдачи, да так, чтобы… Такова была первая реакция Вождя, таковы были первые телодвижения московских стратегов над картами Бреста и Белостокского выступа. А как могло быть иначе? Ведь тебя ударили публично, на глазах всей Европы и всего мира. И вся Европа, и весь мир знает о несокрушимой мощи Красной Армии, и пролетарии всех стран гордятся ею. Так, значит, надо немедленно дать по носу зарвавшемуся агрессору! Это политически правильная, естественная мысль будоражила всех, кроме тех, кто уже вовсю воевал в приграничном сражении и хоть немного понимал всю сокрушительную мощь внезапного и хорошо продуманного вражеского удара. Именно там, на Буге, Нареве, Немане, командующие 4, 10 и 3 армиями, генералы Коробков, Голубцов и Кузнецов глубоко и остро осознали, что сейчас жизненно важно зарыться в землю, зацепиться за изломы линии Молотова, за доты пусть недостроенные, и удержаться, выстоять, отбиться… Да, вместо бетонных уступов – укрепрайонов – оборону пришлось упирать в берега реки Нарев, чтобы обеспечить хоть какую-то устойчивость. Но приказ о контрнаступлении выбивал из-под ног и эту зыбкую опору. У всех трех командармов вытянулись лица, когда они получили приказ о немедленном контрнаступлении.

Побледнел и Голубцов – то ли от негодования, то ли от гибельного предчувствия.

На исходе рокового дня за двадцать минут до полуночи бодистки штаба 10-й армии приняли ленту, подписанную командующим Западным фронтом генералом армии Павловым. Телеграмма была адресована генерал-лейтенанту Болдину, представителю штаба фронта в 10-й армии.

Болдин передал ленту Голубцову, и тот стал яростно тереть виски, чтобы не сказать ничего лишнего, ничего непечатного… Зато командарм-4 Коробков разразился тирадой от души, благо, что при нем не было никаких представителей, был только начальник штаба полковник Сандалов, который и сам мог бы продолжить характеристику минских штабистов теми же словами.

В приказе, адресованном Коробкову, назывались другие рубежи, которые надлежало отбить доблестной контратакой, другие города и местечки, но суть оставалась та же – никакой обороны, только вперед! И это при том, что через «карликовую» (по-другому не скажешь) 4-ю армию (всего два стрелковых корпуса) немцы почти напрямую рванули на Минск и Москву. Только потом, через три дня выяснится, что именно здесь, в самом тонком щите, через позиции ошарашенных и весьма неполных войск, немцы вбили самый мощный свой танковый клин. Не южнее полесских болот, не на Украине, как полагали в Кремле, в наркомате обороны и генштабе, а через Брест и Барановичи – кратчайшим путем, напролом к Москве.

О том, что главный удар Германия нанесла именно здесь, под Брестом в Генштабе узнают лишь на пятый день войны, и то благодаря счастливому случаю.

В сорока километрах от Минска под Радошковичами сводный разведотряд из пяти танкеток и трех броневиков наскочил на немецкую штабную колонну – двадцать автобусов и легковушек. Машины стояли на обочине шоссе, а в речушке Чернявка плескались, спасаясь от нещадного зноя, немецкие офицеры, солдаты натягивали тенты, ставили раскладные столы… Внезапный удар был беспощаден. Немцы даже не успели схватиться за оружие. Разведчики допросили пленных, выяснили, что перед ними оперативная группа штаба 39-го моторизованного корпуса вермахта.

В захваченных машинах нашли четыре портфеля с документами, картами, схемами. Трофеи немедленно переправили в Минск, и они легли перед маршалом Шапошниковым. Опытный штабист сразу понял бесценность добычи. Перед ним лежал графический план первой наступательной операции группы армий фельдмаршала фон Бока. На карте было начертано оперативное построение всей группы армий «Центр»; особенно четко выделялись направления охватных ударов 2-й и 3-й танковых групп.

Прошли еще сутки, прежде чем Шапошников смог доставить карты в генштаб. Как позже напишет историк войны, «эта карта буквально перевернула все представления руководства СССР о планах германского командования. Именно она стала… решающим доводом, который позволил маршалу Шапошникову убедить Сталина в том, что главный удар нанесен немцами в Белоруссии, а не на юге страны. Несколько армий 2-го стратегического эшелона, предназначенных для Юго-Западного фронта, были переданы в состав Западного фронта. Но на судьбе белостокской группировки это уже никак не могло отразиться».

В первые часы войны войска 4-й армии пытались выйти на рубежи, предписанные им планом прикрытия. Штабисты до пяти утра тщились докричаться в телефонные трубки до штабов дивизий и довести главное – подниматься по-боевому, отвечать огнем на огонь, занимать назначенные позиции. Но в обеих дивизиях – 6-й и 42-й и без указаний сверху – действовали так, как учили: сотни солдат и командиров спешили в районы сбора, чтобы выстроившись там в ротные и батальонные колонны немедленно выступать на хорошо известные им рубежи, куда не раз прибывали по учебным тревогам и где уже были частично отрыты окопы, построены блиндажи и командные пункты. На сборы и марш дивизиям отводились – одним – сутки, другим – добрая часть суток – семь-девять часов. Но как раз этих часов, когда дивизии еще не стали дивизиями, а пребывали толпой бегущих полуодетых и полубезоружных людей, у них и не было. Именно в эти часы по всем приграничным дорогам уже мчались вражеские мотоциклисты и танки, хорошо знающие свои маршруты и задачи.

Утреннее июньское солнце беспощадно открывало немецким летчикам столпотворение красноармейцев, грузовиков, танков, лошадей у мостов через Мухавец. Небо надрывно ревело, и это грозное гудение предвещало только одно – смерть, обрушенную из-под облаков в виде бомб, смерть в перехлесте пулеметных трасс. Гудение то затихало, то нарастало, прерываясь время от времени пронзительным свистом летящих бомб.

Никто никем не управлял. Каждый командир – будь то командир корпуса или командир отделения был предоставлен самому себе, и каждый принимал решения исходя из того, что творилось у него перед глазами.

Несмотря на ужас огненной побудки, несмотря на неразбериху и хаос первых часов войны, ошеломленные бойцы начали кое-где сбиваться в роты, и кто-то из уцелевших командиров уже отдавал первые приказания, откуда-то прибегали первые посыльные и делегаты связи… Несмотря на страшные потери и полную неизвестность того, что творится вокруг, впереди и в тылу, та же 75-я стрелковая дивизия начала развертываться для занятия своей оборонительной полосы, предназначенной ей южнее Бреста.

К 9 часам передовые части 22-й танковой дивизии, вырвавшейся из Бреста, уже подходили к Жабинке. Начальник штаба подполковник Кислицын пытался уточнить потери, понять, сколько танков осталось в строю, но перед самым въездом в Жабинку был тяжело ранен осколком снаряда.

Повезло тем, кто располагался в Северном военном городке (на северной окраине Бреста). Огонь здесь был менее плотным и полки понесли несравнимо меньшие потери, чем их южные соседи. 17-й гаубичный полк смог собраться и вывести из городка оба своих дивизиона. А 447-й корпусной артполк выкатил девятнадцать орудий с небольшим количеством боезапаса – ушли с тем, что уцелело после взрывов складов в крепости.

4-я армия походила на дождевого червя, изрубленного лопатой на куски, каждая частица, которого шевелится и двигается сама по себе. Однако штаб Западного фронта, не осознав нависшей катастрофы, требовал действовать так, как виделось из недалекого вчера, действовать так, чтобы было не стыдно доложить товарищу Сталину – де его установка бить врага на вражеской же территории уже начала выполняться. И потому генерал армии Павлов приказал начать контратаку и выбить немцев из Бреста. Возможно, это была инстинктивная реакция на внезапный удар: немедленно вернуть то, что у нас отобрали.

А что, собственно, он еще мог доложить в Кремль? Только это, только успокоительное оптимистическое сообщение – мы готовимся к штурму Бреста, мы возьмем Брест и Гродно, мы выбьем за кордон коварных ночных налетчиков. Ведь в глубине души Павлов еще надеялся, что это еще не война, а широкомасштабная провокация, что это не вся мощь германского вермахта обрушилась на западную границу, а только «прорвавшиеся банды». И вот он отдает фантастический приказ – отбить захваченный Брест.

Командарм-4 генерал Коробков получает этот приказ спустя одиннадцать часов после начала войны. К этому времени немецкие танковые клинья уже углубились в тело страны на 25–30 километров, наметив главные направления для охвата советских войск, для окружения их. Надо действовать сообразно сложившейся обстановке. Но обстановки никто толком не знает. Нет авиационной разведки, нет сообщений от соседей, нет донесений даже о том, кто, где находится и куда движется. К 18.30 первого дня войны штаб армии после долгих споров рождает «Боевой приказ № 02», который определяет главную задачу завтрашнего дня, то есть 23 июня: «Войска 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23.06.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей… при поддержке авиации…»

Гладко было на бумаге, да забыли про то (а может еще не успели толком узнать), что никаких скоростных бомбардировочных полков, равно как и 10-й смешанной авиадивизии уже не существует, их крылатые машины догорают на разбитых аэродромах. Ей бы, 4-й армии, собрать и перегруппировать свои потрепанные дивизии, осмотреться, понять, что происходит да залечь, засесть в обороне. Но амбициозный приказ, составленный по академическим шаблонам, составленный штабистами, не имевшими простейшей связи со своими корпусами и дивизиями, навязывал войскам гиблое дело, ускорял нависшую катастрофу. Кто мог понять это тогда, если «обстановку, которая сложилась в полосе армии к исходу первого дня войны, удалось установить только после войны (!), путем изучения сохранившейся части войсковых и армейских документов, воспоминаний участников событий и трофейных документов»?

И полупарализованная, полуразбитая 4-я армия начинает стягивать разрозненные силы для выполнения приказа Жукова – Павлова о контрударе.

Несмотря на постоянные авианалеты и артобстрелы, толпы бойцов, сумевших выбраться из горящих казарм, боксов, ангаров, артиллерийских парков, все же разобрались по ротам, батареям, батальонам и заняли оборону там, где определили им рубежи не инструкции из «красного пакета», а бои, навязанные немецкими авангардами. Отошедшие глубже, на восток, окапывались на подступах к Жабинке и Кобрину. Сползались и весьма поредевшие танковые части 22-й дивизии.

Контрудар 23 июня под Брестом был героической авантюрой, был кровавым блефом – жалкой попыткой отыграться в заведомо проигрышной игре. Но все же немцы услышали в тот день и русское «ура», и залпы русских пушек, и рев танковых моторов… Это была первая организованная попытка противостоять лавине огня и крупповской стали.

Начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов позже вспоминал: «К началу контрудара командарм с группой офицеров выехал на командный пункт 28-го стрелкового корпуса в район Жабинки, но не нашел его там, так как тот переместился в Кобрин. Побывав в ряде подразделений 22-й танковой и 6-й стрелковой дивизии, генерал Коробков остановился в штабе 459-го полка восточнее Хведковичи. По рассказам офицеров, сопровождавших командующего армией, при посещении им частей и штабов тот нашел почти всех людей спящими. Сказались сильное нервное потрясение от внезапности нападения противника и непривычное боевое напряжение первого дня войны. Кроме того, бойцы и командиры почти сутки не получали пищи».

Да, они спали мертвецким сном… Для одних он и вправду очень скоро станет мертвым, для других в этом сне, быть может, открывалась черная бездна неминуемого плена. Предчувствовал ли и сам Коробков, что доживает свои последние дни перед расстрельной пулей? Он был обречен, как и вся его 4-я армия. Но прежде, чем наступит их последний черный день, все они в шесть утра поднимутся в атаку против вышколенных и упоенных азартом первых побед солдат сразу трех немецких корпусов – 12-го армейского и моторизованных 47-го и 24-го. Возможно, эта контратака даже ошеломила немцев. Без артподоготовки, без поддержки с воздуха с винтовками наперевес русские пошли вслед за своими редкими танками на плотный автоматно-пулеметный огонь… Они падали, но шли, залегали и снова поднимались, и снова падали…

В то утро Красная Армия начала свои ответные действия, если не считать ожесточенной обороны старой брестской цитадели и огня из новых, еще сырых железобетонных дотов под Орлей и Волчином. В бой шли полки и батальоны 75-й стрелковой дивизии, а также части 14-го механизированного и 28-го стрелкового корпусов. Под Жабинкой им даже удалось потеснить противника на запад. Немного, но все же… Это были первые километры отвоеванной, отбитой земли. Ни о каком штурме Бреста и речи быть не могло. Немцы немедленно вызвали авиацию, навели артиллерию и при мощной огневой поддержке перешли в наступление. Их танковые дивизии рванули напролом к Кобрину и Пружанам, преследуя отходящие к Пружанам уцелевшие танки 30-й дивизии. Еще утром она насчитывала около 130 боевых машин. Но бросок на Брест наткнулся на прицельный огонь немецких противотанковых орудий, на удары пикирующих бомбардировщиков и выстрелы вышедших на встречный бой немецких танков. Во фланг советским танкистам ринулась еще одна – полнокровная заправленная под горловины топливных баков 17-я танковая дивизия. Оставив на поле боя несколько десятков горящих машин, 30-я повернула вспять и пошла к Пружанам, дожигая остатки топлива и отстреливаясь на ходу последними снарядами.

22-я танковая дивизия, сумевшая чудом вырваться из горящего Южного городка, собрала перед началом контрнаступления около ста танков. Но большую часть их пришлось оставить в предполье Жабинки, как плату за то, что пехота 4-й армии потеснила немцев на запад. Успех длился недолго, и уцелевшие машины, чтобы избежать окружения, повернули на восток и помчались к Кобрину, куда стягивались и другие части, надеясь задержаться у этого городка на подготовленных еще до войны позициях.

30-я танковая дивизия, откатившись к Пружанам, снова повернула на запад и вступила во встречный бой с преследовавшими ее 17-й и 18-й танковыми дивизиями. Бой был неравным и кровопролитным.

Сандалов: «Тогда не допускалось мысли, что танковые войска могут вести оборонительные бои на определенном рубеже. Правомерными считались лишь танковые атаки. Такие атаки против наступавших танковых частей противника превращались во встречные танковые бои, которые оказывались более выгодными противнику. Бой превращался в дуэль танковых экипажей в весьма неравных условиях…»

В этих утренних боях второго дня войны 30-я танковая дивизия потеряла более шести десятков танков, половину своего изначального состава. Удержать Пружаны ей не удалось. Главные силы немецкой 17-й танковой дивизии обошли местечко с севера и ударили в тыл нашим войскам. После короткого и ожесточенного боя в городе немцы отбросили остатки 30-й дивизии на восточную окраину.

Прошло всего лишь четыре часа утреннего контранаступления 4-й армии. Но за это время ее войска не только не приблизились к Бресту, но и удалились от него. Об этих боях не сообщали в сводках Информбюро, о них не писали историки. О них стало известно лишь после того, как бывший начальник штаба 4-й армии генерал-полковник Сандалов скрупулезно поработал в архивах.

Его вывод беспристрастно горек: «Армейский контрудар 23 июня оказался безуспешным. В результате контрудара не только не удалось отбросить, но и остановить дальнейшее продвижение ударных немецких группировок. Войска армии, понеся за два дня боев большие потери в людях и боевой технике, еще более утратили боеспособность, и к концу дня отошли от границы на 100 километров. На слонимском направлении танковые дивизии 47-го немецкого моторизованного корпуса захватили Пружаны, их передовые части вышли к Ружанам, то есть за два дня продвинулись на 125 километров».

Спустя ровно месяц после начала войны – 22 июля, когда вызванного в Москву командующего 4-й армии генерал-майора Александра Петровича Коробкова приговорили к расстрелу «за бездеятельность», остатки его армии еще вели бои в руинах Брестской крепости.

В Белостокском выступе тоже попытались выполнить невыполнимое. В глухоманную Супрасельскую пущу, в тылу 3-й армии, под стяг генерала Болдина стали собираться танки Хацкилевича и конники Никитина.

Сама 3-я армия была втянута в жесточайшие бои, в которые ее вовлек прорыв мощного танкового клина генерала Гота, и помочь болдинской КМГ ничем особенно не могла. Помочь мог только ее 11-й мехкорпус, который с первых же часов войны сам увяз в боях на широком фронте. И все же Болдин на него очень рассчитывал.

Голубцов скептически отнесся к идее «бородинского сражения» под Гродно. Организовать взаимодействие трех корпусов без надежной связи было невозможно.

Последнее приказание, которое получил Голубцов перед тем, как прервалась связь с Минском, гласило:

Голубцов почитал Лермонтова, как своего «однополчанина по Кавказу», знал наизусть особо любимые стихотворения, и, конечно, же «Бородино»:

Земля тряслась… Но Бородинское сражение под Гродно не вышло. Земля тряслась от тяжелой поступи танковых гусениц сотен закованных в броню машин. Это было величественное зрелище, но ни один киноператор его не заснял. Для истории оно запечатлено лишь на тетрадной страничке воспоминаний очевидца – курсанта-артиллериста Сергея Зубенко. Он обозревал эту грозную поступь с наблюдательной вышки.

«…С юго-запада шла бесконечная колонна бронированных чудовищ, заходивших в тыл нашей 27-й стрелковой дивизии… Я прикинул по дальномеру общую длину колонны, она равнялась пяти с половиной километрам. Расстояние между машинами около 20 метров. Следовательно, в колонне было порядка 270 танков. Шли они вовсе не по дороге, а напрямик: полем, по посевам ржи, пересекая дороги. Люки открыты, пушки задраны вверх, двигались на приличной скорости. Не успел я разобраться, что к чему, как на большаке Белосток-Домбрув заметил движение колонны автомашин с пехотой, усевшейся, словно перед парадом на Красной площади. Тут уж я успокоился. Таких машин у немцев не было. Это были наши полуторки… Общее количество машин было не менее тысячи»…

Вся эта армада должна была пройти километров тридцать до рубежа атаки, до штурма немецких позиций. За это время немцы успели подготовиться к бою – пехота зарылась в землю, а артиллеристы развернули свои батареи на танкоопасных направлениях, определив ориентиры, секторы ведения огня, подготовив запас снарядов. На острие танкового удара русского мехкорпуса оказалась 256-я пехотная дивизия с приданными ей полусотней танков и штурмовых орудий.

Немцы хладнокровно ждали. Знали, что их уже прикрывают с воздуха. Пикирующие бомбардировщики «люфтваффе» волна за волной атаковывали наступающие танки. Бомбы падали рядом, срывая гусеницы, прямое попадание превращало танк в развороченную коробку, башня отлетала, баки вспыхивали, взметая погребальный костер экипажу… Держали прямое попадание лишь тяжелые танки КВ и то не всегда. В довершение этого ада самолеты поливали танки жидким фосфором, который вспыхивал, попадая на металл. Так работал 8-й авиационный корпус пикирующих бомбардировщиков.

Еще не дойдя до главного поля битвы, танковые колонны теряли боевые машины одну за другой. Их поджидали германские полки, перекрыв междуречье рек Бобр и Свислочь, заслонив уже захваченный Гродно. То, что должны были сделать дивизии 10-й армии – врасти в землю и стать в жесткую оборону – сделали они, немцы. Пехота окопалась на окраинах местечек Кузница, Сидра, Индура. Они пришли сюда поздней ночью – в два часа пополуночи и первым делом захватили переправы через Лососянку, а затем батальоны 256-й пехотной дивизии заняли Кузницу. К утру сюда подтянули еще несколько пехотных батальонов с артиллерией, а главное, два дивизиона штурмовых орудий «Штуг». Одна из самоходок въехала в клуню тети Гели, превратив ее в маскировочный щит. Хозяйка дома укрылась в темном и сыром погребе вместе с козой. И очень вовремя, потому что вдоль железной дороги уже завязался бой. Это подошли передовые отряды из 29-й мотодивизии, высланные Болдиным для прикрытия основных сил мехкорпуса. Это случилось ранним утром, когда тетя Геля только-только успела подоить козу. За час до пальбы один немецких батальонов, захватил Индуру, где у тети Гели жила швагерка.

Но главное сражение развернулось после полудня.

В Ломже генерал Никитин прочитал приказ о включении его кавалерийского корпуса в болдинскую КМГ с той же кислой миной, что и Голубцов на своем КП. Впрочем, кроме безмерной усталости Никитинское лицо уже ничего не выражало. С первых же часов рокового дня он сутками не слезал с коня, даже ночевал, сидя в седле, привалившись коню на холку, и дремал под мерный хруст овса в торбе, навешенной на морду Недруга. Коновод стоял рядом и следил, чтобы уснувший генерал не свалился часом наземь.

Никитин появлялся в самых опасных местах и несколько раз лично водил казаков в контратаки.

В район решающего боя конники выдвигались медленно. На картах московских генералов, да и минских тоже линия Индура-Кузница-Сидра-Сокулки была не бог весть как далеко от мест дислокации двух «шестерок» – 6-го механизированного и 6-го кавалерийского. На деле преодолеть проселочные дороги под вой пикирующих бомбардировщиков оказалось нелегким и небескровным делом. Танки воя не пугались, а вот кони, завидев летящих на них огромных птиц, закусывали от ужаса удила и уносились в разные стороны. Ни на каких учениях ни всадники, ни пехотинцы не облетывались штурмовиками и не знали, что делать, когда на тебя с визжащим ревом заходит крылатая машина, выбрасывая из всех пулеметов смерть, смерть, смерть… Смерть!

Впрочем, один прием отрабатывался: стрелковое отделение ложится на спину, поднимают винтовки и кучно палят в приближающийся самолет. Ложились, поднимали, условно стреляли в условный самолет. Считалось, что прикрывать наземные части должна зенитная артиллерия, небо – это ее поле боя. И сомнений тут ни у кого не было. И зенитчики вооружались и пушками, и счетверенными пулеметами, и в каждом полку, в каждой дивизии были свои небесные защитники – отдельные зенитно-артиллерийские дивизионы… Но к великой беде для всех этих дивизий и корпусов зенитные подразделения в самый канун войны отбыли далеко от границы – за Минск, в местечко Крупки, где был расположен специализированный полигон для зенитчиков. Самолет-буксировщик тянул за собой воздушную мишень и по ней можно было палить из всех видов зенитного вооружения. Даром, что не было пронзительного буравящего душу воя и высоких скоростей…

Генерал армии Павлов, недовольный действиями командующего 10-й армией, слал Голубцову гневные «подгонялки»:

Последнюю фразу Голубцов очень хорошо запомнил…

Кузница, Индура, Сидра… Холмы, сосны, озера, речушки… «Полесская Швейцария». Райские по своей красоте места должны были вот-вот затянуться пылью и дымом. И затянулись…

Героическая авантюра началась так, как начинаются все авантюры – с нарушения основы основ: идти в бой под прикрытием огня артиллерии и авиации, идти вместе с пехотой. Пошли так, как пришли – безо всего, без взаимодействия с другими родами войск, без артиллерийской поддержки, без сопровождения пехоты, без авиационного прикрытия – одними танками. Правда, далеко на левом фланге готовились к атаке на Сидр кубанские казаки, но и с ними не было никакого взаимодействия. Да и подошли ли они уже? Все сами по себе, удар в стену растопыренными пальцами…

Шестой кавкорпус к указанному времени выйти на рубеж атаки не смог. Одна из его дивизий вела кровопролитные бои восточнее Ломжи, а другая – 36-я – после семидесятикилометрового марша только-только подошла к Белостоку, а дальше требовалось еще 12–14 часов, чтобы пройти почти столько же. И все же казаки сосредоточились ввиду Сидры, стали готовиться к атаке.

В течение дня 23 июня 6-я Кубано-Терская казачья кавдивизия прошла форсированным маршем более семидесяти пяти километров. И почти на каждом из них немецкие самолеты обрушивали бомбовые удары. Подвергшись атаке с воздуха, эскадроны рассеивались вдоль обочин, пытаясь выйти из-под огня.

Немецкая авиаразведка постоянно отслеживала движение советских войск в сторону Гродно. Ни о какой скрытности, внезапности не могло быть и речи. В опасное междуречье немцы успели выдвинуть еще три пехотные дивизии. Теперь вот-вот должно было развернуться главное сражение…

…Танковый полк развернулся в линию атаки. Командир полка, стоя по пояс в башне, резко выбросил руки с флажками – «Вперед!»

В бой рванули после 80-километрового марша (для танков это немалый путь) с полупустыми баками, с неполным боекомплектом (автоколонна со снарядами сгорела под Волковыском). В предполье Кузницы развернулись в боевой порядок и дали газ. За каждым танком стелился пыльный шлейф, закрывая обзор соседним машинам.

Стоя на броне, генерал Хацкилевич обозревал в бинокль бескрайнее поле боя. Сквозь серую пылевую завесу пробивались султаны взрывов, уже клубились над ней черные дымы горящих танков. Немецкая артиллерия била прямой наводкой и очень метко. Но танки, прикрываясь за подбитыми машинами, вели ответный огонь с коротких остановок, стреляли и с ходу…

Хацкилевич опустил бесполезный бинокль – в такой завесе ничего не увидишь… Среди этой лавы сновала и «тридцатьчетверка» Бородина, произведенного маршалом Куликом в капитаны. Позже он писал жене:

«Поворачиваю башню, ищу противника, а снаряд опять бьет в башню. Чувствую – как куски окалины брони впиваются в переносицу, в подбородок, в ушах звенит, а из подбородка и переносицы льется кровь.

От своих танков вновь оторвались, потеряли их. Виноват механик-водитель, но ругать некогда. Заметил горящий танк, делаем к нему рывок и останавливаемся под его прикрытием. И тут механик-водитель кричит: „Левее дерева, прямо танк, 500!“ И вот он уже хорошо виден в прицеле, в разрыве пылевой завесы. Посылаю в него один, потом второй снаряд, и над танком поднимается дым и пламя. Осматриваюсь. Насколько хватает обзора, впереди, справа и слева идет сумасшедшая круговерть боя. Танки, ведя огонь, то сходятся, то расходятся, то перестраиваются в колонну и „все вдруг“ разворачиваются и идут уже боевым порядком, то проскакивают друг мимо друга, делают короткие остановки, вновь уходят вправо или влево, поднимая за собой черные шлейфы пыли.

У меня созрело решение, что в сложившейся обстановке вести бой нужно из укрытий-засад. Стрельба с места всегда точнее, чем стрельба с ходу. И тут появились 4 наших танка. Развернулись вправо, пошли, подняв за собой пыль, и снова разворот. Ведя огонь с ходу, они помчались вперед. Но один замер с опущенной к земле пушкой. Делаем к нему рывок, останавливаемся рядом, стучим в закрытый люк. В ответ молчание. Экипаж погиб».

В двенадцати километрах левее от Кузницы под местечком Сидра шли в атаку кубанские казаки. Им тоже пришлось проделать немалый путь из Ломжи, и сходу, без привала устремиться в бой. Привел их сюда сам «батька» – генерал-майор Никитин. И он тоже, как и Хацкилевич, наблюдал атаку сначала в бинокль. А потом – в переломный момент – вскочил на коня и крикнул своему окружению: «Шашки вон!» Там в трехстах метрах ударили из кустов по нашим броневикам немецкие противотанковые пушки. Но никаких средств уничтожить батарею под рукой не оказалось, и Никитин повел на нее своих всадников. Конь не танк, попасть в него из противотанковой пушки непросто. Батарейцев порубили, но командира корпуса не уберегли – упал сбитый с коня, подобрали его тяжелораненым.

В этот день, как во времена Кутузова и Багратиона, генералы сами вели свои войска в атаки. В трудный момент, когда вот-вот едва не дрогнула, не залегла атакующая цепь, генерал-майор Кондратьев, начальник штаба 3-й армии, поднялся в рост и сам повел бойцов на врага. С поля боя его унесли раненым в обе руки и ногу…

О судьбах этих героев – Александра Кондратьева и Ивана Никитина – известно немного. Генерала Кондратьева успели отправить в тыловой госпиталь, его вылечили, и он воевал на разных фронтах. День Победы встретил генерал-лейтенантом. Семь лет еще служил в Белоруссии начальником штаба округа и даже побывал военным советником в Китае. В запас ушел в 1955 году – по болезни (сказались раны, полученные под Гродно). Скончался в Москве в 1969 году.

Судьба генерал-майора Никитина сложилась намного трагичнее.

Не лучшим оказалось положение и на левом крыле фронта. Под натиском превосходящих сил противника 6-я Кубано-Терская казачья дивизия и части 1-й, 5-й стрелковых и 13-го механизированного корпусов после тяжелых боев были вынуждены оставить Белосток и отходить на Волковыск. К исходу дня 25 июня 6-й мехкорпус и части 36-й кавдивизии с трудом сдерживали атаки врага.

Кончились боеприпасы и горючее. Чтобы танки не достались врагу, их уничтожали как придется.

К концу июня 3-я и 2-я танковые группы вермахта соединились восточнее Минска и отрезали пути отхода 3-й и 10-й армиям, отходившим от Гродно и Белостока. Войска этих армий и части 6-го кавалерийского корпуса были окружены в районе Налибокской пущи. Мелкие группы выходили из окружения, преодолев Неман и Березину. Никто не считал погибших. А те, кто остался в тылу, ушли в партизаны.

30 июня 1941 года 6-й казачий кавалерийский корпус имени И.В. Сталина перестал существовать как боевое соединение.

После ранения под Сидрой генерал-майор Никитин попал в плен. Его взяли далеко от Гродно – под Минском, в местечке Ратомка.

Как генерала его отправили в концлагерь для старшего и высшего офицерского состава в Хаммельбург. Там ему выпала престранная участь – работать в цеху по производству детских игрушек: бывший командир кавалерийского корпуса делал коней из папье-маше. Работал только потому, что это позволяло дополнительным пайком поддерживать силы, а главное – общаться со своими сотоварищами без особого догляда. Так Никитин возглавил один из центров лагерного подполья. Его люди распространяли листовки, написанные огрызком карандаша на листке бумаги.

«Никитинцы» напоминали пленным, что они ВОЕННОпленные, и потому должно вести себя, как подобает военным людям, рассказывали о положении на фронтах, учили, как отстаивать свои куцые, но все же человеческие права, разоблачали предателей и провокаторов, организовывали побеги… Все это немцы называли «никитинским духом», и в январе сорок второго года перевели его в Нюрнбергскую тюрьму. Там в апреле и расстреляли генерала за все подпольные дела, за категорический отказ сотрудничать. А в октябре того же года, его, уже расстрелянного, снова приговорили к расстрелу. Чудны дела твои, Господи! 23 октября 1942 года Военная коллегия Верховного Суда СССР года заочно осудила «бывшего генерал-майора» Никитина и приговорила его к расстрелу по пункту 1 «б» статьи 58 УК РСФСР с конфискацией имущества. В Москву пришла превратная информация о добровольной сдаче в плен командира 6-го кавалерийского корпуса.

Как сказал поэт, «кто сгорел, того не подожжешь», но можно отравить жизнь родственникам «изменника». И отравили. Эвакуированную жену генерала Веру Максимовну отыскали в Алма-Ате и поместили в камеру городской тюрьмы. Она давала следователю показания:

– Вечером 21 июня 1941 года муж предупредил меня, что уйдет в штаб корпуса, так как, возможно, будет объявлена боевая тревога. А на рассвете на минутку забежал домой, поцеловал меня, приказал немедленно выбираться из города и ушел… Больше я его уже никогда не видела и ничего о нем не слышала…

Веру Максимовну судили, как «члена семьи изменника Родины» и выслали на пять лет в Павлодарскую область. Она провела в казахстанской ссылке все пять лет – от звонка до звонка, и, получив справку об отмене наказания, в декабре 1947 года вернулась в родную Дубровку. Сельчане помогли ей, чем смогли, устроили на работу в детский дом топить печи. Там же, при детдоме, генеральша и жила в каморке. При этом ни на минуту не сомневалась в невиновности своего мужа. И писала письма в разные инстанции с просьбой о возвращении ему доброго имени. Но отовсюду приходили глухие отказы. Сестра Никитина – Елена Семеновна тоже ходатайствовала за брата. Но и ей присылали казенные отписки. Однажды ей пришло письмо от бывшего сослуживца брата начальника штаба 6-й Кубано-Терской кавдивизии подполковника Г.А. Трембича. Он писал ей, что для него в образе генерала Никитина воплотился «во всем величии прекрасный человек, чудный товарищ, подлинный русский генерал, мужественно державшийся в фашистской неволе». В защиту Никитина выступили и другие его боевые товарищи. Но только после смерти Сталина, в конце 1953 года, в Военную коллегию Верховного суда СССР пришло из Главной военной прокуратуры заключение «об отмене приговора в отношении Ивана Семеновича Никитина и направлении дела на доследование по вновь открывшимся обстоятельствам». Этими обстоятельствами стали показания тех, кто знал Никитина по Хаммельбургскому лагерю.

После скрупулезно проведенного доследования КГБ при Совете Министров СССР приняло 25 июня 1954 года постановление «О прекращении следственного дела против генерала И.С. Никитина за отсутствием в его действиях состава преступления». Чуть позже главная военная газета «Красная звезда» опубликовала большой – в трех газетных номерах – очерк о подвиге генерала Никитина «Верные долгу». Только после этого Вере Максимовне Никитиной разрешили вернуться в Москву. Ей предоставили крохотную квартирку возле Белорусского вокзала.

Пришла пора «оттепели», и сослуживцы мужа – прославленный генерал Иса Плиев, подполковник Новодаров и другие – попытались добиться присвоения генерал-майору Никитину звания Героя Советского Союза посмертно. Они писали письма на имя Первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева, но безрезультатно: ответа не последовало. Возобновить ходатайство в «демократические» 90-е годы уже было некому. О генерале Никитине, дважды расстреляном, просто забыли…

Итак, Гродно и Брест отбить не удалось. Атака болдинской КМГ не достигла своей главной цели. Правда, удалось сковать аж четыре пехотные дивизии противника, замедлить их продвижение на восток. Но враг вводил новые силы и упорно рвался к Минску.

Оставался еще Ахлюстинский механизированный корпус – 13-й. Но он был намного слабее своего собрата – 6-го: и потому, что еще не завершил формирование, и потому что танки, состоявшие на вооружении, прошли Финскую войну, были порядком изношены, с весьма малым моторесурсом.

13-й мехкорпус относился к корпусам сокращенного состава, в нем остро ощущалась нехватка техники, всех имеющихся танков не хватало для укомплектования даже одной дивизии. К тому же в его полках не было танков новых конструкций. В наличии числились сто девяносто шесть пушечных и сорок восемь пулеметных Т-26, один тягач на базе Т-26, пятнадцать БТ, девятнадцать огнеметных танков, шестнадцать танкеток и тридцать четыре бронемашины.

Самым сильным соединением 13-го мехкорпуса считалась 25-я танковая дивизия полковника Никифорова: двести двадцать восемь танков и три бронемашины.

Такая вот арифметика. А дальше начиналась алгебра…

В полночь 22 июня 13-й мехкорпус был поднят по тревоге, и через два часа его штаб перешел на полевой КП в лесу, что в пятнадцати километрах юго-западнее Бельска. До полудня всех снедала напряженная неизвестность, но в полдень она разрядилась яростной перестрелкой в районе Браньска. Сражение длилось почти восемь часов, но все равно пришлось оставить Браньск, а затем и Бельск со всеми корпусными складами, с жилым городком и технической базой.

Немецкая 4-я армия всей своей мощью шла напролом, пытаясь охватить с востока Белосток, перерезать железную дорогу, а главное, Волковысское шоссе – единственную трассу, по которой еще можно было выйти из Выступа. Генерал Ахлюстин разгадал замысел противника и держал своих бойцов именно там, где намечался главный удар. Все свои надежды возглагал он на 25-ю танковую дивизию, самую мощную и обученную в корпусе, самую боеспособную. Она у него была и главной ударной силой, и резервом, который то и дело приходилось бросать в опасные прорывы. Если бы все это происходило при тушении лесного пожара, то 25-я дивизия играла бы роль главной водяной помпы.

Первым из 25-й танковой дивизии встретил немцев и вступил с ними в бой ее разведывательный батальон. Он стоял в Браньске и здесь же сразу преградил путь передовым частям вермахта. Разведбат был неплохо оснащен: мотоциклы, бронемашины, плавающие танки, но он предназначался для ведения разведки боем, но никак не для жесткой обороны рубежа. В неравном бою его быстро рассекли на части и прижали к реке Нужец. Батальон погибал… Едва Ахлюстин получил сигнал бедствия, как тут же послал на помощь разведчикам целый полк на мотоциклах – сто стальных коней в сопровождении трех танков. Этот отряд должен был решить судьбу боя за Браньск. Однако пробилась к разведбату только головная застава мотоциклетного полка. Остальные напоролись на ураганный заградительный огонь. Мотоциклисты вылетали из своих седел, трехколесные машины опрокидывались вверх тормашками, разливая бензин из пробитых баков, а потом и вовсе вся полоса атаки занялась огнем. Из четырех командиров рот погибли двое, три сопровождавших танка не сделали никакой погоды, и командир мотополка капитан Громов увел остатки своей части к Бельску.

Контратака, предпринятая в первый день для спасения разведбата, 23 июня переросла в ожесточенное встречное сражение, в которое оказались втянутыми все силы 25-й танковой дивизии и приданного ей 18-ro мотоциклетного полка.

Дрались врукопашную, но не попятились назад ни на шаг. Четыре дня и четыре ночи бились. Горючего почти не было. Били немцев прямой наводкой из неподвижных танков. Стояли на одном мужестве…

Браньск дважды переходил из рук в руки. Однако успех оказался на стороне тех, у кого были снаряды и бензин… У немцев.

25-я танковая дивизия начала отходить. На сборные пункты от подразделений приходили лишь единичные машины – так велики были потери.

Чудом уцелевший боец мотоциклетного полка повредился в уме. Увидел генерала, который собирал вокруг себя вышедших из боя бойцов, решил, что это диверсант, который хочет всех погубить, снял свой карабин и прицелился. Нажал на спуск. Но выстрел не последовал – магазин был пуст, как пусты были и оба подсумка. Все расстрелял в бою. На него налетели.

– Ты в кого целил, гад?! Это же генерал Ахлюстин!

– Я Ахлюстина знаю! А то диверсант!

– Сам ты диверсант! Бей его, ребята!

И убили бы, если бы кто-то из командиров не заметил, что мотоциклист сошел с ума: он грыз приклад карабина и рычал.

Теперь 13-й мехкорпус, потерявший в тяжелых боях все свои танки, мог вести только сдерживающие бои. Десяток уцелевших бронемашин никак не спасали отчаянное положение.

Части корпуса, находясь в полуокружении, были разобщены, потеряли связь со штабом, с комкором Ахлюстиным… То была героическая агония. Но долго продолжаться она не могла. Разрозненные части 25-й танковой дивизии сами по себе начали спасительный отход на Волковыск. Ахлюстин воспринял это как свой личный командирский провал, но никого остановить, задержать, развернуть уже не мог. По всем ветвям телефонной сети стояла мертвая тишина. Он не винил немцев с их коварным ударом, он не хотел думать об их невероятном военном превосходстве на его участке, он полагал, что вполне мог бы их остановить, что враг вполне мог увязнуть в теле его корпуса. Во всяком случае, счет бы шел не на часы, а на сутки. Но случилось то, что случилось. Немцы, прорвавшиеся через его Бельск, и немцы, шедшие им навстречу от Гродно, соединились в районе Берестовицы, пожали друг другу руки и расчленили всю Белостокскую группровку советских войск на несколько изолированных частей. Теперь оставалось только одно, пока не изолировали самих, уходить в Волковыск. Ахлюстин свел остатки корпуса вместе со своим штабом в один отряд, возглавил его и повел на восток.

Другие осколки 13-го мехкорпуса объединились сами по себе, и пошли другим путем – в глубь Беловежской Пущи.

Единственная радиостанция 5-АК, имевшаяся в штабе корпуса, была разбита еще при авианалете возле местечка Мстибово.

Им несказанно повезло: удалось без особых проблем переправиться через Зельвянку. Проскочили! Ахлюстин, расспросив местных жителей, принимает решение – обходить захваченный Слоним севернее, то есть идти через деревню Молчадь, что на реке с тем же таинственным названием. Молчадь молчала, Молчадь таила свои броды, но добрые люди подсказали удобное место для переправы:

– Идите через Кабаки!

Впервые за неделю напряженное лицо командира разбитого мехкорпуса тронула улыбка. Ему послышалось: «Идите в Кабаки».

Деревня со столь лихим названием оправдала надежды. Там не только нашлись подручные средства для переправы – рыбацкие лодки, пустые соляровые бочки, плотики, нашелся даже трактор! Правда бак был пустой, но когда в него маленько подлили соляра, ожил и с его помощью перетащили через вязкий брод все автомашины.

Немцы еще не успели занять этот берег Щары, но доставали ахлюстинский отряд с воздуха. Доведенные до отчаяния беспрестанным пикированием одного наглого штурмовика, бойцы открыли по нему залповый огонь из винтовок. Самолет вдруг задымил и под крики «ура!» резко пошел на снижение, затем влетел в сосновые кущи и там взорвался. Как нужна была эта маленькая победа измученным издерганным людям!

В лесу северо-западнее деревни Козловщина Ахлюстин решил устроить долгожданный привал. Люди повалились как снопы – под любой куст, на моховые кочки.

– Команды «отбой» не было! Спать будем на своей территории, – объявил генерал. – Она уже близка. Мы выходим к бывшей границе, а там – линия фронта. Всем привести себя в порядок. Устрою строевой смотр!

Ахлюстин искренне верил, что новая линия фронта уже выстроилась и она проходит именно там, где и должна проходить – через старые укрепрайоны, «линию Сталина». Знал бы он, что никой «линии» в тактическо-оперативном смысле так нигде и не выстроили до самого Смоленска. А везде и всюду только «пятна» фронта, большие или малые очаги. Но его слова подняли настроение. Бойцы и командиры умылись в бочажках, побрились, кто чем смог, почистили винтовки и «ручники», сварили обед из сухпайков. На запах ли горохового супа, на огонек или просто на веселые голоса к ним стали подходить все новые и новые группы красноармейцев, рассеяные по лесам. Они вливались в отряд, им назначали новых командиров и они уходили на восток вполне внушительной силой. Пробирались по просекам и тропам дремучей Налибокской пущи. К исходу 29 июня переправились через Неман, а ночью полноценно выспались под густым хвойным кровом заповедного леса. Утром вышли на лесную дорогу, выслали небольшую разведку – узнать, нет ли где засад. Колонна остановилась, генерал Ахлюстин со своим замом по строевой Василием Ивановичем Ивановым поджидали на обочине разведку, курили с другими штабистами; по кругу пошла последняя пачка папирос. Из леса вышли майор и старший лейтенант, попросили разрешения присоединиться к отряду.

– Документы сохранили?

– Так точно! Вот они…

И пока старший лейтенант стал расстегивать планшетку, майор озабоченно предупредил:

– Товарищи генералы, впереди разрушен мост, там движутся немецкие танки, необходимо отсюда немедленно уходить, искать другую дорогу…

– Вот тебе бабушка и Юрьев день! – воскликнул Иванов то ли по поводу моста, то ли по поводу наставленного на него револьверного ствола. И майор, и старшой оба выхватили наганы и стали стрелять в генералов. Иванов рухнул, как стоял, с дымящейся папироской во рту – пуля попала точно в сердце. Ахлюстин скривился и присел, схватив левую руку выше локтя. Диверсанты бросились в лес, надеясь на всеобщее замешательство, но далеко не убежали. Их догнали винтовочные пули.

К Ахлюстину подбежали командиры, с которыми он курил. Левый рукав набряк кровью, но генерал был жив. Пуля, пробив плащ, зацепила руку.

– Вот же сволота тут бродит…

– А по-русски как чисто говорят…

– Да это не немцы. Скорее всего, наши из белоэмигрантов. Им тут сейчас самая страда…

Ахлюстин приказал прочесать лес: все, кто имел оружие, бросились вперед, растянувшись в цепь. И очень скоро затрещали выстрелы. Короткий бой был яростный. В результате в лесу остались лежать восемнадцать «оборотней», половина из них была в гимнастерках с петлицами.

– Во все времена считалось за подлость воевать в мундирах врага, – сказал Ахлюстин, разглядывая убитых. – А ведь от наших-то и не отличишь… Научились нашу форму носить, вон и подворотнички подшиты на наш манер, и обмотки правильно намотаны. Придут местные селяне да похоронят их, как советских бойцов, еще и памятник со звездой поставят… А им осиновый кол надо вбить…

Какая тут деревня поблизости? Боровая? Вот туда бы им и сообщить.

Тело генерала Иванова закутали в плащ-палатку и положили в пикап, на котором он ехал. Ахлюстин надеялся предать его земле на первом же кладбище, которое встретиться по пути. Мост был вовсе не взорван, а разобран. И сделали это те самые диверсанты, которых удалось перебить в лесу. Видимо, рассчитывали устроить затор и разделаться с командованием мехкорпуса. Быстро положили настил и поехали дальше… Ахлюстин курил папиросу за папиросой, уйдя в печальные размышления. Эх, Василий Иванович… Вот только что курили вместе да не докурили… Как все быстро и просто. Сколько раз терял он сотоварищей и в Первую мировую, и в Гражданскую, и в Финскую, а все не мог привыкнуть к таким всегда внезапным потерям. И кто знает, может быть за следующим поворотом и его, Ахлюстина, поджидает подобная участь…

Он уткнул глаза в карту. Вот он Минск, почти рядом – где-то тридцать пять километров, но там уже немцы. Эх, сохранили бы старые УРы, сейчас бы как раз здесь к своим и вышли. А теперь, куда ни ткнись – немцы, немцы, немцы… Новогрудок у них, Дзержинск – у них, Барановичи у них… Но самое обидное – они уже в Минске.

… Оставалось только одно – двигаться на Могилев. Еще сутки, другие, и встретят свои. У деревни Станьково надо было пересечь очень опасную трассу Брест-Минск. Именно по ней шел «нах Москау» южный поток немецкого вторжения. Понадеялись, что он иссяк, что проскочить шоссе можно будет за четверть часа, учитывая немалую длину своей колонны. Надо было бы справа разведку выставить. Да решили проскочить на авось. И по великому закону подлости тут же пересеклись с немецкой колонной, шедшей то ли в Минск, то ли в Могилевском направлении. Завязался, а потом не на шутку разгорелся бой. Ахлюстин схватил автомат ППД и сам разил из него немецких солдат. Сильная отдача больно отдавала в раненую руку, поэтому бил очень короткими очередями. Стрелять за время генеральства не разучился, и, слава Богу, барином не стал. Унтер-офицерская закваска павлоградских гусар сохранилась в уральском парне на всю жизнь…

Ясно было, что перескочить на машинах на ту сторону немцы не дадут, многие грузовики и легковушки уже горели, чадя, как необрезанные фитили. Ахлюстин перебежал шоссе в группе штабистов. Они прикрывали своими телами генерала без всяких на то просьб и приказов. Берегли лихого командира. Ахлюстина в войсках любили… А он переживал, что не смогли перенести тело Иванова, так и не погребли его по-человечески. Кто-то сказал, что пикап Иванова горит. Ну, хоть такая кремация. Главное, тело на глумление ворогу не выдали. Дальше пришлось двигаться без машин. Шли прямиком на город с веселящим душу названием Пропойск. Зам по политчасти полковой комиссар Кириллов попробовал поднять настроение незатейливой шуткой.

– Хороший у нас боевой путь, товарищ генерал, от Кабаков до Пропойска.

Но никто не улыбнулся. Предполагали, что на том берегу реки Сож, на котором раскинулось местечко, уже свои. Так оно и вышло.

Ахлюстин смахнул с лица жаркий пот. За спиной оставались пятьсот километров, пройденных по захваченной врагом территории. Кончен путь. Оставалось только переправиться на тот берег Сожа. Сож река серьезная, это не Щара и не Зельвянка, это полноводный мощный приток Днепра. И ширина приличная – в нижнем течении достигает двести тридцать метров, глубина – до пять-шесть метров, скорость течения – иногда более полутора метров в секунду. Сож – одна из самых чистых рек в Европе.

В конце июля русло Сожа стало линией фронта.

Ахлюстин руководил переправой. Капитан последним сходит с борта тонущего корабля. Командир переправы последним переправляется на тот берег. Немцы били им вслед из орудий. В деревянную баржу с танкистами попал снаряд. Смертельно раненый генерал упал в самую чистую в Европе воду и исчез в ней… Тело его не нашли. Река стала его могилой. «Погиб, как Чапай» – говорили о нем бойцы.

… После войны город Пропойск переименовали в Славгород. Много было всяких переименований – правильных и неправильных. Но Пропойск стал городом славы… Городом двух пропавших без вести, а по сути дела погибших, генералов, командиров корпусов Петра Ахлюстина и Степана Еремина.

На третий день войны многое, но далеко не все, стало ясным. Рейд болдинской КМГ, конно-механизированной группы, придуманной в Минске, не принес победных реляций. Гродно не освободили, пути наступления танковой группы Гота не перекрыли, и еще много всяких «не…». Более того, потеряли Белосток. Полковой комиссар Семен Лось беспристрастно, как и подобает настоящему чекисту, писал, куда следует:

«…Панике (в Белостоке) способствовало то, что в ночь с 22 на 23 июня позорно сбежало все партийное и советское руководство Белостокской области. Все сотрудники органов НКВД и НКГБ, во главе с начальниками органов, также сбежали… Белосток остался без власти… Враждебные элементы подняли голову. Освободили из тюрем три тысячи арестованных, которые начали грабежи и погромы в городе, открыли стрельбу из окон по проходящим частям и тылам…»

На контрудар под Кузницей ушли почти все силы 10-й армии и бесчетное количество бронемашин. Ни о какой обороне Белостокского выступа больше не могло быть речи. Оставалось одно – сберечь то, что еще можно было сберечь – уцелевшие танки, орудия, конные полки, а главное – живую силу, людей. Вывести их на запасные позиции. Но никто не знал, где они и существуют ли? Даже если их не успели подготовить загодя, любая река, пересекавшая путь с запада, становилась такой позицией – Россь, Зельвянка, на худой конец – Щара…

Ждали приказа на отход. Но приказа не было и не было…

К утру 24 июня штаб 10-й армии вынужден был сменить свою дислокацию. Двинулись на восток, на восемнадцать километров восточнее Белостока, где под каждым им кустом «был готов и стол, и дом», как уверял начальник штаба Ляпин. Новый КП нашли довольно быстро, он располагался близ железной дороги Белосток-Волковыск между станциям Жедня и Валилы. Здесь, в лесу все было сделано в расчете на реальную войну, а не на КШУ: и траншеи перекрыты, и блиндажи вместо сборных домиков, и маскировочные сети над столовой и кухнями… Уходили ввысь антенны радиостанций, оживляя надежды на скорую связь с корпусами и штабом фронта.

Бутон старательно помечал новую территорию по углам и вдруг стал облаивать какого-то майора-связиста, видимо, только что прибывшего из войск делегата связи. Майор, отшвырнув надоедливую собаку, и в самом деле докладывал дежурному по штабу подполковнику Маркушевичу сведения о высадках немецких авиадесантов. Дежурный старательно наносил их на рабочую карту.

– Неужели столько много? – удивлялся начальник оперативного отдела.

– И еще вот здесь, южнее Волковыска, – информировал майор, поглядывая по сторонам.

Вечерело. В блиндажах включили аккумуляторные фонари, но ни один отблеск света не вырвался наружу. Чтобы было побольше света, Маркушевич стал зажигать керосиновую лампу, но, заметив подходящего к ним Голубцова, отложил спички. Он не успел доложить командующему о трех новых немецких авиадесантах, как майор выхватил пистолет и почти в упор выстрелил в генерала. С такого расстояния трудно было не попасть, но лазутчик промазал. Будто какая-то незримая сила увела пулю в сторону. Диверсант выскочил из блиндажа и тут же вымахнул на бруствер траншеи. Никто, кроме Маркушевича и Голубцова, не понял, что произошло – кто стрелял и почему. Майору невольно – по растерянности – дали фору секунд пять, и тут же за ним бросились полковники Сухаревич, Смоляков и Хватов, впереди них мчался Бутон, задыхаясь от лая… Но майоры бегают быстрее полковников.

На дороге диверсанта поджидал работающий мотоцикл. Вдогон ему полковник Смоляков выпустил всю обойму. Попал ли? Черт с ним! Главное, что командарм остался цел и невредим.

– Я заговоренный! – посмеивался Голубцов, поглаживая нагрудный карман с серебряным портсигаром. – Я по жизни везучий. Тьфу, тьфу, тьфу, конечно! Так что держитесь за меня – не пропадете. И вообще, Петр Иванович, похоже, что с этих Валил надо валить.

Ляпин молча соглашался. Голубцов взял со стола телеграфную ленту, скрученную в аккуратный рулончик. Поверх рулончика красным карандашом был начертан восклицательный знак. Голубцов прочитал вслух.

– «В полосе 4-й армии противник занял Пружаны и Ружаны, развивая наступление на Слоним…» Вы понимаете, чем для нас это пахнет?

– Ясен пень, – усмехнулся Дубровский. – От Ружан на Слоним они пойдут через Волковыск. Всего полста километров и вот он, Волковыск. И дорога до него добрая…

– Это наша последняя и единственная база в тылу… – вставил Лубоцкий.

Шут с ней, с базой… Все прекрасно понимали, что, захватив Волковыск, немцы захлопнут западню Белостокского выступа. Это шах перед очень вероятным матом… Это конец…

– Что там у нас в Волковыске? – насупил брови Голубцов. Ляпин доложил, не заглядывая в книжечку.

– Только то, что оставила 36-я кавдивизия: один сабельный эскадрон и одна батарея.

– Не густо! Волковыск надо срочно прикрывать!

Провели скорое совещание, обмен мнений без протокола. Голубцов принял решение:

– Первое… Товарищ Маркушевич, это прежде всего касается вас, как начальника оперативного отдела… Здесь на КП в районе Валил я оставляю вас с небольшой группой операторов для управления войсками. Теми, что ведут бой на рубежах вдоль рек Нарев и Бебжа.

– Есть, товарищ командующий, – откликнулся подполковник Маркушевич без особого энтузиазма.

– Второе… Для ликвидации угрозы захвата Волковыска с юга и для обеспечения группы генерала Болдина, штаб армии во главе с начальником штаба немедленно перемещается в Волковыск.

– Ясно! – охотно подтвердил генерал Ляпин.

– И третье. В случае серьезной угрозы захвата Волковыска подготовить войска к отходу на следующий рубеж на реку Сокулка. И последнее: отход произвести с максимальной скрытностью.

В ночь на 25 июня большая часть управления армии выехала из Валил в район Волковыска. Колонна штабных машин и батальона охраны растянулась едва ли не на километр. Стояла полная луна, и машины шли, не включая щелевые фары – дорогу и без того было видно хорошо. Ночью она производила особо зловещее впечатление: по обочинам то тут, то там громоздились разбитые искореженные машины, броневики, танки, повозки, валялись трупы людей и лошадей… В иных местах их было просто не объехать и тогда приходилось сворачивать с шоссе и делать значительные объезды. Обычно Голубцов это расстояние пролетал за час. А сейчас шестьдесят километров, ставших полосой препятствий, штабная колонна преодолевала всю ночь. Днем бы на это ушло еще больше времени – немецкие самолеты не дали бы и километра проехать спокойно.

К шести утра совсем рассвело, и уже можно было опасаться прилета «юнкерсов», но тут колонна втянулась под густую сень старого Замкового леса, что в двух верстах севернее Волковыска. В самом лесу нашлась очень удобная котловинка, в которой тут же поставили палатки, стали рыть укрытия. Батальон охраны прочесал лес и выставил посты.

Командарм Голубцов прибыл в Замковый лес на следующий день (26 июня) около 9 часов утра. Едва машина въехала под сень елово-березовой чащи, как на душе у него резко полегчало. Лист, березовый лист – вот ныне лучшее средство ПВО. Лес, о всевеликий спаситель от нацеленной смерти, зеленый Спас… Впору было молиться на него.

Место стоянки Голубцову очень понравилось. Маскировка идеальная – ни сверху, ни с дороги, ни откуда ничего не светит, не торчит, не дымит, не блестит… Машины укрыты, на штабных столах идет обычная работа. Все замечательно, только связь, как всегда, еще не наладили. Полковник Хватов клялся и божился, что вот-вот и радиостанция выйдет на волну…

Приехали маршал Кулик с генерал-лейтенантом Болдиным, убедившись, что КМГ, как смогла, свое дело сделала, они доложили в Минск и теперь могли расслабиться.

Старшина Бараш и в этот раз проявил чудеса интендантской расторопности: столы манили бачками, парящими и благоухающими гречневой кашей, заправленной жареным лучком и шкварками.

Бутон под столом нетерпеливо бил хвостом, поджидая хозяина. Он всегда безошибочно угадывал, где именно сядет Голубцов. Но тот не спешил садиться – терзал полковника Хватова.

– Где связь?

– Сейчас будет, товарищ командующий!

– За стол не сядешь, пока связь не наладишь. Делегаты не в счет, понял?

– Конечно, не сяду, товарищ командующий, связи нет, у меня у самого кусок в горло не идет.

– Знаешь, товарищ Хватов, в Древнем Риме плохим связистам в пасть расплавленный свинец заливали.

– Слава Богу, что мы не в Древнем Риме!

– Ничего, свинца и у нас хватит… Приятного аппетита, товарищи командиры!.. Бутоша, ты уже на боевом посту? Вот молодец! Вот у кого оперативности поучиться… Товарищ Ляпин, обещал нам замок в Замковом лесу, а сам разместил в каком-то овраге. Где замок-то, Петр Иванович?

– Наверное, раскулачили да сожгли.

– Ага, – подхватил шутку полковник Смоляков. – И принцессы все разбежались.

– Да их просто депортировали, – мрачно предположил генерал артиллерии Барсуков.

– Товарищи, не увлекайтесь шуточками. – напомнил о себе дивизионный комиссар Дубровский. – Знайте меру… А где у нас гроза шпионов и диверсантов? Где товарищ Лось? Зовите его обедать!

В Бельске все горело и стреляло. Казалось, само пламя рождало выстрелы. И может быть, так оно и было, поскольку в пожаре оказывались порой и россыпи патронов, и пулеметные ленты. Одна из таких пуль чуть не убила замкомдива по строевой полковника Августа Нэмме.

Строевая часть готовилась к переезду на полевой КП. Старшина Кукура укладывал гроссбухи, папки, журналы и всякую служебную документацию в ящики из-под сухих продпайков.

Ярость артиллерийской пальбы нарастала и становилась все громче и громче. Полковнику Нэмме изменила его эстонская невозмутимость.

– Кукура, слушай меня. Нам все эти бумаги на КП не нужны. Но они содержат секретные сведения. Бери нашу машину, грузи эти ящики и вези в тыл. В Волковыск. Найдешь там штаб 7-й танковой дивизии, найдешь там моего друга подполковника Лазарева, начальника строевого отдела, и сдашь ему все это от моего имени под расписку. В случае угрозы захвата документации, – Нымме, как и все прибалты говорил весьма обстоятельно, не пропуская слов и не добавляя расхожих словечек. – Все уничтожить! Повтори!

Старшина повторил.

– Я только не понял, как такую массу документов можно враз уничтожить?

– Я дам тебе двух бойцов. Они помогут.

– Сжигать все это?

– Сжигать. Возьми канистру с бензином, обольешь и подожжешь… «Баранку» умеешь крутить?

– Умею.

– Очень хорошо. Если что с шофером, подменишь его за рулем.

Старенькая полуторка, набитая до самой кабины фанерными коробками с документами, выбралась из Бельска на Волковыское шоссе и помчалась, обгоняя конные упряжки с пушками и зарядными ящиками. Кукура сидел рядом с шофером, зорко поглядывал на небо, иногда распахивал дверцу, чтобы обозреть, что там сзади, не нагоняют ли их «юнкерсы» с тыла. Но пока все было спокойно. Двум бойцам-казахам, которые ехали в кузове. Кукура строго-настрого приказал бдить и стучать в крышу кабины, если увидят самолеты. Конечно, они прилетят и прилетят с запада, то есть с тыльной стороны, которая так плохо просматривается из кабины. Шофер, земляк-полтавчанин, гнал машину на пределе скорости, лихо объезжая воронки и разбитые машины.

– Когда будем в Волковыске?

– Если немцы не прилетят, то через час, а может и ранее.

Но водитель ошибся. В леске перед местечком Валилы из кустов ударили выстрелы. Один, другой, еще сразу три…

– Гони! – крикнул Кукура, и оба пригнулись, как будто это могло придать машине скорость или спасти их от пули вдогон. Воины-казахи открыли ответный огонь из кузова. Очень скоро машину затрясло.

– Задний скат пробили… Ат скарлатина, так скарлатина! – бедовал шофер.

– Наших там не побило? – Кукура заглянул в кузов. Оба воина лежали за ящиками, выставив винтовки с примкнутыми на всякий случай штыками.

– Никого не задело?

– Рахим мало-мало.

– Рахим, жив?

– Жив. Пуля котелок пробил.

– Ладно, для плова и так сгодится.

В Кузнице сделали остановку, осмотрели машину. Из правого борта точали щепки. Правое заднее колесо спустило. Но самое печальное: был пробит бак и большая часть бензина пролилась на дорогу. Шофер забил пробоину деревянным колышком, обмотав его изолентой, затем пополнил бак из канистры, предназначенной для сжигания бумаг. Горючего с трудом хватило до Волковыска. Встали при самом въезде. Но тут к ним подбежал боец-сапер с двумя мокрыми фляжками в руках.

– Робяты, подбросьте до города!

– Подбросили бы да горючего кот наплакал – на подсосе едем.

– Айда, со мной тут цистерна со спиртом стоит. Можно и на спирте ехать!

Ушлый боец открыл одну из фляжек, Кукура понюхал – спирт!

– И никого там нет, и никто не знает… Поехали хлопцы, тут километр, не боле.

Поехали на остатках бензина. На железнодорожных путях станции Россь и в самом деле стояла бесхозная цистерна с надписью «Огнеопасно». Заправили бак, набрали во все емкости и двинулись в Волковыск.

Мотор чихал, грелся, но тянул.

Штаб 7-й танковой искали долго, никто не знал, где он, а те, кто знал, сначала проверили документы, а потом сообщили, что штаб отбыл в неизвестном направлении.

– Ну, что, хлопцы, будем бумаги жечь…

Они подъехали к догорающему деревянному дому и стали швырять в угли штабные бумаги. Пламя лихо взвилось, заплясало.

– Вы тут что делаете, гады! Чего дома поджигаете? – Налетел на них лейтенант с тремя бойцами – патруль, не патруль, но у парней была явно комендатурская хватка. Как выяснилось, они охотились за парашютистами и сигнальщиками, а тут – поджигатели. Едва не арестовали. Но выручили казахи. Таких у немцев быть не могло. Проверили документы. Просмотрели коробки с оставшимися бумагами. Поверили. Да еще и показали, где был недавно штаб 7-й дивизии.

Волковыск… Старинный городок на реке Россь за все свои девятьсот лет никогда не жил безмятежной жизнью.

Война с Наполеоном в 1812-м, польские мятежи, Первая мировая, война с большевиками в 1920-м, «сентябрьская» война в 1939-м, и вот теперь, в июне 41-го, город встречал новое бедствие – неслыханное и небывалое военное побоище… И все эти минувшие войны с топотом конских копыт, со свистом сабель и ядер, а теперь еще и с лязгом гусениц, с завыванием самолетов, с орудийными залпами и взрывами авиабомб – все они прокатывались по кленово-липовым, тополино-каштановым улочкам этого тишайшего града на тишайшей речушке.

Два года назад Волковыск стал вратами Белостокского выступа, в июне 41-го они распахнулись вратами в ад…

С первых же часов войны на Волковыск обрушились бомбы. В городе было немало войск, складов, и немцы об этом были прекрасно осведомлены. Пассажирские трассы «люфтганзы» пролегали как раз над Волковыском.

В старинных краснокирпичных казармах близ вокзала располагался штаб и многие части 36-й кавалерийского дивизии, а также 7-й танковой дивизии. Здесь же в дальнем пригороде – в Росси – раскинулся большой военный аэродром… Множество складов – топливных, артиллерийских, вещевых – подкрепляли силу армии, а незабытая слава князя Багратиона, стоявшего здесь в июне 1812 года, подпитывала дух. Молодым командирам показывали панский двухэтажный дом, где располагался штаб 2-й русской армии, водили их на «шведскую гору», возникшую якобы после поражения шведского короля Карла XII… Много чего еще знавали и помнили берега неширокой, но пречистой Росси, узенькой Волковыи…

Привлекал Волковыск стратегов всех времен прежде всего своим местоположением. Тут впору было путеводный камень ставить: «Прямо пойдешь – в Белосток попадешь; направо свернешь – в Гродно окажешься; налево поедешь – в Бресте будешь». Ну а за спиной – Слоним, Минск, Москва… Древний перекресток теперь был повторен железнодорожным узлом, отчего военное значение Волковыска намного возрастало. Именно поэтому с юга, с брестского направления, по ружанскому шоссе потянулись к неприкрытому городу пехотные полки вермахта…

Войска 10-й армии, не дождавшись разумных приказов из штаба фронта об отходе из Выступа, сами собой начали делать то, что требовала обстановка. Вот когда отсутствие связи оказалось во благо! Не было никакой стратегической необходимости отстаивать Белосток, или Ломжу, или Бельск «любой ценой и до последней капли крови». Особенно после того, как немецкие войска захватили Брест и Гродно и теперь приближались к Минску с юга и севера. Все пятеро – командиры пятерых корпусов армии – генералы Ахлюстин, Хацкилевич, Рубцов, Никитин и Гарнов начали отвод своих войск в сторону Волковыска. На несколько суток они упредили павловское разрешение (согласованное с генштабом) на отступление. И это спасло многие жизни.

Так по брусчатке Волковысских дорог зацокали копыта казачьих коней 6-й Кубано-Терской дивизии, залязгали траки танковых гусениц, запрыгали на колдобинах побитых дорог колеса еще многочисленных грузовиков, тягачей 13-го и 6-го мехкорпусов, зашагали в ногу и вразнобой стрелки 1-го и 5-го корпусов…

Первым вошел в город 261-й стрелковый полк (из 2-й дивизии, что располагалась в Осовце). Волковысцы встречали воинов хлебом-солью. Красноармейцы радовались, благодарили, пока не поняли, что все эти дары им вручили по ошибке; отцы города думали, что это входят немецкие войска. И чтобы не оставалось никаких сомнений на сей счет, с церковной колокольни бывшего гарнизонного храма ударил по колонне ручной пулемет. Одна из бронемашин точным выстрелом из пушки заглушила пулеметное гнездо, и войска продолжили свое невеселое шествие…

А на желелезнодорожном переезде горели вагоны товарняка из Белостока, шедшего на Барановичи и в Минск. Из запертых теплушек неслись истошные крики тех, до кого уже добрался огонь. Растерявшиеся охранники не знали, что делать – выпускать «врагов народа» или держать взаперти? К ним подступились красноармейцы, пересекавшие переезд.

– Да выпустите же их! Там же все-таки живые люди горят!

– Не имеем права! – упорствовал сержант в сине-красной фуражке, видимо, начальник транзитного караула. – Они ж разбегутся! Собери их потом…

– Ну, и хрен с ними!

– Вам хрен, а мне отвечать! Я их по списку принимал.

– Теперь будешь по списку трупы сдавать? – допрашивал начкара старшина-танкист.

– Буду! Отлезь от объекта!

Кукура уловил украинский выговор в голосе начкара. Поробовал зайти с другой стороны.

– Ты хохол?

– Ну?

– И я хохол. Я рідною мовою тэбэ прошу: відпусты людей, га?

– Та ни можу!

Истошный женский голос ударил по нервам:

– Ратуйте, ратуйте, люди добренькие, ратуйте нас!!! Горим!

– Ты слышишь?! Ах ты, мразь болотная!

Старшина Кукура двинул энкавэдэшника в челюсть так, что тот присел, забыв про сдвинутую на крестец кобуру.

– Бей их ребята! Вагоны открывай!

Красноармейцы бросились сбивать запоры и задвижки. Из распахнутых дымящихся теплушек спрыгивали на полотно люди. Было среди них и немало женщин.

– Ключ, давай, сука! Ключ! – тряс за грудки сержанта Кукура.

– Ты за это ответишь!

– А ты уже ответил! Ключ давай, кому говорю… Придушу зараз!

– В кобуре ключ… – прохрипел, синея, начкар.

В кобуре и в самом деле оказалась связка массивных ржавых ключей.

– Пушка где?

– Там… За пазухой.

Кукура вытащил наган, разрядил его и вернул незадачливому владельцу.

– А теперь чеши отсюда и на семафорах не останавливайся!

Большую часть депортированных из Белостока поляков выпустили из вагонов. Люди разбежались по всему Волковыску, а сами вагоны догорали на рельсах…

Лейтенант-энкавэдэшник допрашивал начальника караула, приспособив на коленке планшетку под лист протокола.

– Кто тебя первым ударил:

– Старшина с черными петлицами… Хохол.

– Фамилию не знаешь?

– Не назвался он, даже звать, как не знаю. Вроде как танкист.

– А ты чего не стрелял?

– Патроны кончились… – соврал сержант.

– Наган покажи!

На великое счастье начкара барабан был пуст. Заглянуть в ствол лейтенант не догадался.

– На фотографии его узнаешь?

– Узнаю.

– Ну, ничего… Мы его найдем. Старшина, танкист, украинец… Это уже кое-что. Найдем и накажем со всей силой закона!

В эти же часы при въезде в город возник огромный затор. Дорога здесь раздваивалась и проходила через туннели двух железнодорожных виадуков. И в том и другом проезде стояли застрявшие грузовики, броневики, повозки уже непонятно чьих механизированных корпусов. Генерал Хацкилевич ехал на танке, «тридцатьчетверка» – ей сразу же освободили дорогу – выпихнула лбом застрявший пятитонный «Яз» с какими-то ящиками. В освободившийся проход ринулись застоявшиеся машины, две полуторки не поделили вьезд, столкнулись и снова заперли спасительный проезд. Беда была еще и в том, что объехать стороной виадуки было невозможно. И слева, и справа высоченные насыпи, поднимавшие железнодорожные мосты, исключали напрочь такую возможность. Даже вскарабкаться на нее было сложно, хотя многие полезли штурмовать эти валы. В любой момент могли налететь немецкие самолеты, и тогда тысячи людей, сбившихся в этом проклятом треугольнике, превратились бы в кровавое месиво. Генерал Карбышев оценил опасность мгновенно. Он остановил свой броневик, который ему выделил Хацкилевич вместе с комендантским взводом, и посмотрел в небо. Погода летная… Сейчас прилетят. Генерал влез на броневик («Как Ленин в cемнадцатом году», – рассказывал он потом эту историю Голубцову) и закричал с высоты:

– Прекратить бардак! Слушать мою команду!

Но слушать пожилого генерала никто не захотел. Толпу обуял животный страх, до каждого дошло, что будет, если немцы засекут это сборище сверху и пришлют бомбардировщики. Хуже того, из толпы раздался выстрел, и пуля сбила генеральскую фуражку. Тогда Карбышев спустился на землю и, скомандовав своим бойцам «на руку!», повел ощетинившийся штыками строй к первому проезду. Очень недовольная орава слегка расступилась, пропуская организованный отряд. Карбышев расставил у портала виадука по трое часовых с винтовками на перевес, и только после этого его стали слушать:

– Десять человек ко мне! Вытолкнуть грузовик из тоннеля! И в кювет его! Остальные проезжают по моему личному указанию! Предупреждаю всех водителей: кто застрянет в проезде – расстрел в кабине грузовика! Вперед!

Застрявшую полуторку вытолкнули и опрокинули. Пошли первые машины. Между ними Карбышев, как заправский регулировщик, пропускал красноармейцев.

– За машинами и дальше следовать только в строю! Все ватаги ждут на обочине!

Его услышали, его слушались. Генерал-лейтенантские звезды на петлицах производили должное впечатление. Рядом с Карбышевым оказались два полковника и три майора. Он передал им свою вахту и двинулся с комендантским взводом ко второму проходу…

Минут через двадцать огромный затор рассосался… «Юнкерсы» опоздали на десять минут. Но и без того «работы» в городе им хватало.

«В ночь на 27 июня через деревню Ятвезь, что рядом с Волковыском, шел непрерывный поток бойцов Красной Армии, количество техники было незначительным. Один из танков пытался из орудия вести огонь по самолетам люфтваффе. К утру дорога опустела, на ней остался лишь сиротливо стоящий тягач с тяжелой гаубицей на прицепе.

На поросшей редким лесом высоте в полукилометре к западу от Ятвези заняла позицию пара Т-34 (вероятно, какая-то отступавшая часть оставила их в качестве заслона). Немецкая автоколонна, двигавшаяся на Волковыск от Берестовицы, остановилась перед взорванным мостом через Россь, но разведка быстро выяснила, что в двух километрах вверх по течению есть две целых переправы. Немцы свернули налево и по проселочной дороге двинулись на Ятвезь. Они вошли в деревню и остановились на короткий привал, когда же вновь начали движение, с высоты прозвучали два орудийных выстрела. Один снаряд попал в шедшую головной легковую машину, второй поразил грузовик в середине колонны. За несколько минут наши танкисты расстреляли блокированную на сельской улице вражескую технику, уничтожив с десяток автомашин и один танк. Было убито несколько десятков захватчиков. Израсходовав остатки боекомплектов, тридцатьчетверки рванулись к реке. Одну немцы подбили из орудия на полпути к деревне. Другой танк понесся не на основной, более прочный, мост, а на соседний, находившийся вне сектора обстрела. Но как только тяжелая машина въехала на настил, мост рухнул, и Т-34 провалился на заболоченный берег реки. Из башенного люка выбрался танкист, переплыл на правый берег реки и побежал к зарослям. Вдогонку резанул пулемет, и герой упал. Немецкая похоронная команда собрала трупы, а через несколько дней пленные красноармейцы убрали с дороги разбитую и сгоревшую технику.

Приведенный выше эпизод позволяет предположить, что германцы столкнулись в восточной оконечности Беловежской Пущи не просто с частями РККА, а с бронетанковыми и мотострелковыми подразделениями дивизий 13-го мехкорпуса. И, скорее всего, они принадлежали 31-й танковой дивизии полковника С.А. Калиховича и 208-й механизированной дивизии полковника В.И. Ничипоровича. Уцелевшие танки 6-го мехкорпуса и кавкорпуса Никитина в этот день были разбросаны от Зельвянки до самого Слонима.

В восемь часов утра 27 июня группа военнослужащих 8-го танкового полка 36-й кавдивизии во главе с интендантом С. Жуниным вышла в лес южнее местечка Россь.

Жунин вспоминал: „Узнав, кто мы, нам приказали оставить танк и броневик, все имеющиеся запасы горючего слить, а самим следовать на старую государственную границу. На сборном пункте северо-восточнее Волковыска я отдал приказ старшему лейтенанту Ермолаеву зарыть полковое знамя в патронной железной коробке. У нас осталось только несколько грузовых машин. Вполне возможно, что какой-либо экипаж отстал от своих по причине неисправности двигателя или ходовой части, а потом, устранив ее, принял неравный бой.

Во исполнение приказа своего командира к рассвету 27 июня часть сил 36-й кавдивизии под командой майора П. Яхонтова вышла на шоссе Волковыск – Зельва – Слоним“».

«Тридцатьчетверка» резко остановилась у городского банка, и Хацкилевич качнулся в люке.

– Что случилось? Горючее кончилось? – с тревогой спросил командир мехкорпуса.

– Да, гляньте сами, что делается! – ответил командир танка.

Вокруг летали советские «червонцы», они валялись на проезжей части, устилали тротуар, лежали на ступеньках банка. Да, это был разбомбленный и брошеный Волковысский районный госбанк. Генерал спрыгнул с машины и стал собирать купюры. Танкисты, кроме механика-водителя, последовали его примеру. Попадались и целые пачки, перевязанные крест-накрест бумажной лентой.

– Деньги не должны достаться немцам! Собирать в мешки.

Запасливый стрелок-радист достал из-под сиденья мешок из-под картошки. Стали набивать деньги в мешок, словно макулатуру…

– Деньжищ-то, деньжищ!.. – восхищался механик-водитель, высовываясь из своего люка. – Танк можно купить.

– Бери – два. А то и три танка! – весело отзывался командир машины.

Когда подбашенное пространство было набито червонцами так, что стало трудно пробираться, генерал велел трогаться. Последние пачки десятирублевок он распихал под комбинезоном. Хацкилевич, чье детство прошло в небогатой семье отставного солдата, знал цену деньгам, знал, сколько всего можно было купить на одну копейку в том же родном Нижнем Новгороде. Отцу, выслужившему право жить за чертой оседлости, с большим трудом удавалось скопить лишний рубль. В городе на Волге обосновалось около трехсот ветеранских еврейских семей, которым худо-бедно удавалось что-то подзаработать в дни всероссийских промышленных ярмарок. Сыновья ветеранов поддерживали традицию: едва достигнув призывного возраста, они тоже отправлялись служить в царскую армию. Так же поступил и Миша Хацкилевич. Когда ему исполнился двадцать один год, он поступил на военную службу, и тут же попал на поле боя – полыхала Первая мировая война. Два года на фронте. А затем – первая возможность учиться. Это были Тверские советские кавалерийские командные курсы РККА. После них он вышел в командиры эскадрона… Гражданскую войну краском Хацкилевич закончил командиром кавалерийского полка в Первой Конной. А через год – новая война: Советско-польская. И был этот же самый волковыско-белостокский плацдарм, на котором он заслужил свой первый орден Красного Знамени. А вскоре и второй…

– Товарищ генерал, а что мы будем делать со всеми этими деньгами? – спросил лейтенант.

– Передадим начфину, он пересчитает, оформит по накладной и сдаст государственным органам.

– Товарищ генерал, у нас в полку оркестр по штату должен быть, а инструментов нет. Может, хоть теперь инструменты купим?

– Ишь, губу раскатал! – усмехнулся Хацкилевич. – Тебе-то какая забота? Пусть замполит печется.

– Так я внештатный дирижер. Музыку люблю.

– Музыка у нас сейчас одна – вперед и только вперед!

Впереди была Зельва, а за ней – вожделенный Слоним, приют усталых армий.

А слонимцы в это время с удивлением взирали в небо. Такого никто никогда не видел: одни самолеты тащили на буксире другие. Никто из них не слышал слова «планер». Но это были они – десантные планеры GO-242, «одноразовая авиация», или «тихая смерть». Воздушные транспортеры были уже хорошо обкатаны и в Бельгии, где планеры с десантниками садились прямо на крыши форта, и на острове Крит… С бесшумным приземлением каждого из них, в одно мгновение вырастал «из-под земли» взвод десантников и немедленно вступал в бой, причем без возни с парашютными стропами, без сбора в назначенном месте… Это были профессионалы высшего класса, и каждый такой десантник стоил трех-пяти бойцов РККА образца 1941 года.

Из некоторых планеров выкатывали противотанковые пушки и мотоциклы, выносили минометы и ящики с минами, вытаскивали длинные пулеметы с прикладами, похожими на костыли – MG-34… Без лишних команд, без суеты группы десантников быстро расходились по заданным направлениям, поддерживая связь друг с другом по радиотелефонам…

Пока горожане наблюдали невиданное зрелище, на улицы древнего Слонима, перевидавшего, как и Волковыск, множество войн и вторжений, въезжали танки, приданные 29-й моторизованной эрфуртской пехотной дивизии. На башнях танков и кабинах грузовиков красовался силуэт сокола с распластанными крылами. И потому дивизия, рожденная в Эрфурте, называлась «фалькен-дивизион» – «сокольской». Три буквы «С» определяли ее судьбу – С-лоним, С-моленск, С-талинград. Первая «С» – «Слава», вторая – «Стойкость» и третья «С» – «Смерть». Именно в Сталинграде элитную «сокольскую» дивизию ждала капитуляция и ликвидация. А пока она выполняла важнейшее предназначение – перекрыть выход советских войск из Белостокского выступа. Командир дивизии герой Первой мировой, дворянин, кавалер и прочая, прочая Вальтер фон Больтенштерн прекрасно сознавал, сколь сложна и опасна эта задача – перекрыть движение хоть и потрепанной, но все еще мощной армады со всеми ее танковыми, кавалерийскими, стрелковыми дивизиями. Ему никак не улыбалась роль клапана в паровом котле. Но приказы не обсуждаются, а исполняются. Благо он хорошо знал здешний театр военных действий, поскольку воевал в Полесье еще в 1915 году.

И справа, и слева, то есть с севера и с юга вдоль трассы Белосток-Волковыск-Зельва, по которой торопились выйти из мешка советские войска, их сопровождали немецкие дивизии, не решаясь вступить в решающий бой. Так волки ведут ямщицкую тройку, в надежде, что она не успеет проскочить опасное место, ведут к точке решающего броска.

Видимо, последней через Волковыск прошла автоколонна Брестского укрепрайона, поскольку путь через Ружаны уже был перекрыт. Едва вереница грузовиков с потушенными фарами в вечерней мгле подошла к окраине Волковыска, как налетели ночные бомбардировщики. Сначала они сбросили осветительные бомбы на парашютах. «Адские фонари» снижались очень медленно, заливая округу пронзительно ярким химическим светом. Городок высветился, будто на восходе солнца. Словно звери, застигнутые вспышкой прожектора, машины ринулись в разные стороны, но в чистом поле спрятаться было негде. Начальник БУРа инженер-генерал-майор Пузырев приказал шоферам разъезжаться как можно дальше друг от друга, строители побежали от машин в кусты и канавы. Парашюты не успели приземлиться, как вслед за ними полетели серии бомб и какие-то блестящие лепестки, похожие на конфетти. Мало кто понимал, что это ставились помехи для работы радиостанций. В Волковыске возобновились пожары, причем сразу во многих местах. Самих самолетов видно не было, так как они держались выше осветительных ракет, и от того все происходящее казалось зловещей мистерией. Здесь, в Волковыске, и без того хватало ужасных легенд про волколаков и прочую нечистую силу.

Город раполагался несколько ниже дороги, и вся картина была хорошо видна, как будто некий дьявольский режиссер решил повторить последний день Помпеи.

Город пылал, как разметанное кострище. Огненные блики плясали на башнях костела Святого Вацлава, на фасадах больших и малых домов, на шатре православной церкви… Ни одного выстрела в небо, хотя самолеты кружили минут десять. Убедившись, что город мертв, они улетели.

Генерал Пузырев в ватной куртке, надетой поверх шинели, и в каске собирал свою колонну. Не все машины вернулись с поля. Одни застряли в глубокой пахоте, другие горели… Пузырев уточнял потери, пересаживал людей на уцелевшие грузовики, и как рачительный хозяин следил за тем, чтобы бензин сливали, не проливая ни капли, требовал, чтобы с разбитых машин сняли все колеса. После этого он дал приказ двигаться вперед – к Зельве…

Выходили через Волковыск и некоторые части соседней – 3-й армии.

Все переправы через Неман были разрушены, и уйти на правобережье никому не удалось. И потому войска к Волковыску все подходили и подходили. И никто не собирался его ни тушить, не оборонять. Теперь самым важным было проскочить его побыстрее, а потом через Зельву – в спасительный Слоним…

Только из одного 5-го стрелкового корпуса 10-й армии Западного фронта под Волковыском Гродненской области в июне 1941 года пропали без вести три генерала:

– генерал-майор Буданов Федор Иванович. Заместитель командира корпуса;

– генерал-майор Гарнов Александр Васильевич. Командир корпуса;

– генерал-майор артиллерии Козлов Георгий Потапович. Начальник артиллерии корпуса.

И последнее, что надо сказать об этом ключ-городе. В Волковыске под наблюдением генерала Голубцова был сформирован отряд для прорыва в Слоним. Его возглавил начальник разведотдела 10-й армии полковник Смоляков. В штурмовой отряд вошли человек сорок пограничников, четыре пушечных танка и две пулеметные бронемашины. Остальные силы Смоляков намеревался пополнить по пути к Слониму из бойцов, потерявших свои полки и роты…

На прощанье Голубцов крепко обнял полковника.

– Ну, козаче, ежели что – не поминай лихом!

– К черту! – отмахнулся Смоляков и улыбнулся. Улыбался он редко… – Доложу из Зельвы!

А немцы медленно, но неуклонно приближались к Волковыску с юга.

Они сильно потрепали вставшие у них на пути стрелковые роты и заняли деревни Изобелин и Хатьковцы, что в семи километрах от ключ-города. И хотя сил у вермахта на этом направлении было не так уж много, но остановить их было нечем и некем. Тем не менее генерал Голубцов попытался создавать круговую оборону Волковыска и Замкового леса хотя бы из того, что было под рукой.

Генерал Ляпин почти что на пальцах подсчитывал наличные силы: сильно поредевший батальон охраны – раз, около двадцати пограничников – два, сводный батальон, собранный с миру по нитке из «отступленцев» – три, десятка полтора «прибившихся» к штабу танков и столько же орудий всех систем и калибров – четыре. Но и с этими силами можно было прикрыть Волковыск.

Маршалу Кулику поставили отдельную палатку, и он пригласил «на новоселье» генерала Голубцова. Чем-то импонировал ему этот рослый остроязыкий человек с плоским лицом боксера. К тому же ученый, кандидат военных наук.

Старшина Бараш без лишних просьб накрыл столик на три персоны, нарезал и налил все, что полагается для такого случая. Третьим пришел генерал-лейтенант Болдин, присел на раскладной стульчик и стал растирать ломившие от бессоницы виски.

– А где у нас Карбышев?

– В Волковыске пока.

– Карбышева надо немедленно отправить в Москву. Не дай Бог потеряем такого человека!

Правил за столом Кулик – привычно, четко, умело.

– Нáконь! – скомандовал он, и все подняли стаканы. – Смерть немецким оккупантам!

Выпили. Крякнули. Выдохнули. Заели. После третьей маршал Кулик спросил Голубцова, может быть впервые за все это время по-человечески просто, без командного металла в голосе:

– Как ты думаешь, почему у нас так все рухнуло? Разом поехало? Ведь так готовились, и все коту под хвост!

– С УРами не успели. Костяк обороны не создали. А вся наша приграничная оборона упиралась в укрепрайоны.

– Думаешь, все дело в УРах?

– Не только в них, конечно. Но во главе угла именно они. С них и поехала оборона… Упереться не во что!

– Линия Мажино в полной готовности была. Да немцы ее танками обошли.

– Линия Мажино упиралась в границы ненадежного соседа, вот и обошли ее прямо через Бельгию. А у нас фланги линии Молотова упирались в морской берег, что слева, что справа. По морю не обойдешь. А танки против дотов, как показала Финская, не ходоки. Стояли бы доты, как задумано было, со всем их вооружением и снаряжением, и Гудериан бы осекся. Во всяком случае, неделю бы протоптался. Даже с полуобученными войсками в полевом заполнении можно было держаться. УРовские пульбаты свое дело знали. А за неделю бы и второй эшелон подошел.

– Н-да… Но ведь сколько этих дотов мы уже понатыкали. Сотнями стояли.

– По моим данным более тысячи, – откликнулся Болдин. – Но в каждом что-то не успели доделать – там броневые короба не поставили, там перископы не смонтировали, там орудия не того калибра привезли, там опалубку еще не сняли, обваловку не успели отсыпать… Чуток не успели. Но это как чуток на поезд опоздать. Всего на минуту, а поезд ушел. Это как вагоны – пусть не совсем готовы, но ехать могут, да паровоза нет. А паровоз – это огневая связь, тактическое взаимодействие. Только в единой системе УР силен.

– Я бы еще так сказал, Иван Васильевич, – поддержал Болдина Голубцов. – Вот построили мост. А под него опоры надо. Поставили опоры, но чуть-чуть не дотянули малость до балок: там на метр, а там всего и на полметра, не успели доделать самую малость. А мост возьми и рухни. Мосту опоры нужны, а не объяснения строителей, где и почему не успели. И тем более не обещания, которыми нас тут столько кормили.

– Ну, ты настоящий доцент! Как дитю разжевал, – довольно заулыбался Кулик. – Жаль, академиев мы не кончали.

Сказано это было с легким сарказмом. Военную академию имени М.В. Фрунзе Кулик закончил в 1932 году. Но учился скорее для кадровиков, нежели для себя; кадровикам важно было пометить в его личном деле графу о высшем образовании. А Кулик и без кадровиков знал, что его карьера уже предначертана рукой товарища Сталина, с которым судьба свела еще в Царицынской обороне. Их познакомил Буденный. У Буденного в Первой конной Кулик был начальником всей артиллерии. Как бывший фейерверкер, Кулик знал толк в пушках, картечи и шрапнели, умел сберегать матчасть, а главное, требовать со знанием дела от подчиненных должного порядка. Кулик был замечательным содержателем артиллерии – с крестьянской хваткой, с унтер-офицерским доглядом, он никогда не вмешивался в тактические планы Буденного. Меткую стрельбу организовывали бывшие офицеры, а бывших офицеров стращал и направлял он – коренастый, властный, непреклонный Григорий Иванович Кулик, заматеревший в свои тридцать лет как отчаянно храбрый вояка. С его лица почти не сходила маска свирепого и жесткого унтера. Хотя в узком кругу он обнаруживал себя вполне свойским товарищем, не чуждым чарки и прочих человеческих радостей.

Голубцов почти не знал Кулика, его хитрую крестьянскую натуру, умение прикидываться малознающим, мало что понимающим человеком.

Не знал он и знать не мог, что в феврале – марте 1941 года на Главном Военном совете Красной Армии дважды обсуждалось, как быстрее закончить строительство новых УРов и их вооружение. И Кулик внес предложение, несмотря на протесты маршала Тимошенко и генерала армии Жукова, вооружить новые УРы за счет разоружения старых, на теперь уже тыловой линии обороны «линии Сталина». И предложение это было принято. И устаревшие казематные пушки были демонтированы из старых дотов и отправлены на западные рубежи страны. Это потом тоже сказалось на обороне Минска самым роковым образом.

Кулик закутался в шинель и завалился спать.

– Простыл я на этой жаре. До утра не буди. Если только связь с Москвой не прорежется.

– Не прорежется, – успокоил Голубцов маршала.

Утром командарма ждал неприятный сюрприз. Не успел он набрать полную грудь свежего лесного воздуха, не успел совершить пробежку в сопровождении Бутона, как его перехватил начарт, полковник Барсуков.

– Товарищ командующий, там этот командир зенитного дивизиона опять истерит.

– Это который в Белостоке не хотел стрелять? И что, я должен идти его успокаивать? Не можете с капитаном справиться?

– Я решение принял. Но последнее слово за вами.

– Что за решение?

– Расстрелять труса перед строем. Он кричит, что отказывается командовать дивизионом. Потому что всю ночь мудохался со своей матчастью. У него двенадцать пушек и всего четыре трактора. И каждое орудие пришлось перетаскивать по очереди раза три-четыре.

Голубцов выбрался из лесного оврага. Там, втянувшись под сень опушки, стояли на четырехстанинных лафетах, широко ракорячив колеса, двенадцать тонкоствольных (37-мм) автоматических зениток. Он хорошо знал эти системы, поскольку их успели завести в Военную академию еще в конце 1939 года. Это были надежные автоматы, созданные на основе шведской 40-мм пушки Бофорс. И то, что капитан их сохранил и доставил в целости и сохранности – это подвиг, но то, что он сейчас отказывается от командования – это преступление.

Да, это был тот самый долговязый капитан, который не хотел открывать огонь по немецким самолетам, и которого Голубцов едва не расстрелял в своей приемной. Они узнали друг друга. Измотанный, злой, издерганный капитан, не представившись, как положено, сразу же взял в карьер.

– Я сдаю дивизион! Я не могу нести ответственность без техники, без тягачей, без снабжения, без…

– Сдавайте дивизион! – оборвал его Голубцов, оглядывая стоявших у своих орудий зенитчиков. Лица их были угрюмы и злы, как и у комдива.

– Кто примет? Начальник штаба?

– Начштаба убит… Командир первой батареи.

– Где командир первой батареи?

– Я здесь! – подскочил бравый старший лейтенант с тонкими кавказскими усиками.

– Представьтесь, как положено! Службу забыли?

– Виноват! Командир первой батареи старший лейтенант Айвазян.

– Принимайте дивизион!

– Есть.

К месту разборки подошли Лось с Дубровским.

– Что будем делать с отказчиком? – спросил Голубцов.

– Расстрелять перед строем, – сказал Лось.

– Расстрелять перед строем, – слово в слово повторил Дубровский.

– Комендантскому взводу в ружье! – приказал Голубцов Барсукову, и тот помчался к дальним палаткам. Тем временем командарм подошел к капитану и сильным рывком сорвал с гимнастерки черные петлицы.

– Оружие сдать! Документы сдать!

Капитан сдал ТТ и удостоверение личности.

«Не мужик, – косо глянул на него Голубцов. – Я бы не сдал. Сам бы застрелился, но не сдал…»

Подошел дивизионный комиссар Дубровский:

– Ремень сними!

Капитан снял портупею, грязная измятая гимнастерка повисла балахоном. Голубцов отыскал глазами нового комдива.

– Старший лейтенант, постройте дивизион.

– Батарея становись! – по привычке гаркнул Айвазян, но тут же поправился. – Дивизион ко мне! В две шеренги становись!

Зенитчики поспрыгивали со своих лафетов, быстро построились вдоль тропинки. Голубцов старался не смотреть на капитана. Тот свое вполне заслужил. Надо знать, в какое время закатывать истерики и кому что говорить.

Прибежали бойцы комендантского взвода – отделение с винтовками и в касках. Командовал ими командир роты охраны старший лейтенант Веденеев. Все знали, что сейчас произойдет расстрел, и с каким-то звериным любопытством следили за обреченным капитаном. Тот стоял в полной прострации, понуро свесив голову. Знал, что жить ему осталось считанные минуты и, похоже, ничуть о том не жалел. Возможно, насмотрелся за эти дни на множество других смертей.

Голубцов вышел на средину построения и скомандовал:

– Дивизион, смирно!.. За позорный отказ выполнять свой воинский долг, за трусость в условиях фронта, приказываю именем Родины, капитана… Не буду даже имени его называть!.. Расстрелять перед строем вверенного подразделения!

Голубцов, круто развернулся и пошел прочь – за спины вскинувших винтовки стрелков. Ему навстречу, совсем некстати, выскочил Бутон.

– Бутоша, пошли отсюда, пошли!..

Они двинулись вглубь тропы. Сзади раздался залп в десять винтовочных стволов. Бутон погнался за бабочкой, как будто это была боровая дичь. Голубцов вспомнил, как учил Бараша готовить рябчиков. Возможно, их подстрелили именно в этом – Замковом – лесу.

Бараш и его поварская бригада колдовала сразу над тремя полевыми кухнями.

– Моя батарея! – радостно представлял он свою технику. Голубцов любил поесть, знал в еде толк и сам неплохо готовил.

– Комбат, а где твоя комбатша?

– А вон она? Хвою собирает. Витаминный отвар будем делать.

Спустя месяц после свадьбы Лану Бараш оформили красноармейцем сверхсрочной службы. Она стала получать повышенное денежное довольствие, все положенные льготы, и что больше всего радовало мужа, могла беспрепятственно находиться с ним рядом даже на войне. Боец хозвзвода Ланита Бараш. И все тут! И старшина в дамках. Точнее при дамках. Бараш не верил в затяжную, тем более безуспешную войну. День-другой войска оклемаются и перейдут в сокрушительное наступление, тем более, что из тылов вот-вот второй эшелон подвалит.

Голубцов смотрел на него и тихо завидовал старшине. Вот был бы он сейчас на его месте, и всех забот бы знал, чтобы каша не подгорела да дровишки вовремя заготовить. А ночью в палатке подвалить под горячий бок женушки… И весь день на лесном воздухе… «О, если бы было можно меняться судьбами? Поменялся бы Бараш с ним, прельстившись на… На что прельстившись – на призрачную власть? На генеральский оклад? На служебную машину?… Как же было бы все легко и понятно, если бы я сейчас стал старшиной, а он, а он кем хочет… Наверное и Ляпин был бы не прочь найти тишину и покой в сей юдоли, и Дубровский… Нет, Григорьич, пожалуй, крепкий кремень, он свои генеральские звезды тяжелой кровушкой добыл, никому не отдаст… А мне что, легкой кровью достались? Сколько раз пули у виска пролетали… И почему-то не жалко отдать. Да забирайте вы все, отпустите в академию на родную кафедру. Одоцентился я… Былой кураж потерял».

Начальнику особого отдела полковому комиссару Лосю последние трое суток выпали одним сплошным кошмаром: диверсанты, парашютисты, предатели, дезертиры, изменники, шпионы и прочие враги водили вокруг него, вокруг штаба армии дьявольский хоровод. И ведь все это было реальностью, а не плод больного воображения. Информация о происках абвера, аковцев, «бранденбургов», о ряженных в красноармейскую форму оборотнях, о фальшивых «регулировщиках», направляющих колонны отступающих войск в лесные тупики, о бандитских засадах и о стрельбе в спину, о злостных паникерах – поступала со всех сторон и от самых разных лиц. Впервые в жизни Семен Львович не знал, что делать, за что хвататься в первую очередь и что сообщать в отчетах в вышестоящие органы. Он растерял почти всех своих тайных осведомителей, они рассеялись по территории Белостокского выступа, никаких связей, никакой доверительной информации, все конспиративные квартиры остались в Белостоке… В штабе армии – в этом скопище самых разных – не проверенных, неизученных людей – от бойцов батальона охраны до начальников отделов, наверняка затаились предатели. Иначе чем объяснить, что всю дорогу их преследует немецкая авиация, бомбит и обстреливает. Кто ее наводит? Ведь кто-то же наводит? Куда бы ни пошли, где бы ни встали, как бы ни замаскировались, а «юнкерсы» прилетают точно, как по расписанию рейсовых лайнеров.

Подозрение Лося пало на станцию голубиной почтовой связи. Идеальный способ наводки люфтваффе. И эта странная деваха, которая так старательно «охмуряет» командарма… Чутье на людей у него было отменное. В свои тридцать пять он обладал жизненным опытом иного старца. Он верил в свою интуицию, и она редко его подводила. Сегодня он еще раз убедился в этом.

Вчера вечером бойцы из охранного батальона захватили двух парашютистов. Особенно захватывать их не пришлось. Они сами искали этой встречи, и тут же заявили бойцам на чистейшем русском языке, что им необходимо передать командующему армией распоряжение из штаба фронта. Оба парня были одеты в советские авиакомбинезоны, под ними – обычные хабешные гимнастерки с петлицами лейтенантов, личные документы оказались безупречно советскими. Лось сам изучал их удостоверения командиров РККА, проверил марку часов – «1-й Моск. Час. Завод». Оба парашютиста безошибочно называли командиров фронтового штаба, начальника связи, начальника разведки, не говоря уже о самых высших лицах. Довольно логично они изложили свои биографии, не ошибившись ни разу ни в именах, датах, географических названиях.

С нотками отчаяния в голосе они уверяли, что их, как делегатов связи, отправил лично генерал армии Павлов, чтобы они передали его распоряжение генералу Голубцову.

Чистая работа! Абвер подготовил этих агентов основательно. Птицы высокого полета. Но не на тех напали…

Именно так он, бывалый контрразведчик, и изложил свое весьма авторитетное заключение командарму: враги. Провокаторы. Диверсанты высшей пробы.

– Хорошо, – сказал Голубцов. – Посмотрим, что они нам привезли.

Пакет, который доставили делегаты связи, был примотан проволокой к гранате на тот случай, если понадобится уничтожить документ. Гранату изъяли еще бойцы охранбата, а извлеченный из пакета листок с колонками цифр, отдали шифровальщиками. Те, как не бились, а расшифровать текст не смогли.

Лось ликовал:

– Вот видите! Документ – фальшивка. Провокаторы! Хотели нас на мякине провести! Как говорил мой дедушка, «издали все люди неплохие». Они неплохие ребята, но зачем их к нам забросили? Я бы их, конечно, разговорил, если бы мы были в Белостоке. Но здесь остается только одно – псам фашизма собачья смерть. Предлагаю расстрелять.

– Утверждаю, – мрачно согласился Голубцов.

Лейтенантов вывели в лес и расстреляли под крики ночных птиц, трели соловьев и стрекот камышовок. Над бездыханными телами носились сычи, выкрикивая странные звуки – «ку-вить», «ку-вить»…

Древний Замковый лес принял на хранение еще одну зловещую тайну.

Здесь, в штабной кутерьме, в походном стане, оказался и генерал-лейтенант Карбышев. Он был самым старшим по званию и по возрасту, и Голубцов распорядился поставить ему отдельную палатку.

Патриарх инженерных войск чувствовал себя прескверно. Ночные недосыпы, тревоги, жара – все это в его возрасте переносить было не просто.

– Дмитрий Михайлович, давайте я вас в Москву отправлю? Мои орлы добросят вас до Слонима, а то и до Барановичей. Оттуда, наверняка, еще поезда ходят. Прямиком на Москву.

– Спасибо, дорогой, с фронта я никогда не бегал.

– Да какой здесь фронт? Фронт кончился вчера под Кузницей… А здесь «цыгане шумною толпою по Белоруссии кочуют».

– Нет. Я никуда не поеду. Буду выходить с вами.

Полог палатки зашевелился.

– Тук-тук-тук! Прошу разрешения!

Голубцов узнал голос своего главного связиста Хватова.

– Входите.

Лицо начальника службы связи сияло:

– Товарищ командующий, расшифровали! Шифровальщики разобрали текст.

– Какой текст?

– Который из штаба фронта. Мои вчера перепутали шифрблокнот, а сегодня сообразили, и все прочитали. Вот он!

Полковник Хватов протянул листки. Голубцов помрачнел. Взял бумаги, бегло прочитал. Это было запоздалое разрешение на отход. И ничего более, если не считать, что предлагалось выйти на рубеж Щары и занять оборону по восточному берегу. Но это уж и без них бы сообразили. Главное до Щары добраться.

– Лейтенантов сюда! Делегатов связи…

– Есть!

Хватов отправился за делегатами. И вскоре вернулся с дрожащей челюстью:

– Их… Их… уже расстреляли…

– Скажите своим олухам, что смерть этих лейтенантов на их совести. Пусть в другой раз не путают шифрблокноты.

Голубцов достал фляжку с водкой и налил по полстакана себе и связисту. У него у самого дрожали руки.

– Давай помянем ребят! Даже имен не знаю… Бог веси…

Водку выпили, как воду. Не поморщившись.

– Что поделаешь – война… – вздохнул Голубцов и перевернул стакан вверх донышком.

Много позже Голубцов узнает, что штаб фронта, отчаявшись установить связь с действующими армиями, разослал офицеров с зашифрованными приказами на бронеавтомобилях и самолетах У-2. Все броневики были сожжены. Ни один биплан-тихоход не приземлился – немцы сбили их в воздухе. Тогда управление связи снарядило три скоростных бомбардировщика СБ, которые должны были сбросить возле штабов 3, 10 и 4 армий по двое парашютистов. Два СБ были тоже сбиты, и только под Волковыском третья машина сумела выбросить на парашютах двух лейтенантов возле Замкового леса. Но и им не повезло самым нелепым образом…

Поздний вечер Голубцов коротал в своей палатке вместе с Бутоном. «Ахтамар» давно уже кончился, и он поднимал настроение банальной водкой.

– Вот, Бутоша, такие дела. Назначили меня на армию, я обрадовался – генерал-полковничья должность, четыре звезды, я полководец – то-сё! А что на деле, брат, получилось? На деле они решили так, ну ты, доцент, ученый военный, спец по армейским операциям, наладь нам там все по науке, настрой армию, доведи ее до ума, а уж воевать мы сами будем. Мы – Павловы, Болдины, Кулики… Корпус туда, корпус сюда, это объединим, это разъединим… А не получится у нас, отвечать будет товарищ Голубцов. Потому что он – командующий армией. Ловко? Это, Бутоша, только сейчас до меня так дошло…

Бутон любил, когда с ним разговарили как с равным. Вот и сейчас на его морде возникла гримаса мучительного несобачьего раздумья. Не выдержав умственного напряжения, он зевнул, широко раскрывая пасть и выгибая алый язык, который потом свернулся в трубочку. Бутон сочувственно смотрел в глаза хозяина, никогда не перебивал его, и уж тем более не задавал никаких вопросов. Общаться с ним было легко и просто.

Да, по сути дела его, генерала Голубцова, лишили командования армией. Прислали Болдина из Минска, прислали Кулика из Москвы, они раздергали его объединение на корпусы, сконструировали КМГ и бросили в бой сослепу, не зная толком, где противник и каковы его планы.

Но ответственность за судьбу 10-й армии будет нести он, генерал Голубцов, а не Болдин, и не Кулик… Они тут накомандуют, а он – мальчик для битья. Судить будут его – за проваленное приграничное сражение. Под трибунал отдадут именно его, а не Болдина. Павлов сделает для этого все… Одна эта угроза чего стоит: «Запомните, если вы не будете действовать активно – военный совет больше терпеть не будет».

Конечно, не будет терпеть. Наверняка, расстреляют…

Опасения Голубцова были недалеки от истины. Если бы он вышел из окружения первым, его, наверняка, расстреляли бы, согласно «списку Мехлиса». Но первым вышел Коробков, командарм-4. Вот его и расстреляли. Когда Голубцов узнал об этом, он не смог на виду чужих глаз перекреститься, но прочитал про себя молитву «Упокой, Господи, раба твоего воина Александра…»

В Замковом лесу под Волковыском Голубцов решал свою судьбу. Он вышел из палатки и двинулся по лесной тропинке в обход становища штаба; расстегнул кобуру…

Луна – грозно оранжевая – плыла над сосновыми кронами. Луна – общая икона человечества. Она светит всем…

Ночь была «воробьиная» – с высверками зарниц. Бабушка называла такие ночи «рябиновыми», опасалась их, потому что гуляла и проказила с небесным огнем нечистая сила. Она всегда зажигала на ночь толстую восковую свечу, которую дед отливал сам – из старых медовых сот…

Со стороны Волковыска поднялась огромная воронья стая, она кружила над замчищем, закрывая звезды. Голубцов невольно загляделся на это странное мельтешение птиц и звезд.

Не в такую ли ночь командующий 2-й армией генерал Самсонов пустил себе пулю в лоб? Немцы разгромили его армию осенью 1914 года, причем не столь далеко отсюда – в мазурских болотах. У него все было так же, как и у Голубцова.

После неподготовленного наступления самсоновские войска устали. Как и у него, Голубцова, не было разведывательной информации о противнике, пути снабжения были перерезаны. Самсонов запросил у штаба фронта разрешение приостановить движение вглубь германской территории, пока не подвезут боеприпасы. Но командующий фронтом обвинил его в трусости и потребовал продолжить наступление. Наступление закончилось полным крахом. Выходя из окружения, генерал Самсонов вот также ушел в ночной лес и поднял наган. Голубцов знал эту историю с ранних лет, как знал ее каждый русский офицер. Позор бесчестия всегда искупался кровью. Вот и генерал Копец поступил точно так же. Лучше уж пуля в лоб, чем в затылок. Лучше своя, чем чужая… Голубцов вытащил верный наган – небольшой – «офицерский», с ним прошел всю Великую войну…

Нечто черное и стремительное бросилось к нему из темных кустов – волк?! Бутон! Пес отыскал хозяина по следам и был чрезвычайно рад попрыгать возле него.

– Пошли, дорогой, прогуляемся…

И они пошли, огибая стоянку штабных машин.

Вдруг он услышал женский голос – знакомый голос. Галина! Лейтенант Галина Черничкина хлопотала возле грузовика со своей голубятней, кормила птиц. Один из голубей сидел у нее на ладони. Завидев незнакомца, он спрятал головку во взъерошенных крыльях.

– Вы? – не скрыл своего изумления Голубцов. – Как вы здесь оказались?

– Как и все, товарищ командующий, моя машина пошла в общей штабной колонне…

– Ну да, ну да… Рад вас видеть!

– Я тоже.

– Как обустроились?

– Мне просто. У меня своя машина есть. С голубками вместе.

– Заходите вечерком на чай. Как все утихнет.

– Спасибо.

Она не сказала ни «да», ни «нет». Скорее всего, не придет…

Когда закончились все разговоры, наставления, приказания, Голубцов позволил себе уйти в палатку. Капитан Горохов создал максимум походного уюта. В левом углу стояла складная койка, на складном же столике попыхивал дымком небольшой самовар. Желтый свет аккумуляторного фонаря был прикрыт козырьком полевой фуражки.

– Покати-Горошек, вызови ко мне начальника почтово-голубиной связи.

– Есть!

Капитан Горохов отправился за Галиной, догадываясь, зачем она понадобилась его шефу в столь поздний час. Это он, Горохов, вспомнил о ней в суматохе отъезда на полевой КП и включил ее «Голубцовоз» в общую штабную колонну. Ни Смоляков, ни начальник связи, никто не дернулся – не до того… И вот теперь она вдруг понадобилась…

Галина уже устроилась на ночлег в кузове своей станции, расстелила на мешках с зерном шинель и накрылась тощеньким солдатским одеяльцем. Она ничуть не удивилась, что ее вызывают в столь поздний час к командарму. Она тоже догадывалась о том, что произойдет сейчас в генеральской палатке. И это ее не пугало. Глядя на понурую спину Горохова, шагавшего впереди, она испытывала некое мстительное чувство, с каким идут грешницы на костер. В душе еще не улеглась обида после того вечера, когда Горохов так бесстрастно, так холодно распрощался с ней в номере и ушел к себе. А ведь она ждала его и упросила Дариму уйти на вечер в кино. Она хотела, чтобы они остались вдвоем… «Ну, раз я не подхожу вам, товарищ, капитан, найдутся более серьезные люди, которые меня оценят…» Так или примерно так выстраивался ход ее взбудораженных чувств.

Откинув полог, она вошла в палатку и приложила руку к берету, но Голубцов не дал ей сказать ни слова. Он опустил ей ладони на плечи и притянул к себе.

– Как хорошо, что ты сейчас здесь, моя девочка!

Горохов видел, как сошлись две тени – огромная мужская, и тоненькая, изящная – девичья. Потом погас свет аккумуляторного фонаря, и театр теней прекратился.

Дикая сумасшедшая мысль пронеслась в голове – ворваться сейчас в палатку и застрелить их обоих, а потом себя… Но не зря же он так оттачивал искусство владеть собой, своими чувствами и мыслями. Горохов зашагал прочь от опасного места… Навстречу ему выскочил Бутон, вернувшийся с ночной охоты, и радостно ткнулся мордой в похолодевшие ладони…

…И Голубцова, и Галину снедала одна мысль: «завтра может оказаться последним днем жизни». И никто из них не был застрахован от шального осколка или прицельной пули. И Голубцов, и Галина видели, как уносили труп генерала Михайлова, завернутый в окровавленную плащ-палатку. Теперь же койка командарма была застелена новенькой плащ-палаткой, его возможным саваном. И он возложил на него свою нечаянную ночную добычу…

Через час она выбежала из палатки, запахнув полог. Выпорхнула, как выпархивали ее подопечные из походных клеток. Недалеко от «полуторки» с голубятней прохаживался капитан Горохов. Он хорошо был освещен луной. Галина испугалась, что сейчас он подойдет и что-нибудь скажет – убийственно злое, уничижительное, обидное до слез… Но Горохов не подошел. Дождался, когда она заберется в кузов, повернулся и зашагал к своей палатке, где размещались писари, секретчик, шифровальщик и старшина Бараш с Ланитой…

Стреляться генерал Голубцов передумал. Лучше погибнуть в бою. А если не подстрелят, то спустить курок никогда не поздно. Хотя и не по-христиански это… В роду Голубцовых самоубийц никогда не было…

На подушке осталась Галинина шпилька. Он спрятал ее в портсигар-реликварий.

Утром, узнав, что полковник Смоляков формирует ударный отряд, который отправится в Зельву на прорыв, на захват мостов, если они уже в руках у немцев, Горохов отпросился у Голубцова ехать вместе с бойцами. Голубцов хотел сказать «нет, ты здесь нужнее», но посмотрев в глаза адъютанта, понял, что парня надо отпустить.

– Поезжай. Будешь охранять генерала Карбышева.

Генерал-лейтенант инженерных войск намеревался осмотреть зельвинские мосты и, если они окажутся взорванными, определить, сколько человекочасов понадобиться на их восстановление. Отряд укатил на восток на двух грузовиках в сопровождении трех броневиков БА-20.

Голубцов ничуть не сомневался, что его будут судить. Он даже знал, кто будет главным обвинителем и что именно он поставит ему в вину. Конечно, это будет командующий фронтом генерал армии Павлов, и он бросит ему, подсудимому, такие слова:

«Это вы развалили армию! Родина доверила вам самое мощное свое оружие, самое мощное объединение – 10-ю армию. И где она? Расскажите, как вам удалось всего за пять дней развеять в прах пять корпусов?!»

Голубцов готовил ответную речь. Он даже стал набрасывать ее в полевой блокнот.

«Сколько раз я говорил на всех совещаниях и разборах, что белостокский выступ нельзя набивать до отказа, что он и так, как мешок, который ничего не стоит завязать двумя тесемками – с северного фаса и с южного. А мне давали понять, что это не моего ума дело. Что это высшая стратегия».

«Расскажите, как вы провалили штурмовой рейд конно-механизированной группы товарища Болдина?»

«Как я мог его провалить, если я им не командовал?!

Наступательные действия 6-го мехкорпуса изначально были обречены на неудачу ввиду его необеспеченности всеми видами снабжения. Боеприпасов – крайне ограниченное количество, фактически „голодный паек“. Запаса хода, сил, моторесурсов, топлива, продовольствия, боеприпасов хватало только на один удар. Удар был нанесен, и корпус сразу же выдохся. Никто из штаба фронта не смог мне ничего передать – ни винтовочного патрона, ни марлевого бинта…»

«Все это должно было быть запасено у вас заранее. Там топлива и боеприпасов у вас на неделю непрерывных действий было заготовлено! А вы спустили все, как пьяница зарплату!»

«Все было. И все бы осталось, если бы немецкая авиация не разбомбила большую часть складов и парков. А у нас ни истребителей их отогнать, ни зениток, чтобы хоть попугать».

«А для того, чтобы склады от авиации уберечь, надо было их маскировать как следует. По всем правилам маскировочной науки. Дезинформацию применять. Вы же знаете, как это делается. Вы же – доцент!»

Голубцов клял тот день, когда он решился на защиту кандидатской. Теперь его научная степень действует на начальство, как красная тряпка на быков…

Выждав, когда Голубцов останется в палатке один, Лось тут же вошел к нему.

– Что случилось, Семен Львович?

Голубцов знал, что просто так начальник особого отдела к нему не заглядывает. Если пришел, значит, что-то случилось.

– Товарищ командующий, я полагаю, что станцию голубиной связи надо срочно ликвидировать.

– То есть как ликвидировать?

– Ликвидировать так, как мы уничтожили уже секретные документы, партийный архив. Почтовые голуби не должны попасть немцам в руки. Иначе птицы будут наводить их на нас.

Голубцов озадачился. Некий резон в словах особиста был. Да и перечить ему не хотелось. Как и все в штабе, Голубцов вольно или невольно опасался представителя «особых органов». Кто знает, что он там строчит в своих донесениях-доносах? Тем более на него лично, на командарма, компромата у него, наверняка, хватает. Добавлять еще?

– Хорошо. Спасибо за ценный совет. Уничтожим.

Лось, вполне удовлетворенный, ушел отдавать нужные распоряжения. А через полчаса в палатку вскочила Галина. Лица на ней не было.

– Товарищ командующий, мне приказали уничтожить мою станцию!

– Да. Так требует обстановка.

– Я все понимаю. Требуется лишний грузовик. Пусть забирают. Но голубей зачем умерщвлять?

– Мы вынуждены уничтожать все секретное военное имущество.

– Голуби – это не имущество. Это живые существа!

– Голуби – это средство скрытой секретной связи… Мне самому их жаль… Галя, пойми, сегодня так надо. Потом будут другие голуби. Мы людей каждый день теряем…

Он попытался обнять девушку, но Черничкина вырвалась и убежала.

Вошел начальник штаба Ляпин и доложил о готовности к выступлению.

– Выступаем!

И штабной бивак пришел в муравьиное копошение…

Галя бросилась спасать птиц. Она не знала, как это сделать, но знала, что она это сделает. В комплект станции входила заплечная переносная клетка на шестерых голубей. Она посадила в нее самых опытных птиц, своих любимцев. Остальных выпустила в небо. Ее помощник младший сержант ошалело смотрел на начальницу.

– Так надо, Миша, так надо!.. Будут меня искать, скажи, ушла на задание.

И она ушла по лесной тропе с клеткой за плечами, с вещмешком в руках. Вышла на дорогу, по которой проносились машины. Стала голосовать, но никто даже не притормозил. Все спешили на восток, на выход из окружения…

Она стояла и кусала губы. Она уже разревелась, когда Лось приказал ей уничтожить станцию. Теперь слезы снова наполняли глаза.

И вдруг один из битком набитых грузовиков затормозил. На прицепе у него была полевая кухня. А на подножке стоял, она глазам не поверила, старшина Кукура, худрук дивизионной самодеятельности. Он узнал ее издали и громко застучал черпаком по крышке котла.

Видавший виды ЗИС остановился.

– Галю! – Окликнул он ее по-украински. – А ну, давай швыдче!

На подножке полевой кухне нашлось место для девичьих ступней. Она ухватилась за скобу, и машина тронулась. В пустом котле сидел повар и держал в руках крышку, как щит. Еще двое бойцов в танкошлемах прилепились спереди кухни на самом прицепе. Так и поехали. Голуби в заплечной клетке встревоженно урчали.

Двинулась и штабная колонна. Перемещалась она по ночам, на дневки становилась на опушках придорожных лесов.

Перед самым выездом из Замкового леса Голубцов испытал сильнейший шок: к нему подошел полковой комиссар Лось и с плохо скрытым торжеством доложил командарму:

– Начальник станции голубиной связи лейтенант Черничкина оказалась немецким агентом. Именно она наводила немецкие самолеты на наш штаб, и я полагаю, что и обстрелы в Валилах не обошлись без ее участия.

– Что-о-о-о? – Только это и смог выдать в ответ Голубцов. Он проиграл в памяти все, что было связано с Черничкиной – концерт, госпиталь, фоторазведка, минувшая ночь… У него тоже был немалый жизненный опыт. Он был старше этого сыщика на десять лет, и у него тоже было свое чутье. И оно подсказывало – «Нет. Это не так. Это заблуждение. Если не что-нибудь похуже».

– Нет. Этого быть не может, – четко отрезал он.

– Может! – победно настаивал Лось. – Сегодня утром она сбежала, прихватив почтовых голубей. Ждите скорого налета авиации.

Голубцов яростно растирал подбородок. Это почему-то помогало ему приходить в себя. Такого он не ожидал! Ему стало страшно за Галину. Бедная девочка, попалась на карандаш этому монстру.

– Так… Сбежала… Ну, что ж… Подождем, когда прилетят самолеты… Семен Львович, вы уверены, что хорошо разбираетесь в людях.

– Это моя профессия!

– У каждого профессионала могут быть профессиональные ошибки. Вы утверждали, что эти парашютисты – разведчики? И мы их расстреляли по вашему настоянию.

– И что вы хотите сказать? Они не из абвера?

– Нет. Они из штаба фронта. Только что шифровальщики смогли прочитать текст приказа. Вчера они не смогли этого сделать, так как пользовались не тем кодом…

– Значит, надо расстрелять шифровальщиков!

– Спасибо, Семен Львович, за совет. Я теперь сам буду определять, кого расстреливать, а кого нет…

Лось был немало обескуражен таким оборотом дела. Ушел, не попрощавшись. Ушел, держа за пазухой очередной камень…

Грузовик с опознавательным знаком 25-й танковой дивизии ехал медленно и долго, полевая кухня на жестком прицепе то и дело дергалась от беспрестанных рывков и остановок. У Галины затекли ноги – стоять на тесной приступке было страшно неудобно. К тому же плечи оттягивала нелегкая клетка с голубями.

– Дались тебе эти голуби! – сжалился стоявший рядом старшина Кукура. – Выпусти их!

– Не могу. Они в Белосток улетят.

– Ну и что?

– Там немцы. Они их уничтожат.

– С какой стати? Голуби они есть голуби.

– Мои окольцованы. На кольце герб СССР.

– Ну, тогда да. Тогда терпи. А то давай я эту клеть надену?

– Спасибо! Это моя ноша. А своя ноша не тянет.

Так простояли они на подножке до самой Зельвы. А в Зельве грузовик встал и надолго – дорогу перекрыло столпотворение машин, танков, повозок… Мост через Зельвянку оказался взорванным. Но в ста метрах высился невредимый стальной железнодорожный мост. Немцы его не бомбили, берегли для себя. Но и по этому мосту было не проехать – между ферм пролетов стояли товарные вагоны брошенного эшелона. Из черной трубы осиротевшего паровоза уныло курился жидкий коричневый дымок. Эшелон оказался не таким уж и брошенным, его охраняли конвоиры в красно-синих фуражках. А на станции, не выходя за стрелки, стоял бронепоезд в ожидании, когда же, наконец, застрявший эшелон освободит мост.

Галина оставила клетку возле кухни и пошла вместе с Кукурой, со всеми остальными посмотреть, что там с мостами, можно ли где проехать? Зельвянка речка не широкая, но быстрая, глубокая и к тому же с сильно заболоченными берегами. Кто не умеет плавать, тот вброд не перейдет, пушку даже самую легкую – противотанковую и ту не переправишь, даже пулемет на плечах не перетащишь. Несколько танков попытались перескочить ее на полном ходу, но не всем это удавалось, пять машин застряли посреди реки. Их башни торчали из воды напротив четырехэтажного кирпичного здания паровой мельницы. С конька ее крыши бесстрастно взирали на толчею людей аист и аистята, стоя в гнезде, похожем на большой терновый венец.

Возле мельницы и мостов, по всему берегу довольно плотно толпился народ – красноармейцы всех родов войск – пехотинцы со скатками и без, в пилотках и касках, танкисты в темно-синих комбезах и черных ребристых шлемах, конники с шашками на перевязах, авиаторы в фуражках с голубыми околышами, водители многочисленных полуторок, ЗИСов-трехтонок, пятитонных ЯЗов, были тут и транспортеры понтонов – их подвигали к реке в первую очередь, и санитарные фургоны и даже аэродромная пожарная машина с уложенной поверх кабины лестницей, на которой сидели безлошадные летчики. Все это пестрое разнородное воинство стремилось как можно быстрее оказаться на том берегу, откуда продолжалась дорога на Слоним. Тот самый спасительный Слоним, который мнился как широкий выход из белостокского мешка. И до него оставалось каких-то сорок километров.

Красноармейцы сновали по зеленым улочкам, одни толпились у колодца и жадно пили студеную воду из ведра (хозяин-поляк запер колодец на цепь с амбарным замком, но цепь сбили прикладами), другие расспрашивали местных жителей о ближайших бродах и переездах через зловредную речку, приводили себя в порядок после долгого ночного пути… Кто-то поил лошадей, кто-то заливал воду в радиатор, кто-то мастерски вскрывал штык-ножом консервные банки…

– Воздух!!!

Все как один глянули в небо и россыпью кинулись искать спасения. Дрожащий наплывающий гуд тяжелых бомбовозов нарастал с каждой минутой. Они появились – шесть воздушных кораблей с черными крестами на крыльях. И тут же завыло, засвистело, забухало… Галина видела, как из самолетов, словно черные семечки из перезрелых плодов, посыпались бомбы. Кто ткнул ее в спину:

– Ложись, дуреха!

Она ткнулась лицом в траву, и тут же земля под ней подпрыгнула. Взрыв! Комья глины забарабанили по спине, по голове… Бомба упала где-то неподалеку, волна горячего воздуха забросила волосы вперед, запорошила землей. Галина подняла голову и увидела, как три грузовика, стоявшие рядом, превратились в баррикаду железного лома, из которой торчали окровавленные ноги и руки. Автомашины горели чадно и дымно, распространяя вокруг мерзкий запах горелой резины.

Черные взрывы поднимались то тут, то там. Люди вжимались всем телом в какие ямки, лощинки, канавки, стараясь стать как можно незаметнее. Это напоминало детскую игру в «замри!». Замерли, застыли все – и живые, и мертвые…

Самолеты улетели, и все ожило, послышались команды, крики, проклятия, стоны… Галина бросилась помогать выносить раненых, потом вспомнила про своих голубей и кинулась туда, где стоял грузовик с кухней. Грузовик лежал вверх колесами, кухня отлетела далеко за обочину, а вместо голубей повсюду валялись белые перья… На глаза снова навернулись слезы: «Не уберегла…» Ей захотелось стрелять в самолеты, которые снова давали знать о себе приближающимся гулом.

Только тут Галина вспомнила, что табельный пистолет она оставила в Замковом лесу в машине своей станции.

Вторая волна отбомбилась по станции и по скоплению машин у железнодорожного моста. Машин здесь было больше, чем где бы то ни было. Все надеялись, что как только эшелон освободит мост, то можно будет переехать его по шпалам. Но эшелон стоял и стоял. Выяснилось, что машинист и его помощник, поляки, сбежали, бросив паровоз и состав на произвол судьбы. Выяснилось и то, что в вагонах сидят депортированные белостокцы, которых везли на восток.

– Распустить их всех к едреной фене, а вагоны под откос! – послышались голоса.

– А как ты паровоз, башка, свалишь?

– Танки подогнать да тросом зацепить.

– Зачем машину гробить? Лучше самим на паровозе уехать.

– Лучше вагоны освободить да самим в них ехать!

– Далеко не уедешь… Немец сверху все видит. Разбомбит.

– А чего ж он счас-то не бомбит?

– Мост жалеет.

И тут перед толпой гудящих, озлобленных, никому не подчиняющихся красноармейцев возник коренастый ладно скроенный командир с комбриговским ромбом в петлицах. Он вскочил на кузов «полуторки» и закричал:

– Я комендант переправы! Слушать меня!

Все притихли. Галина узнала в комбриге Бельченко, которого несколько раз встречала в приемной Голубцова.

– Мне нужен машинист! Нужна паровозная бригада! Есть такие?

Народ молчал.

– Чтобы убрать состав и освободить дорогу, нужны паровозники! Отзовитесь, если есть! Кто знаком с паровой техникой?! Есть такие?

К полуторке пробился пожилой капитан:

– Я могу помочь.

Подбежали еще двое рядовых:

– Мы тоже!

– На паровоз! – скомандовал Бельченко. – Поднимайте пары!

– А куда ехать-то? – спросил капитан.

– На восток! Чем дальше, тем лучше!

Капитан со своими бойцами побежали в голову состава, и минут через пять паровоз выкинул шапку черного дыма, состав дернулся и вагоны покатились, освобождая мост.

– Урраа! – закричала толпа. В воздух полетели пилотки и фуражки.

На мост тут же заехал пятитонный «Яз». Машину затрясло на шпалах, подпрыгивая и покачиваясь, она двигалась рывками, а потом и вовсе встала как раз посреди моста. Разбираться с двигателем было некогда.

– В воду ее! – закричали бойцы. – В реку пихай!

Грузовик опрокинули в реку. «Яз» рухнул в воду с пятиметровой высоты, подняв широкий всплеск воды и ила.

Бельченко преградил въезд на мост, раскинув руки; в правой грозно поблескивал пистолет ТТ.

– Без моей команды никому не проезжать! Застрелю!

Шоферская братия присмирела. Кто-то попробовал гневно побибикать, но его урезонили.

– Комбриг дело говорит. Скопом не проедем.

– Снять бы его, гада, из винта… Раскомандовался, сука!

– Молчи, дурак, пока я тебе улыбку на ширину приклада не сделал!

– Хлопцы, кончай собачиться. Зараз немец прилетит!

К Бельченко поспешили еще три командира, двое из них были полковниками. Потом подбежали еще двое. Власть, которую взял на себя неизвестный комбриг, притягивала и стягивала.

Бельченко объявил им всем, что отныне они – группа по переброске людей и транспорта через железнодорожный мост. Никто не возражал. Комбриг расставил командиров по местам, и машины пошли одна за другой в том порядке, в каком назначил комендант переправы.

Трехтонный ЗИС (шофер высадил из кузова людей), подпрыгивая и кренясь, завывая мотором, выбрасывая черно-синие клубы, все-таки переехал на другой берег. За ним пошли остальные, соблюдая порядок и дистанцию. Но тут снова прилетели самолеты. Мост не бомбили, «мессершмитты» прошлись по нему пулеметными трассами, и две машины, не успевшие перемахнуть на правый берег, загорелись. Самолеты улетели, машины столкнули в реку, движение возобновилось.

Убедившись, что переправа работает, что назначенные командиры вполне справляются, Бельченко сел в свою «эмку» и тоже попытался проехать мост. Однако «легковушка» не выдержала прыжков по шпалам – заглохла посередке. Пришлось и ее столкнуть в Зельвянку. Но следующая «эмка», в которой сидел начальник НКВД по Белостокской области майор госбезопасности Фукин, вполне благополучно пересекла злосчастный мост. Бельченко пересел к нему, и машина укатила в Слоним. Свою семью и семьи двух своих замов Бельченко отправил из Белостока в первый же день войны. А Фукин не успел и теперь горько сожалел об этом.

С полудня до полуночи по железнодорожному мосту через Зельвянку были переброшены десятки грузовиков, сотни людей… Бойцы начали было восстанавливать и шоссейный мост, взорванный диверсантами, но тут по ним открыли с того берега такой плотный пулеметный огонь, что к разрушенному мосту не подходили ближе, чем на триста метров. Да и вдоль реки ходить стало опасно. На том, правом, восточном берегу, куда устремлялась вся масса войск, выходящих из Белостокского выступа, уже оказались немцы. Не хотелось этому верить. Думалось, там одиночные отряды десантников. Но когда из леска, куда уходила дорога на Слоним, громыхнули по Зельве орудия, стало ясно, путь к спасению перекрыт. Но эта мысль не столько пугала, сколько разъяряла людей. Сомнем! Прорвемся!

Ведь войска все прибывали и прибывали, как вода из прорвавшейся плотины, приходили танки и бронемашины, грузовики и мотоциклы…

Прорвемся!

Людское половодье, затопившее Зельву, было всего-на-всего стихией, нежели собранной военной силой. Но все же внушало надежду:

Прорвемся!

… Галина собрала несколько перьев и спрятала их в планшетку, которую подарил ей Голубцов. Она поискала единственно знакомую ей душу в этом военном вавилоне, но старшину Кукуру нигде не нашла. Зато наткнулась, на полковника Смолякова. Оба обрадовались:

– Ты как здесь оказалась?! – тряс он ее за плечи. – Там в штабе все с ног сбились, тебя ищут!

– Мою станцию ликвидировали, и теперь я должна вернуться в свой корпус.

– Какой к черту корпус?!

– Ну, к которому была приписана станция – Тринадцатый мехкорпус.

– О боже! Ты к моему разведотделу была при-ко-ман-диро-вана! Понимаешь. И должна была мне доложить, куда и зачем отправляешься. Командарм с меня чуть голову не снял!

– Виновата, товарищ полковник!

– Виновата… Виноватых и в церкви бьют.

– Ну, надеюсь, вы меня в церковь не поведете?

– Ладно, шуточки потом шутить будем… Вон, наши идут. Хацкилевич со своим штабом. С ними пойдешь. А у нас сейчас бой будет. Будем прорываться на ту сторону, немцев с дороги сбивать.

Мимо них прогрохотала «тридцатьчетверка» с вмятинами на броне, из открытого башенного люка торчал по пояс запыленный донельзя Хацкилевич. Завидев начальника разведки, он остановил танк.

– Александр Васильевич, что там за Зельвянкой? Сведения есть?

– Там немцы. Поможете их выбить?

– Не имею права. Мне приказано как можно быстрее прибыть в Слоним и занять оборону там.

– Так и в Слониме, наверняка, тоже немцы!

– Вот мы их оттуда и выбьем. А сейчас мы в обход пойдем. Южнее Зельвы есть мосты и броды.

– Помощницу мою возьмете с собой?

– Девушку? Да с удовольствием!

Галина даже не успела обнять на прощание Смолякова, бросилась к грузовику, в кузове которого сидели командиры и какие-то женщины в военном платье. Они протянули ей руки, и Галина неловко перемахнула через борт, высоко обнажая ноги.

«Все-таки не женское это дело воевать!» – подумал Смоляков и покачал головой. Галина радостно помахала ему из кузова. Штабная колонна Хацкилевича свернула вправо на проселок, и вскоре скрылась в туче пыли.

Полковник Смоляков остановил бегущих бойцов:

– Куда, мать вашу так! Ко мне!

Подошли человек пять и только двое с оружием. Трое: у старшины-танкиста был наган.

– Кто старший?

– Я. Старшина Кукура.

– Откуда и куда?

– Двадцать пятая танковая дивизия. Выходим к своим.

– Свои у вас за спиной. А там, – показал Смоляков на восток, – немцы. Будем их вышибать. Давайте в строй!

Полковник собирал всех, кто мог пополнить его не бог весть какой многочисленный отряд. Судя по всему, на той стороне будет жаркая схватка. Уберечь бы генерала Карбышева. Дмитрий Михайлович при всех дружеских с ним отношениях сейчас был явной обузой. Впрочем, если бы удалось отбить переправу он бы, как инженер, весьма пригодился бы. Что нам стоит мост построить? «Мост – это самое человечное изобретение», – припомнил он любимое присловье генерала.

А пока Смоляков построил своих бойцов в ротную колонну и повел их в город. Они шли по центральной – Советской – улице, как вдруг по колонне секанула пулеметная очередь – те, кто шел в голове упали замертво, остальные залегли, спрятались за фонарными столбами, заборами, грудами камней, сваленных для ремонта мостовой. Смоляков засек пулемет – били с вершины холма, возвышавшегося над городом из руин бывшего костела. Полковник разбил отряд на два взвода, приказал одному обойти холм справа, другому слева, а потом ударить в тыл. Так и сделали. Правый взвод повел старшина Кукура, а левый он сам. На холме было польское кладбище, бойцы, прикрываясь за памятниками, поднялись на вершину и увидели трех немецких пулеметчиков, которые высматривали новые цели и постреливали в город короткими очередями. Немцы никак не ожидали нападения с тыла и дружно подняли руки. Они были в черных комбинезонах, в «обрезаных» десантных касках. Смоляков допросил их, но ничего путного пулеметчики не сообщили. Командир расчета унтерфельдфебель с рыжей бородкой приказал всем молчать, а Смолякову заявил, что они представляют здесь, в Зельве, (он так и сказал «представляют») вооруженные силы Германии. Но это было ясно и без его напыщенного заявления, как ясно и то, что ничего большего они не скажут.

– Расстрелять! – приказал Смоляков по-русски, и по-немецки.

– Вы не имеете права! – запротествовал унтерфельдфебель. – Вы нарушаете конвенцию о пленных.

– Вы десантники, и мы десантники. А десантники друг друга в плен не берут.

Пулеметчиков расстреляли в двадцати шагах от их позиции – под высоким кустом дикой сирени. Перед залпом рыжебородый выкрикнул:

– Хайль Остерайх! (Да здравствует Австрия!) Хайль Гитлер!

– Нехай, нехай! – передразнил фашиста Кукура. – Нехай сдохнет ваш Гитлер, как и ты, сволота!.. Огонь!

Пулеметчики свалились друг на друга. Старшина взял в руки их пулемет.

– Добрая штука! Хотя и тяжеловата. На костыль смахивает.

– Добрая штука, – подтвердил Смоляков. – А главное – универсальная, на все случаи боя. МГ-34 называется. Он у немцев идет и как ручной пулемет, и как станковый, и как танковый. С собой возьмем.

Смоляков показал старшине, как заправлять ленту и как менять перегретый ствол. В гнезде, обложенном камнями, оказалась еще целая коробка с набитыми лентами.

Холм, который захватили смоляковцы, возвышался над местечком метров на сто, а то и больше. Это и в самом деле была господствующая высота. С ее вершины открывались и все зельвенские улочки, и все извивы Зельвянки, и каменная мельница в четыре этажа, и оба моста – железнодорожный и взорванный шоссейный. Хорошо просматривался восточный берег реки, на котором обосновались немцы и теперь пытались просочиться в Зельву, как это удалось пулеметчикам-десантникам. Больше всего их интересовал железнодорожный мост. Но там скопилось слишком много красноармейцев, там стояли танки, бронемашины… Туда пока не совались.

На карте холм назывался Храмовая гора. На вершине и в самом деле торчали руины храмовых стен. Когда-то миряне – католики и православные долго велю распрю из-за этого храма – даже кровь друг друга пролили. Слишком уж притягательным было это место – поближе к небесам. Крест над храмом сиял на много верст окрест.

В первый же день войны на старый костел обрушились немецкие бомбы, и он рухнул. Наверное, все это было неспроста…

Старожилы говорили, что в древности на этой горе стояло языческое капище, там приносили человеческие жертвы, обагряли этот холм кровью, не одно столетие проливали ее там. Вот и кровь полковника Смолякова пролилась на этом же древнем жертвеннике. Налетели «мессершмитты», заметили людей на вершине, и прошлись на бреющем, сбривая все живое пулеметными трассами. Старшина Кукура ответил им огнем из немецкого же пулемета. Самолеты зашли еще раз… Ударили в восемь стволов… Пули высекали искры из старых камней, одна из них отрикошетировала и ударила полковника в висок…

Вместе со Смоляковым погибли еще трое бойцов, они не успели укрыться в камнях храма. Их похоронили на холме – на польском кладбище, обозначив братскую могилу фуражкой полковника, придавленную куском гранита. Да еще положили ворох дикой сирени.

Разведчики вышли к разбитому шоссейному мосту, где генерал Карбышев вместе с командиром понтонного батальона пытались определить, как скоро можно будет восстановить подорванные опоры. Но делали они это издалека, поскольку всякое движение возле моста накрывалось минометным огнем с того берега.

Остатки отряда полковника Смолякова вернулись в Замковый лес ни с чем. Отряд привел генерал-лейтенант Карбышев, весьма удрученный гибелью друга. Голубцов тоже очень расстроился, он ценил Смолякова за ум, отвагу, честность, за его офицерское прошлое на Первой мировой, да и просто по-человечески был весьма расположен к этому немногословному природному казаку.

Помянули из заветной голубцовской фляжки.

– Я с ним еще на первой германской познакомился, – рассказывал Карбышев. – На Юго-Западном фронте. Я тогда под Перемышлем дивизионным инженером был. А Смоляков пришел командиром маршевой роты. Попросил у него бойцов копер поднять. Подняли. Я штабс-капитаном был, виноват, толька «капитана» получил, а он – прапор. Угостил его папироской. Стоим, курим. А над нами, над фронтом работ немецкий «таубе» вьется, интересуется, что мы там строим. Смоляков берет у своего солдата винтовку, и с третьего выстрела самолет задымил, улетел. Вот такой он казак был! Он из донских, а я из сибирских. Мы с ним быстро общий язык нашли.

– А я – из волжских, – вставил Голубцов.

– Ну и с тобой мы сговорились. Казак казака…

– Я тут поругал его перед отъездом. Теперь душа ноет. Не попрощался толком.

– На войне не прощаются.

– Может, все-таки поедете в Москву, Дмитрий Михайлович? Я сопровождение выделю.

– Давай договоримся, раз и навсегда, чтобы ты мне этого больше не предлагал. Что я в Москве буду делать? Научные работы писать? Да здесь война, здесь я должен быть со всеми моими инженерами! Я тут нужнее! Понимаешь это?!

– Да мне за вас боязно! Уж столько хороших людей потерял…

– Вот их и помянем! Упокой, Господи, раба твоего воина Александра! Сопричти его с праведниками твоими…

– И прости ему все вольные и невольные согрешения, – продолжил Голубцов.

– Аминь! – сказал Карбышев.

На том разговор и кончили. Голубцов развернул карту, и оба уткнулись в нее… Только она, немая пифия, могла: подсказать, как идти, куда свернуть… Где путь к спасению, к выходу из ада…

– Полагаю, что надо ехать в объезд Слонима, а Зельвянку форсировать намного севернее Зельвы, – предложил Карбышев.

– Наверное, вы правы…

Агнешка ехала на санитарной повозке вместе с обозом кавалерийского полка, в котором служил Сергей Евсеенко, ее МИМ. Она сидела рядом с ездовым – немолодым дядькой с трехсуточной щетиной, а за их спинами стонали и бредили те, кто пострадал в атаках под Кузницей. Слава Богу, Сергея среди них не было. Сергея она увидела в Волковыске. Мимо санитарного обоза проходил эскадрон, и она увидела его в седле. Крикнула и помахала ему. И он услышал и тоже взмахнул рукой. Сорвал с себя пилотку и бросил ей.

И первая мысль была: «Зачем? На память? Как последний привет?!.. Увидимся ли еще когда-нибудь?!» И она стала молиться, сложив ладони лодочкой… А потом долго нюхала пилотку. Она пахла Сергеем. Агнешка надела ее на себя. Кто же знал, что эта пилотка сыграет потом роковую роль?!

Стихотворные строчки рождались сами собой…

Полк Сергея шел в Зельву, и санитарный обоз с Агнешкой тянулся следом. Тяжелораненых оставили в Волковыском госпитале. Ходячие – на костылях и на своих двоих – стояли на обочине и умоляли забрать их с собой. Ясно было всем, через считанные часы сюда войдут немцы. Но машины проскакивали мимо. Никто даже не притормозил – боялись потерять лишнюю минуту. Отчаяние нарастало. Тогда раненые, взявшись за руки, перегородили шоссе. К ним приближалась трехтонка. Сердце у Агнешки замерло – неужели не затормозит? Водитель отчаянно сигналил: «Прочь с дороги!». Но раненые стояли, крепко сцепив руки.

Удар!

Треск костылей и костей. Крики. Тела разлетились в стороны, люди корчились на мостовой… Грузовик, не снижая скорости, помчался дальше.

– Сволочь! – потряс ему вслед кнутом ездовой. – Чтоб тебя распундырило, падла!

Агнешка спрятала лицо в ладони. О, Волковыск! Таких трагедий ты не знал…

Всю дорогу до самой Зельвы перед ее глазами стояла эта страшная картина. А ездовой изобретал страшные мучения для шофера-убийцы. Чтобы забыть этот ужас, Агнешка переключилась на стихосложение.

При въезде в Зельву их колонну атаковали немецкие самолеты. Невзирая на красные кресты на крышах тента, они сбросили серию бомб. Это произошло так быстро, что ни ездовой, ни Агнешка не успели соскочить с облучка. Слепая яростная сила вышвырнула их в обочину. Ездовой со сломанным хребтом жадно хватал воздух, извивался, кричал благим матом. Но Агнешка ничего не слышала. Она стояла на коленях и ее рвало. Только тут до нее дошло, что это – война, а не игра в шевалье и его маркитантку…

От контузии, от тяжелого сотрясения мозга она лишилась слуха и речи. Вместе с покалеченным ездовым ее отнесли в ближайшую хату и уложили в сенях на чистые дерюги. Хозяйка хаты голосила:

– Ой, боженька, родненький! Как же люди страдают!

Она побежала за доктором, который жил в соседнем доме с узким палисадником, где розовели высокие мальвы и «царские свечи». Все знали – тут живет доктор Янкель Хацкилевич, который работает в городской больнице за Храмовой горой. Все привыкли, что каждое утро ровно в семь он выезжал на работу на велосипеде с неизменным черным чемданчиком на багажнике и возвращался очень поздно. Янкель встретил переполошенную соседку удручающим ответом:

– Мария, я, конечно, доктор, но не врач.

– Как так может быть?

– Я – доктор для покойников. Я – патологоанатом.

– Но все равно же вы медик! Там люди умирают! Помогите им хоть чем-то! С одного уже столько кровищи натекло, я аж тазик подставила.

– Я боюсь крови, у меня голова кружится при виде крови. Потому и пошел покойников вскрывать.

– Доктор, я умоляю! Может их в больницу можно положить?

– Больница закрылась, как началась война. Ее сразу же расстащили. Там сейчас какой-то военный госпиталь. Вы к военным обратитесь. Это же их пациенты.

– Пока буду бегать, они помрут! Идемте, Янкель Рувимович, там такая дама красивая лежит…

– Ну, хорошо. Идемте. Только толку от меня мало будет.

Мария почти за руку отвела доктора к себе. Ездовой уже не дышал.

– Ну вот, памёр… – огорчилась она.

– Вот теперь это мой клиент! – чуть ли не обрадовался Хацкилевич. – Вы только тазик с кровью унесите.

Мария вынесла тазик, вылила его под яблоню, и побежала за батюшкой, который тоже жил на их Ружанской улице. Пусть отпоет.

Хацкилевич внимательно осмотрел Агнешу. Из ее ушей стекали тоненькие струйки крови. Он вытер их ваткой.

– Вы меня слышите? Женщина, вы меня слышите? Как вас зовут?

Женщина его не слышала, но, слава Богу, глубоко дышала. Он приложил ухо к ее груди, и тут же брезгливо отстранился – грудь была залита «рвотными массами». Тогда он снял с нее кофточку и лифчик, налил в чашку теплой воды и стал обтирать красивые полушария, увенчанные крупными – с полмизинца – сосками.

– Ой, доктор, какую вы тут срамоту развели! – Мария пришла с отцом Николаем, и тот стыдливо потупился в пол.

– Давайте отнесем ее на лавку. У нее сотрясение мозга. И я еще проверю, не поврежден ли позвоночник.

Втроем, вместе с батюшкой, они перенесли довольно весомую Агнешу на кухонную лавку. И пока батюшка читал молитвы в сенях – в головах у покойного ездового – Мария стояла рядом и истово крестилась; она очень боялась, что душа умершего в ее доме человека будет возвращаться сюда же.

– Во блаженном успении вечный покой подаждь Господи, усопшему рабу твоему, имя его ты Веси, и сотвори ему вечную память!

Пока в сенях служили литию – краткий чин панихиды, Янкель Рувимович пропальпировал позвоночник пациентки от атланта до копчика, и пришел к выводу, что переломов нигде нет. Агнеша пришла в себя, и, ощутив себя в руках врача, ничему не противилась, ни закрывалась. Мария принесла свою застиранную сорочку, старый лифчик, и надела все это на нечаянную гостью. На груди у Агнеши блеснул католический крестик.

– Католичка. Надо за ксендзом идти. Может, он поможет?

– Не надо идти за ксендзом. Я сделаю все, что надо в таких случаях, – сказал Янкель. – Тут не так уж все и сложно. Плохо, что она ничего не слышит, и, похоже, не говорит. Но это со временем, надеюсь, восстановится.

– Ой, Янкель Рувимович, дорогой наш человек! Что бы мы без вас делали?!

Отпев несчастного ездового, отец Николай собрался было домой, но Мария уговорила его посидеть, попить чайку.

– Посидите, батюшка, у меня! Страшно в такое время одной дома-то сидеть. Вон как все гремит и грохочет кругом. Я вас чайком кипрейским угощу… Вы ж у меня первый раз.

– Первый. А чаек понравится, так и не в последний… Ну, рассказывай тогда, как живешь?

– Плохо, батюшка, ой плохо… Как мужа схоронила, так вся жизнь пошла-поехала.

– Ой, Мария не гневи Бога.

– Да чем же я его таким прогневала?

– Бог тебе такой дар сделал – жизнь тебе подарил, а ты нос воротишь – все плохо, плохой дар. Мол, забери его обратно.

– Ой, нет, я так не думаю.

– Не думаешь, а говоришь… Жизни надо радоваться даже на смертном одре. Все проходит, и эти танки пройдут, – кивнул он на окно с дребезжащими от тяжкой поступи гусениц стеклами.

– В храм-то чего так редко ходишь?

– Болею я, батюшка. Все по врачам хожу.

– Чем хвораешь-то?

– Да все по женской части…

– А ты моему ангелу помолись, Николаю Чудотворцу. Я тебе и молитву спишу. Хорошая молитва, дай я тебя почитаю. Только чаю-то нормального налей!

– Ой, Господи, что же я наделала! Спитой чай налила, чайники перепутала. Прости, батюшка, вот я только что свежий заварила!

– Ну вот, это совсем другое дело. – Отхлебнул из чашки гость. – А то, как мой дед говорил: «хозяин-то русский, а чай жидок…» Ну, теперь слушай.

Оба встали перед красным углом, где рядом со Спасителем золотилась икона Николая-чудотворца.

– Тебе как на церковно-славянском или по-простому?

– Да лучше по простому.

– Хорошо. Тогда слушай и запоминай!

– Ой, вроде бы полегчало! Спаси Господи, батюшка. Спишите мне молитовку-то.

– Спишу… Исцелишься – вот тебе и чудо будет. А ты, знаешь, кто Иисус Христос в своей земной жизни по профессии был?

– Нет. Может плотником?

– Это отец его был.

– Рыбаком?

– Опять не угадала. Рыбаком был Андрей Первозванный… Врачом он был, Христос Боже наш. Врачом! Целителем! Врачевателем… И большая часть чудес его была связана с исцелением немощных и даже умирающих. Знал, Премудрый, чем людей удивить да порадовать – исцелением. Излечением от слепоты, от немощи всякой, от паралича и даже смерти.

И верь в чудеса Господни, тогда и исцелишься. Господа почаще призывай! Перестали мы в чудеса-то верить. Изверились, маловеры. А как жизнь свою пробежишь глазами, так и засверкают-засияют они, чудеса эти самые… Вот я до восьмидесяти годов дожил. А не осенили бы меня ниспосланные чудеса, так косточки мои давно бы на сопках Маньчжурии тлели. Японский снаряд мне под ноги бухнулся и не взорвался. Не чудо ли?

– Чудо. Подлинное чудо!

– А сколько всего такого за восемь десятков набежало. Одна Сморгонь чего стоит. Я там и матушку схоронил, и храм потерял – раздолбили его немцы из пушек, и газов нахлебался, а все живу поверх земли, а не споднизу.

– А дети-то у вас были?

– Почему были? Они и сейчас есть. Три дочери. Одна другой краше… Вера, Надежда, Любовь…

– А сейчас-то они где?

– Кто где, кто в Москве, кто в Питере… Нас как в двадцатом году кордоном разделили, так они там, в России остались, а я здесь – в Польше. И переписку запретили. Я последнее письмецо от младшенькой получил в двадцать четвертом: «Папочка, писать пока не буду, так как это загранпереписка, она мужу повредит…» Муж-то у нее военный чин. Ну, понятное дело, переписка с попом да еще и с заграничным попом, да еще и из Польши…Так вот за пятнадцать годков и строчки не получил ни одной. В старые-то клятые царские времена такого и в помине не было, чтобы отцам детям, а детям матерям писем не писать. Кто такое мог запретить? А у них – пожалуйста. Грех большой, государственное преступление отцу за кордон написать. Что за порядки у них такие? Народ запугали, застращали…

Тут бойцов у нас в Зельве немерено. Вчера, смотрю, казаки идут. Обрадовался, как родным! Я ж в казачьем полку в Порт-Артуре полковым батюшкой служил. И все у них чин-чинарем и бешметы, и черкески, и кубанки, и шашки казачьи… Стал разговаривать вот мол, как рад видеть настоящих казаков… Тут же сотенный комиссар подошел и давай меня отваживать, мол, у нас тут верующих нет, все марксисты-атеисты… Да я им и слова-то про веру не сказал. Я с ними про коней потолковать хотел да про походное житье-бытье. Опытом поделился бы… Ну, раз так, ушел. Значит, казаки-то они понарошку, напоказ. Разве может казак без веры быть казаком? Да ни в жисть! Всегда казачество на вере стояло. А здесь им Карлу бородатого подсунули. Тот еще бог Саваоф нашелся… Эх, пойду я, пожалуй, к себе. Танки вроде унялись… Благодарствую за угощение!

– Всегда заходите, всегда рады будем!

Нет, Слоним так просто немцем не дался. Сюда на прикрытие дороги на Барановичи, а значит, и на Минск, генерал армии Павлов бросил три стрелковых дивизии, оказавшихся под рукой – 121, 155 и 143-ю. Все они входили во фронтовой резерв 4-й армии, и всем им было приказано как можно быстрее прибыть в Слоним, опередив немцев. Первые две отправились в стокилометровый поход, поднимая пыль солдатскими сапогами. А 143-я дивизия, которая к началу войны находилась в Скобелевских лагерях, быстро погрузилась в вагоны на станции Обузь-Лесна (под Барановичами). Ее полки почти две недели находились в учебном центре, и потому захватили с собой в вагоны все учебные пособия, начиная от столов, планшетов, кончая указками, сделанными из тамошнего орехового дерева. А вот боеприпасы загрузить не удалось, командирам сказали – «получите на месте», поэтому ехали с тем, что было в подсумках. Ехали к месту боя без артиллерии (она находилась на другом полигоне) и без одного полка. Ехали недолго – всего несколько часов, затем быстро выгрузились на станции Слоним, не подозревая, что вот-вот придется вступить в бой с вооруженной до зубов механизированной дивизией вермахта и ореховые указки будут плохим подспорьем.

С первых дней войны карта Белоруссии превратилась в подобие шахматной доски, на которой смешались все виды игр: и шахматы, и шашки, и «уголки», и нарды… Пойдешь сюда – перекроешь путь противнику, здесь сделаешь шаг – попадешь в тупик, а там – и вовсе пропасть, если только «король» не пройдет в «дамки», а «слон» вдруг не станет «конем»… В этой дьявольской игре почти ничего невозможно было предугадать…

155-я стрелковая дивизия успела в Слоним раньше немцев. Она взяла под контроль подступы к станции, которую прикрывал железнодорожный батальон НКВД. Других боеспособных частей здесь не было. Правда, в ближнем пригороде – в Альбертинах – располагался на полевом аэродроме истребительный полк, но без единой машины. Их в самый канун войны разобрали на ремонт и профилактику, а самих летчиков отпустили на воскресенье в город. От командира желдорбата узнали, что никаких складов боепитания в Слониме нет, все они остались на западе – в Волковыске. Это было убийственное открытие: воевать придется без мин, гранат, снарядов и на голодном патронном пайке.

– С указками в бой пойдем… – роптали иные, другие надеялись на русский трехгранный штык. Но тут всех обрадовала весть: в Слоним прибывает состав с зенитными орудиями, которые спешно вывозились с полигона ПВО в Крупках. Одну из них тягач повез на Ружанское шоссе, откуда ожидалось вторжение в Слоним. 37-мм зенитку сопровождали два броневика. Ехали недолго – у деревни Межевичи заняли на придорожном холме огневую позицию и тут же открыли огонь по показавшемуся противнику. Думали, что это головной отряд, а оказалось – прет вся механизированная дивизия. Бой был короток и беспощаден: через десять минут зенитка валялась кверху колесами, а оба застывших броневика густо дымили.

Мальчик, который вместе с матерью спрятался в кустах, был единственным свидетелем этого первого боя за Слоним. Они шли с мамой на хутор к деду и затаились при первых же выстрелах. А когда все стихло и немцы ушли на Слоним, быстро перебежали поле. Мальчик на всю жизнь запомнил лежавшего подле горящей машины человека в темно-синем комбинезоне, который сжимал в окостеневшей руке черный пистолет…

Десять минут… Всего десять минут длился тот бой. За это время в Слоним вошел на рысях приотставший легкий артполк с дивизионными пушкам. Этих десяти минут хватило, чтобы артиллеристы развернули орудия, а из вагонов повыскакивали бойцы 143-й дивизии. Но еще раньше, чем эшелон 143-й дивизии, в Слоним прибыли головные отряды пеших дивизий: 121-й и 155-й. 121-я двигалась по шоссе Слоним – Волковыск, 155-я направилась на запад – по дороге на Озерницу. Около 4 часов утра ее главные силы были атакованы во фланг частями двух танковых немецких дивизий. Потери были огромны, и 155-я двинулась на восток. Ее командир генерал-майор Александров отправил в штаб фронта сообщение:

«В 4.00 24 июня в 5–6 км юго-западнее Слонима веду бой с мехчастями противника… Нет боеприпасов, горючего, продфуража, нет транспорта. Отхожу на р. Щара».

К 11 часам на Щару в районе Слонима вышли немцы. В бою за Слоним погиб и командир 143-й дивизии генерал-майор Сафонов. То, что осталось от дивизии, принял под свое начало начштаба полковник Перелехов.

Конечно, ни битвой, ни сражением бои под Слонимом не назовешь… Были разрозненные стычки – без связи и огневой поддержки, были жертвенные контратаки. Но все же бескровно немцы в Слоним не вошли: их штабисты подсчитали потом: убито и ранено до 650 солдат и офицеров, уничтожено пять орудий, подбито восемь танков, уничтожен броневик и три автомашины.

Но все эти потери, несопоставимые с тем, что потеряли здесь три дивизии РККА, не могли изменить стратегическую ситуацию: немцы сделали Слоним своим опорным пунктом, своим бастионом на пути 10-й армии из Белостокского выступа. И встали поперек магистрали, сделав ее «дорогой смерти».

И как последний штрих Слонимской трагедии – это бой на речке со смешным названием Кочерыжка. Речушка эта пересекает шоссе Барановичи-Слоним ближе к Барановичам, возле селения Новая Мышь. Перекрыть этот рубеж было совершенно нечем. И тогда сюда бросили батальон, вооруженный лишь учебными винтовками с холостыми патронами. И бойцы встретили немцев дружными ружейными залпами. Озадаченные поначалу такой «плотностью огня», автоматчики ринулись в обход рубежа, дабы зайти с фланга. И зашли. И перестреляли совершенно безоружных красноармейцев, которые отстреливались до последнего холостого патрона. Гильзы их и сегодня можно найти в оплывших окопчиках вдоль русла Кочерыжки. Кто теперь скажет, на сколько часов они задержали захват шоссе Слоним-Барановичи?

Из журнала боевых действий 29-й моторизованной дивизии вермахта под Слонимом: «Всего нашей противотанковой артиллерией и пикирующими бомбардировщиками было уничтожено более 20 советских танков, в том числе тяжелых. Противник понес тяжелые потери. Генерал фон Болтенштерн требует немедленной отправки еще одной зенитной батареи, потому что ожидаются новые танковые атаки. Кроме того, он требует немедленной доставки горючего… 29-я моторизованная дивизия с 29 июня ведет тяжелые бои в районе западнее Слонима, неся тяжелые потери».

Галина Черничкина устроилась в кузове, как и не мечтала – полулежа на каких-то мешках, как потом выяснилось – банковских вализах, набитых купюрами. Их подобрали возле разбомбленного волковысского банка. Едва свернули с «дороги смерти», настроение у всех резко улучшилось. Всё самое страшное осталось в стороне, там, на трассе Волковыск – Слоним. А здесь, в деревенской глуши, стояло щедрое июньское лето. Заливались в голубой вышине жаворонки, деловито перелетали с болота на болото аисты на своих широких неподвижных крыльях, в проезжих деревнях орали во всю мочь петухи, отгоняя нечистую силу.

Колонна двигалась в деревню Кошели, откуда шел проселок на мост через Зельву. Судя по старой польской карте, которую держал перед собой Хацкилевич, это был вполне прочный мост. Вот только выдержит ли он многотонную махину «тридцатьчетверки»? Если выдержит, тогда к вечеру они будут в Барановичах, обойдя Слоним. Хотя приказ предписывал занять оборону по Щаре, но по многим сведениям Слоним уже был в руках у немцев и выбивать их оттуда, значит завязнуть в перестрелках, потерять время и дать себя запереть в котле.

Мост выдержал! По нему проехала вся штабная колонна с тремя «тридцатьчетверками», доброй дюжиной грузовиков и автобусов. Теперь, въехав в густой елово-березовый лес, и вовсе можно было не опасаться немецкой авиации. Дорога превратилась в тележную колею, вероятно, она никогда не знала автомобильных колес, тем более танковых гусениц, но все же колея уверенно вела на восток, вокруг озерца с пугающим названием Бездонное. Хацкилевич не сомневался в правильности выбранного им пути. Всего десять километров в сторону, и полная безопасность. Немцы любят воевать вдоль дорог. А эту колею и дорогой-то не назовешь. Слева пошел высокий лесной косогор, справа – заболоченный берег озера. Уже показались первые хаты села Клепачи, уже замаячил впереди крест на деревянной церквушке… Сельчане зачем-то собрались перед церковной оградой. Встречать, что ли? Откуда они знают, что к ним прибывает штабная колонна 6-го мехкорпуса?

Вдруг с откоса кто-то швырнул в танк не то камень, не то бутылку. Хацкилевич инстинктивно присел, спрятался в башню, но следом в распахнутый люк влетела метко пущенная кем-то граната. Взрыв! Он рванул внутри танка и из распахнутого люка вдруг вылетел столб… советских «червонцев». Красноватые, словно осиновые листья, купюры порхали и оседали вокруг дымящей машины. И в ту же минуту по колонне ударили со всех сторон пулеметы и противотанковые пушки. Стесненные справа косогором, слева озером машины не смогли развернуться, вспыхивали одна за другой. Галина успела только упасть на дно кузова, как из бортов, продырявленных пулями, полетели щепки, и все ее попутчики почти разом полегли грудой мертвых тел. Возможно, только это и спасло ее… Бой был короткий и жестоким. Мало кто успел дать ответную очередь. Полег весь штаб 6-го мехкорпуса, который и сам после боя под Кузницей прекратил свое существование как боевое соединение.

С высоты поднятых аэростатов немцы засекли поворот штабной колонны с главной дороги на юг, вдоль Зельвянки, и за два часа, пока машины пробирались по проселкам и лесным колеям успели устроить в Клепачах мощную засаду, пригнав сюда мотоциклетный батальон, противотанковую батарею и десантированную в Озернице пехоту. На вершинах холмов они успели устроить пулеметные гнезда, а местных жителей выгнали на дорогу, и за их спинами расположили противотанковые пушки… Потом им же, селянам, пришлось зарывать в землю окровавленные тела. Из «тридцатьчетверки», которую поджег гранатометчик, они достали и похоронили тела четырех человек. Один из погибших, как установили по оказавшимся при нем документам, был генерал-майор Хацкилевич. Его удостоверение личности кто-то спрятал на чердаке школы… Немецкие десантники добили раненых и у прибрежного обрыва расстреляли сдавшихся в плен. Потом офицер, очевидно, из русских эмигрантов, ошеломил и без того перепуганных сельчан:

– Немецкое командование поздравляет вас с освобождением от большевизма и приказывает закопать уничтоженных большевиков. Три часа – и чтобы духа большевистского не было! Невыполнившие приказ будут строго наказаны, – и язвительно запел: «Ложись, проклятьем заклейменный…»

Отдельно положили и генерала Хацкилевича, набросав ему в могилу советские купюры. И еще какого-то генерала положили рядом. Остальных разнесли по лесным ямам за околицей, там и прикопали.

Пленных набралось около сотни.

Отпев убитого ездового, отец Николай побрел к себе домой… Он и сам не ожидал, что этот случай в казачьей сотне так больно отзовется в душе, так сильно тронет сердце. Вроде не кисейная барышня, не институтка какая, седой муж, закаленный жизнью, а так расстроиться из-за пустяковой стычки.

Утром подошел он к спешившейся сотне, хотел порасспросить нынешних казаков про житье-бытье, узнать, нет ли земляков с Хопра. Хотел рассказать при случае про свой родной уссурийский полк, про бои в Маньчжурии. И только завязал разговор, как откуда не возьмись выскочил политрук эскадрона, длинноносый черт: «Отойдите, папаша! Здесь нельзя! Здесь воинская часть!»

Вельзевул тебе папаша! «Часть воинская…» Ты сначала по-русски научись говорить! Воинская часть, это часть во-и-на: рука, нога, задница! А сотня, эскадрон, полк – это войсковая часть, часть войска.

Отец Николай, конечно, спорить не стал, отошел за обочину, а когда сотня тронулась в путь, осенил ее своим наперсным крестом. В первый же день войны он принял на себя добровольное «воинское послушание»: творил крестное знамение вслед проходящим колоннам и произносил: «Спаси, Господи, люди твоя, благослови достояние твое, Победу на супротивные даруя…» А вчера поднялся на Храмовую гору и с ее высоты осенял переправы все, какие есть – от железнодорожного моста до мельницы и далее в сторону Горно, где немцы разбомбили недостроенный аэродром. Делал он это по своему разумению личного воинского долга, по велению души и сердца…

После стычки с политруком ушел он домой и загрустил. Ни чай не порадовал, ни канарейки, ни глубокая молитва перед любимой местночтимой иконой – образом Богородицы, именуемой Иверско-Афонскою Вратарницей[17].

Вдруг почувствовал нарастание той загрудинной боли, которую он дважды испытал перед приближением каждого из инфарктов. Врач тогда сказал: «теперь соблюдайте себя особенно. Третий инфаркт может быть роковым».

И вот на тебе! Похоже, что и третьего не миновать… Боль за грудиной все обострялась и обострялась, а под вечер так прихватила, что и воздуха не глотнуть. Видать, призывает Господь! Зовет на Страшный суд, на воздушные мытарства… Заждалась, наверное, и жена-покойница, Марина…

«Марина, душа моя, ты первая проторила этот скорбный путь. Идти за тобой – совсем не страшно».

И отец Николай, как только слегка отпустило, стал готовиться к неизбежному. Первым делом вынес во двор горшки с фикусом и геранями (Марина, покойница еще сажала). Пусть растения заберут потом прихожане. Кот, носивший, как и половина его хвостотых собратьев, имя Васька (изначально – Василиск), не пропадет и без него – ему и церковных мышей хватает, и огородных землероеек. Канерейки! Выпустить на волю? Пропадут в лапах того же Васьки. Подарить кому? Да хоть тому же соседу раввину Самуилу… Ложки, плошки, поварешки – это все прихожане заберут… Кобыла Понька достанется псаломщику, она у него в конюше и стоит. Иконы, вот что важно! Три больших образа в резных киотах он перенес в церковь, остальные – пядницы, а также семисвечники, лампады – это тоже прихожанам на память.

Что еще? Ах, да, бумаги… С бумагами надо порядок навести. Ценных бумаг у него сроду не было. Были только драгоценные – и это в первую очередь письма от Марины, которые она писала ему на фронт в Маньчжурию. Эх, как жалко расставаться с ее милой словесной вязью! Перечитываешь, будто живой ее голос слышишь! Но придется… Не хочется, чтобы попали они в чужие руки…

Он разжег самовар и стал бросать в трубу письма – конвертик за конвертиком с царскими еще марками. «Ничего, – утешал он себя, – скоро сами свидимся».

Долго вертел в руках свой походный дневник. Ничего интимного в нем не было. А кому он нужен-то? Разве что в библиотеку отдать, или в семинарию переслать, в архив какой-нибудь? Жечь не стал. Отложил. А вот эту школьную тетрадочку непременно надо сжечь. Она и в трубу легко войдет… Эти тонкие странички, вместили в себя всю боль и горечь, которые он пережил после ухода Марины в небытие. Записывал он туда свои мысли и чувства, чтобы на душе легчало. Тридцать лет вместе, это не еж чихнул. Он никогда не называл ее ни «боевой подругой», ни «женой», ни половинкой, ни «матушкой». Не было такого слова, которое могло бы обозначить родство их душ.

«Марина! Жена ты моя загробная…

Господь отпустил тебе всего полвека, и ты отдала все отпущенное тебе время всецело мне, дочерям, внукам. Всё, всё – до последнего денечка, до последнего часика… И ведь ни одной сединки в твоих волосах не было!

„Марина днесь вражью главу сокрушает, победы венец с Небес приемше… Сего ради показася мучеником украшение, вкупе же и похвала“.

И вот больше нет такого человека – Марины Викторовны Башкатовой. Как это невероятно, но нет… Осталось только имя. Остались только гены ее – в дочерях и внуках. Остались только ее улыбки на фотографиях… Остались ее книги… Остались ее недомазанные кремы, недопитые лекарства, недоношенные платья, недонизанные бусы, недочитанные книги, а, главное – недолюбленные дети… Вот и иглы остались со вдетыми ее рукой нитками. А нить судьбы ее – оборвалась…

И не осталось на этой планете ни единого следа твоих легких ног…

О, это великолепное презрение мертвых к суете сует, ко всем скоротечным мелочныv житейским делам! Какое великолепное пренебрежение миром вещей – ничто не нужно! Отринуто все и навсегда! Только вечность! Только память!

Вдруг все что, с нами было, наша общая жизнь осталось за каким-то непроницаемым бронестеклом, которое с каждым днем тускнело, размывая матовой нерезкостью все то, что с нами было и, казалось, пребудет, по крайней мере в памяти, вечно. Стало вдруг трудно вспоминать… Это „стекло“ и есть время…

В жизни пугает не смерть, а ее бессмыслица: вот живет человек 50–70 лет – а потом вмиг рассыпается на атомы. А значит все самое дорогое, возвышенное оказывается призраком, подлой обманкой. Кто-то сказал: „Если все тонкие движения нашей души – это только электрохимические колебания нервных волокон, тогда и убить не страшно. Как с этим жить?“ Она любила повторять: как обидно – только начинаешь что-то понимать в этой жизни, и уже надо уходить.

Я не верю, что Там ей будет лучше. Она так любила своих детей. И ничего более важного, возвышенного, радостного для нее не было и быть не может… Здесь, именно здесь она была в раю, который сама же и создала…

Она часто повторяла мудрую притчу про шагреневую кожу. Она остро чувствовала, что ее жизнь сокращается, подобно шагреневой коже. Наверное, и в самом деле исполнилось слишком много ее желаний.

Она покидала сей мир красиво. Навестила, будто попрощалась, гробы своих предков на петербургском Новодевичьем кладбище. Успела обновить памятник на могиле матери и бабушки. Совершила трехдневное паломничество в Жировицы. Прослушала напоследок грандиозный реквием Баха.

Подписала все банки со специями, чего никогда раньше не делала:

– Ведь ты же без меня потом ничего не найдешь.

Такие проговорки о нашем грустном будущем у нее проскальзывали в последний год… Не спешила покупать новую шубу, ибо уже не верила в свое долголетие. Величие мертвых в том, что они отрешились от этой муравьиной унизительной житейской суеты.

Такое ощущение, что я остался на бренной земле, чтобы завершить наши общие житейские дела, а также увековечить ее память и скорее к ней. И так заждалась, наверное… Я единственный на всем белом свете (даже дочери не в счет), который так знает тебя и помнит. Получается (да простится мне столь самомнительное заявление), но она явилась на этот свет специально для меня, чтобы продлить мой род, чтобы быть самые главные годы моей жизни рядом со мной.

Вот и отцвели твои хризантемы…

И твержу я себе в утешение только одно: ведь все это было, было, было!..

И эта непривычная пустота – черная дыра – за левым плечом. Так привык к этому удивительному ощущению, что у тебя вместе с ней есть дополнительный мозг, еще одна память, вторая голова.

Невольно обращаюсь к ней мысленно – „А ты помнишь?“

Ее нет и никогда уже больше не будет… От этой мысли можно свихнуться.

Она ушла, как будто за тем, чтобы прикрывать нас с неба. Как будто поняла или ей дали знать, что нам грозит опасность и она ушла спасать, прикрывать нас с горних высот…

Господь отпустил ей всего полвека, но она успела сделать самое главное – благословить в полет по свету три новые детские души, помочь их появлению всей душой и сердцем, направить их полет.

Ушла, как будто для того, чтобы не мешать растить детей, чтобы не отвлекать Ксюшу своими немочами от главного… Чтобы не быть никому в тягость. Чтобы не отвлекать меня от литературных дел… Ушла тихо и деликатно.

Иногда на каком-нибудь веселье, на празднике жизни кольнет, как сердечный приступ: ну, почему все это не для тебя? Почему тебя нет? Как я устал без тебя…

Невозможно привыкнуть к мысли, что Марины у меня больше нет. Что я ее никогда не увижу, не окликну, не рассмешу, не обниму…

Никто не окликнет: „Ник, пойдем чайку попьем!“

И все равно она где-то рядом, я ощущаю даже, как движется она за непроницаемой стеной параллельного мира (если только этот мир не моя память), и все надеюсь, надеюсь, что однажды эта стенка где-то прервется на один только шаг, и мы тут же встретимся. Иногда мы перестукиваемся с ней, как подают весть о себе заключенные в разных камерах. Сквозь завесу строжайшего режима секретности, разделяющую мир живых и мир мертвых, она постоянно посылает мне знаки. Я уже научился понимать наш код. Я читаю знаки от нее. Наши парольные слова: Тадж-Махал, миндаль, Сварог, Амара… Только я знаю их смысл… Она обрушила на нас из своего занебесья букеты новых впечатлений и путешествий (всегда знала, чему мы больше всего рады). Только за один год после ее ухода мы с дочерями побывали в Париже, Стамбуле, да еще на Кипр сплавали. Это все она подстроила со своей всесильной небесной высоты…

Помимо тоски снедает непреходящая обида за нее – ну, кто так безжалостно лишил ее счастья любить своих малышей, дожить до старости? Ну почему ей так не повезло?! Иной раз дух перехватывает от несправедливости: ну за что ее так?! Праведную, красивую, умную, любимую и любящую – остановили сердце, закопали в землю… Знаю, что такими мыслями прогневаю Создателя, но не могу найти утешительного ответа на свои крамольные вопросы…

Удивительно, какие пустяки могут напомнить о ней остро и больно… Ее вещи в ящике комода: бусы, записные книжки, карандаши, шароскоп – заглянешь в стеклышко и увидишь ВалиВанну, ее маму, лежащую в море на надувном матрасе, счастливейший миг жизни… После смерти мамы Марина заглядывала в этот шарик с грустью и недоумением – неужели это все, что осталось от мамы?!

Входишь теперь в пустой дом, и с неосознанной надеждой ищешь ее глазами – а вдруг она в той комнате или на кухне?! Иногда кажется, что если быстро и резко обернуться, то можешь увидеть ее за спиной.

Жизнь торопливо и неустанно забрасывает память о ней новыми делами, впечатлениями, эмоциями… Но я буду помнить ее всегда, я вспомню все!

И буду спасать память о ней от забвения, от истаивания. Надо немедленно воскрешать ее улыбки, ее мысли, ее суждения, ее словечки, ее прошлое, ее характер, ее любовь, ее свет…»

В печь все это, в печь, в печь!..

Клонясь к земле, идя к закату, когда уже ясно понимаешь, что никакого особенного будущего впереди нет, когда впереди маячат старческие немощи да могильный холмик, особая отрада души – оглянуться назад и увидеть, осознать, что большая часть жизни прожита не зря и прожита красиво. Вот тогда и начинаешь жить прошлым, хотя жить с повернутой за спину головой нельзя. Но все же, но все же…

Друг мой загробный, Дева моя ненаглядная…

Она умерла у него на руках – не удержал! И глаза ей закрыл, и прядку волос срезал, и иконку святителя Николая на грудь положил, как просила, и сам отпевал, давясь от рыданий. Никому не передоверил проводить ее в последний путь…

С голубым дымком все улетело в небо, к Марине… Она там прочтет.

А пока написал три письма все своим внучкам, марки советские наклеил, дойдут без всяких почтовых подозрений, ни из-за кордона, чай!

К своей последней ночи он готовился с особым тщанием, помыл власы и бороду, постелил шелковое белье, сам переоделся в чистое исподнее. Лег с наперсным крестом. Крест-то кому передать? Оскудел клиром храм, даже дьякона своего нет, приглашать приходится. А может, в алтаре крест оставить? Так и не решил…

Ох, суета сует… Сколько неотложных мелких дел надо сделать, чтобы покинуть сию хлопотливую юдоль со спокойной душой?

На последнюю свою вечернюю молитву зажег большую восковую свечу – подарок благочинного после паломничества в Святую землю. Говорил, из самого Иерусалима привез. Затеплив иерусалимскую свечу, отец Николай прочитал все молитвы вечернего правила да еще и предстательные – те молитвы, с которыми надлежало предстать перед ликом Господня. Страшного суда он особо не боялся. За все свои семьдесят лет смертных грехов за собой не числил, а если и совершил один – прелюбодеяние, то по неведению. На седьмой год после ухода Марины в его храме появилась энергичная деятельная прихожанка, которую раньше он никогда не видел. Мало-помалу она прибрала к рукам всю церковно-хозяйственную жизнь. Она сидела за свечным ящиком, проверяла уборку храма, чистоту подсвечников, подливала масло в лампады… Звали ее София, и она переехала в Зельву из Гродно. Бездетная сирота сорока пяти лет от роду, она отдавала всю себя служению храму, его делам и заботам. А вскоре учредила свой надзор за нехитрым хозяйством вдовца – излечила от какой-то паутинной болезни фикусы, развела добротный овощной огород, повела борьбу с пылью в доме, а главное взяла на себя все кухонные заботы, и очень вкусно готовила в пост.

«Ну, вот тебе и готовая матушка», – не раз шептал отцу Николаю внутренний голос. Конечно, второбрачие даже белому священству никак не разрешалось. Разве что с личного благословения святейшего. Но святейший далеко, а искушение – оно и поутру, и в полдень, и особенно в полночь всегда рядом. Ничего греховного в женщинах отец Николай никогда не видел. Женщина – такое же творение Господне, как и мужчина, и он создал и сблизил их во благо друг друга. И если Ева подвела Адама, то ведь не по злобе, а по их общему проступку. Как ни замаливал батюшка свои искусы, как ни морил плоть ночными бдениями в храме и строгим постом, но до конца так и не сморил. Однажды случилось то, что, наверное, должно было случиться. София, снимавшая комнату по соседству, заработалась в храме допоздна, зашла в дом батюшки, чтобы пополнить запас свечей в ящике, и осталась у него до утра…

И все было просто замечательно. Жизнь наладилась почти так же, как при Марине. Храм сиял, хозяйство расцветало. Но однажды в конце лета София пришла к нему с покаянием:

– Грешна я, батюшка… Покаяться хочу.

– Кайся, – с недобрым предчувствием сказал отец Николай.

– Муж у меня есть. Ушла я от него. А он развода не дает. Вместе со свекром за мной приехал.

– Ну, так и исполать им.

– И почла я за благо уехать с ними. Чтобы беды на храм не навлечь. Прошу благословить меня, грешную!

– Бог простит, и я благословляю.

София уехала, и опять в душе возникла ноющая пустота. Только потом он узнал от всезнающего своего соседа Самуэля, что за Софией приезжал сам полицейский начальник Белостокского воеводства… А от него можно было ждать любой беды. Но беда пришла с другой стороны, откуда он никак не ожидал.

Двадцатого июня сего года отправился он в Вилкавишкис к старому семинарскому другу отцу Георгию на юбилей. Приехал с оказией – благо случилось в ту же сторону ехать зельвинскому мужику, у которого он крестил всех пятерых детей-погодок. Отец Николай сошел с подводы в литовском поселке Ланкялишскай и поспешил в местный храм. Отец Георгий – высокий, вечно тощий и жизнерадостный детина – прижал его к своей пышной бороде. Оба враз помолодели, вернулось все бурсацкое озорство, прозвища, выходки.

– Ну, здорово, Батоган!

– Привет тебе, Дробинушка!

На юбилей к отцу Георгию приехали еще два общих друга, оба из Вильно, отцы Петр (в бурсе Колобок) и Павел (семинарская кличка Потир). Стол был накрыт от всех душевных щедрот отца Георгия, уроженца благодатной Кубани. Дары принесли и неманские рыбаки, и виленские виноделы. Отец Николай привез из Зельвы добрый свиной окорок, который положил на общий стол со старинным бурсацким заклинанием:

«Порося, порося, превратися в карася!»

Все приехали без матушек, так что компания оказалась вполне молодецкой. Хотели пировать, как в добрые времена – до утра. Но отец Николай приустал с неблизкой дороги и отправился на покой в клуню, где с головой зарылся в свежее сено и уснул блаженным сном.

Утром отправился к друзьям испить чайку. Но в открытой трапезной никого не было. Следы пиршества оставались на столе, а самих отцов нигде не было. «Может, пошли прогуляться после нелегкого ночного бдения?» Но тут прибежала переполошенная прихожанка. Она ничего не смогла толком объяснить, а только тянула отца Николая за руку, и, тихо всхлипывая, повторяла в глубоком потрясении одно слово – «Тен… Тен… Тен…» И без перевода с литовского было ясно, что женщина хочет что-то показать – «Там… Там… Там!» Они прибежали в лесок близ храма, где отец Николай увидел страшную картину: все трое его друзей были привязаны к соснам телефонным проводом, разорванные в клочья подрясники обнажали следы страшных пыток, бороды у всех были подпалены до подбородков, лица в кропоподтеках… Ужасаться было некогда. Глотая слезы, отец Николай, развязал узы, уложил братию головами на восток и стал служить литию.

Потом приехали сельчане, уложили тела мучеников на телегу и отвезли к храму. Пришел местный милиционер, отругал отца Николая за то, что тот не оставил тела на месте преступления, написал протокол и уехал на мотоцикле.

В тот же день отец Николай предал тела друзей земле, и, потрясенный до глубины души, уехал на попутной машине сначала в Гродно, а потом в Зельву. Он так никогда и не узнал, что произошло на самом деле.

А произошло вот что: в ночь на 22 июня штаб 188-й стрелковой дивизии потерял телефонную связь с батальонами, находившимися возле границы. Дивизионные связисты, отправленные на ремонт линии, обнаружили обрыв провода на окраине поселка Ланкялишкай. Это был не просто обрыв, а умышленный вырез на целых десять метров. Диверсия произошла в двухстах метрах от поселковой церкви. Именно сюда нагрянули чекисты из штаба 188-й стрелковой дивизии. Разумеется, никто из святых отцов ничего вразумительного рассказать им не смог. Их тут же назначили «бандгруппой церковников», которая, из «религозного неприятия советской власти, совершила враждебное действие». Всех троих отвели в лес. По великому счастью, чекисты не узнали, что в клуне спал «четвертый член бандгруппы», приехавший из Зельвы. В лесу же начались «допросы с пристрастием», после которых никто из троих обвиняемых в живых не остался. А через два часа грянул гром, и содрогнулись небеса – началась война.

Много лет спустя в США один из эмигрантов, бывших таутининков, публично похвастал, что это он перерезал провода в поселке Ланкялишкай.

Отец Николай проснулся от крика соседского петуха и очень удивился, что все еще жив. И даже огорчился, что Господь не прибрал его, приуготовленного, минувшей ночью.

Не сподобился!

Сияло утреннее солнце, и блики его, лучи пробивались через кухонные окна под дверь опочивальни.

«Но ведь все вчера говорило за то, что отойду к Господу! И вот на тебе! Прямо воскрешение какое-то…»

Он облачился в любимый серый подрясник, надел скуфейку и пошел в церковь читать утреннее правило. Сосед-раввин раскачивал за оградой влево-вправо чугунный утюг, раздувая угли. Он приветливо окликнул из-за плетня:

– Доброго здоровьичка!

– И вам не хворать!

Было восемь утра, когда отец Николай отправился на Храмовую гору, прокладывая себе извилистый путь в толчее красноармейцев, повозок, грузовиков, зарядных ящиков, артиллерийских упряжек… Голову от пекучего солнца прикрывала соломенная шляпа-брыль, на груди сиял наперсный крест.

С легкой одышкой поднялся он на вершину горы, где теперь торчали каменные осколки разбитого храма. Вспомнил, как неделю назад заглянул в костел-казарму. Его визит к командарму не остался незамеченным местным зельвенским начальством, и когда он попросил разрешения побывать в костеле, дежурный по артполку сам отправился его сопровождать. Отец Николай очень удивился, увидев вдоль стен трапезной четырехъярусные нары, застланные армейскими одеялами. Дневальный стоял под ажурным навесом царского места, как под постовым грибком. В алтаре висели три портрета: повыше лик Вождя народов, по бокам и поменьше «образа» наркома Тимошенко и «первого маршала» Ворошилова. «Святая Троица» – усмехнулся про себя отец Николай. Разумеется, храм был осквернен многими непотребствами, и его полагалось заново освящать.

А теперь и эта забота отпала, поскольку теперь надо было заново возводить стены трапезной и купол, и всю алтарную часть, и звонницу… Кому теперь это под силу? Местные власти только рады – немцы убрали «памятник культа» да еще столь приметный.

В руинах, словно воробьи, прыгали мальчишки, пытаясь отыскать что-нибудь пригодное для их игр.

Слава Богу, что бомбы попали в пустой храм, солдаты были уже внизу по тревоге – и кровь не обагрила его камни. Отец Николай поднялся на самую высокую точку руин. Отсюда открывался раздольный вид вдоль всей Зельвянки; на леса, в которые она ныряла и из которых снова выбегала; и на всю Зельву, пригожий городок в садах, колокольнях, куполах, черепичных и драночных кровлях…

Войска все прибывали и прибывали, сверху хорошо было видно, как взмыленные кони тянули орудия, как тащились неровные расплывшиеся колонны пехотинцев, как расползались, словно лесные клещи по укромным углам, выкрашенные в цвет травы танки…

Отец Николай поднял свой крест и стал осенять им пусть и не христолюбивое, но все равно родное русское войско. Он призывал Бога помочь ему в этом походе. Читал вслух «Живые в помощи…» и «Спаси, Господи, люди твоя, и благослови достояние твое победу на супротивные даруя…» Это единственное, чем он мог помочь всем этим людям, обреченным на смерть, на плен, на безвестность…

Он услышал за спиной громкий шорох битого камня и громкий возглас:

– Ферфлюхте!..

Обернулся… В руинах стояли два немецких солдата и настороженно его разглядывали. Откуда они тут взялись, когда внизу столько советских войск?!

– Wahrscheinlich ist es eine Art Signalgeber… Bedingte Zeichen liefert (Наверное, это какой-то сигнальщик… Условные знаки подает), – сказал один из них.

– Ja, das ist russischer pop (Да, это русский поп).

– Nimm es nur für den Fall Weg! (Убери его на всякий случай!)

Старший поднял «люгер» и нажал на спуск, и в ту же секунду отец Николай понял, что предчувствие кончины его не обмануло. «Вот и смерть воинскую принял…» И обнял святые камни мертвой хваткой. В храме, пусть и разрушенном, смерть принял. А те, кто с душой в храме прощается, сразу в рай попадают… Так старики говорят. Им виднее…

С некоторых пор полковник Зашибалов стал делить людей на две категории: на тех, кто пишет доносы, и тех, на кого пишут. Наверное, и на него уже настрочено немало «докладных записок». Но пока что им не давали ход, возможно, выручала его Золотая Звезда Героя Советского Союза… Ее острые лучи и спасали пока что от злых наветов, как противотанковые «ежи» спасают от танков. Был у него и еще один охранный титул – «участник штурма Зимнего дворца»…

И что за напасть эти доносы?! Зашибалов успел еще послужить в офицерском корпусе старой армии. Он прекрасно помнил, как презирали доносчиков, да и было их немного – раз-два и обчелся. И если уличали такого наушника, то с позором изгоняли из полка. Неприятие ябедников начиналось с юнкерской скамьи, если не с гимназической. А тут, в армии рабочих и крестьян, каждый третий, если не каждый второй проявлял свою «политическую сознательность», «партийную бдительность»…

Полковник Молев доносов не писал, на него писали, и Зашибалов не раз их читал. Кому и где перешел дорогу этот тихий мирный сибиряк, было непонятно. Но Зашибалов относился к нему не просто, как к подчиненному, к начальнику строевого отдела штаба дивизии, а как к другу. Умен и грамотен, подкован во всех сферах военных наук. Хороший практик. Почти готовый командир дивизии. По боевому заместительству Зашибалов ставил его сразу же за собой, не начальника штаба, как положено, а именно его, полковника Андрея Григорьевича Молева. И когда Зашибалов получил тяжелое ранение, он передал командование 85-й дивизией именно ему. Собственно, это были остатки дивизии, тут и полка не наскребешь. Но все же, но все же…

Генерал Голубцов, узнав о ранении Зашибалова, велел немедленно отправить его в Смоленск, во фронтовой госпиталь. Но до Смоленска надо было еще добраться. И Зашибалов пока оставался в районе боевых действий. Болело все тело, казалось, болела сама кровь. В ушах шумело и попискивало. Но он еще пытался шутить.

– Доктор, у нас в училище был эскулап. Курсант приходит и жалуется: «Голова болит и живот». Док разламывал таблетку пополам и говорил: «Вот это половинка от головы, а эта от живота».

Доктор слабо улыбался и перебинтовывал рану на груди. Багровый ореол расплывался по белоснежной марле с черной сердцевиной запекшейся крови.

Теперь полковник Зашибалов вел боевые действия за собственное выживание. В горячечном бреду его уже не должно было бы интересовать, что творилось вокруг. Его фронт проходил внутри тела, в его венах и артериях, где эритроциты и лейкоциты вели бой против бактерий. Еще не вошел в практику пенициллин, и дивизионный врач накладывал на раны салфетки, пропитанные ихтиоловой мазью…

– Жить будет? – допытывался Голубцов у хирурга.

– Постараемся, товарищ командующий…

– Он должен жить! На таких, как Зашибалов, армия держится!

Полковник Молев прибыл в Зельву с остатками своей дивизии и ошалел от того, что здесь творилось: ватагами, толпами, россыпью, реже взводами и ротами красноармейцы пытались перебраться на тот берег коварной речушки. Далеко не все умели плавать, и потому лезли в воду, надувая вещмешки, цепляясь за обрубки бревен, снятые с разбитых машин колеса…

Немецкая авиразведка доносила:

«26 июня в 15.30 обнаружена 50-километровая колонна из техники всех родов войск, движущаяся в восточном направлении, от Белостока к Волковыску…»

Никто не ожидал, что дорогу на Слоним, дорогу к старой границе, дорогу к себе домой, так нагло и прочно перегородят немцы – встанут во весь фронт свежая моторизованная дивизия вместе с элитным полком «Великая Германия». И куда бы ни совались отступавшие войска, на север или на юг, всюду натыкались на немецкие позиции, подкрепленные пулеметами и полевой артиллерией.

Выход из «бутылочного горлышка» был прочно забит стальной пробкой. Тем не менее, войска из белостокского выступа прибывали и прибывали, к ним присоединялись и части, выходившие из-под Гродно. Все это разнородное воинство – стрелки, конники, танкисты – накапливалось в окрестных лесках, хуторках, во дворах полудеревенской Зельвы.

Зельва выбрасывала войска на восток порциями. Одним удавалось прорваться и уйти, другие снова возвращались, нарвавшись на плотные немецкие заслоны.

В немецких штабах уже появился термин «белостокский котел». «Котел» находился под большим давлением. Того и гляди рванет! Правда, время от времени, русские все же прорывались и разбредались по лесам. Но с каждым днем в Зельву стекались новые части раздробленных, распотрошенных армий из Белостока и Гродно – 10-й и 3-й. Здесь скапливались танки, у которых еще оставалось горючее и снаряды, орудия разнокалиберных батарей – от зенитных до гаубичных. Прибывала кавалерия, казаки, которые шли на прорыв сами по себе – отчаянно, лихо, неостановимо никаким пулеметным огнем… Пришел даже легкий бронепоезд из Белостока. Не было только авиации. Ее заменяли надсадно гудящие оводы. Старшина Кукура поймал одного из кровопийц, оборвал ему крылышки и бросил на раскаленный капот полуторки. Овод пыхнул сизоватым дымком… Жара стояла невыносимая.

Такого наплыва людей Зельва не видела даже во времена конных Ганненских ярмарок. Больше всех радовались тому, что происходило в местечке, зельвинские пацаны. Столько техники сразу, и такой разной – глаза разбегались – тут тебе и танки, и броневики, и кони, и орудия всех систем, и грузовики с понтонами, с кухнями…

Как ни загоняли их матери по домам, вихрастые головы возникали то здесь, то там, всюду, где что-то происходило или должно было произойти нечто интересное.

К тому же многие из них разжились брошенными патронами и даже гранатами.

Ершистый пацан с облупленным розовым носом показывал, как надо бросать гранату. Старшина Кукура не успел к нему подскочить, паренек выдернул кольцо и приложил гранату к уху.

– Шипит! – улыбнулся он.

– Брось ее на хрен! – заорал Кукура, чувствуя, как мертвеет сердце. – Бросай, дурак!

Мальчуган швырнул гранату в речку и тут же поднялся столб воды, ила и тины.

– Во как надо! – удовлетворенно хмыкнул юный гранатометчик.

Старшина дал ему по уху.

– Ты понимаешь, что сейчас бы тебе башку снесло, и дружкам твоим тоже! Немедленно сдать мне все боеприпасы!

Пацаны неохотно вытряхивали из кармана винтовочные и автоматные патроны.

– А гильзы можно оставить?

– Гильзы можно. Можно все, что не взрывается… А теперь марш по домам! К мамкам, к мамкам! Тут стрелять сейчас будут!

Янкель Рувимович Хацкилевич шагал на работу. Собственно, никакой работы в закрывшейся поликлинике уже не было, ее имущество растащили сразу же в один день – вынесли койки, столы, шкафчики, стерилизаторы, грелки, кюветы, пинцеты, ланцеты – все-все-все – вплоть до подкроватных «уток», которые также могли пригодиться в хозяйстве. Не тронули только морг, побоялись туда идти. Морг стоял в глубине больничного двора в зарослях бересклета и орешника. Это был небольшой одноэтажный домик из беленого кирпича. Климат в Зельве был такой здоровый и люди в местечке умирали так редко, что в морге никогда больше двух покойников не собиралось. Теперь в больнице расположился какой-то проезжий армейский госпиталь, и Янкель Рувимович надеялся разжиться у коллег спиртом, бинтами, йодом – чем не жалко. На Мельничной улице он встретил раввина главной зельвинской синагоги. Он не сразу узнал его.

– Ой, ребе Шмуэль, а где же ваша борода?

– Я ее только что сбрил.

– Но почему, ребе?

– Лучше еврей без бороды, чем борода без еврея. Завтра-послезавтра в Зельву придут немцы и всех побреют. Не сомневайтесь. Вы слышали, что они сделали в Белостоке? Они собрали три тысячи местных евреев в синагогу и там сожгли вместе с синагогой.

– Боже, какой жах! Йитгадал вейиткадаш шемэ раба!

– Амен! Я уже прочитал по ним кадиш… Поэтому мой вам совет, уезжайте из Зельвы подальше. Ну, хотя бы в Деречин.

– Ой, ребе, я не успеваю за вами! Куда вы так спешите?

– Я спешу на свадьбу. Женятся Ёся и Циля Браверман.

– Кто же в такое время женится?

– У них не будет больше другого времени. У нас вообще больше времени не будет. Таки вы идете на свадьбу?

– Почему нет?

– Ну, вы хоть цветов наломайте. Вон сирэнь растет.

– Да, да, да… Вот времена пришли!.. Сегодня утром видел шурина Гришу. Вы его знаете. Гриша Жаботинскй. Так он погрузил все имущество и уехал к теще в Деречин.

– И что, все его имущество вошло в одну телегу?

– Ну, не все. Он успеет еще пару раз приехать.

– Я вас умоляю – на кладбище еще никого с чемоданами не привозили.

Свадьбу играли в корчме Браверманов. Играли при занавешенных окнах, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вся музыка была представлена лишь одной скрипкой Менделя Ходоса, который всегда играл в этой корчме по вечерам.

Невеста оказалась племянницей ребе. Он обнял ее и благословил вместе с женихом. Тут же провели первую свадебную церемонию – тенаим: разбили тарелку как символ скорби еврейского народа о разрушенных храмах Иерусалима. Ребе Шмуэль разбил еще одну тарелку в память о сожженной синагоге в Белостоке.

Потом приступили к главному свадебному обряду – Хупе.

Молодые – двадцатидвухлетний парикмахер Иосиф и его ровесница Циля, санитарка городской больницы – встали под полог, который держали на четырех шестах родители новобрачных. Хупа символизировала рождение нового очага, нового дома, новой семьи. Первым под полог Хупы вошел жених, хозяин дома, за ним Циля, будущая хозяйка, она семь раз обошла вокруг мужа…

Когда-то и Янкель стоял под роскошной Хупой, под куполом большой зельвинской синагоги, и тот же ребе Шмуэль благословлял и напутствовал их с Бертой. Но Берта не захотела следовать канонам талмуда и разошлась с Янкелем через два года. Она заявила ему – или я или твоя прозекция. «Я не могу спать с человеком, который режет мертвецов. Найди себе другую специальность». Пока Янкель пытался переквалифицироваться в отоларинголога, она ушла от него к своему гинекологу. Так закончилась их семейная драма, которая началась в первый день Второй мировой войны.

Едва полковник Молев объявил себя командующим всем этим разномастным, неуправляемым воинством, как к нему сразу же потянулись командиры разрозненных подразделений, потерявшие надежду увидеть хоть какое-то начальство. Они охотно отдавали себя, своих людей, свою технику под начало решительного и спокойного полковника.

Там, на той стороне, ему противостоял командир «соколиной» 29-й моторизованной дивизии генерал-майор Вальтер фон Больтенштерн. Разумеется, они никогда не виделись и даже не подозревали о существовании друг друга. Но в этот день они должны были уничтожить один другого – на том – восточном – берегу Зельвянки.

И грянул бой. Да не один, а один за другим – три яростных прорыва. Первый бросок в сторону Слонима совершили бойцы рассеянных полков, которых объединил криком, матом, наганом безымянный и навсегда безвестный подполковник. Через сутки на второй прорыв ушел и сгинул сводный батальон.

И, наконец, в самый главный бой – 29 июня – повел свои войска полковник Андрей Молев. Это была крупная общевойсковая операция, в которой кроме пехоты, поддержанной артиллерией, участвовали танки, кавалерийский полк и бронепоезд, пришедший в Зельву из Белостока. Ожесточенность этого боя вызвала шок у немецких врачей, которые осматривали трупы своих соотечественников. Они отмечали в медицинских актах «случаи, когда противник перегрызал солдатам горло»…

Кроме этих сугубо врачебных документов, сохранились письма немецких солдат и некоторые офицерские дневники.

«Советские части пытались именно здесь пробить брешь и выйти из окружения. Они постоянно скапливались в непролазных лесах и затем при поддержке танков и артиллерии устремлялись на восток, прорывая слабые боевые порядки нашей дивизии. Кавалерийские эскадроны русских неслись юго-западнее деревни Озерница, невзирая на пулеметные очереди мотоциклетного батальона и 5-го пулеметного батальона, под крики „ура“ снова и снова собираясь в группы, равные по силам батальонам и полкам».

«Штурмовая группа Томаса вместе с частями 10-й танковой дивизии, истребителями танков, двумя батальонами 71-го пехотного полка, двумя артиллерийскими дивизионами и саперами двумя клиньями врезалась в необозримые лесные просторы на участке в районе реки Зельвянки. Командир дивизии также участвовал в наступлении. Однако тут же выяснилось, с какими силами неприятеля им придется иметь дело: здесь им противостояли наиболее сильные части 10-й советской армии, собравшиеся у Зельвянки и пытающиеся с боями вырваться из „котла“ на восток.

В ходе контратаки русские отсекли войсковую группу Томаса, пустили танки в тыл по одному батальону из 15-го пехотного полка и попытались отбить железнодорожный мост через Зельвянку. Они прорвались на передовые позиции разведывательного батальона. Оба немецких полка, 15-й и 71-й, из Касселя и Эрфурта вели непрерывные бои.

Труднее всего пришлось батальонам 15-го пехотного полка. 5-я рота заняла позиции в двух километрах от городка Зельва, где русских скопилось столько, что яблоку негде упасть.

Советские солдаты перешли в атаку широким фронтом, перебегая цепями, да так, что конца этим цепям не видно – два, три ряда один за другим.

„Они что, с ума все посходили?“ – недоумевали солдаты 29-й дивизии. На них надвигалась серая стена в русских гимнастерках. Стена эта ощетинивалась длинными примкнутыми штыками.

„Ура! Ура!“ – перекатывалось с фланга на фланг.

– Они же идут на верную гибель! – восклицал гауптман Шмидт, командир 1-го батальона. – Ждать и огня не открывать!

А стена, источая свое неистовое „ура“, надвигалась все ближе и ближе.

От страха у пулеметчиков сердце готово выпрыгнуть из груди. Кто, кто сдержит их?

– Файер!

И они нажимают на спуск. Строчат пулеметы. Тявкают карабины. Бьются словно в лихорадке автоматы. Первая шеренга содрогнулась, падает, на нее валятся идущие сзади. Третья цепь отпрянула. Бескрайнее поле покрывается коричневыми холмиками. Но вечером они снова здесь.

На этот раз при поддержке бронепоезда – это чисто русское изобретение, которое подходит, скорее, для Гражданской войны, но не для современной военной техники. Закованный в броню паровоз тащит за собой площадки с установленными на них пушками и бронированные стрелковые вагоны. Пыхтя и стреляя, исполин выполз из Зельвы. Одновременно по обеим сторонам пути на передний край оборонительной полосы второго батальона рысью устремились кавалерийские эскадроны, а справа двинулись еще и Т-26. Быстро прибывшая сюда 14-я рота из 37-мм противотанковой пушки довольно быстро подожгла бронепоезд – как раз перед этим саперы сумели разобрать путь, и паровоз вынужден был остановиться».

Молеву не удалось начать наступление одновременно всеми силами. Для этого нужна была связь, а ее не было. Не все заметили сигнальные ракеты. Не все поднялись разом. Но поднялись. И первым пошли конники 144-го кавалерийского полка – под развернутым знаменем.

Потрясенный этой атакой немецкий офицер записывал:

«Под пулеметным огнем 8-й роты кавалерийская атака захлебнулась.

Страшнее никто ничего не видел.

Ржанье лошадей.

Нет, это не ржанье – лошади кричат, кричат от боли рвущейся на куски плоти.

Падают, давя, сбивая с ног друг друга, усаживаются на прошитые пулеметами зады, судорожно молотя воздух передними копытами. Тем, кто находится у противотанковой пушки, легче – танки, по крайней мере, не вопят…»

В этой страшной конной атаке Сергей Евсеенко боец первого эскадрона был свален вместе с конем. Мина из батальонного миномета разорвалась прямо перед всадником, взрыв размолотил череп лошади и оглушил Евсеенко. Оба рухнули наземь, причем конь придавил ногу своего хозяина так, что даже если бы он был в силах, то и тогда вряд ли смог вытащить ступню, которая вместе со стременем ушла в рыхлую землю. То была хватка капкана. Уже потом, когда селяне из Клепачей собирали седла, уздечки и прочее снаряжение, когда они стаскивали в одну яму трупы погибших конников, один из них заметил полуживого бойца. Его отвели к группе пленных, понуро столпившихся в церковном дворе. Их, пленных, заставили стаскивать трупы коней на сельский скотомогильник… Во время таких работ Сергей сбежал, благо скотомогильник находился в лесу. Заметили ли его исчезновение? Вряд ли… Число пленных не подлежало точному учету…

За Озерницей он пристроился к группе окруженцев из родной 10-й армии, и прошел с ними на восток еще почти сто километров. На девять человек у них было только три винтовки и одна граната… Возле местечка Городище группа была разгромлена и захвачена в плен. Их, полуживых, пригнали в барановический концлагерь. Сергей Евсеенко попытался и здесь найти лаз в ограде. Не нашел. И очень скоро после общей сортировки пять тысяч человек увезли в Германию в городок Нойнхаммер (ныне Свентошув, Польша).

Шталаг 308 (VIII E) был создан 4 апреля 1941 года на территории VIII военного округа Германии и был предназначен для приема советских военнопленных. Сергей всегда мечтал побывать в Германии, в стране великих математиков и философов Карла Вейерштрасса, Эрнста Куммера, Леопольда Кронекера. И прежде всего своего кумира Георга Кантора, который по прихоти судеб жил в прошлом веке именно в его доме на 11-й линии Васильевского острова.

Вот и побывал…

Из донесения командира 29-й механизированной дивизии генерал-майора Вальтера фон Болтенштерна за 30 июня:

В апреле 1941 года на учебном полигоне Нойнхаммер формировалась специальная диверсионная группа «Нахтигаль», («Соловей») получившая свое название, благодаря замечательному хору группы. В основном в нее входили молодые украинцы, ранее служившие в польской армии. Основной задачей группы было не ведение боевых действий, а, скорее, пропаганда лояльности Третьего рейха к украинцам. 18 июня украинцы приняли присягу на верность украинскому государству и были переброшены в приграничные районы СССР, где с начала войны вместе с полком «Бранденбург 800» участвовали в захвате Львова.

Первая партия советских военнопленных была доставлена в лагерь 17 июля 1941 года. В большинстве своем это были военнопленные из Белостокского котла. Предположительно, общая численность прибывших в Нойнхаммер в июле 1941 года советских военнопленных составила около двадцати одной тысячи человек.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн отмечал интересную деталь: «Во многих донесениях немецких летчиков говорится о том, что находившиеся в это время в районе Зельвы танки и автомобили часто имели на капотах флаги со свастикой, как это было принято у немцев. Очевидно, именно группа Болдина во время своих частично успешных атак смогла захватить несколько таких флагов».

Прорыв удался лишь отчасти. Немцы сумели перекрыть единственную для 10-й армии трассу, ведущую на выход из окружения.

Полковник Зашибалов пришел в себя после дикой горячки и леденящего озноба, он едва приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел деревянное оконце в деревенской хате, а на оконце горшки с цветами. В бреду ему показалось, что его уже хоронят и принесли цветы. Ледяные женские пальцы легли на раскаленный лоб.

«А это смерть пришла за мной…» – бесстрастно отмечал он. Но то была хозяйка белорусской хаты, куда Зашибалова положили, чтобы не умер в дороге.

– Вось и вочы адкрыу, милок, – обрадовалась женщина. – А то ужо совсем памирал.

И она стала читать какой-то местный заговор:

– Лихоманка, лихоманка, перейди на Янка… Заря-заряница, красная девица избавь раба Божьего…

– Як тебя кличуть?

– Михаил… – прошептал Зашибалов.

– …Избавь раба Божьего Михаила от матухи, от знобухи, от летучки, от Марьи Прудовик и от всех двенадцати девиц-трясовиц.

Этот заговор она прочитала над водой, крестообразно смахивая хворь со лба, подбородка и щек. Затем умыла раненого заговоренной водой. А потом дала попить горячего молока с тмином. Выхаживала печеным луком с овсяным киселем. И выходила!

Михаил Арсентьевич Зашибалов оклемался, встал на ноги и через две недели вышел к своим. С июля по декабрь 1941 года командовал 134-й стрелковой дивизией, затем до ноября 1942 года возглавлял 60-ю стрелковую дивизию 1-го стрелкового корпуса 13-й армии, был заместителем командующего армией. После войны Герой Советского Союза Зашибалов – начальник факультета Курсов усовершенствования офицерского состава при Военной академии тыла и транспорта.

Он много сделал для того, чтобы его заместитель полковник Молев, вернувшийся из лагеря в СССР, не попал в другой лагерь – советский. Дал ему блестящую аттестацию и тем самым спас его.

Хотел съездить в Белоруссию, найти ту женщину, которая его выходила, но не знал ни ее имени, ни адреса: деревня Мосты – то ли Левые Мосты, то ли Правые…

В 1959 году генерал-майор 3ашибалов вышел в отставку. Жил в Ленинграде. Скончался 20 августа 1986 года. Похоронен на кладбище Памяти жертв 9 января.

Из всех командиров приграничных дивизий, которые приняли первый бой утром 22 июня 1941 года, Зашибалов, оказался, пожалуй, единственным, кто дожил до Победы.

Поля сражений на военном языке – театры военных действий. На этих «театрах» разыгрывались порой жесточайшие, невиданные в истории войн трагедии. Едва ли не самая первая из них разыгралась между Зельвянкой и Щарой, между Зельвой и Слонимом. Плохая им досталась доля… Хуже просто не бывает: подставлены стратегическими просчетами под сокрушительные удары, затем марш по «дороге смерти» в зной и под огнем немецких самолетов, прорыв немецкого кольца, безвестная смерть в безнадежном бою либо долгое умирание в лагерях… Смерть отобрала у них все, даже имена, даже могил не удостоила…

Да, надо помнить эти печальные пути-дороги, по которым немцы, сметая все, рвались к Москве. Была оборона Москвы, были Сталинград и Севастополь, было великое танковое побоище на Курской дуге… Но прежде была Зельва. Название этого белорусского городка редко звучит в военно-исторических трудах, однако это ничего не меняет в сути тех давних событий, разыгравшихся здесь на исходе рокового июня 1941 года. Событий, которые позволяют ставить Зельву в один ряд с Брестом, Ельней, Ржевом…

Три прорыва…

Когда Черничкина сумела выбраться в кузове из-под груды трупов, на нее с удивлением уставился немец – фельдфебель в куцей десантной каске:

– О, фрау-официр! Ком цу мир, либе шёнхайт! (Иди ко мне, красотка!)

Однако вид у «красотки» был жутковатый – вся в пятнах чужой крови, она казалась изрешеченной пулями, хотя ни одна из них не коснулась ее тела. Галина встала в общую колонну пленных. Всех повели в ближайшее местечко – в Озерницу, и там заперли на ночь в красивом белом храме на высоком холме. Потрясение было настолько сильным, что Черничкина не сомкнула глаз, а просидела в углу алтаря, накинув на плечи какое-то церковное одеяние. Она кляла себя за опрометчивость: останься она в Замковом лесу, и не было бы этого кошмара. А может, это наказание Божье за ее ночной грех? Она не знала, что подумать, и очень надеялась, что с восходом солнца весь этот ужас рассеется сам собой. И вскоре летнее солнце и в самом деле ударило в узкие окна-прорези алтаря. Но ужас не рассеялся. Загремели кованные двери, и зазвучали немецкие голоса:

– Ком раус! Лос, лос!

Пленных вывели в церковный двор, обнесенной оградой из дикого камня, построили в шеренги и стали сортировать. Обходили ряды, внимательно вглядывались в лица и тут же решали судьбу человека. Так сразу же вывели двух военных с комиссарскими звездами на рукавах. Потом занялись расовым отбором.

– Юде? – Спрашивал обер-лейтенант, и сам же отвечал. – Юде! Ком раус!

И только один чернявый боец яростно запротествовал:

– Нихт юде! Я грек!

– Грихе? – удивился офицер. – Дер грихе мусс ин Грихенланд зайн! (Грек должен быть в Греции).

– Я родился в Крыму. Я понтийский грек.

Офицер вряд ли понял объяснение. Он ткнул парню стеком в ширинку:

– Зайге шванц!

Красноармеец понял, расстегнул пуговицы, и вытащил член. Галина отвернулась.

Офицер и его автоматчики заржали. Член не был обрезан.

– Гут гемахт! Айн эхтер грихе! (Молодец! Ты настоящий грек!)

Грека вернули в строй, а пятерых отобранных вместе с политруками отвели к каменной ограде. К ним подошли пятеро автоматчиков и обер-фельдфебель с губной гармошкой. Он заиграл «Интернационал». Солдаты вскинули автоматы и по взмаху руки фельдфебеля-музыканта дали короткие очереди. Обреченные осели и легли под стеной друг на дружку.

Красноармеец-грек повернулся к храму и перекрестился… Господь услышал его молитву и даровал ему жизнь. Потом прикатила «легковушка» и из нее выскочили два офицера с фотокамерами. Это были репортеры из «роты пропаганды». Они провели свое обследование пленных: из общей толпы отобрали только красноармейцев с азиатскими лицами – татар, казахов, узбеков…

«Неужели их тоже расстреляют?!» – ужаснулась Галина. Но их не расстреляли. Им вручили винтовки без магазинов, но с примкнутыми штыками и стали фотографировать. Идея съемки была более, чем очевидна: «вот оно истинное лицо Красной Армии, великой орды, пришедшей с Востока». Винтовки после съемок отобрали и азиатов согнали в общую толпу. Выдернули Галину и зачем-то снимали ее отдельно – всю в устрашающих кровавых пятнах. Под конец она показала фотографам язык, и ее вернули в церковный двор.

Солнце поднималось к зениту. Где-то справа и слева слышались короткие и яростные перестрелки. Потом все стихло, и толпу обезоруженных красноармейцев выстроили в походную колонну. Длина ее превышала десять километров. Это были все те, кто намеревался прорваться к Слониму, но угодил в западню под Клепачами.

Двинулись на запад – угрюмо, молча, скорбно, как одна огромная похоронная процессия.

К Галине прибились две женщины с петлицами фельдшеров ветеринарной службы.

– Ты знаешь, что теперь они с нами сделают? – спросила невысокая комсомолка с аккуратно заправленными под берет черными волосами.

– Догадываюсь… – тяжело вздохнула ее подружка, на ее не по-девичьи полной груди покачивался на цепочке значок «Готов к санитарной обороне».

– Пошли со мной… – таинственно позвала она подругу, а затем и Галину. Комсомолка показала конвоиру, что они отойдут в кусты по нужде. Тот кивнул и осклабился.

Колонна стояла, поджидая, когда подтянутся остальные пленные. А подружек все не было и не было. «Может, сбежали?» – с надеждой подумала Галина и пошла по чуть заметной тропинке, за ней двинулся и конвоир.

– О, шайзе! – закричал вдруг солдат, задрав голову на сосну. На одной, корявой сосне – ее ствол походил на лиру, висела на ремешке от планшетки чернявая комсомолка, неподалеку на другой сосне, тоже невысокой и как бы с приступкой для того, чтобы поставить ногу, вращалась на таком же ремешке ее подружка. Галина закрыла глаза и убежала в колонну. Вместе с покончившими с собой девушками немецкие солдаты принесли еще одно тело – пожилого красноармейца, повесившегося в том же лесочке с безмятежным названием Козлинка[18].

А мир вокруг сиял июньским солнцем, звенел птичьими голосами, и эта зеленая, журчащая, жужжащая и благоухающая жизнь совершенно не хотела вникать в человеческие трагедии, она цвела сама по себе. Природа быстро затягивала следы войны, словно ей было стыдно за безобразия порожденных ею людей. Подсыхала земля на братских могилах. Быстро впиталась в землю пролитая кровь.

Куковала кукушка. Аисты слетались на Бездонное озеро. А над Клепачами кружилось воронье. Поживы здесь было немало.

В последний день июня немцы вошли в Зельву. Им так понравился этот городок, что они включили его в состав Рейха, в землю Южная Пруссия. Теперь все, что было на западном берегу Зельвянки считалось Германией, а то, что на восточном – называлось на латинский манер: генеральный округ Белорутения, Слонимский гебит.

В Зельве ходили полноценные рейхсмарки, а через речку, в Слонимском гебите – оккупационные купюры. Но прозектора Янкеля Хацкелевича и его собратьев по крови это уже не волновало. По местечку прокатилась волна еврейских гонений, расстрелов, выселений, депортаций. Был сожжена синагога ребе Шмуэля.

Под Храмовой горой, когда там стоял артиллерийский полк РККА, красноармейцы строили полковой сортир. Вырыли котлован, но стройку не завершили. Этот котлован стал братской могилой для десятков зельвенских евреев, которых расстреляла на его краю «зондеркоманда».

В самый разгар погромов паталогоанатом Янкель Хацкилевич сбрил бороду и пейсы, переоделся, несмотря на жару, в солдатский ватник, который он притащил из разгромленного военного склада. В таком обличье он стал похож на заправского деревенского жителя. Закинув за плечи солдатский вещмешок (тоже из этого же склада) с хлебом, консервами, сахаром, он огородами да кладбищем пробрался к пустовавшей больнице. Оглянувшись по сторонам, забрался по приставной лестнице на чердачок своего морга, втащил за собой стремянку и надолго там спрятался. Люди боялись морга и никогда не заглядывали в этот мрачный уголок больничного двора. Внизу, в прозекторской, лежал пук солдатских шинелей, который Янкель тоже притащил с мельницы. В кирпичном здании мельницы «советы» устроили вещевой армейский склад, там всегда ходил часовой. Но на третий день войны про склад забыли, часовой сбежал, и местные жители быстро управились с военным добром. По домам разносили связки сапог, зимних шапок, ватников, шинелей, гимнастерок, шаровар, ремней, плащ-палаток, вещмешков… Как они сейчас пригодились, эти шинели! Янкель устроил из них ложе на чердаке и спал под ними. Днем он поглядывал в маленькое круглое оконце во двор больницы. На второй день своего переселения он увидел, как через больничный двор бежит обезумевший раввин, таща за руку свою племянницу Цилю. Они явно от кого-то спасались, и Янкель поспешил им на помощь. Он спустил лестницу, слез по ней и бросился к бегущим:

– Сюда! Сюда! Сюда! – махал он рукой ребе, и тот помчался к нему. Один за другим они быстро влезли на чердачок морга, закрыли дверку лаза и затаились. Ребе и Циля лежали на шинелях и не могли отдышаться, а Янкель занял свое место у оконца, как машинист в паровозной будке. Во двор вбежало четверо незнакомых парней с лопатами и топором. Янкель подумал сначала, что это строители, но тут же понял, что ошибся. Это были те, кто гнался за Браверманами. Погромщики растеряно ходили по двору, заглядывая в самые заброшенные его уголки. Потом пошли шарить по кабинетам и палатам, вынесли бормашину, два рукомойника и медицинскую кушетку. Это их отвлекло от кровожадных планов. Они постоянно крутили педаль бормашины и резвились как дети. Потом и вовсе ушли, прихватив добычу.

Ребе наконец пришел в себя и стал рассказывать, как ужасно началось утро. По их Ружанской улице прошла банда литовско-украинских волонтеров, которые приехали в Зельву помогать немцам. Литовцы выгоняли из домов евреев, загоняли в автофургоны, крытые брезентом и куда-то увозили. Конечно же, на расстрел, не к себе же в Ковно? Потом они подожгли синагогу, и ребе Шмуэль понял, что добра не будет и бросился через проулки в дом Браверманов на Волковысской. Навстречу ему выскочила зареванная Циля, и они вместе бросились куда глаза глядят, лишь бы подальше от бандитов. Циля успела прокричать ему по пути, что Йосю убили прямо в прихожей – он открыл им дверь… Ее пытались изнасиловать, но отвеклись на старшую сестру, и она убежала.

Янкель слушал рассказ с болью в сердце.

– Ребе, может, вы хотите выпить? У меня есть шпирт.

– Я не пью шпирт.

– Я тоже не пью шпирт. Но я разбавляю его водой, и получается неплохой «бимбер».

– Ну, если только так. Для снятия нервов.

– Циля, вам тоже нужно снять нервы. Так нельзя, как вы переживаете.

Циля подавленно молчала.

– И перестаньте все время вспоминать. Так нельзя. Вот выпейте. Это лекарство.

Циля послушно приняла из рук Янкеля кружку с разбавленным спиртом. Выпила.

– Боже, какая гадость!

– Это я вам еще крепко разбавил. А так ничего. А вы, ребе?

– Я сначала должен прочитать кадиш по Иосифу… Бедный мальчик!

– Таки вы потом меня догоните. Мне тоже очень нужно снять нервы.

Янкель сделал большой глоток и зажмурился, затем достал из вещмешка свежий огурец, разломил его и половину отдал девушке.

Ребе Шмуэль читал кадиш наизусть.

Янкель и Циля стояли на коленях (высота чердака не позволяла выпрямиться) и молча слушали слова погребальной молитвы.

– Ребе, я боюсь, что и моя Берта сгорела в белостокской синагоге…

– Я не могу читать кадиш по ней. Она может быть жива.

– Дай, Бог! Дай Бог…

– Ну, вот теперь дайте мне вашу кружку… У вас есть чем закусить?

– У меня тут кошерная колбаса, хлеб, свежие огурцы. Все свое, из дома.

– Таки помянем их всех! Несчастны они были на этой земле, но им открылась дорога в рай. Очень жестокая дорога. Но легких дорог туда нет.

Долго молчали. Янкель вел наблюдение за двором, через свое окошечко.

– Ребе, а почему вы стали ребе?

– Потому что мой отец был ребе, и дед был ребе.

– А кем вы хотели стать в детстве?

– Вы не поверите! Шахтером!

– Шахтером?!

– Ну, не совсем уж так, чтоб там под землей рыться… Я хотел стать горным инженером, маркшейдером…

– Я знал Марка Шнейдера…

– Нет, нет… Маркшейдер это не человек, это профессия.

– А почему не стали?

– Потому что у меня отец был ребе, и дед был ребе, и жили мы все в одном доме на Млыновой.

Циля уснула.

– Бедная девочка. – Браверман накрыл ее шинелью. – Она сегодня столько пережила!.. Вы слышали, что случилось в Едвабно?

– Едвабно это где-то здесь?

– Так, так! Ломжинский повят! Только пришли туда немцы, как местные поляки поднялись на местных евреев с лопатами и топорами. Рубили своих соседей, жгли их. Глумились над их женами… Ой, Циля спит, не слышат. Ко мне оттуда швагер сбежал. Такие вещи рассказывал, я вам повторить не могу.

– Ребе, откуда все это идет? Такая злоба, такая ненависть?

– От дьявола, сын мой. В него никто не верил, а он и пришел. Рассыпался во множестве немецких солдат и пришел. Ты и сам его теперь видел. Веришь?

– Верю. Неужели всем надо через это пройти, чтобы поверили в дьявола?

– Наверное, всем. Чужой опыт – он всегда чужой. И ваш сын только улыбнется на ваши рассказы: «Папа, такое бывает только в страшных сказках»…

– Ребе, почему нас все так не любят?

– Ну, я бы так не сказал – все. Есть милые люди, и они помогают евреям… Но мы повсюду гости. А гостей, когда они слишком заживаются, начинают не любить и всячески выпроваживать. Даже князь Радзивилл, когда у него гостили больше года, гостей кормил, но прислуга не подавала им ложек и вилок. Когда намек не понимали, то переставали менять постельное белье. Но гости все равно не покидали дворец. Они предпочитали спать на соломе, но жить во дворце… Моим родителям повезло. И деду с бабушкой повезло – они свой век прожили в Польше. Янкель, Польша – это страна обетованная! По своему климату, природе – это земной рай. Я бывал на нашей исторической родине. У нас там ужасный климат: дикая жара, сушь, плохая почва, горы, камень, песок. Море и то мертвое. Я в нем лежал на поверхности. Скажу – ничего в том хорошего. Потом надо бежать на берег и обмываться, потому что всюду щиплет… Но, милый Янкель, нельзя же всю жизнь жить в раю? Рай – он приходит и уходит, как и ад. Это блуждающие сферы. Я много об том думал. Сегодня здесь рай и все счастливы, завтра это же место превращается в ад, и наоборот…

Мы все – канатаходцы, Янкель. Мы идем по проволоке, балансируя между жизнью и смертью. Кому-то это удается, кому-то нет. Иногда скользкая проволока превращается в канат. Идти по нему удобнее. А иногда у каната появляются и перильца. Тогда идти становится совсем удобно и безопасно. Не надо балансировать. И вот ты идешь по такому канату с надежной страховкой, идешь, и привыкаешь к нему. И вдруг, перильца кончаются, и канат снова становится проволокой и снова надо балансировать. Вот так случилось и с нами. Мы здесь все привыкли к надежной опоре под ногами. И вдруг надо снова идти по проволоке… А мы отвыкли. Это только у вас, милый Янкель, хватило разума подготовиться к этому апокалипсису… Да, нас не любят. Но не любят не потому, что мы евреи. Были бы вместо нас китайцы или чехи, к ним бы относились точно так же.

Местный батюшка как-то сказал мне, что евреев не любят за то, что они распяли Христа. Азохен вей! Евреи наказали еврея, за то, что тот возомнил себя Богом. Это чисто еврейское дело, и евреи сами в нем разберутся. Не надо сюда вмешивать православных, католиков, протестантов и всяких прочих лютеран. Вы имейте своих богов и с ними разбирайтесь. А то они своих идолов утопили в разных реках, а нашим богам поклоняются. И нас же обвиняют…

– Ребе, наверное, вы были на нашей исторической родине?

– На нашу родину попасть нетрудно. Я из Варшавы приехал в Вену, а оттуда поездом в Стамбул. От Стамбула пароходом до Яффы мы дошли меньше, чем за три дня. Кончится, эта заваруха, и вы должны тоже там побывать. Кстати, сколько вам лет?

– Через неделю – тридцать два.

– О, я по сравнению с вами старик! Мне стукнуло сорок пять. Так я вам так скажу: надо жить у себя. В своем государстве. Тогда никто не ворвется в твой дом и не закопает тебя живьем в яму. Хватит бить тарелки на свадьбах в память о разрушенных храмах. Надо возвращаться в великий Иерусалим и восстанавливать эти храмы! Это веление Господне! Надо возродить Израиль! У нас нет другого выхода…

– Ребе, если мы уйдем отсюда живыми, я обещаю вам и Господу, я уеду в Эрец Исраэль и буду делать все то, о чем вы сейчас говорили. И если вы позволите, я запишу ваши речи. Может, мне удастся их издать. И тогда я назову эту брошюру «Проповеди на чердаке зельвинского морга». Вы мне позволите это сделать?

– Благословляю, сын мой! Плохо, что проповеди на чердаке морга воспринимаются лучше, чем проповеди в синагоге…

…Так прожили они на чердаке все лето. Спускались по нужде по ночам. Набирали в кране прозекторской воду, водопровод, слава Богу, работал, не успели разрушить. Питались сухарями, желудями, сушеными яблоками и тем запасом консервов, которые предусмотрительный Янкель натаскал в холодильник морга на всякий случай. Однажды ребе ему сказал:

– Янкель, вы таки очень умный человек. Как вы так все предусмотрели, предвидели, подготовились? Я, раввин, ничего так не предвидел, как вы! Вам надо было раввином быть.

– Ребе, мы с вами занимаемся одним делом: вы провожаете на тот свет души людей, а я их тела…

– Таки да! Не каждому дано так проникать в суть вещей, как вам!

Несколько раз, глубокой ночью Янкель ходил на окрестные огороды за картошкой. Отбирал из клубней что покрупнее, остальное аккуратно прикапывал.

Однажды в августе он спросил Цилю.

– Циля, а сколько вы прожили с Ёсей?

– Три дня…

– Со мной вы живете уже третий месяц, и я имею до вас предложение.

– Вы это серьезно?

– Почему нет? Я человек свободный. У меня есть профессия. Вы тоже имеете отношение к медицине. Почему нет? Ребе, что вы скажете?

– Я скажу, что вы хорошая пара.

– Но я старше на целых десять лет. Нет, на одиннадцать!

– Это хорошая разница. Мой папа был старше мамы на пятнадцать лет, а как жили, а как жили…

– И вы нас благословите?

– Если Циля согласна.

– Циля согласна, – ответила девушка.

– Циля, мне хочется, чтобы вы всегда говорили мне «да» и только один раз сказали бы «нет».

– Когда сказать «нет»?

– Когда я спрошу, не противно ли вам быть рядом с человеком, который вскрывает трупы?

– Нет.

– Спасибо!

– Дайте мне ваши руки… – Голос ребе задрожал. – Благословляю вас, дети мои, на долгий и счастливый брак, который, надеюсь, ничто не омрачит и не разорвет.

И он тихо запел, отбивая ритм на пустом фанерном ящике:

– Адонаи Элохим…

В начале сентября 1941 года, когда все страсти в Зельве несколько поутихли, отшельники спустились со своего чердака, «вышли из ковчега», как назвал его ребе Шмуэль, и ушли в Налибокскую пущу в один из еврейских лесных лагерей. Там ребе совершил положенные обряды, и Янкель с Цилей сыграли очень скромную свадьбу. А после войны они покинули «земной рай» Польши, который обернулся для них и миллионов их собратьев адом Освеницима, Тремблинки, Едвабне, Зельвы… В 1947 году супруги Хацкилевичи выехали в новосозданное еврейское государство и стали жить, согласно обету Янкеля Рувимовича, в Иерусалиме. Никто не смог бы назвать их тамошнюю жизнь благоденствием. На них обрушились новые войны, новые испытания… Но Циля в 2020 году отметила свое 80-летие. Она пережила своего мужа ровно на одиннадцать лет. У них родились три девочки, каждая из которых родила двоих мальчиков.

Такое вот множество с подмножествами.

Янкель Хацкилевич, как и мечтал, подготовил книжечку «Проповеди на чердаке морга». Издателю название не понравилось, и он попросил его изменить. Тогда Янкель написал «Ночные беседы на чердаке зельвинского морга». «Очень длинно», сказал издатель. Янкель укоротил: «Жизнь на чердаке морга» И подзаголовок: Беседы с ребе Шмуэлем из Зельвы.

«Нет. Уйдите от слова „морг“. Что вы к нему привязались?»

«Тогда „Записки из мертвого дома“. „Ну, это уже было“. „У кого?!“» – изумился Янкель. «У Достоевского!» «Он что тоже сидел в морге?»

«Нет, он там лежал». «А если я сделаю так: „Записки из дома мертвых“?… „Не знаю, не знаю… Лучше. Но думайте еще!“»

Похоже Янкель Рувимович все еще думает над заголовком. Но брошюра уже давно собрана. И до сих пор ждет своего издания…

Солнце стояло уже так низко, что не спасал и козырек фуражки – вечерние лучи били прямо в глаза, пока колонна не выехала из Замкового леса. Голубцов вспоминал потом эту стоянку, как лучшее время, проведенное им на войне. О чем-то таком нашелестели-нашептали ему вековые сосны этого непростого леса… Во всяком случае уберегли от рокового шага…

Потом, в Москве, главный инквизитор Вождя армейский комиссар 1-го ранга Мехлис будет въедливо выспрашивать его: «А почему вы в Волковыске не организовали оборону по реке Россь? Не заняли господствующие высоты? Их там десятки, этих холмов…»

«Эту возможность мы обсуждали втроем – маршал Кулик и генерал-лейтенант Болдин. После авантюры с КМГ мы не стремились отправлять в Москву оптимистические депеши. Все трое обладали огромным опытом военных операций и пришли к одному выводу: если мы займем оборону у Волковыска вдоль Росси, мы не выдержим фланговый удар немецкой дивизии, которая шла из Ружан. Да и для того, чтобы выстроить оборону, нужна была связь, хотя бы со штабами дивизий. У меня не было связи ни со штабом фронта, ни с соедом слева – 4-й армией. Связь была только с соседом справа – штабом 3-й армии, и то только потому, что он находился в 12 километрах от нас – в Росси. Немцы продвигались быстрее, чем наши делегаты связи».

Мехлис не сводил с него гипнотизирующего взгляда. Он умел не отводить зрачки первым, и это было его сильнейшее психологическое оружие – смотреть в глаза, не моргая. Как кобра…

«А почему вы…»

Голубцов на все эти «почему» возразил однажды с напускным спокойствием:

«Лев Захарович, рядом со мной были мои старшие товарищи и начальники – замнаркома обороны и заместитель командующего фронтом. Если бы я делал что-то не так, они бы поправили, а в критическом случае отстранили бы меня от армии и приняли командование на себя. Но поскольку этого не произошло, я считаю, что все мои действия были правильны».

И Мехлис заткнулся! Тот самый Мехлис, у которого на все было сотни возражений, вдруг не нашелся что, сказать. Он только выдавил из себя: «Ну, с ними мы еще разберемся…» И потерял интерес к Голубцову.

Как не хорош был Замковый лес, но и его надо было покидать, как покинули все предыдущие полевые армейские ставки. Куда дальше? Битый час обсуждали впятером маршал Кулик, генералы Болдин, Карбышев, Голубцов и Ляпин – кто и куда двинется сегодня. Речь шла не об организации какой-либо операции – теперь ясно было, что все подобные попытки – это химеры. Речь шла о насущном: как выйти к своим, чтобы не попасть под разгром и не угодить в плен. Сошлись на том, что надо двигаться севернее главной трассы Белосток-Слоним. А штаб должен заночевать в местечке Деречин. Название это никому ни о чем не сказало. Для всех оно было из того же разряда глухоманных еврейских местечек, что и Зельва, Ружаны или Бельск. Но… Всего лишь триста лет тому назад это местечко было одним из культурных центров Европы, Великого Литовского княжества… Здесь в усадьбе Сапегов были собраны великолепные шедевры живописи, скульптуры, старинные фолианты, золотые и бриллиантовые сокровища, которые могли украсить любой королевский двор… Но кто об этом помнил? И кому это сейчас было нужно? Сейчас важно было одно: эта большая деревня вместе с другой большой «деревней» Зельвой были краями горлышка той «бутыли», из которой должны были выскользнуть две армии – 10-я и 3-я. Они должны были успеть выскользнуть, ибо конфигурация этого сосуда все время убийственно менялось, и горло сужалось и сужалось…

Утром 28 июня из Замкового леса выступил в поход большой отряд. Голубцов и сам не ожидал, какое войско соберется для охраны его персоны, а также персон маршала Кулика, генералов Болдина и Карбышева. Правда, от батальона охраны остались только две вполне надежные роты (остальные ушли со Смоляковым на прорыв в Зельву). Но их вполне могли заменить две роты пограничников. Штабной отряд дополняли два десятка танков (полностью заправленных топливом, с полным боекомплектом) и три батареи с орудиями на случай любого боя. А еще Голубцов рассчитывал на отряд полковника Смолякова, который (в это очень верилось), ждал их в Зельве, обеспечив, проезд по мостам. Как никак, а у Смолякова должны были быть еще две вполне боеспособные роты из зашибаловской дивизии.

– Ну, вот, по сусекам поскребли и на целый усиленный батальон наскребли, – подытожил доклад Ляпина командарм. Он устроился в броневике. Хотел забрать туда Бутона, и тот готов был прыгнуть в тесную стальную клеть, пропахшую порохом, маслом, бензином, но потом пожалел пса и отправил его в «эмку», в которой сидели Болдин, генерал Карбышев и главный армейский интендант полковник Лубоцкий. Маршал Кулик облюбовал себе Т-34, «бронежилет», вполне достойный его чина. Жаль, под рукой не было КВ с лобовой броней толщиной в ладонь.

Двинулись с наступлением темноты. Но не сразу, а сначала отправили головной отряд для выбора места расположения штаба в Деречине. Возглавил его комендант штаба капитан Лебедев, с ним ехали интенданты и начальник военторга. Они направились по особому маршруту, проложенному Ляпиным – через местечко Пески, а дальше глухими деревнями – Осовлянами и Куриловичами. Голубцов хотел ехать по их же маршруту, но Ляпин убедил – надо двигаться через Зельву. Так и сделали. Однако на душе у Голубцова скребли кошки. И внутренний голос, который редко ошибался, велел ему все-таки следовать за Лебедевым и его квартирмейстерами. Маршал Кулик утвердил решение «внутреннего голоса», и вся колонна резко свернула на север. Начальник штаба, скрепя сердце, тоже повернул туда, куда он считал ехать не надо. Их разлад нарастал, Ляпин считал, что Голубцов на него за что-то обижен и потому так третирует. Но на что? Во всяком случае, он отвечал ему той же нелюбезностью и утешал себя тем, что по выходе на старую границу сразу же напишет рапорт о переводе в другое объединение, пусть даже с понижением в должности.

За Ляпиным следовал третий отряд походной колонны – обоз с ранеными, их было более ста пятидесяти человек. Возглавлял этот скорбный кортеж бригврач Гришин. Вместе с обозом ехала и одна из трех полевых кухонь с горячей пшенной кашей для раненых. На повозке с термосами восседала Лана Бараш. Муж остался в покинутом лагере. Он должен был догнать обоз на полуторке, как только та привезет продукты из Волковыска. Старшина Бараш уже давно подготовил свои «кашемёты» к походу и ждал когда же, наконец, появится эта клятая полуторка. До города – всего километр. И загрузить ее ящиками-мешками дело десяти минут. Грузовик запаздывал, Бараш нервничал, поглядывая на именные часы, полученные от Голубцова в качестве свадебного подарка.

Темнело быстро. Вот уже и летучие мыши вылетели на свой ночной промысел. Как странно они летали – вверх-вниз, из стороны в стороны. Вдруг послышался звук автомобильного мотора. На просеку въехал грузовик, затем еще один, мотоциклисты. Бараш подумал сначала, что это приотставшая часть – много их тут таких. Но присмотрелся в темноте – фуражки и каски чужие. Немцы!

Да, это был немецкий отряд из 137-й пехотной дивизии, который шел по пятам за штабом 10-й армии. Появись они на час пораньше и завязался бы бой…

Старшину Бараша допрашивали прямо у полевой кухни.

– Ты есть повар, и ты дольжен знат, куда поехаль твой генераль!

Его допрашивал офицер, который говорил по-русски с сильным польским акцентом, вставляя польские словечки.

– Генералы не докладывают своим поварам о своих планах.

– Но должень был ехать кормить своего генераля. Куда ты должен был ехать? Назови населенный пункт? Ну? Дьеревня, местечко, город?

– За мной должен был заехать шофер и забрать эту кухню. Только шофер знает, куда нам было ехать.

– Твой шофер лежит на дороге. Он ничего не хотель сказать. И ты тоже будешь лежать здесь. У тьебя есть выбор: жить или лежать как падаль? Ну?

Бараш поднял голову и тихо попрощался с ночными вершинами сосен, со звездами, сиявшими над Замковым лесом. Последней мыслью его было: «Лана…»

Его торопливо расстреляли и стали быстро обследовать овраг. Да, это, безусловно, было место стоянки армейского штаба. Нашли какие-то неуничтоженные журналы, пластинки сухих батарей от рации, самодельный подсвечник из гильзы и даже юбку, которую лейтенант Черничкина вывесила после стирки и забыла забрать с собой…

В Волковыске немцы захватили немалые трофеи: два склада боеприпасов, с полдюжины продуктовых и вещевых складов и немалый запас горючего, а кроме того пять десятков паровозов, стоявших в местном депо и несколько неотправленных товарных поездов. За этот успех пришлось расплатиться гибелью командира отряда – майора Вуппера. Но главная задача была так и не выполнена. Генерал Гейер с горечью писал:

«28 июня. 137-я дивизия должна была попытаться захватить русское верховное командование, которое находилось в Волковыске. Для того чтобы повысить шансы, 292-я дивизия должна была подойти к Волковыску с юга. Но после взятия Волковыска мы со своими четырьмя дивизиями могли удерживать фронт ШИРИНОЙ 150 КИЛОМЕТРОВ лишь с помощью небес!

Русские командиры уехали несколькими часами раньше, но мы обнаружили множество документов, благодаря которым узнали местоположение большой части русских укреплений.

Я доложил в штаб армии о том, что 27 и 28 июня мы ни разу не находились в серьезном положении, поскольку пути отступления русских от Волковыска можно было проследить так же, как во Фландрии и Франции. Там скопилось столько танков, орудий и повозок, что это не могло не вызвать удивления».

До Деречина было километров тридцать, но приходилось тащиться со скоростью тракторов, к тому же перегруженные тягачи все время глохли. Да и дорога была забита колоннами других полков и дивизий. Каждый водитель при случае резко вырывался вперед, чтобы избавиться от соседей, выскочить за пределы колонны, которая наверняка была обречена на расстрел с воздуха. Все это напоминало какие-то странные автогонки. Обходных дорог в этих заболоченных лесах не было. А справа и слева шпалерами стояли германские дивизии, как при порке шпицрутенами, и не просто стояли, а смещались к Слониму, куда устремлялся весь людской поток сразу двух советских армий.

К Пескам подъехали уже на рассвете. Обветшалый, расшатанный сотнями машин деревенский мост грозил рухнуть в любой момент.

Голубцов велел остановиться, приказал спешить с полсотни бойцов и укрепить настил и опоры из подсобных материалов. На скоропалительный ремонт ушло около часа. Как только переправа была готова, на нее тут же хлынул поток машин.

– Куда прете?! Стоять! – Орал с высоты танковой башни Кулик. Но его никто не слушал. Казалось, стадный инстинкт обуял не только людей, но и машины. «Тридцатьчетверка» дала предупредительный выстрел, и встала перед мостом поперек дороги. Только тут шоферская братия притихла, и на мост первыми въехали машины штабной колонны.

– Куда следуете? – спрашивал встречных командиров Голубцов, приоткрыв дверцу бронемашины.

– На Слоним! – отвечали все как один.

Совсем рассвело, и теперь можно было с минуту на минуту ждать немецкие самолеты. Зато дорога на Осовляны стала шире, и можно было прибавить скорость. Правда, машины по-прежнему двигались в два-три ряда, их обгоняли танки и «эмки», не считаясь ни с чем и ни с кем. И всего-то восемь километров, но сколько нервов, тревожного ожидания налетов из-под облаков или обстрела из ближайшей рощи. За Осовлянами дорога круто поворачивала с севера на юго-восток. Отсюда шел и участок до местечка Мосты на Немане. На развилке стоял, покачиваясь, старший политрук с автоматом.

– Пьяный, что ли? – удивился Ляпин, остановился, спросил:

– Что делаем?

– Обороняю дорогу на Мосты. – С трудом разлепил запекшиесе губы старший политрук. Он был не пьян, а шатало его от безмерной усталости.

– Чем располагаешь?

– У меня семьдесят человек и орудие.

– Снаряды есть?

– Пока есть.

Ляпин записал в полевой блокнот фамилию политрука и обещал небольшое подкрепление при первой возможности.

На одиннадцатом километре пути штабная колонна въехала в деревню Куриловичи, откуда начинался короткий путь до местечка Деречин. В Деречине все надеялись размять ноги, напиться колодезной воды, переночевать в сносных условиях. Дорога проходила через полевой аэродром – тот самый, что строили и не успели достроить заключенные женского лагеря. Теперь здесь повсюду были видны следы не столь давнего боя: на взлетной полосе торчали полусгоревшие немецкие танкетки, на ближайшей обочине приткнулись колесами в разные стороны три подбитых мотоколяски, и валялись на радость летучим и ползучим насекомым трупы в красноармейских гимнастерках. Карбышев попросил затормозить. Вышел из машины и застыл. Перед ним лежало полураздетое тело бойца с исколотым штыками пахом. Член был вырезан и валялся рядом. На лбу была вырезана пятиконечная звезда.

– Звери!..

Генерал подобрал валявшийся возле мотоцикла брезент и накрыл изуродованное тело бойца, издававшее жуткий запах.

– Как могли появиться здесь немецкие мотоциклисты? – спросил Карбышев Ляпина. – Судя по состоянию трупов, бой был двое суток тому назад.

Никто на этот вопрос точно не ответил, пока машина не заехала в деревню и не остановилась у колодца. Седой дед в польском солдатском картузе достал и подал заезжим военным ведро воды. Видимо, он и сам бывал в боях, поэтому изложил то, что произошло, очень точно.

– Аккурат двадцать шостага июня на гэтот пустой аэродром немцы высадили десант. Не парашютный. Самолеты сели и из них, мать честная, как посыпались солдаты, да мотоциклы вывезли, да танкетки съехали. Я как раз сено вон там косил, все бачил. А потом как застуркочит кругом, забабахает – ага – бой почался. Я дёру до хаты. Ну, наших побили. У немцев и гарматы были.

– Ну хорошо, а на Деречин немцы не проходили?

– А никога ни бачил.

Поблагодарив старика, двинулись дальше. До Деречина оставалось рукой подать. Конечно же, в Песках или Куриловичах сидел какой-нибудь диверсант с рацией – ими были наводнены едва ли не все придорожные местечки – и уже давно передал сведения о проходе штабной колонны. Наверное, поэтому Деречин встретил походный штаб слитными пулеметными очередями.

Немцы! Уже тут, в Деречине?!

Головные машины дрогнули, и стали резко разворачиваться. Били с каменной мельницы, из подвалов крайних домов, и, возможно, с башенок высокого готического костела.

Голубцов приказал гнать броневик вперед, сам уселся на место стрелка и открыл огонь из пулемета. Кулик, увидев маневр командарма, тут же велел своему танку двигаться на костел и бить из пушки по мельнице. За ними устремились еще два броневика, рассыпалась в атаку пехота и тут же залегла под сильным минометным огнем. Минометы били с кладбища. Туда направились пограничники с орудием. Бой разворачивался нешуточный. Почти час выбивали немецких десантников из Деречина. «Маршальская атака» удалась. Выбили!

Потом Голубцов послал роту пограничников для прочесывания леса.

– В плен никого не брать! – приказал он. – Это те самые головорезы, которые над бойцом надругались.

Пленных не привели, хотя перестрелку вели аж в трех местах. Но тут в небе загудели самолеты. Видимо, их успели вызвать десантники. Весь день они каруселили над Зельвой и окрестными дорогами, охотясь за колоннами, идущими на Слоним. Пытались разбомбить и дереченский костел, полагая, что противник устроил там наблюдательный пункт или поднял на крестах антенны.

Потом все разом стихло. Голубцов вошел под высокие своды костела и снял фуражку. Сегодня Господь в который уже раз спас его от верной гибели. И он бы зажег свечу, если бы за спиной не стоял комиссар Дубровский…

Да, они устроили два НП на обеих звонницах. С них было видно далеко окрест, а главное великолепно обозревался небосвод со всех направлений. Полковник Хватов терзал своих радистов, почти не надеясь на связь. Начальник штаба Ляпин организовывал круговую оборону местечка, а Голубцов повел маршала и генералов в клебанию костела – дом ксендза. Самого ксендза не было, нечаянных гостей встретила хозяйка дома в облачении монахини-бернардинки. В годах, но статная и все еще красивая, она встретила нечаянных гостей с ледяной вежливостью.

– Пшепрашам бардзо, не мам тыле посчелю, але мам проста посчели для пилигримов…

– О чем это она? – спросил Болдин.

– Говорит, что у нее нет столько постелей, но есть места для паломников, – перевел Кулик.

– Да, разместимся, пусть не беспокоится. Лишь бы с костела не стреляли.

– Нэ хвылюйтэся, пани! Мы завтра поидэмо, – ответил Кулик по-украински, и консьержка прекрасно его поняла.

– Так, так! Если ест чясно, то в поближу ест дужа синагога, там теж можна шён затшимачь.

– О, как! Если нам тесно, предлагает в синагоге разместиться! У соседей.

– Ну это, если только Лубоцкому, – пошутил Голубцов, – а мне и здесь нравится… Пани, спасибо, мы останемся здесь. Мы тут все христиане, нам в синагогу нельзя.

– Сильно сказано! – хмыкнул Болдин. – И самый главный христианин дивизионный комиссар Дубровский. Батюшка наш походный…

– Хорошо, что у них тут мечети нет. Там надо обувь снимать. А у меня ноги так отекли, что и сапоги не стянешь, – пожаловался Болдин.

– Мечеть в Слониме есть, – заметил Карбышев.

– Вот поэтому мы его стороной обойдем, – усмехнулся Лубоцкий.

Вдруг выяснилось, что генерал Карбышев прекрасно говорит по-польски. И консьержка просияла.

– Хотяж еден шляхетны пан!

– Не еден, – поправил он. – С нами еще настоящий маршал.

– Маршалек?! – ахнула хозяйка. – О, потшебно приватнего покою!

– Григорий Иванович, хотите отдельную комнату?

– Нет. Я никогда не отрывался от народа, – объявил он, и заметил про себя: – Еще придушат ночью в отдельной комнате. Я уж лучше с боевыми товарищами.

Он улегся на диване, накрылся поданым одеялом и тут же захрапел.

Тут в комнату вбежал Бутон, истосковавшийся по хозяину.

– О, пес! – всполошилась хозяйка. – То неможливо! Тутай ест швенте мейшче!

Голубцов взял Бутона на руки и вышел во двор.

– Пошли Бутоша, погуляем… Напугался – столько стреляли сегодня. Столько в машине ехал… Побегай!

Голубцов заглянул в костел. Там устроилась на полу рота охраны и кто-то из танкистов. Усталые, все повалились по лавкам. Лавки стояли рядами, как в кинотеатре. Голубцов жестом остановил дежурного с рапортом – не надо шуметь, и поднялся на правую башню, где был оборудован наблюдательный пункт. Дежурный наблюдатель, младший лейтенант, прикорнувший в уголке, вскочил и доложил, что происшествий не случилось. Голубцов взял у него бинокль и медленно повел по западному своду неба с еще не погасшей зарей. По ближнему ельнику стелился туман, как будто спящий лес, был окутан сном. Меж еловых макушек печально и непросто горел месяц… Вот и еще один день жизни был подарен ему Богом. Сделает ли он такой подарок завтра?

– Откуда, сынок, родом? – спросил он «младшину».

– Из Петровска.

– Неужели из саратовских?

– Никак нет, Петровск-Забайкальский.

– А я из Петровска Саратовского. Но все равно земляки. Петровцы мы!

– Так точно! – повеселел младший лейтенант.

– Смотри в оба, – вернул он ему бинокль. – И помни – мы на войне. Каждую секунду помни. И днем, и особенно ночью!

Первым поднялся полковой комиссар Лось. Ему не спалось ни с вечера, ни с утра. В гостиной он нашел семейный фотоальбом консьержки и со своейственной ему любознательностью стал листать. Ничего особенного – групповые семейные фото, портреты бабушек и дедушек, какие-то польские офицеры, дамы на водах и в парке… Внимание его привлекла дарственная надпись на красивом кожанном альбоме: «Пани Полубинской от…»

– Пани Полубинская… – вслух произнес Лось.

– Так, то я, – неожиданно отозвалась консьержка.

– Мне знакома ваша фамилия…

– Ничего удивительного, – произнесла она на чистейшем русском языке. – Когда-то весь Деречин принадлежал нашему родоначальнику князю Ивану Андреевичу Полубинскому.

Лось угодил в слабое место хозяйки – родословную тему, и теперь был обречен на историческую лекцию. Суть ее сводилась к следующему:

В литовской раде в 1549–1551 годах князь Иван Андреевич Полубинский занимал высокое место среди маршалков. По просьбе виленского воеводы Николая Радзивилла-Черного он возглавил Новогрудское воеводство… Связь с Радзивиллами князь поддерживал до конца жизни. Умирая, он назначил Николая Радзивилла-Черного главным опекуном своих детей и жены.

Жена Полубинского принесла ему в приданое Деречинскую усадьбу. В 1528 году он выставил на воинский смотр от своих владений десять конных воинов, всего же он содержал уже около восьмисот собственных бойцов. В 1547 году Полубинский получил от короля «привилей» на усадьбу Букштово, находящуюся в центре Деречинских владений.

Князь Иван Андреевич Полубинский скончался 20 мая 1556 года. Похоронен здесь же, в Деречине, в православной церкви Святого Спаса.

– Стоп, стоп! – Лось попытался остановить этот поток исторических сведений. Он и не подозревал, сколь глубоки корни этого «захолустья» и как дорожит всем этим чопорная монахиня. Он давно уже вспомнил, почему ему знакома фамилия «Полубинский». Коллега Бельченко давал ему фотографию молодого террориста, который находился у него в разработке.

– Все очень любопытно! Очень! А не знаком ли вам такой господин – Стефан Полубинский?

– Штефан? Не вем, – снова перешла на польский консьержка.

В это же замечательное утро полковник Хватов обнаружил в клебании не сданный по случаю войны радиоприемник «Россини». Тут же подсел к нему, повертел верньер настройки. В эфире гремели бравурные немецкие военные марши. Москва не прослушивалась. Только Берлин, Кенигсберг, Мюнхен… Но ему удалось поймать Лондон. Радиостанция БиБиСи сообщила, что немецкие войска вошли в Минск. Показалось – ослышался. Но новость повторили еще и еще… Хватов тут же доложил Голубцову.

– Откуда информация?

– Из Лондона.

– Дожили,…лять, от англичан узнаем, что у нас тут под носом происходит! Если бы это сообщили немцы, не поверил бы – военная пропаганда. Но англичанам смысла так нагло врать нет… Неужели, правда?

Он доложил маршалу Кулику и Болдину, оба озадачились. Как такое могло случиться? Может, Павлов, сам сдал город и перешел к немцам? Ничем другим это невозможно было объяснить.

– Нет, Павлов, конечно, ничего не сдавал, – сказал Болдин. – Но мы с ним давно обсуждали одну проблему и даже докладывали в Москву… Уверен, немцы, наверняка, пришли с севера, с литовской границы. А границу прикрывал 29-й стрелковый корпус, сформированный на основе бывшей литовской армии… Мы оба считали, что этот корпус небоеспособен, литовцы не станут воевать за нас и откроют фронт при первой же возможности. Ничем другим падение Минска объяснить не могу!

– Спорить с вами не буду. Надо думать о насущном, – заключил Кулик, наливая третью чашку чая.

Теперь менялись все планы. Минск взят, значит, надо идти в обход уже не только Барановичей или Слонима, но и в обход Минска. А куда?

– Отстается одно направление – Могилев, – вздохнул Болдин.

Развернули карту.

Голубцов понял одно: надо похоронить все мысли о каких-либо войсковых операциях. Главная задача – выход к своим. Не угодить в плен вместе с маршалом Куликом и генералом Карбышевым. Ах, какой бы хай поднял Геббельс, если бы в его руках на шестой день войны оказался сам замнаркома РККА!

План выработался без особых прений: пересечь шоссе Барановичи – Минск, и уходить в сторону Могилева. Там еще должны быть наши.

А к Деречину, прослышав что в местечке расположилось высокое начальство, уже стягивались разрозненные части 10-й армии. Все хотели ясности и точных распоряжений. К генерал-майору Ляпину подошел майор-артиллерист и четко представился:

– Командир 8-го артиллерийского полка 368-й дивизии.

– Где ваш полк, сколько людей? – уточнял Ляпин.

– Мы стоим в шестистах метрах отсюда. В наличии триста штыков.

– А орудий сколько?

– Ни одного.

– Почему же вы их бросили?

– Не было чем тянуть орудия, авиация противника выбила все тягачи.

– На чем же вы доставили сюда людей?

– Люди доставлены сюда на машинах, в целости осталось не более 20 автомобилей.

– Так почему же вы к этим машинам не прицепили хотя бы полтора десятка орудий? Вы что, спасали свою шкуру и бросили орудия?…

Объяснения командира полка вызвали невыносимую горечь и обиду. Ляпин объявил майору:

– Я вас расстреляю!

Майор побледнел. В отличие от командира зенитного дивизиона он хотел жить.

– Я вас расстреляю перед строем!

И тут, как гром с небес, раздался голос маршала. Кулик шел, слегка покачиваясь, прямо на генерала Ляпина:

– Хватит! Хватит нам лить кровь, ее и так уже пролилось немало. Дошли до того, что сами себя стрелять начали. Немцев надо стрелять. Иди, майор! Если пушки не сберег, так хоть людей сбереги. И запомни, сказал тебе это начальник главного артиллерийского управления маршал Кулик.

И все-таки была слабая надежда, что вдоль Щары наши войска встали в оборону. Для прояснения ситуации послали на Щару разведку. Река протекала всего в восьми километрах восточнее Деречина, а потому разведка вернулась быстро – всего через четыре часа. Увы, ничем обрадовать она не смогла: никаких войск Красной Армии на восточном берегу Щары не обнаружено. Доложили, что переправа через Щару, родную сестру Зельвянки, возможна только возле деревни Трохимовичи. Теперь это чисто белорусское название зазвучало на устах у всех столь же обнадеживающе, как раньше Волковыск, Зельва или Деречин. Но для начала надо было выехать из Деречина. Немцы, узнав, где штаб 10-й, тут же вызвали авиацию, и самолеты буквально блокировала местечко с воздуха, не подпуская и не выпуская из него ни одну машину. Костел служил хорошим ориентиром, но ни одна бомба ни в него, ни в клебанию не попала. Штабисты укрывались в подвалах храма, среди мраморных гробов семейства Полубинских.

В Трохимовичах у переправы творилось то же, что и в Зельве: от самого поворота с большака до переправы, на протяжении четырех километров в несколько рядов стояли сотни и сотни машин.

Начальник штаба генерал Ляпин, проклиная все на свете, снова пересел в танк. Танк двинулся к переправе поодаль от скопища машин, а по следам его гусениц пошла штабная колонна. Только так можно было подобраться к мосту. Чтобы как-то организовать это машинное стадо, пришлось создать подобие комендатуры. Пограничники встали на ключевые посты с суровыми лицами и автоматами на боевом взводе. Этого оказалось достаточным, чтобы шоферы не выпихивали друг друга из очереди. Теперь каждый из них безропотно ждал, кем решится его судьба – немецкими летчиками или советскими пограничниками? Не повезет – бомбу тебе в кузов, повезет – пограничник махнет флажком: проезжай на тот берег с того света, или почти что с того…

И снова возле моста через Щару Голубцов и его спутники обнаружили уже знакомые им немецкие танкетки и мотоколяски – все искореженные, обгорелые, как и на взлетной полосе в Куриловичах. Следы боя были очень свежи. Скорее всего это была группа того самого авиадесанта, которая порезвилась на аэродроме. Теперь они попытались захватить переправу в Трохимовичах, но неудачно. Их отогнали. Переправу уже не раз бомбили «юнкерсы», и воронки были очень глубокими. Генерал Карбышев хладнокровно обмерял их шагами:

– Похоже, тысячекилограммовки бросали.

Бутон бесстрашно нырял в эти кратеры и внимательно обнюхивал, наверное, чуял запах взрывчатки… Понимал ли он, что эта раненая земля пахнет смертью?

Только к вечеру, штабная колонна, не досчитавшись пяти-шести машин, переправилась через Щару. Две радиомашины во главе с полковником Хватовым оставались еще в Трохимовичах. Не оказалось броневика Голубцова и танка с Куликом. Они остались наводить порядок на переправе, и Голубцов обещал, что как только все наладится, они быстро догонят колонну. Колонна же двинулась по намеченному командармом маршруту в Молчадь. Голубцов растасовывал колонны, как простой регулировщик, он спасал свою армию, пытался сохранить то, что еще от нее оставалось. Он не вел в бой свои дивизии, он уводил своих людей от боя, от неминуемого разгрома, от поражения. Он готов был руками вытаскивать каждую машину – только бы подальше от этих клятых болот и топких рек!

Тем временем полковник Хватов все еще пытался оправдаться в глазах командарма. Пока шла переправа, он отогнал свои радиомашины на околицу Трохимовичей и поднял антенны. Вдруг откликнется штаб фронта или хотя бы какой-нибудь корпус? Но эфир шипел, трещал, посвистывал, выдавал стрекот морзянки, порой прорывались голоса немецких дикторов… Москва молчала.

– Эй, друзья, помощь нужна?

В крытый кузов запрыгнул ладный майор с эмблемами связиста. Если «крылышки» авиаторов шутники называли «мухами», то «крылышки» связистов с молниями и красной звездочкой в центре, шли как – «раздавленные мухи». Майор был с родными «раздавленными мухами».

Хватов хотел спросить его насчет запасных батарей, но не успел – широкое лезвие десантного ножа вошло прямо в сердце. В соседней радиомашине точно так же – бесшумно – разделались с его заместителем и радистом. Потом диверсанты прикончили дремавших в кабинах водителей и тихо исчезли, растворившись в общем потоке военного люда…

Деревню Молчадь Ляпин легко отыскал на карте. Вот она, родимая, на берегу одноименной речки с таким же загадочным названием. От нее до опасной трассы Барановичи – Минск оставалось рукой подать. Это был последний рубикон на пути армейского штаба. Пересечь бы это шоссе и эту железную дорогу, а там карта обещала оперативный простор…

Дождавшись полной темноты, Ляпин повел колонну на Молчадь. Голубцов и маршал Кулик обещали нагнать штабные автобусы к рассвету. Двигались наощупь, без фар, и главное, без подсветки луны, поэтому вместо намеченных сорока километров прошли только третью часть пути. Темп марша снижали многочисленные мостки и мостики, большой частью кем-то умело разрушенные. Приходилось останавливаться, валить прибрежные деревья и заново налаживать переправу. При всем при том колонну и справа, и слева сопровождали немецкие диверсионно-разведывательные группы. Время от времени они выпускали ракеты в сторону движения колонны. Никто их не ловил, не до них было, и они, конечно же, наглели.

Ближе к рассвету от земли, лугов, полян и полей поднимался белесый туман.

Пропустив большую часть скопившихся войск, Кулик и Голубцов бросились догонять свою колонну. Танк шел ходко и плавно. Ему не мешали разбитые машины, «тридцатьчетверка» их просто спихивала правым-левым бортом, сминая собственные надгусеничные полки-«крылья», и снова катила вперед. Кулик и Голубцов стояли в большом вырезе башенного люка и смотрели то вперед, то по сторонам. Обоих радовало одно и то же чувство – только что хорошо проделанной работы, обоих тревожила полная неизвестность впереди.

– А знаешь, что, Дмитрич, – сказал Кулик. – Вот вернемся в Москву, поедем ко мне на дачу. Шашлычок пожарим. С женой познакомлю. У меня жена всем женам жена! Двадцать два года! Огонь!

Голубцов улыбался:

– Ну, если можно будет, я тогда и свою захвачу, Анну Герасимовну.

– Отчего ж не можно. Обязательно захвати. Нам без жен никак нельзя. Наши жены – пушки заряжены!

Этот мирный разговор, как нельзя лучше снимал тоску их нынешнего бытия.

– А если получится, то и с товарищем Сталиным познакомлю, – поднимал планку Кулик.

– Ну, об этом я и не мечтаю.

– А чего особенного? Он к нам в наркомат часто заглядывает. Подведу, представлю: «Вот товарищ Сталин, образец современного полководца: и в поле воин, и в науках – академик».

– Каков воин в поле – это еще товарищ Мехлис определит. А насчет академика тоже рановато. Я еще докторскую не написал.

– Напишешь, какие твои года? Вот вернемся в Москву и напишешь…

Но, чтобы вернуться в Москву, надо было добраться хотя бы до Молчади…

В Молчади выяснилось, что две хватовские радиомашины так и не прибыли к месту сбора. Пропал куда-то и штабной хозвзвод во главе со старшиной Барашом. Может, к санитарному обозу прибился? Да не похоже это на расторопного и вездесущего Степаныча… Уж Бараш нашел бы способ подать весть о себе. Значит, что-то случилось…

Автоколонна в составе семи десятков машин двигалась со скоростью велосипедиста. Измученные полубессонными ночами, переправами, налетами, обстрелами штабисты 10-й подавленно молчали и ждали только одной команды: «Привал!»

Привал сделали после полудня в лесочке, что в семи километрах юго-западнее Молчади. По великому счастью за всю первую половину дня над дорогой не появилось ни одного немецкого самолета. Редчайший случай! Скольким людям была дарована сегодня жизнь!

В этот придорожный лесок колонна дотянула на остатках горючего. Ехать дальше не могли ни грузовики, ни танки. Голубцов послал группу командиров во главе с подполковником Маркушевичем в местечко.

– Найдете нефтебазу в Молчади, доставьте горючее прямо сюда. Здесь будем заправляться. Сделаете все, как надо – представлю к правительственным наградам. С Богом!

Но и безо всяких обещанных наград Маркушевич понимал – горючее сейчас на вес крови. Он умчался в местечко.

Теперь надо было сделать второе важнейшее дело: провести разведку на коротких направлениях – на Слоним, на Барановичи и на Полонку. Всё еще верилось, что где-то поблизости накапливаются свежие войска второго эшелона, и они, соединившись с отступающими частями 10-й армии, пойдут на Зельву и освободят запертые там полки.

Однако разведчики привезли удручающие новости: как ни искали, не высматривали, не вслушивались – ни одного боеспособного батальона не обнаружили. Прибились новые командиры рассеявшихся подразделений, а куда разошлись бойцы, можно было ответить лишь одним словом – на восток.

– Значит, говоришь, бродячие группы? – мрачно уточнил Голубцов.

– Полная деморализация, – отвечал Барсуков. – Бредут, как ватаги ушкуйников. На глаза не попадись, объявят шпионом и расстреляют в два счета. Озверел народ.

В этот день – 30 июня – генерал-майор Голубцов окончательно понял, что штаб остался без армии, а армия – без штаба. Оставалось только надеяться, что за линией фронта удастся переформировать 10-ю и возродить ее уже во втором составе.

При попытке перейти шоссе Барановичи-Минск «мозг армии» перестал существовать как единый организм. Бесконечное везение однажды должно было закончиться. Советская колонна наткнулась на немецкую колонну, нашла коса на камень: завязался классический бой с танками и пехотой, метанием гранат и штыковыми атаками… Ни одна машина из семи десятков не смогла пересечь роковое шоссе. Все остались гореть либо при въезде на дорогу, либо на проезжей части, либо при съезде… В лес уходили большими и малыми группами. Генералов прикрывали солдаты в зеленых фуражках. Почти батальон прорвался в лес. У пограничников был тайный приказ – при угрозе попадания в плен маршала, генералов – расстрелять их якобы в пылу боя, но чтоб ни один не оказался у немцев. Кто мог передать им такой приказ? Об этом полковой комиссар Лось молчал всю жизнь.

Итак, шоссе Барановичи-Минск подвело роковую черту под существованием не только штаба 10-й армии, но и всех ее пяти корпусов. На скрижалях истории остались даты: «10-я армия: 1939-30 июня 1941 г.г.» Всего два года, два мгновенья в истории.

Вместе со всеми перебегал роковое шоссе и Бутон. Втянув от страха кудлатую кудрявую голову, он то и дело оглядывался на хозяина, который бежал с непостижимой для такого массивного тела скоростью. Генерала Голубцова прикрывали справа и слева, словно верные телохранители, бойцы-пограничники, пришедшие вместе с ним из Белостокского выступа. И только оказавшись под сенью очередного спасительного леса, Бутон, как и все, кто бежал рядом с ним, стали приходить понемногу в себя, умеряя одышку и пережитые страхи.

Передовой отряд, в котором находились маршал Кулик, генерал-лейтенант Карбышев, начальник штаба генерал Ляпин, а также командир 1-го стрелкового корпуса генерал-майор Рубцов пошел на восток своим путем.

В остальной, весьма поредевшей части штаба оказались генерал-майор Голубцов и начарт генерал-майор Барсуков, прочие штабные чины.

Рубцовский отряд раздробился потом еще на несколько частей. С одной из них ушел генерал-лейтенант Карбышев. Он полагал, что небольшой группой легче выйти к своим. Но тут сработал принцип неопределенности в теории вероятности. Группа Карбышева была обнаружена, обстреляна, и генерал-лейтенант Карбышев попал в плен. Генералу Рубцову, командиру 1-го корпуса вопреки теории больших чисел, удалось пробиться к своим…

Маршал Кулик, разумеется, прекрасно сознавал, какой фурор в стане врага произвело бы его пленение или хотя бы даже его мертвое тело, попади оно в руки немцев. Шутка ли, захватить в первые дни войны самого заместителя наркома обороны СССР?! Именно поэтому он сделал все, чтобы никто не заподозрил в нем военачальника столь высокого ранга. В одной из деревень он переоделся в крестьянскую одежду, надел соломенный брыль, взял старую косу и под видом косаря двинулся на восток. Ему не надо было притворяться крестьянином, он был им с рождения и даже в своем маршальстве не утратил ничего из того, что свойственно простому хлеборобу. Его сопровождали такие же липовые «косари», как и он. Маскарад помог. Не привлекая ничьего внимания, «артель косарей» сумела благополучно выйти к своим. Вышел вместе с ним и полковой комиссар Семен Лось, который не был бы чекистом, если бы не написал потом свой «отчет»:

По счастью для Кулика этот документ так и остался под сукном. Григорий Иванович восстановил все знаки маршальского достоинства и с головой окунулся в новые военные авантюры. Теперь он возглавил созданную при наркоме обороны специальную группу по формированию новых стрелковых, танковых и артиллерийских частей. Вскоре эта группа была преобразована в Главное управление формирования и укомплектования войск (Главупраформ), осуществлявшее контроль за формированием резервов, подготовкой маршевых пополнений, деятельностью запасных и учебных полков.

Под Слонимом колонна штаба 1-го стрелкового корпуса напоролась на немецкий десант. Генерал Рубцов, человек не робкого десятка, тут же собрал штабистов и охрану для контратаки. Недолго думая, он сменил наган на ручной пулемет и повел своих людей на врага. Перебегая от одного дерева к другому, бил с руки короткими очередями. Не растерял навыков солдата Первой мировой. Положил лично пятнадцать десантников и прорвался…

Прорвался он и через шоссе Барановичи-Минск… Прорвался потом и через допросы Мехлиса, с его коварными рогатками.

В Москве в управлении кадров Наркомата обороны генерал-майору Рубцову предложили преподавательскую работу в Военной академии имени Фрунзе, но он усмотрел в этом недоверие к себе, как бывшему «окруженцу», устроил скандал, и добился-таки отправки на фронт. Так 30 июля 1941 года Федор Дмитриевич получил назначение на равноценную должность – должность командира 66-го стрелкового корпуса 3-й армии Центрального фронта.

Провоевал он недолго, но как всегда храбро. Получив задачу максимально задержать наступление противника, 66-й стрелковый корпус Рубцова, трое суток отбивался на рубеже Любеч, Петруши, Неданчичи, Репки, Замглай, еще пять суток сдерживал немцев на реке Снов. Потери в дивизиях корпуса достигали сорока процентов. Корпус отступал, истекая кровью. После последующих кровопролитных боев за реку Остер и город Нежин в дивизиях 66-го корпуса оставалось не более четверти личного состава.

«Утром 7 сентября на окраину Городище ворвались немцы. Генерал-майор Ф. Рубцов, мгновенно оценив обстановку, со своим адъютантом Симоненко и горсткой бойцов занял оборону, чтобы прикрыть отход штаба армии и остатков своих частей. По приказу Рубцова бойцы группы прикрытия блокировали дороги, ведущие к реке, давая возможность своим оторваться от противника. Бой длился более получаса. Силы обороняющихся таяли, комкор дал команду отходить через плавни на юг мелкими группами. Многим этот приказ спас жизнь. Но сам командир корпуса генерал-майор Федор Дмитриевич Рубцов, потеряв адъютанта Симоненко, из боя не вышел. Он был ранен, но продолжал отстреливаться из пистолета в прямом смысле до последнего патрона. Когда немцы окружили генерала и попытались захватить в плен, он взорвал себя гранатой.

Указом ВС СССР от 27.12.1941 г. „за проявленные доблесть и мужество“ генерал-майор Ф.Д. Рубцов был награжден орденом Ленина (посмертно)».

В художественном фильме по роману Ивана Стаднюка «Война на западном направлении» есть эпизод, где Рубцов прорывается к своим, ведя бой в лесу. Один и тот же воин послужил прообразом главного героя – и у Стаднюка (генерал Чумаков), и у Константина Симонова в «Живых и мертвых» (комбриг Серпилин). В какой-то степени прототипами Серпилина можно считать и генерала Горбатова, и генерала Гришина, и полковника Семена Кутепова, но дело не в точной персонизации. Таких генералов, как Федор Рубцов, слава Богу, было немало…

Место захоронения генерала Рубцова удалось обнаружить лишь в 1966 году в селе Калайденцы близ райцентра Лубны на Полтавщине. Местная жительница Ф. Перевал, пережившая здесь страшные годы войны, рассказала подробности того трагического дня:

Комкор Рубцов навсегда упокоился рядом со своими бойцами, с которыми принял последний бой.

А генерал Константин Дмитриевич Голубцов в который раз оправдал свою славу счастливца. Вышел к своим хоть и с «царапиной», но живым, готовым к новым боям. Но прежде, как и всем его сотоварищам, ему пришлось побывать на «беседах» у армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса.

Спасло его, видимо, то, что после всего пережитого Голубцов смотрел на прокурора, если не свысока, то как на равного, и тот это почувствовал и не поднял карающий меч. Хотя поначалу он огорошил командарма первым вопросом – вопросом в лоб:

– Кто виноват в гибели генерала Хацкилевича?

– Немецко-фашистские оккупанты, – парировал генерал.

Мехлис удивленно посмотрел на Голубцова: так смотрит удав на мышонка, который вдруг бесстрашно встал на задние лапки.

– Уточняю вопрос: кто несет ответственность за гибель командира Шестого мехкорпуса. Кто направил его в эту западню?

– У Хацкилевича был выбор – следовать с нашей колонной или идти своим путем. Оба варианта – непредсказуемы, поскольку не было никакой ближней разведки.

– У немцев почему-то была, а у вас не было.

– У немцев ближнюю разведку равно, как и дальнюю, вела авиация. У нас же не было ни одного разведывательного да и вообще никакого самолета.

– У вас была целая авиадивизия! Четыреста шестьдесят самолетов!

– Была до начала войны. И почти вся осталась на аэродроме.

– Судя по вашему тону, у вас есть какие-то претензии к генералу Хацкилевичу?

– Есть.

– Назовите их.

– О мертвых не говорят плохо.

– Ну, мы все здесь условно живые. А некоторые – условно мертвые. Говорите! Это останется между нами. Обещаю.

– Хорошо… Я приказал Хацкилевичу сосредоточить свой корпус в районе местечка Мстибово, а затем, разгромив немецкую группировку южнее Волковыска – она пришла из Ружан и метила нам во фланг, – следовать организованно в Зельву. Там занять оборону на восточном берегу Зельвянки. Если бы он это сделал, ситуация в корне была бы иная.

Вместо этого генерал Хацкилевич приказал каждому полку отходить за реку Зельвянка самостоятельно. Ни дивизиям и ни, тем более, полкам никаких маршрутов и направлений указано не было, так же как не были поставлены задачи войскам – что им делать, выйдя на восточный берег.

– И что?

– Короче говоря, генерал Хацкилевич подал команду типа «спасайся, кто может».

Неизвестно, на каких данных основывал он свое паническое решение, но оно спутало весь наш план. Полки 6-го мехкорпуса, получив такой приказ, потянулись на восток по всей оперативной полосе армии, кто как сумел. Конечно же, ни одна танковая колонна не прошла южнее Волковыска. А это могло озадачить противника, хотя бы одним своим видом… Наши части, находившиеся южнее Волковыска, наблюдая неорганизованный отход 6-го мехкорпуса, видя его бездействие, также стали свертывать боевые порядки и в свою очередь двигаться на Зельву. Войска обоих моих стрелковых корпусов, 1-го и 5-го, были поставлены в очень тяжелое положение. Возник эффект снежного кома, который захватывает с горы достаточно…

– Достаточно! Вы правы: о мертвых плохо не говорят.

«Мышонку» повезло – «удав» был сыт: генерал армии Павлов, командующий 4-й армией генерал-майор Коробков и их сотоварищи уже были расстреляны.

Немцы не ожидали, что среди военнопленных будет так много женщин. Поскольку все они носили военную форму, знаки различия и прочие армейские атрибуты, их надлежало содержать в специальном лагере. Но таких лагерей никто не планировал. Не было ни штатов, ни разнарядок, ни планов, никаких прочих оргдокументов. Для женщин-преступниц, осужденных гражданским судами, лагеря были, как были лагеря смерти для евреек. А для женщин-солдат и офицеров? Такого никто в Германии не планировал, поскольку никто не предполагал, что в Красной Армии служат так много женщин. Тем не менее, надо было что-то делать. Решили собрать всех полонянок в городской тюрьме Барановичей, поставив во дворе несколько бараков. Это был первый и единственный лагерь такого рода – для женщин-военнопленных. Жестокий лагерь. В него даже птицы не залетали, знали, здесь не найдешь и съедобной крошки.

Начальником уникального заведения назначили бывшего барановического милиционера Яроша. Тот подобрал себе персонал. Женщин в нем почти не было. Зато полицаи охотно шли на веселую работку. Ближайшим помощником к себе Ярош взял племянника из Белостока – Стефана Полубинского… Стефан только что пережил личную драму: никто не знал, что у Франи скрытый порок сердца, и она умерла у него в объятиях сладкой смертью. Похоронив ее на кладбище костела Святого Роха, недалеко от склепа, где он прятался от НКВД, Стефан всерьез задумался о жизин. После изгнания «красных оккупантов» командир «батальона смерти» остался как бы не у дел. Воевать с немцами он не хотел. Это было опасно. Немцы жестоко расправлялись с партизанами всех мастей. «Батальон» из десяти человек распался сам по себе. Судя по всему, немцы пришли всерьез и надолго. Надо было как-то обустраиваться в новой жизни снова. Куда податься? Дядька из Барановичей позвал его к себе – в лагерную охрану. Он согласился. Все-таки это не служба в вермахте. Отрадно было видеть, как мучаются здесь, на земле непокоренной ими Польши, «советки-восточницы».

Охрана была из своих, из местных. Служба – не бей лежачего. Точнее – бей лежачую. Много пили, потому что самогон не переводился. За бутылку «бимбера» гость-полицай мог выбрать любую красотку из первого барака. Стефан и сам себе выбрал – одну… И даже надеялся, что она заменит Франю…

После двух ночей, полных смрада в переполненном женском бараке, Черничкина со спутанными волосами, немытая, нечесанная, с синевой под глазами стояла на апель-плацу. Утреннюю перекличку проводил заместитель начальника лагеря Стефан Полубинский. Даже в таком виде Галина ему понравилась. И он взял ее в горничные – содержать в порядке его двухкомнатные аппартаменты в старом здании тюрьмы. И в первую же ночь разложил ее на своей постели. Ему нравилось, что она кричит, извивается, пытается вырваться. Сначала он думал, что это игра у нее такая. Но потом, когда закурил сигарету и блаженно затянулся, она ему бросила в лицо:

– Зачем ты это делаешь?! У тебя же крест на шее! Как ты так можешь Бога не бояться?

– А ты боишься? Да у тебя и Бога нет, как и креста на шее.

– У меня крест в душе. А у тебя только на теле.

– Твое счастье, что я тебя к себе взял. Тебя бы насиловали каждый день и кто хотел… Ты бы от грязи и вшей сдохла, от мороза и голода. А так – в квартире живешь!

– Да лучше в бараке сдохнуть, чем у тебя тут…

– Ах, лучше?! – Стефан взъярился не на шутку. «Советка» гребаная, баба, стерва, тля, а корчит из себя шляхетскую пани.

– Ну, и иди в барак! Я посмотрю, как ты запоешь! Но обратно не возьму! Иди! Марш отсюда, курва московская!

В барак ее не пустили. В барак, набитый как бочка сельдями, не так просто было войти. Оставалось пристроиться на ступеньках крыльца, прижавшись спиной к спине к подруге по несчастью. У входа сгрудились с десяток узниц, которым не хватило места за дверями. Дрожали все вместе, одной дрожью, но все же было чуть теплее, чем врозь.

Утром на апель-плаце на нее обратил внимание Ярош.

– А ты почему здесь? Ты же у Полубинского была?

– Развелись мы с ним.

– Понятно. Гордая, значит. Ишь, как замерзла-то… Ну, ладно. Пойдешь в первый барак. Там согреешься.

В первый барак собирали женщин, которые представляли «промысловый интерес» для гостей лагеря да и самих охранников. Здесь была даже душевая кабина и горячая вода.

Сюда по вечерам заглядывали «покупатели» – местные полицаи, реже немецкие солдаты, которым надоел свой «походный бордель» с одними и теми же арийками, заезженными до полной прострации. За бутылку водки и кусок сала можно было снять на пару часов любую из понравившихся пленниц. Их уводили в санблок, где была устроена «комната свиданий». Тех, кто отказывался от подобных «встреч», ожидало суровое наказание. Строптивицу раздевали, раскладывали на солнечном пекле, привязывали руки, ноги к кольям и вставляли в лоно стручок вывернутого наизнанку красного перца. Придумывали и более изощренные пытки. И все это происходило под безмятежно голубым небом, которое почему-то не раскололось и не поразило извергов своим огнем…

В первом бараке Галину встретили настороженно и насмешливо.

– Ну вот, наш гарем пополнился еще одной кралей! – бросила ей в лицо рослая грудастая деваха, капо первого барака. – Иди, мойся, лахудра! Вечером «женихи» придут!

В той далекой теперь долагерной жизни эта мегера по прозвищу Мотря была сержантом-зенитчицей. Здесь ее звали и Мотрей, и «Мамкой». В ней обнаружились задатки матерой бандерши. Она распределяла обитательниц «гарема» по клиентам, по дневальству и уборке барака.

Когда в душевой повесилась девчонка-секретчица из 25-й танковой дивизии, Мотря велела снять клеенчатую занавеску, чтобы никто не смог уединиться. Мылись на виду…

В Шталаг № 337 попала и Агнешка. Оглохшую и онемевшую после контузии, ее нашли вместе с искалеченным ездовым в хате на въезде в Зельву возле еврейского кладбища. Она ничего не могла объяснить, она ничего не могла сообразить. Хозяева дали понять немцам, что она врач из советского военного госпиталя. Это подтверждала и пилотка с красной звездочкой, и санитарная сумка военного образца. Онемевшую Агнешку отправили в Барановичи в лагерь для женщин-военнопленных. Она хотела написать заявление начальнику лагеря – кто она и что она, но ей не дали ни бумаги, ни карандаша. Не положено. Зато сразу отправили в первый барак. У первого же своего «жениха», рыжего ефрейтора-баварца, она жестами выпросила бумагу и карандаш, написала начальнику лагеря по-немецки, что она не советская военнослужащая, что она не имеет право назвать то, кем она является, и пусть начальник свяжется с Магдой С., живущей в Белостоке по такому адресу. Ярош немецкого языка не понимал и потому связываться с Магдой из Белостока не стал. Агнеша не знала, что Магда была арестована в тот день, когда она уехала в Кузницу к Сергею. Арестовал резидента абвера майор госбезопасности Бельченко. Но толком допросить не успел: на город обрушились немецкие авиабомбы, и Магда была придавлена рухнувшей стеной камеры. Никто, кроме нее, не мог теперь подтвердить особый статус пани Свирепчик. Никто, кроме Вальтера, который затерялся где-то в Кенигсберге. Агнешка пришла в ужас. Ее утешала соседка по нарам русская девушка Галина. Она объяснялась с ней на языке пальцев и жестов, как это делают глухонемые. Она сама придумала этот язык, и Агнешка ее превосходно понимала. И вдруг Агнешка заговорила! А с голосом обрела и слух. Возможно, все произошло наоборот – сначала слух, а потом речь. Это случилось в «комнате свиданий», когда ее насиловал немецкий солдат. Он закричал от восторга «О, майн Гот!» и она услышала этот крик. Потом она всегда вспоминала и рассказывала всем, что обрела слух, благодаря Богу, потому, что первое слово, которое она заново услышала, было слово «Бог».

Именно этому немцу, Паулю, старшему ефрейтору из охранной роты барановического аэродрома, она рассказала, как оказалась в этом лагере. Она умоляла его сообщить о ней начальству, записала телефон, по которому можно было позвонить Магде в Белосток и все узнать про нее. Пауль все сделал наилучшим образом, и Агнешку увезли из лагеря в барановическое гестапо. До Магды никто не дозвонился, ее просто не было в Белостоке.

– Почему вы оказались в расположении советских войск в качестве врача?

– Это было прикрытие. Это было задание от моего резидента, – кривила душой Агнесса. Не посылала ее Магда в Кузницу. Но все выглядело весьма правдоподобно: агент был внедрен в самую гущу советских войск. В гестапо с пониманием отнеслись к ее рассказу, и на другой день, после некоторых уточнений, фрау Свирепчик отправили в Белосток. Сеть абвера к тому времени в городе распалась за ненадобностью, и Агнесса снова вернулась в свой частный кабинет. Зубы у людей болели при всех властях и режимах. И отбоя пациентов не было. Приходили и белостокцы, приходили и немцы…

На кухне ей попался на глаза забытый блокнот Сергея в черной коленкоровой обложке. Это все, что у нее осталось от него на память. Да еще кавалерийская эмблема, которую он подарил ей на счастье – две сабли, скрещенные на подкове.

Она долго изучала его блокнот, но ни могла вникнуть ни в одну из формул, ни в один выведенный им постулат. Лишь в самом конце были словечки, и фразы услышанные им от кого-то и записанные.

Первая мысль принадлежала Альберту Эйнштейну: «Бог не играет в кости». И тут же была приписка: «волны вероятности, безусловно, есть, но развитие материального мира происходит по другим законам».

Далее:

«Душа имеет форму книги».

«Счастливые не умирают».

«От смерти в танке не запрешься».

«Свобода человека от страха, главнейшее его право»

Милый мальчик, как рано он обрел великую мудрость! Жив ли он?

На второй день пребывания в первом бараке Мотря вывела Галину к молодому чубатому полицаю, который пришел «за бабой». Это был простоватый хлопец из окрестной деревни; его призвали в Красную Армию в день начала войны. Здесь, под Барановичами, его даже не успели обмундировать, не успели вручить оружие. Таких, как он, было несколько тысяч человек, из них должны были сформировать 17-й стрелковый корпус, но фатально не успели. В бой пошли только те, кому успели раздать винтовки, остальных увели под прикрытие леса. Прикрытие оказалось плохим. Самолет-разведчик засек скопление большой массы призывников, и немцы проутюжили лес бомбардировщиками. Люди погибали не только под взрывами бомб, но и под падающими деревьями, под расщепленными стволами. Куприян, так звали парня, получил нервный тик, и теперь у него дергалась левая щека – как будто он хотел согнать с нее муху. Галина сразу поняла, что этот деревенский увалень, наделенный природной мужской силой, сможет ей помочь. Куприян робел, он стеснялся ее, хотя и купил ее тело в полное свое распоряжение на целых два часа.

– Я тебе нравлюсь?

– Очень! – смущенно признался парень.

– Хочешь, я с тобой вместе стану жить, и готовить тебе стану, и стирать, и все, что захочешь? Только забери меня отсюда!

– А как?

– Здесь девушек иногда на всю ночь выдают. Даже увозят куда-то. Увези меня. А там я как будто бы сбежала.

– А так можно?

– Так нельзя – взял, верни на место. А если сбежала, так не тебя накажут, а охранника, который выпускал. Ты же не охранник?

– Не. Я на чугунке роблю. А где жить станем?

Судя по всему, Галинина идея ему понравилась.

– У меня тут тетка живет, – вдохновенно врала Черничкина. – У нее будем жить. Она добрая.

– Ой, у меня тута тоже тетка живет. В Новой Мыши.

– Вот и будем в Новой Мыши жить. Только в следующий раз захвати женскую одежонку какую-нибудь. Переоденешь меня, чтоб в глаза не бросалась.

Всю ночь Галина не спала, боялась поверить в реальность своего плана. Куприян не подвел. Вечером приехал на велосипеде с четвертью самогона и выкупил ее до утра. Усадил «жонку», как он теперь ее называл, на раму и повез в пригород Барановичей – Новую Мышь. По пути остановились возле руин сгоревшего дома. Галина быстро переоделась в какое-то женское тряпье из сумки Куприяна – линялое ситцевое платье, обвязала голову платком, оставила только армейские туфли.

Ехали долго, Галина набила попу на жесткой раме, и Куприян подложил под нее свой пиджак.

Тетка, пожилая вдова с неприятно тонкими поджатыми губами и переосветвленными волосами, не очень-то обрадовалась визиту племянника да еще с подругой, непонятно откуда взявшейся, явно «восточницей», но постелила им в небольшом лямусе под соломенной крышей. В жаркое время она спала там сама, поэтому комнатка была прибрана, а в углу висела иконка Ченстоховской Божией Матери.

– Вот вам! – сказала она. – Любитеся тут!

И пригласила к ужину на запеченную в печи бульбу.

Галина все еще не могла поверить в свое избавление от страшного лагеря. Она не знала, что будет дальше, что будет делать, куда пойдет отсюда. Да и идти было некуда. Как сказала тетка после заутренней, немцы стоят уже под Смоленском. Так это или не так, но уже полдела, что она вернулась в нормальную жизнь.

Через месяц Куприян съехал от тетки – ему удалось получить комнатку в бараках бывшей железнодорожной бригады напротив Полесского вокзала. Там они прожили до лета сорок второго года. А потом Галина уговорила его уйти к партизанам:

– Наши придут, тебя расстреляют. Даже я не смогу заступиться.

– А что, Советы вернутся?

– Еще как вернутся! Можешь не сомневаться! Лучше мы дождемся их в лесах.

Простодушный Куприян верил «жонке» безоглядно, принимая все ее идеи безоговорочно. Поднакопив продуктов – круп, сала, сухарей, они уехали в Беловежскую Пущу. Там местные жители свели их с партизанами. По великому счастью, у Черничкиной сохранилась красная книжечка удостоверения личности. Командиру отряда очень понравилось то, что она имела дело с почтовыми голубями. Для партизан это был самый удобный вид связи. Ей принесли голубей, и она стала их тренировать с большим знанием дела. Для Куприяна тоже нашлось дело – он хорошо знал барановический железнодорожный узел и его пару раз отправляли туда на разведку.

Их поселили в отдельной – семейной – землянке, а в мае сорок третьего Галина родила мальчика. Но ребенок умер через месяц от диспепсии – у матери пропало молоко, а коровье нежный организм младенца не вынес. Галина с трудом пережила этот удар судьбы. Куприян схоронил младенца на поляне и вырубил крест из векового дуба. Но через месяц и сам погиб в перестрелке с полицаями. Галина делила свое горе с голубями. Птицы понимали ее, и она понимала их. Командир отряда, бывший председатель колхоза, только удивлялся, как четко работает голубиная почта, и предлагал Черевичкиной остаться после войны в его колхозе под Брестом. В колхозе она не осталась, а в августе сорок четвертого, сразу же после освобождения Белоруссии, уехала к себе на родину в Кишинев. Там ее дожидалась мама. Галина устроилась на работу в школу, преподавать биологию.

Однажды после уроков в класс вошел статный красивый офицер. Это был Василий Горохов. Теперь уже майор и… инвалид. При освобождении Белостока он потерял кисть левой руки. Галина очень обрадовалась ему, и стала уверять, что и без левой кисти можно жить, главное, что рука в принципе цела. Долго вспоминали предвоенную жизнь…

– Как ты меня нашел? – изумлялась она.

– Твой адрес остался в учетной карточке личного состава. Где ж тебя искать, как не дома?!

Через неделю они поженились…

Последний бой штаба 5-го стрелкового корпуса состоялся 29-го или 30-го июня. Это было в районе деревень Большая Кракотка и Селявичи в Слонимском районе. Немцы, обнаружив прорыв из леса в направлении на Слоним, перебросили артиллерию, пулеметы и минометы. Подождав, когда красноармейские цепи удалились от опушки на километр-полтора, они открыли по ним ураганный огонь.

29 июня управление корпуса было разгромлено в районе Деречина. Разгромлено, но не рассеяно… Чуть позже в Минске запишут в «без вести пропавшие» командира корпуса генерал-майора А. Гарнова, заместителя командира корпуса генерал-майора Ф. Буданова и начальника артиллерии корпуса генерал-майора артиллерии Г. Козлова. А 6 июля 1941 года будет подписан приказ о расформировании Управления корпуса. Но спустя несколько дней генерал-майор Гарнов все же пробился к своим под Смоленском. Свежие бодрые красноармейцы из второго эшелона доставили его на западную окраину станции Гнездово (Старые Батеки), где располагался штаб Западного фронта во главе с маршалом Тимошенко.

Придя немного в себя, генерал-майор Гарнов тут же предстал перед личным представителем Ставки, а по сути – Вождя, армейским комиссаром 1-го ранга Львом Мехлисом.

Мехлис куда-то спешил, поэтому был краток:

– У меня к вам только один вопрос: почему вы здесь, а ваш корпус – там? Вы вышли из окружения, а корпус – нет. Где он, ваш замечательный Пятый стрелковый корпус? Почему вы не вывели его из окружения?!

Гарнов молчал, не зная как ответить. По тону чувствовалось, что Мехлис не нуждается ни в каких его ответах. Он знает все загодя.

– Родина доверила вам три дивизии! Где они? Где вы их растеряли?

Мехлис взвинчивался с каждым новым риторическим вопросом. Он мог довести себя до истерики своими всегда праведными «почему»?

– Я могу уже отвечать? – прервал его Гарнов.

– Отвечайте! Но только без этих отмазок вроде «внезапный удар» и «под воздействием превосходящих сил противника». Я этого наслушался по горло!

– Штаб моего корпуса размещался в местечке Бельск, южнее Белостока. В 5-й корпус входили две стрелковых дивизии: 13-я – командир дивизии генерал-майор Наумов, она дислоцировалась в Замброве и 86-я стрелковая, которой командовал Герой Советского Союза Зашибалов.

113-я, командир Алавердов, стояла на самой границе.

В дивизиях насчитывались по тринадцать тысяч человек, и их подготовка оценивалась «удовлетворительно».

Перед началом войны части корпуса располагались в пунктах своей дислокации, за исключением артиллерии, которая находилась на полигоне Червонный Бор. А зенитная артиллерия отрабатывалась на сборах в районе Минска. Кроме того, по одному батальону и артиллерийскому дивизиону от каждого стрелкового и артиллерийского полка находились на строительстве оборонительных рубежей на Госгранице. Оборонительные рубежи к началу войны в полной мере не были подготовлены, а построенные доты не были полностью оборудованы, многие из них не имели никакого вооружения. Стояли пустые коробки.

– Это все хорошо известно. Ближе к делу! Итак, у вас было три дивизии – 113-я, 86-я и 13-я. Как вы погубили 113-ю?

– 113-я располагалась на левом фланге корпуса, и она попала под острие главного удара немецкой 4-й полевой армии, угодила под мощнейший артиллерийский и авиационный удар прямо в казармах – в Семятыче. Не буду называть потери первого удара. Они огромные. Тем не менее удалось восстановить элементарный порядок и вывести полки на позиции. 113-я должна была занять укрепрайон южнее Цехановца. Но на марше дивизия была атакована частями 9-го армейского корпуса, развернуться не успела, была рассеяна и как соединение перестала существовать.

– Как у вас все просто: «и перестала существовать». Вот взяла и перестала…

– Прежде, чем прекратить свое существование, она успела даже в таких условиях нанести врагу урон.

– Ну, это вы своей бабушке рассказывайте – про урон. Так – 86-я?

– Командир полковник Зашибалов. Это была единственная во всем Выступе дивизия, которая успела занять позиции до нападения немцев.

– И что же?

– С гибелью 113-й был смят и левый фланг 86-й стрелковой дивизии, и ей пришлось оставить Цехановец. Но центр и правый фланг дивизии вели бои за Чижев и на подступах к Замбруву.

На третьи сутки туда же отошла и 13-я дивизия, заняв позиции справа от 86-й стрелковой дивизии. Слева от 86-й стрелковой дивизии вели бои подразделения Тринадцатого мехкорпуса. На этих рубежах Восемдесят шестая стрелковая попала под массированный удар артиллерии трех дивизий противника и немецкой авиации. Под прикрытием мощного огня немцы попытались форсировать Нарев. Первые попытки были отбиты, но вскоре оборона дивизии была прорвана, противник взял Сураж и к концу дня Заблудов. У моего корпуса по существу оставался выход лишь на Белосток.

В ночь на 26 июня 1941 года 13-я дивизия получила приказ на отход в район Супрасельской пущи (это северо-восточнее Белостока), но на марше попала под авианалет и была уничтожена. Зашибаловская дивизия и примкнувшие к ней остатки 13-й начали отход через Белосток к Волковыску и обе погибли в котле окружения.

– У меня такое впечатление, что вы не командовали своими дивизиями, а равнодушно наблюдали, как они «прекращают свое существование»!

– Это не так! Все передвижения дивизий происходили по моим командам и под моим контролем, если это было возможно.

– И все ваше командование свелось к исчезновению всех трех дивизий. Вы не командир корпуса! Я бы вам и батальона не доверил.

Мехлис с полным ощущением своей правоты зашагал по кабинету.

– В старые добрые времена офицеру в таких случаях давался наган с одним патроном. И если офицер сохранял остатки чести, он знал, как применить этот патрон.

Наган у генерала Гарнова забрали при задержании на линии фронта, и на все время следствия он был безоружен. Теперь Мехлис протянул ему именно его – гарновский – револьвер. Гарнов мог узнать его с закрытыми глазами – на ощупь. Как и многие командиры, он предпочитал тульскую новинку ТТ доброму старому нагану. Была в этом старомодном оружии своя хищная красота. Этот плавный изгиб рукояти напоминал об эпохе дуэльных пистолетов и поцелуях сквозь шаль…

Гарнов крутнул барабан – в нем был лишь один патрон. Мехлис зорко следил за каждым его движением. Не дай Бог, повернет оружие не в ту сторону?! Но Гарнов сделал все то, что от него хотел главный прокурор Вождя.

– Я вас понял. Разрешите идти?

– Идите!

Через десять минут в сенях штабной избы прогремел выстрел.

Тело генерала Гарнова не найдено до сих пор. Однако считается, что он захоронен на кладбище Смоленска.

В 2012 году в районе Гнёздова смоленские поисковики обнаружили захоронения 1941 года:

Генерал армии Павлов, командующий Западным фронтом, будучи человеком храбрым и решительным, не столько растерялся, сколько затосковал от неизвестности обстановки, от настырных требований из Москвы доложить – где, как и что происходит. А поскольку докладывать более-менее точно, а тем более обнадеживающе не приходилось, в ответ на его «точных данных пока нет» сыпались гневные угрозы. Не выдержав этой неизвестности, а главное – давления Генштаба, Павлов вскочил в броневик и ринулся в Обузь-Лесну на свой полевой пункт управления фронтом под Барановичами. Далеко не уехал, очень скоро был остановлен с полдороги и возвращен в Минск на дальнейшее терзание московским начальством.

Он беспрекословно выполнил все указания о переходе в контрнаступление трех своих армий – 4-й, 10-й и 3-й, но обстановка от этих контрударов не только не улучшилась, но и резко ухудшилась. Положение Западного фронта напоминало избиение слепоглухонемого гиганта, который в ответ на выпады в пустоту получает точные хорошо выверенные удары и слева, и справа, и даже сзади. Слепой группировку павловских армий делало отсутствие разведки – ближней и дальней, а глухонемой – прерывистая весьма неустойчивая связь, никак не обеспечивавшая управления войсками. Напрасно начальник связи фронта полковник Григорьев взывал к своим былым предупреждениям о загубленных перед войной войсках связи, никто не хотел слушать никаких объяснений, всем была нужна немедленная бесперебойная связь. Григорьеву оставалось только последовать печальному примеру генерал-майора авиации Копца – застрелиться, но он не спешил, все еще надеясь что-то наладить.

Точно так же потом никто не хотел слушать оправданий самого Павлова – «ведь я же предупреждал насчет литовского корпуса». Никому не было дел до канувших в архивы служебных записок Григорьева (насчет связи) и Павлова (насчет возможного предательства бывшей литовской армии, преобразованной в стрелковый корпус). Некогда было читать старые письма… Надо было действовать.

Единственный доступный вид разведки для командующего Западным фронтом был сейчас только один – авиационный. И когда посланный вдоль молодеченского шоссе летчик доложил о приближении к Минску большой танковой колонны, Павлов не поверил, вспылил, обозвал летчика паникером и едва не расстрелял, пока второй разведчик не подтвердил ужасную новость. Самое страшное, что остановить эту армаду было нечем. Все главные силы оставались на западе, а тут с севера надвигался и с каждым часом приближался бронированный кулак генерал-полковника Гота. Он был основой ударной силы группы армий «Центр». Вот уже захвачены Радошковичи, вот-вот немецкие танки выйдут на рубеж Минского укрепрайона, а там – Заславль, предместье Минска, считанные километры до центра столицы… В Москву полетела отчаянная телеграмма:

Чем могла откликнуться Москва на этот предсмертный крик? Павлов бросил против танков Гота самое дорогое оружие, которое у него было – бомбардировочную авиацию, бросил ее без истребительного прикрытия (его попросту не было), бросил на верную гибель, но с надеждой хоть как-то приостановить смертоносное движение. Это было похоже на карточную игру ва-банк. Три девятки против козыря. И это не три карты, а три девятки Су-2, – двадцать семь легких бомбардировщиков, которые под Слонимом с высоты трехсот метров обрушились на танковую колонну Гота. Ровно в полдень 26 июня 97-й ближнебомбардировочный полк вступил в свой последний воздушный бой. На него тут же набросились «мессершмитты». Бомбардировка закончилась, началась яростная перестрелка в небе. Экипажи Су-2 отбивались от наседающих «мессеров» огнем всех видов бортового оружия. Люковые и хвостовые стрелки подожгли пять Ме-109. Но «Сушки» и сами одна за другой врезались в слонимскую землю, в мягкие берега Щары… За тридцать четыре боевых вылета 97-й ближнебомардировочный потерял в тот день четырнадцать воздушных машин. Погибли девять летчиков, четырнадцать приземлились на парашютах и пропали без вести… Такие же воздушные побоища произошли в тот день и над Радошковичами, и над Ошмянами, над Крево и Раковом…

Тем не менее судьба Минска была предрешена. И предрешена была не здесь, а на другом – чужом – фронте – на Северо-Западном. Именно в его полосе перед немецкими войсками было распахнуто «окно» в сторону Минска. Вот через него-то и прорвалась танковая группа Германа Гота…

… Против самого слабого советского военного округа – Северо-Западного – немцы бросили весьма значительные силы, в том числе две танковые группы. Без труда сокрушив оборонявшие границу части 8-й и 11-й армий, именно там, в Прибалтике, танковые клинья глубоко вонзились в порядки советских войск. 4-я танковая группа Эриха Гёпнера двинулась на север, в направлении Ленинграда, а 3-я танковая группа Гота развернулась на восток и юго-восток, и очень быстро из полосы Северо-Западного фронта вторглась в тыл Западного фронта. Даже если бы связь между Павловым и подчиненными ему армиями была идеальной, предотвратить прорыв танковой армады Гота уже никто не мог.

Кто же распахнул это «окно» перед немцами?

Кто распахнул, тот и главный виновник падения Минска.

Нить этой вины уходит к некому безымянному пока генералу (а может быть и маршалу) из Генерального штаба – тому самому, который еще до войны принял совершенно головотяпское решение: преобразовать литовскую армию в 29-й территориальный стрелковый корпус РККА. Посчитали, что достаточно сменить литовских офицеров на советских, и оловянные солдатики замаршируют под новые медные трубы. «Порося, порося, превратися в карася!» Даже мундиры и каски немецкого фасона у литовцев не сменили, только новые знаки различия прикрепили… Сэкономили?! На деле вышло все наоборот. В первый же день войны бывшее войско литовское либо рассеялось по домам, либо, перебив советских командиров, повернуло штыки против Красной Армии, широко открыв вермахту путь на Минск. Лишь отдельные подразделения Корпуса пытались сдержать немецкий натиск.

После ареста, допроса, пыток разжалованный генерал армии Павлов на вопрос следователя: «Кто виновник прорыва на Западном фронте?» – ответил так (и это было чистой правдой):

«…Основной причиной быстрого продвижения немецких войск на нашу территорию являлось явное превосходство авиации и танков противника. Кроме этого, на левый фланг Кузнецовым (Прибалтийский особый военный округ) были поставлены литовские части, которые воевать не хотели. После первого нажима на левое крыло прибалтов литовские части перестреляли своих командиров и разбежались. Это дало возможность немецким танковым частям нанести мне удар со стороны Вильнюса…

Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю…»

Павлов мог бы добавить, что еще до войны он письменно предупреждал Генштаб о недопустимости включения бывшей литовской армии в состав РККА. Но не добавил, а может быть и напомнил, но сей неудобный факт просто не внесли в протокол. Да и кому тогда были нужны былые опасения и предупреждения? У всех перед глазами стоял чудовищный факт: Минск в руках у немцев и взяли они его менее чем за неделю. Это ли не предательство?!

А Павлов на допросе душой не кривил – он сделал все, что мог для того, чтобы остановить или хотя бы приостановить прорыв танкового клина к Минску. Оперативную пустоту он заполнял всем, что было под рукой: бросил против врага даже тяжелые бомбардировщики ТБ-3, бросил без истребительного прикрытия – на верную погибель. И они гибли, пылая, врезались в скопления боевых машин врага. Там, под Радошковичами, были угроблены многие бесценные дальние бомбардировщики ТБ-3. В окрестных селах до сих пор сараи покрыты советским дюралем.

Но, когда в твое окно влезает бандит, ты будешь швырять в него всем, что окажется под рукой, даже хрустальными вазами, не задумываясь об их стоимости. Жизнь дороже. Вот и летал 207-й дальнебомбардировочный полк без прикрытия, воюя с танковыми колоннами, вонзая свои пропеллеры, крылья, кабины в чужую броню и родную землю… Там, под Радошковичами, вспыхнули огненные имена капитанов Маслова и Гастелло, навечно оставшиеся в бронзе памятников.

Сталин был потрясен скоропалительной сдачей Минска, и этот гнев, этот аффект решил судьбу комфронта – расстрелять!

Павлов и его сотоварищи по несчастью – почти весь штаб Западного фронта, включая командующего 4-й армией генерал-майора Коробкова, пали, прикрыв своими телами Главную Ставку, ее авторитет, ее право в глазах народа руководить войной.

«Сталин всегда считал наиболее эффективным средством управления жесткие репрессии, вселявшие в других чувство страха. А в этом случае он к тому же пытался снять таким образом с себя ответственность за неподготовленность страны и армии к войне. Делал это, поскольку прекрасно осознавал, что несоизмеримо большая вина за трагедию первых дней войны лежит не на Павлове и других расстрелянных генералах, а на высшем руководстве страны».

Мог ли Павлов за восемь дней, отпущенных ему судьбой на командование Западным фронтом, переломить обстановку? Ее потом пытались переломить в течение трех лет. И переломили только после Курской дуги.

Наверное, все беды, которые обрушились на Западный фронт, были преодолимы – каждая сама по себе. Но когда сошлись вместе три воистину роковых «не» и три роковых «без» игра была решена. Три роковых «не»: НЕ успели создать скелет стратегической обороны в виде УРов «линии Молотова», НЕ встали в жесткую оборону, а перешли в навязанное – обессиливающее! – контрнаступление, НЕ предусмотрели и не предупредили открытие фронта «литовским корпусом».

И три роковых «без»: БЕЗ связи, БЕЗ разведки, БЕЗ снабжения топливом, боеприпасами, продовольствием.

Генерал армии Павлов был хороший организатор и четкий исполнитель, обладавший к тому же реальным боевым опытом в общеевропейской испанской войне. Такой опыт дорогого стоит, но этого было явно недостаточно, чтобы руководить, командовать войсками сразу четырех армий (4, 3, 10, 13-й).

Честный, исполнительный служака, Павлов боялся пропустить слово из указаний московского начальства. Именно такой человек – лично преданный Вождю, организатор и беспрекословный исполнитель, нужен был Сталину во главе Западного Особого военного округа. Вождь не видел, да и не собирался видеть в Павлове стратега. Стратегом был он сам, поскольку направление было настолько важным, что всеми военными делами в Белоруссии управляли из Москвы, а не из Минска. Поэтому нельзя судить о полководческих качествах Павлова – он просто не успел их проявить, не успел показать себя в искусстве управления войсками. Да и кто из тогдашних генералов и маршалов, окажись они в ситуации Павлова, смог бы управлять армиями и корпусами в условиях всеобщего хаоса и неразберихи, в условиях полного господства немецкой авиации в воздухе и стремительного продвижения танковых клиньев на земле. Невозможно управлять самолетом, если перебиты тяги ко всем рулям и к тому же все приборы на приборной доске либо врут, либо молчат. Павлов оказался именно в таком отчаянном положении пилота практически неуправляемого самолета.

Танки, как известно, грязи не боятся, но обливать грязью танкистов, право, не стоит… Вина Павлова прежде всего в том, что обладая опытом командования всего лишь танковой бригадой, он согласился принять назначение на пост командующего Западным округом. Это все равно, что фельдшеру предложили стать главным врачом многопрофильной клиники, а он взял да и согласился. Вот о таких и говорят: «Не по Сеньке шапка».

Разумеется, Павлов тоже несет долю вины за катастрофу Западного фронта. Но только долю. И генералы на других фронтах, с такой же и даже большей долей вины, стали к концу войны маршалами Победы. Павлову же выпал иной жребий…

Потом его оправдали, реабилитировали, но, увы, не воскресили…

Не так давно односельчане генерала Павлова попросили переназвать их костромскую деревню в честь своего земляка – Павлово. Там же поставили и памятник ему, вроде как надгробный, условный – кенотаф. Начертали незамысловатые строки:

Истинное место захоронения его праха знают, наверное, лишь чекисты да Господь. Скорее всего, оно на расстрельных полигонах в Бутове или Коммунарке под Москвой.

В 1998 году генерал Павлов был отчасти воскрешен – на экранах страны промелькнула его тень, возникло его лицо, явился образ генерала и при том весьма точный. Минский актер Иван Мацкевич весьма впечатляюще сыграл роль Павлова в фильме «Война на западном направлении» по роману Ивана Стаднюка, кстати сказать, бывшего младшего политрука из 10-й армии. Мацкевич рассказывал так: «Раньше я играл отрицательные роли: всяких бандитов, придурков, полицейских. А потом вдруг мне позвонили из Киева и пригласили на пробы на роль генерала Павлова. Когда-то я читал про Павлова и не понимал: почему с таким человеком, генералом, Героем Советского Союза, вдруг, так обошлись? Сейчас понимаю, и когда меня пригласили, это была большая неожиданность. Знаменитый украинский режиссер Тимофей Левчук встретил меня в коридоре после пробы и спросил: „Ну, Павлов, как дела?“ Тогда я понял, что утвержден на роль.

Горжусь, что я первый актер, который сыграл Павлова. В сценарии роль Павлова была незначительна: показали арест и все. Но мы с режиссером продлили роль генерала – почти все показали: арест, допрос Берии, как командующего гримировали перед расстрелом и последние его мгновения… Я воссоздал память о великом человеке, который был незаслуженно обвинен и расстрелян».

И это так. И низкий поклон Ивану Мацкевичу. И царствие ему небесное!

А вот эта служебная записка Павлова лишь недавно нашлась в военных архивах. Следователям она не понадобилась…

Там, в Зельве, старшину Кукуру вдруг окликнул хорошо знакомый голос:

– Петро?!

Так мог называть его в 25-й танковой дивизии только один человек:

– Колёк?! Ты как здесь оказался?

Нет в армии силы добрее и теплей, чем дух землячества. Из запыленной башни тяжелого КВ выпрыгнул сержант Кульбицкий, земляк-полтавчанин, который пел в дивизионном в хоре первым голосом.

– Я, Петро, на танке приехал. А ты как?

– А я пехом пришпандорил.

– Так полезай к нам! У меня не тесно. И место есть – младшего мехвода убило. Вот гармонь от него осталась.

Кульбицкий извлек из башни побитую трехрядку. Старшина Кукура растянул меха, привычно пробежался по клавишам и грянул:

Броня крепка и танки наши быстры…

Июнь 1955 года выдался небывало жарким. Синоптики в последний раз отмечали такую жару лишь в июне 1941-го…

В вагоне-ресторане фирменного поезда Москва-Сухуми Василий Горохов заказал себе и Галине по порции цыпленка-табака.

– Нет, я цыплят есть не буду! – запротестовала жена. – Они почти как голуби. Возьми мне лучше котлеты по-киевски.

– Так они тоже из курицы сделаны!

– Тогда закажи рубленую баранину.

– Барашка не жалко?

– Бараны не летают.

Официантка нервничала, ее ждали за другими столиками. Ресторан был почти полон, а она одна.

– Насчет заказа решайте побыстрее… Я к вам людей подсажу, а то тут все у нас занято. Не возражаете?

– Не возражаем.

К их столику подошла немолодая супружеская пара.

– Молодые люди, у вас тут свободно? Можно к вам присоседиться?

Горохов поднял глаза и медленно поднялся из-за стола:

– Товарищ командующий!..

Перед ним в голубой сетчатой безрукавке и в белых полотняных брюках стоял Голубцов. Держа его под руку, улыбалась Горохову Анна Герасимовна. Она была одета в серое льняное платье, которое так хорошо сочеталась с серебром ее волос.

– Во-первых, уже давно не командующий, – замахал рукой Голубцов. – А если и командующий, то только в районе своего домашнего кабинета, не так ли Анна Герасимовна? Уж если теперь кто и командующий, так это вы, сударыня! А во-вторых…

Анна Герасимовна отмахнулась и продолжила мужа:

– А во-вторых, как мы рады вас видеть! – сказала она. – Вы тоже в Сухуми?

– Да, в военный санаторий МВО.

– И мы туда же! Вот уж как пойдут совпадения, так и пойдут чередой.

Голубцов сделал свой заказ, и официантка поставила на стол графинчик с коньяком.

– «Ахтамар»? – уточнил Голубцов.

– Нет, «Ахтамара» не оказалось, я вам «Греми» принесла.

– «Греми» тоже хороший коньяк, – с кавказских акцентом заговорил Голубцов. – Но «Ахтамар» лючше! У меня в купе бутылочка «Ахтамара». Можно, я уплачу за «Греми», а пить мы будет «Ахтамар»

– Можно. Меня, кстати, Тамарой зовут. И все считают, что этот коньяк в честь меня назван, – не без кокетства сообщила официантка. – Ах, Тамара!

– Нет, тогда мы вас оставим в купе, а будем пить Греми, – распорядился Голубцов. – А потом мы с товарищами пройдем к нам и разопьем вас на спецдессерт.

– Как вам будет угодно.

Голубцов наполнил четыре хрустальных рюмочки темно-янтарным напитком.

– Ну, вот, – обратился он к Горохову. – А теперь, товарищ капитан доложите обстановку.

– Я Константин Дмитриевич, аж до майора вырос.

– Что ж не до полковника?!

– Да вот рука подвела, – показал он левую руку в черной перчатке.

– Где потерял?

– Там же, под Белостоком. Только уже в сорок четвертом.

– Ну, руку, понятно, где потерял. А где Галину-то нашел?

– По месту жительства, обозначенному в учетной карточке среднего начсостава.

– Молодец! Смоляков, начальник отдела разведки, не смог ее найти, а ты нашел. Объявляю благодарность с занесением в учетную карточку!.. Куда ж ты тогда делась, красавица? Виноват, товарищ лейтенант Черничкина?

– Это я виновата, товарищ генерал…

– Так, давайте договоримся, никаких «генералов», никаких «командующих», все мы отставные, все мы равноправные граждане Советского Союза.

– Я совершила большую ошибку, Константин Дмитриевич. И я за нее сполна расплатилась.

Тут прибежал шестилетний мальчонка, весь в конопушках и очень похожий на Галину.

– Мам, ну пойдем уже! Ты же сказала, что быстро…

Голубцов встрепенулся:

– Это ж кто такой герой?

Малыш внимательно посмотрел в глаза непонятного дяди и на всякий случай представился:

– Я – Вовка. А там Сашка нас ждет…

– Ты смотри, что деется! – восхитился Голубцов. – Они с собой еще целый вагон детей везут! Вот что тихие голуби-голубки с людьми делают, а? А я, думал, это аисты детей приносят.

Галина смущенно заулыбалась.

– Ну, кому аисты, а кому голуби. Голубь – птица священная.

– Как же, как же, знаем! Читали Священное Писание… И явился ей ангел в виде голубя. Точнее в виде майора Горохова!

– Ну, я далеко не ангел, – отмахнулся Горохов. – Коль, скоро о живности всякой заговорили… Помните, у нас в штабе собачонка такая была…

– Бутон!

– Так точно!.. Что с ним стало?

– Член военного совета 10-й армии гвардии Бутон пал смертью храбрых при выходе из окружения. Можно сказать мне жизнь спас. Пересекли мы шоссе Барановичи-Минск, двинулись дальше пешком. И вот иду я на такой уютный ельничек невысокий, вот думаю, там и заночуем… И тут Бутон бросился туда с лаем. Засаду почуял. У немцев нервы не выдержали, открыли огонь раньше времени. Мои погранцы подоспели, прикрыли, и мы ушли… А Бутон там остался. Такой маленький, а пулю поймал.

– Коль скоро о живности всякой заговорили, – нарочито повторился Горохов. – А помните, у нас Лось был, начальник третьего отдела.

– Как же такого Лося не запомнить. С нами вместе выходил. Но потом такую цидулю накатал и на меня, и на Кулика… С такой характеристикой и в ад на работу не возьмут. Может, потому и у меня служба не ахти пошла. Не простили мне 10-ю армию… Как будто это я ее погубил. Нет, прямых обвинений не было. Но в подтексте как бы остались. Ну, слава Богу, что не расстреляли. Земелю моего, Коробкова к стенке поставили. Вышел бы я первым, так Мехлис бы меня расстрелял. Одно слово – кисмет, как говаривал мой однополчанин поручик Михаил Юрьевич Лермонтов.

– Вы что, с ним служили? – изумилась Галина.

– Ну да, на Кавказе служили. Только в разные времена. Но в одних и тех же горах, по одним перевалам лазали… Н-да… Дальше командарма я не пошел. Отношения с Жуковым не сложились. Принял я новую армию. А на второй день по приезде Жуков обещал меня расстрелять, на третий – отдать под суд, на четвертый – расстрелять перед строем… Я написал письмо Сталину, что в таких условиях работать невозможно. Сталин меня услышал. Жуков тоже…

А потом после ранения карьера моя и вовсе закатилась. Откуда пришел, туда и ушел – на кафедру Военной академии. Бывают вечные студенты. А я вечный академик. Вот только защищаться не стал. Хотя тема для докторской замечательная: «Выход общевойсковой армии в условиях полного окружения». Не утвердили тему, испугались. Сказали, слишком секретная она… И к тому же совсем не актуальная…

Но была у меня в сорок четвертом году одна интересная должностишка: первый заместитель уполномоченного СНК СССР по делам репатриации советских граждан из Германии и союзных государств. Во как! Между прочим, генерала Власова репатриировал со всей его шоблой… Ну, а в остальном я везунчик и счастливчик. Сколько раз меня пытались расстрелять и наши, и немцы, и диверсанты всех мастей, да все мимо… Везунчик! Вот и с Анной Герасимовной мне повезло.

Ну, да ладно, все про себя, да про себя. Вы-то как в сей юдоли устроились?

– Нормально устроились. Я военрук в школе, а Галя биологию преподает с уклоном в орнитологию. Двое бойцов у нас подрастают. Живем в Барнауле, столице Алтая. Да, у нас еще голубятня есть с элитными породами…

– Ну, как это вы и без голубятни. Это у нас с Анной Герасимовной голубятни нет. А вам она по штату положена… А давайте-ка, други мои боевые, помянем тех, кто с нами шел и не дошел. Называй, Василий, имена, а я отвечать буду.

– Начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин!

– Этот дошел. С ним все в порядке. Как и с Дубровским, впрочем, тоже. Штабных не надо. Давай с командиров корпусов.

– Тогда я в алфавитном порядке…

– Да хоть в шахматном…

– Командир 13-го мехкорпуса генерал-майор Ахлюстин.

– Генерал Петр Николаевич Ахлюстин пал смертью храбрых в августе сорок первого. Утонул в реке Сож под обстрелом при переправе. Как Чапаев.

– Командир 1-го стрелкового корпуса генерал-майор Гарнин!

– Погиб в сентябре сорок первого под Смоленском.

– Командир 6-го кавалерийского корпуса генерал-майор Никитин!

– Генерал-майор Иван Семенович Никитин был расстрелян в немецком плену в апреле 1942 года.

– Командир 6-го механизированного корпуса генерал-майор танковых войск Хацкилевич.

– Генерал Михаил Григорьевич Хацкилевич погиб в бою под местечком Озерница.

За окном мелькала Россия – березняки, ельники, местами поля золотились, с грохотом проносились фермы мостов, очень похожих на тот, что в Зельве, с реактивным шумом пролетали мимо встречные поезда – живая, спешащая, великая Россия… И эта бегущая лента была лучшим фоном для имен тех, кто положил за нее свои жизни.

– Я тебе, Василий, как на духу скажу. За всю войну, за всю мою службу не было у меня более толковых, грамотных, смелых генералов. Полегли они все. Ни один до Победы не дошел. Но без каждого из них не было бы и Победы. Давай за них, стоя и до дна!

Выпили все, даже Анна Герасимовна с Галиной – до дна.

– А за Дмитрия Михайловича Карбышева – отдельный тост. Благодарю Бога, что в самое трудное время он был рядом с нами. А под конец ему выпал особый крест – ледяной. Он мне там, под Волковыском, признался: храм Христа Спасителя в Москве по его инженерной схеме взрывали. А ведь это был воинский храм, самый главный памятник русским армиям, которые Наполеона разбили. А ему пришлось их славу разбивать. Казнил он себя очень за это деяние, и ждал наказания с небес. Вот оно ему и вышло – стал глыбой льда. Это с его-то пламенным сердцем, с его душой…

– А маршал наш, Кулик? – спросила Галина.

– Ой, Григорию Ивановичу тоже плохая досталась доля. Расстреляли. Но сначала ему повезло – вышел из окружения, был обласкан Вождем, должность получил, худо-хреново воевал. Но день Победы отметил. Мужик сам по себе неплохой был. Но не при делах. Его потолок – ГАУ, главное артуправление, пушки-гаубицы считать. А он в полководцы полез… Пять лет назад был осужден по обвинению в «организации заговорщической группы для борьбы с Советской властью». Недавно, реабилитировали. Но человека-то не воскресишь…

– У него жена, говорят, очень молодая была? Что с ней? – спросила Галина.

– Ну, тут как в песне поется: «жена найдет другого мужа, а мать сыночка – никогда»… Вроде, дочку растит… Вообще, у него личная жизнь преинтереснейшая была!

С первой женой познакомился в Ростове-на-Дону, где он выздоравливал после ранения. Лидия Яковлевна Пауль, из семьи немецких колонистов. Отец ее был очень зажиточный товарищ, за что и был раскулачен, а Кулик получил выговор от Центральной контрольной комиссии ВКП(б) «за контрреволюционную связь с мироедом». Раз так, связь с дочерью мироеда он порвал, оставив ей на память дочку. Но потом отчебучил такое, что сам товарищ Сталин охнул, и Берия засуетился. Взял да и женился на графине. Да, да на самой настоящей графине – Кире Симонич! Папа у нее был обрусевший серб граф Симонич, который являлся предводителем дворянства и служил в царской контрразведке. Разумеется, он был расстрелян коллегами нашего Лося еще в 1919 году. Расстреляны были и два ее брата, а мать и две сестры успели выехать из СССР за границу. Сама же Кира жила в Ленинграде, была там светской львицей, встречалась с иностранцами. Естественно, находилась под колпаком НКВД. Как Григория Ивановича угораздило на ней жениться? Никто из «авторитетных товарищей» не остановил его. Но, правда, красавица Кира была писаная. Говорят, знаменитые художники портреты с нее писали… Недолго они с Куликом прожили. В сентябре 1939 года Киру по пути домой захватила засада. Отвезли ее на Лубянку и там расстреляли без всякого следствия. Но наш Григорий Иванович не пал духом и отколол еще один номер! Чтобы показать серьезным дядям – мол, убиваться по подозрительной графине не буду, взял да и женился на школьной подруге своей дочери. Разница в возрасте между супругами тридцать два года. Имел успех! Даже сам товарищ Сталин у них на свадьбе был. Тоже «горько!» кричал. Вот горько и вышло… Невесту на сей раз не тронули, а жениха в расход.

Ну, не будем о плохом… Идемте, к нам, мы тут в соседнем вагоне едем. В мягком! И в купе никого, кроме нас. И бутылочка настоящего «Ахтамара» припрятана… И мальца с собой возьмем. Пойдешь с нами, Вовка?

– А там Санька ждет…

– Ну, подождет твой Санька чуток. Мы же не на станции выходим.

И Горохов, и Галина, не говоря уже про Вовку, впервые заглянули в купе мягкого вагона, все были восхищены убранством и красотой дорожного жилища. Пока Вовка осваивал верхние полки, Голубцов наполнил бокалы, которые тоже входили в комплект мягкого купе. И на правах старейшины провозгласил тост:

– Ну, кровушки мы своей на войне немало пролили, так что возместим кровопотери коньяком! За нашу нечаянную встречу, как за нечаянную радость!

– За 10-ю армию! – продолжил Горохов.

– За десятилетие нашей Победы, – добавила Анна Герасимовна. А Галина промолчала, но охотно чокнулась со всеми. «Ахтамар» привел Голубцова в состояние полного братолюбия. Он смотрел на всех радостными глазами и готов был поделиться тем, что давно таилось в глубинах души:

– И скажу я вам так, други мои! То, что выпало на долю нашей Красной Армии летом сорок первого, тот кошмар, который мы тогда пережили, а многие – и не смогли пережить. Все это обрушилось на РККА, как наказание за отречение от Бога, за осквернение храмов, за то, что забыли дедов и прадедов, сменили их мундиры на френчи без погон, с придуманными знаками различия, за то, что перерубили жилы воинских традиций, пресекли их токи и нагло начали свою историю с нуля, точнее с 1917 года…

Анна Герасимовна уже не раз толкала мужа ногой под столиком, мол, уймись, прикуси язык, за такие слова, если их кто-то кому-то перескажет, придется отвечать, но Константин Дмитриевич уже не мог остановиться. Все наболевшее, продуманное за годы и годы, поднялось вдруг на коньячной волне, в дорожном благодушии, а может быть, и в предчувствии скорой кончины. Чего уж теперь молчать?

– Наказаны мы были и за свою несусветную гордыню – «мы – самые сильные, самые непобедимые», за показуху своей мощи, за вранье себе и начальству… Всё вместе превысило сумму допустимых ошибок.

Только этим – богоотступничеством, разгильдяйством, шапкозакидательством – могу я объяснить небывалый за всю историю российского оружия военный разгром. Не было у нас за десять веков такого позорного количества пленных, столь бездарно брошенного оружия, таких утраченных территорий, таких беззащитных, безответных жертв на полях сражений. Не было и, очень в это верю – больше не будет!

Голубцов говорил так, как привык вещать с кафедры – методично, вразумительно, с чувством…

– И только одним могу объяснить то, что мы устояли в сорок первом и да еще перешли в наступление… Только одним себе это объясняю: Господь нас наказал, но он же нас и спас. С его помощью устояли и выстояли. С его именем, пусть и неизреченным, мы победили. Это говорю вам я, командующий самой сильной тогда армии – 10-й.

И как бы нас не честили за лето сорок первого, все же хочу напомнить, что Наполеон со всей своей пехотой и конницей дошел до Москвы уже в конце августа, а Гитлер со всеми своими быстроходными танками и самолетами встал под Москвой только в конце ноября. Так что не зря мы стояли у него на пути. Не зря…

Ровно через год после этой замечательной встречи – 9 июня 1956 года генерал-лейтенанта Константина Дмитриевича Голубцова не стало. Он умер в Москве от острой сердечной недостаточности. В марте того года он успел отметить свое 60-летие.

Гроб с телом был выставлен в Центральном доме Советской Армии на площади Коммуны. Попрощаться с командармом 10-й и 43-й армий пришло немало людей, друзей, однополчан, сослуживцев и просто тех, кто на себе испытал тернии первого года войны. Голубцов лежал в парадном мундире без орденов (они сияли на красных подушечках). Успокоенное, почти счастливое лицо это человека выражало одно: «Слава Богу за все!»

Июнь 1944 года… Белоруссия. На брестском и белостокско-гродненском направлении снова бои. Война идет в обратном направлении – с востока на запад: операция «Багратион». Теперь немецкие стратеги стали повторять ошибки и промахи советских маршалов трехгодичной давности. Так же, как в июне 41-го, наркомат обороны полагал, что главный удар по СССР вермахт нанесет на Украине, так и в июне 44-го Адольф Гитлер и Верховное командование вермахта полагали, что главный удар Советская армия нанесет южнее полесских болот – на Украине. И точно так же ошиблись.

Так же, как в 41-м году, советское командование не сумело точно определить ни срок, ни время немецкого нападения, так и германские генералы не смогли определить время начала советского наступления. Операция «Багратион» застала немецкие войска врасплох. Брест, Белосток, Гродно повторились для немцев в Витебске, Могилеве, Орше… Главный удар прошел по руслу главного удара немцев в 41-году по направлению Барановичи-Брест.

Теперь в небе господствовали не люфтваффе, а советские штурмовики и бомбардировщики. 8 июля после жестокого боя были взяты Барановичи, впереди – Слоним, Зельва, Волковыск, Белосток…

Теперь и для немцев пролегли свои «дороги смерти», подобные белостокскому исходу. И по их обочинам, точно также, как под Волковыском, Зельвой, Барановичами громоздились груды разбитых искореженных обгорелых грузовиков, танков, бронетранспортеров, мотоциклов, повозок, орудий… И снова были охваты танковых клиньев, только на сей раз, смыкались советские «клещи». И точно так же образовались «котлы»-ловушки, точно так же потянулись потом бесконечные вереницы пленных, и точно такое же возникло соотношение убитых и раненых.

Все повторилось в зеркальном отражении. Гигантский маятник войны пошел в обратном направлении, сметая все, что пыталось его остановить. И сделала это та самая 3-я армия, которую в сорок первом посчитали разбитой под Гродно, Волковыском, Зельвой раз и навсегда[20]. И вот теперь генерал Типпельскирх, геншатбист, историк, командир 12-го армейского корпуса группы армий «Центр», вынужден был отмечать:

И прорвались. Белосток был взят штурмом 27 июля 1944 года войсками 2-го Белорусского фронта. Общая глубина продвижения советских войск составила около трехсот километров, а темпы наступления достигли свыше двадцати километров в сутки.

Двадцатого июля дивизии генерала Рокоссовского с ходу форсировали Буг, именно сходу, как это сделали Гот с Гудерианом 22 июня 41-го.

Так же, как под Слонимом для РККА, возник «котел» под Брестом, только на сей раз для немецких солдат. И они вырывались из него с такой же ожесточенностью, как красноармейцы прорывали немецкие заслоны под Зельвой.

Марсу свойственно держать в руках зеркальце Венеры. Но тут произошла странная вещь. Бог войны приладил к мечу зеркало (и отнюдь не кривое), и все вернулось на круги своя.