Новый роман известной писательницы, лауреата премии «Золотой Дельвиг» 2016 г., Ольги Елисеевой продолжает цикл, посвящённый жизни А.Х. Бенкендорфа — русского государственного деятеля и военачальника. На этот раз читателя ждут приключения на театре военных действий, новая встреча с графом Воронцовым и его супругой. Тайна царского прощения А.С. Пушкина за поэму «Гавриилиада». Рассказ о хитросплетениях европейской политики вокруг семьи императора и о попытке банка Ротшильда подчинить себе русскую казну. Роман не имеет закрытого финала, поскольку судьба готовит его главному герою ещё много сюрпризов.
— Как это понимать? — голос императора задрожал от негодования, но не сорвался.
Бенкендорф хорошо знал это утробное клокотание в горле, словно государь старается проглотить вставшие комом слова. За последние два года его величество не в пример лучше стал справляться с собой, и сейчас Александр Христофорович даже одобрил бы его сдержанную злость, если бы вопрос обращался не к нему лично. Но император покачивал в правой руке пачкой плотно исписанных листков, а левой до белизны пальцев упирался в стол. Эта-то белизна ногтей в купе со стеклянеющим взглядом настораживала в наибольшей степени.
— Так что сие такое?
Когда-то вдовствующая императрица научила воспитанника народной мудрости: как день начнётся... Но бывают дни из дней!
Ещё утром стряслось происшествие, способное само по себе испортить настроение на неделю. Вчера наконец утрясли штаты Корпуса жандармов. Полтора года работаем! Четыре тысячи человек. Три генерала, двести офицеров. Есть места.
Часов около семи Бенкендорф на одной ноге заскочил в кабинет взять перед выездом на доклад бумаги. Его адъютант, поручик Кирасирского полка Голенищев-Кутузов, молодой человек отличной нравственности и самых добрых задатков, раскладывал присланные пакеты. Причём делал это с удивительной адъютантской грацией — не опуская локтей на зелёное сукно и не елозя по начальственному столу брюхом.
— Поздравляю вас с капитаном Корпуса жандармов, — тая торжество, заявил шеф. Он ожидал, что юноша взовьётся соловьём и начнёт его благодарить: повышение в чине и полуторное жалованье — не игрушки.
Но Петечка — а иначе адъютанта в доме Бенкендорфа не называли — побледнел. Как бы даже спал с лица. И попятился.
— Я… — булькнул он.
— Язык от радости проглотили? — торжествовал Александр Христофорович.
— Мне… — Голенищев-Кутузов справился с собой. Он набрал в лёгкие воздуха, выдул его маленькими порциями, чтобы успокоиться, и отчеканил, белея челом: — Простите меня, ваше высокопревосходительство. Я никогда не знал и не чаял себе лучшего начальника. Но вы — человек заслуженный, отмеченный славой перед Отечеством. Вас никто не заподозрит ни в чём низком.
Это ещё что? Дожил! Собственный адъютант пускается с ним в объяснения.
— Мне же, — продолжал Петечка, мучительно теребя ворот, что было уж совсем не по уставу, — мне же только предстоит сделать репутацию. И если я начну её с Корпуса жандармов, меня обвинят в доносительстве, шпионаже и других недостойных дворянина деяниях.
Адъютант застыл. Он сказал всё, что должен был, но, видит Бог, менее всего хотел огорчать добрейшего Александра Христофоровича.
Оживление, минуту назад владевшее Бенкендорфом, стекло с него как с гуся вода.
— Значит, вот как вы о нас думаете, Пётр Михайлович, — медленно проговорил он. Что тут скажешь? Какие слова подберёшь? Что офицерами жандармов назначают одних добромыслящих, отменного поведения и столь же отменного образования молодых людей? Что жалованье у них выше, а служба не в пример любопытнее, чем в гарнизонах? Но поручик уже всё сказал: не хочет быть доносителем.
Однако было и другое, чего оба собеседника предпочитали не касаться. Бенкендорф давно знал, что его подчинённых — всего 16 офицеров III отделения — унижают и травят в глаза и за глаза. Что некоторым отказывают от дома знакомые, а с иными не здороваются родные. Например, князь Дашков выставил племянника. Чтобы надеть голубой мундир, нужна известная дерзость. А Петечка, несмотря на благородные порывы, прогнулся.
Лицо Бенкендорфа стало кислым, точно он заложил под язык дольку мочёного лимона, предварительно не вываляв его в сахарной пудре.
— Каковы теперь ваши намерения?
Шеф жандармов[1] мог загнать Голенищева-Кутузова за Можай: устроить перевод в такой медвежий угол, откуда не в меру щепетильный адъютант не выслужился бы до гробовой доски. Но Александр Христофорович не отличался мстительностью. Он даже не помешал бы поручику остаться в лейб-гвардии. Однако тот сам счёл неуместным мозолить глаза в столице. Просился было на Кавказ, но Бенкендорф удержал, заметив, что начинается война с Турцией и если Петечке так дорога слава, то самое место делать себе репутацию в бессарабских степях, где и он, генерал, когда-то подвизался.
Гадкий разговор. Пока ехал во дворец в карете, всё кусал губы. Всё кипел и осаживал себя. Оказывается, он сочинил корпус доносителей! Ну почему у нас все так неправдоподобно щепетильны? Шервуд спас жизнь царю. В Англии его бы носили на руках, объявили героем. У нас здороваться не желают. Ни один полк, ни одно офицерское собрание не приемлет в свой круг, руки не подают. Живёт один, как волк.
Бенкендорф поднял ладони и с силой растёр лицо.
Теперь вот государь трясёт перед носом бумажками, а он, шеф жандармов, начальник высшей полиции, не знает, что и отвечать.
Император со всей силы шарахнул по столу кипой исписанных листков. Александр Христофорович успел заметить: на полях множество резких вопросительных знаков, а в тексте — жирные гневные подчёркивания. Стало быть, содержание пришлось не по вкусу. А что, скажите на милость, государю по вкусу? Обернётся, посмотрит вокруг себя — камня на камне не оставит. Всё дрянь!
— Я получил это вчера, — с заметным упрёком бросил Николай Павлович. — Счёл невозможным вас беспокоить. Но нынче извольте читать и рассуждать сами.
Бенкендорф с показным хладнокровием взял листки со стола. Он много лет знал: лучшая тактика с Никсом[2] — прямота. Или игра в прямоту. К чести Александра Христофоровича, играть почти не приходилось. Бесполезно. При ослепляющей ярости, которая порой брала верх над императором, тот редко в ком обманывался. И когда утихомиривал себя усилием воли, мыслил ясно и трезво. А потому пара вёдер холодной воды на голову по утрам шла его величеству только на пользу.
— Я поставил к донесению 48 вопросов, — ворчливо бросил государь. С него уже стекала злость. Явись Бенкендорф ещё вчера, и его не миновал бы взрыв пушки на манёврах.
Теперь начальник III отделения мог с видимым равнодушием (в нём-то и заключалась толика игры) просматривать донос.
Основательно. Весьма. И даже «со истиною сходно», как говаривал старик Державин. Однако ложь. Это Александр Христофорович знал точно, и не только потому, что кляузничали на генерал-губернатора Одессы Воронцова, который… с которым… за которого… А ещё и потому, что в конце имелись фамилии авторов. Графы Ланжерон, Витт, Нарышкин. Последний удивил. Зачем клеветать на двоюродного брата, которому всем обязан?
Александр Христофорович поднял на императора настороженный взгляд. Они стояли в кабинете, и рослый государь едва не касался головой сводчатого белёного потолка. Стены теснили его. Окна-амбразуры выглядывали из глубоких ниш. Спартанская обстановка. Гора обкусанных перьев на столе. В углу — старые обрезанные сапоги без голенищ, заменявшие домашние туфли. Здесь не было уюта, но Никс упорно выбирал это место для работы — точно забивался в нору.
— Я знаю Воронцова, он очень попечителен, — сказал генерал. Его твёрдый, беспристрастный голос, казалось, выбивал почву из-под ног доносителей.
— Но обвинения серьёзны, — протянул государь, уже заметно остывая. — Разорил город. Нарыл колодцев, из которых вместо воды идёт грязь. Замостил улицы дурным камнем, который на другой год начал крошиться. Пустил казённые деньги на акционерную компанию по перевозке товаров из Константинополя. Всё равно что раскрал. И укатил в Англию отдыхать.
«Разве он отправился туда не по вашему приказу?»
— Ланжерон не может быть беспристрастен, — вслух сказал Бенкендорф. — Он прежний генерал-губернатор юга. Кипучая деятельность Воронцова — лишнее доказательство его собственной беспечности. Витт — начальник военных поселений, им с Воронцовым приходится делить власть в одном наместничестве. Кто бы выдержал?
Будничность тона Александра Христофоровича заставляла императора и самого глядеть на дело проще, спокойнее, без сердца. Вот беда — он не мог. Во всяком случае, сразу. Потом, через час, два, лучше по прошествии ночи, чаще бессонной, отпускало. Начинал мыслить свободнее. Точно расстёгивал воротник. Дышал ровнее. А сразу… нет, никогда.
— Но почему к доносителям присоединился Лев Нарышкин? — государь схватился за последнюю соломинку. — Для него Воронцов всё сделал. Изъясните мне эту метаморфозу.
— Он ревнует к Михаилу жену, — не моргнув глазом заявил Бенкендорф. — Графиня Ольга — знатная… — Когда слово точно выражает сущность, его не отменит и сам император. — Она всегда метит в первых лиц. Жила у сестры в Бессарабии, блудила с Киселёвым, начальником штаба второй армии. Переехала в Одессу — нужен генерал-губернатор. — Появилась бы при дворе… — Александр Христофорович посчитал нужным оставить выводы самому монарху.
Государь передёрнул плечами. Всё равно он считал поступок Нарышкина подлым.
— Лев слабохарактерен, — развёл руками Бенкендорф. — Не берусь предполагать ближе. Сведений недостаточно. — Эта-то щепетильность и подкупала императора.
Он прошёлся по кабинету. Остановился у окна, отогнул пальцами белую шторку. Двое любопытных мужиков прянули от стекла. Один сидел на закорках у другого — цоколь был высок. Мужики пару секунд шатались, не в силах обрести равновесие, потом пирамида развалилась, верхний кубарем покатился на мостовую, чуть не под колёса экипажей, нижний потирал бока у парапета набережной.
— Смотрят и смотрят, — пожаловался Никс.
— Прикажите, завтра же никого не будет.
— Не стоит, — испугался государь. — Надобно давать пищу народной любви. Видят: я здесь, работаю — им спокойнее.
Бенкендорф кивнул. Прежнего императора в последние годы аж трясло от непрошеных подглядываний. Жаловался: рубашку нельзя переменить. Бабка Екатерина говаривала, что и медведя кучами смотреть собираются. А нынешний ещё не натешился. Восхищение подданных давало ему род поддержки, прибавляло уверенности в себе.
— Когда мне было пятнадцать, — его величество отвернулся от окна, — мне велели написать сочинение на «Похвальное слово Марку Аврелию». Я прочёл и преисполнился жалости, даже до слёз. Долг повелевает монарху действовать при отсутствии точных сведений. Вслепую. — Никс вернулся к столу и постучал пальцем по одесскому доносу. — Неизбежны ошибки, обиженные люди, чьи-то судьбы.
Всё это они уже проходили. В Следственном комитете. Множество оговорённых людей. А родные уже трепещут. А сам «виновник» норовит вытянуть верёвку из штанов и на ней же повеситься. Извиняться потом, оплачивать из казны прогоны до места службы, повышать в чине — всё равно в полку уже дурная слава, а на сердце щербина от топора: побывал в крепости.
— Зачем же «при отсутствии точных сведений»? — пожал плечами Бенкендорф. — Вы сами скоро прибудете на юг. Графу Воронцову поручено тыловое снабжение нашей армии. Всё, о чём тут написано, вы увидите собственными глазами.
Государь ухмыльнулся. Да, так будет лучше. Никс не любил откладывать решения, они его мучили. Но с годами всё чаще обнаруживалось: скорость — сестра неведения. И так уже напорол. В самом начале царствования. Хотя из последних сил хотел, дознавшись до истины, проявить милосердие. У самого жена в припадке, трясёт головой, двух слов связать не может. А он, видите ли, с каждым из злодеев решил побеседовать лично. Строго разделил своё домашнее и своё царское. Но заноза и теперь ныла.
Не на этой ли занозе повесил пятерых?
Нет, не на ней. Мог твёрдо перед Богом сказать: не делал зла намеренно.
— Давайте бумаги, я подпишу, — Никс протянул руку за привезёнными Бенкендорфом документами. — Я вам очень благодарен, что предварили мои действия по сему несообразному докладу.
Бенкендорф вышел из царского кабинета не то, чтобы недовольным собой. Но в некотором замешательстве. Через кого в августейшие руки мог попасть донос на Воронцова? Всего на день отлучился от двора — жена по случаю насморка уговорила остаться дома: сиди, лечись — и на тебе, подложили мину, нагадили прямо на государев стол. Ведь в первую голову били не «брата Михайлу», а его, нерадивого шефа жандармов, который покрывает старого дружка.
Однако, когда Александр Христофорович вступил в приёмную, где топтались в ожидании доклада министры, он не позволил себе и тени неудовольствия на лице. Тесная, как всё во внутренних покоях Николая Павловича, зала не изобиловала мебелью. Стулья по бокам ампирных столов с наборными крышками. Медные плевательницы в виде античных треножников для воскурения фимиама.
Но место юных жриц у «алтарей» занимали такие хари… Этих господ Александр Христофорович знал, так сказать, на всю глубину задницы. Им высший надзор — кость в горле. Ибо именно против них учреждён. Мздоимство, подкуп, беззаконные обиды малых сих… Политические злодеи, тайные общества, писаки, салонное мнение — тоже, конечно. Но во вторую, в третью очередь. А в первую — министры.
Что не являлось тайной за семью печатями. Бенкендорф помнил, как они вызверились на него ещё в дни коронации, когда объявлено было об учреждении III отделения и Корпуса жандармов.
Пожар! Грабёж! Их подозревают! Лишают министерской невинности! Чистоты рук!
А вы, господа, руки-то из казны повытяните. Из карманов просителей тож. Сколько было истерик, нежелания здороваться, отказов от дома! Теперь генерал переживал подобное без трепета. Ибо в Главный дом входил, не церемонясь, и за государевым столом занимал
Отстали: себе дороже. Но от товарищей по должности Александр Христофорович не ожидал ничего, кроме каверзы. И был к ней внутренне готов. С некоторых пор он стал замечать в зеркало, какими разными становятся две половины его лица. Левая сохраняла беспечность и удаль прежней жизни, радовала чистотой лба и открытостью взгляда. Улыбка и та как-то приметно съезжала налево. Правая застывала гипсовой маской всякий раз, как Бенкендорфу говорили что-то неприятное. На ней явственно отпечатывались настороженность, педантизм и неукоснительное исполнение инструкций.
Даже жена, когда разговаривала с ним, старалась подсесть слева. Она заявляла, что после 13 июля 1826 года, когда во время повторного повешения злодеев муж не выдержал и наклонился к холке лошади, с ним случился удар, но он сам того не заметил, охваченный вихрем чувств страшного дня. Когда пришёл домой, у него было всё такое лицо. Потом отпустило. Теперь, пожалуйста, живите с незнакомцем!
Александр Христофорович не любил
Все смотрели на него с хорошо разыгранной приязнью. Ни на чьей физиономии Бенкендорф не отметил нетерпения, любопытства, злорадности, ну хоть деланого участия — оно бы выдало доносителя с головой. Но нет. Молчат и тянут шеи.
— Доброе утро, ваше высокопревосходительство! — К генералу на коротеньких ножках подскочил и согнулся крендельком Нессельроде. Румяный карлик с носом, перевешивавшим тщедушное тельце, когда-то вместе с полковником Бенкендорфом ездил в Париж, в русское посольство, и считал себя коротким знакомым. Правда, потом Нессельроде сильно обошёл Александра Христофоровича по служебной лестнице, был постоянно под рукой у покойного государя, употреблялся для секретных дел по дипломатической части и забыл здороваться. Теперь, понимая вес и место Бенкендорфа возле нового Хозяина, норовил перейти на «ты», но пока безуспешно.
— И вам доброго утра, граф, — Александр Христофорович отвесил поклон. — Как здоровье супруги?
Жена Нессельроде — женщина-гренадер — никогда ничем не болела. Но так принято: истерия прекрасной половины, погода, новости из иностранных газет, вчерашний спектакль Эрмитажного театра, актрисы… Нет, здесь стоит остановиться. Есть о чём говорить, но не с Карликом[3].
— Всё слава богу. Супруга здорова.
— Кланяйтесь ей от меня, кланяйтесь.
Александр Христофорович хотел идти, но Карлик поймал его неуместным, на взгляд шефа жандармов, вопросом:
— Каково настроение государя? Чего нам ожидать?
— Бодрое, как и всегда, — отрезал генерал и двинулся к двери, размышляя над странностью самой темы. Разве его величество давал повод тревожиться?
— Государь в последнее время несколько напряжён, — граф продолжал семенить рядом, хотя его собеседник прибавил шагу. Там, где у Александра Христофоровича получался аршин ногами, у Карла Васильевича выходило четыре перетоптывания. — Его что-то гложет. Вы не заметили?
Бенкендорф резко остановился.
— Нет-с. И вам не советую. — Наотмашь открыл дверь и не притворил, а почти хлопнул, едва не прищемив любопытный нос.
— Ну мне-то вы могли бы сказать. По старой дружбе, — нёсся из-за белой с позолотой створки плаксивый голос.
Так начался день, не предвещая наперёд ничего доброго.
Стоило Бенкендорфу сделать несколько шагов по лестнице, как старая камер-фрау вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны окликнула его без особых церемоний. Для неё даже выросший и оплешивевший воспитанник госпожи оставался мальчиком, пусть и в больших чинах.
Александр Христофорович вздрогнул и тотчас повернул на зов. Есть такие знаки внимания от дам, даже пожилых, которыми пренебрегать не стоит.
Вдовствующая императрица всегда была ему другом. Не просто покровительницей покойной матери, а именно другом. Умным, предусмотрительным, сердечным, когда надо. И абсолютно безжалостным, когда требовали обстоятельства. Именно она следила за карьерой и продвигала воспитанника по службе, что получалось весьма туго при покойном государе Александре Павловиче. Старалась отвратить глаза августейшего сына от неудач и указать на заслуги. Платила его долги. (Стыд-то какой! Сейчас он это понимал, а тогда, по молодости, завей горе верёвочкой!) Запретила жениться на актрисе. А когда он всё-таки нашёл достойную женщину, встала на его сторону против целого света.
Теперь, когда самые смелые мечты Александра Христофоровича сбылись, а Мария Фёдоровна утвердила на престоле того, кто был мил и надёжен, вдовствующая императрица жила тихо и покойно, время от времени давая Бенкендорфу поручения, которые именовала «маленькими».
Однако сегодня дело шло отнюдь не о копеечной услуге.
— Помогите мне, Сашхен, — пожилая дама пребывала в редком волнении. — Никто не хочет понять. Все только улыбаются и разводят руками. Но надо что-то делать!
Как он был с ней согласен! Разом бросил думать о злодеях-министрах, о доносе на Воронцова, о подкопе лично под него. Причина гневливой издёрганности государя открылась ему во всей наготе. Она грозила такими неприятностями, такими Божьими карами, такими далекоидущими последствиями, что только по глупости и неосведомлённости могла быть названа «личной».
— Мои дети, — всхлипывала вдовствующая императрица. — Мои бедные дети...
Она приняла воспитанника в китайской гостиной с шёлковыми куропатками на обивке мебели и с золотистыми стенами, гасившими серость ранней весны за окном. Усадила за чай, сама подкладывала сахар и размешивала серебряной ложкой, поставила перед ним блюдо дикой финской малины, благоухавшей на всю комнату, и круглые шанежки с айвой. Раньше Александр Христофорович непременно накинулся бы на сладкое, но супруга заметила, что он против прежнего выпускает уже вторую дырочку на ремне, и приняла меры.
— Это продолжается более месяца, — с заминкой призналась Мария Фёдоровна.
Бенкендорф пришёл в ужас.
— Я чувствовала себя такой счастливой, — вздохнула она. — После всех потрясений. После этого ужаса два года назад. Ни откуда не ожидала угрозы. Среди
О, он понимал. Вкратце история выглядела так. Супруга императора — прекрасная, нежная, робкая — болела. Давно. С самого 14 декабря. Удар оказался слишком страшным. Тростник надломился. Фарфоровая балерина упала с полки и разбилась на тысячи осколков. Время от времени Шарлотта поправлялась, недолго радовалась жизни, скакала на балах и… снова валилась с ног. Словно у шкатулки с крутящейся фигуркой сломали пружинку завода.
Врачи пришли к выводу, что императрицу истощают роды.
— Конечно, истощают! Какой вздор! — возмущалась Мария Фёдоровна. — Они заявили, что следующий младенец будет последним. Что она слишком слаба и не выдержит…
Александр Христофорович не обнаруживал полного понимания проблемы.
— Но у их величеств уже пятеро детей. Можно остановиться.
Пожилая дама с возмущением выдула воздух.
— И вам невдомёк! Я должна вслух проговаривать все непристойности! В жизни каждой августейшей пары наступает такой момент, когда врачи запрещают супругам любые сношения. Я пережила нечто подобное. И она переживёт. Но на сей раз всё слишком рано. Ей тридцать. Государю тридцать два. Они любят друг друга. И были счастливы. — Мария Фёдоровна так крепко сжала носовой платок, точно намеревалась разорвать его ногтями. — Самая большая глупость в том, что они решили слушаться. Его величество всё рассказал духовнику и получил совет: жить как брат с сестрой, раз детей быть не может. — Шёлковый башмачок вдовствующей императрицы яростно топнул по полу. — Теперь они ходят сами не свои, пожирают друг друга глазами и молчат. Это невыносимо!
Бенкендорф должен был констатировать, что его покровительница, и постарев, сохранила прежний темперамент.
— Помогите нам, Сашхен, — с упором на первом слове проговорила она. — Вы росли иначе: война, походы. Что же до государя…
Можно было не объяснять. Генерал чуть со стула не упал от возмущения. Вот, сударыня, результат ваших строгостей! Ваших запретов и «порядочного» воспитания! Он помнил, как император как-то в дороге смешком рассказал ему историю: лет 14-ти, когда у юношества просыпается интерес к неведомому, мать велела отвезти младших великих князей в военный госпиталь и показать им самые ужасные случаи заболеваний от любовного неистовства. Михаила замутило, рвало. А Никс ничего, выдержал, только шатало. Но испугался насмерть.
— Мне было так гадко, так страшно, что я уже с тех пор и не помышлял вовсе… до супруги, естественно.
До 21 года. Хорошо совсем не отшибло. Методы у вас, сударыня, как у дровосека!
Теперь он, буян и развратник Шурка, которого в этой самой комнате, за этим самым столом буквально распинали за невиннейшие амуры с актрисами, должен всех спасать!
Бенкендорф вышел от вдовствующей императрицы в настроении, которое по-русски называется: всех раз…бу. Ты ещё попробуй посоветуй что-нибудь государю, который мечется, как лев по клетке, и бьёт себя хвостом по рёбрам. К которому министры заходят на доклад с опаской.
Поэтому Александр Христофорович решил начать с огневой подготовки по периметру. Отправился в домовую церковь Зимнего дворца на поиски протоиерея Василия Бажанова. «Брат с сестрой! — бубнил он под нос. — Месяц!»
Приходилось только удивляться воле императора. При доброй жене-красавице, которая стелится ковром под ноги, при хорошем доме, при детях-ангелах…
Белизна, позолота, пышный барочный иконостас. Роспись по потолку в зелёно-сине-красных тонах с преобладанием изумрудного, как из глубины вод. И так же, как под водой, тихо, покойно, точно всю суету отсекло на пороге. Отца Василия генерал нашёл за смиренным занятием — выковыриванием воска от прогоревших свечей. Дело для служки, никак не для протоиерея. Но вот ведь. При виде начальника III отделения лицо священника окаменело. Точно говорило: вам не сюда, дверью ошиблись? Бенкендорф понимал: не то плохо, что он немец-лютеранин, а то, что немец-лютеранин — глава тайной полиции, дескать, не своих не жалко.
— Чем обязан? — как бы через силу проговорил духовник.
— Я только что был у вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, — начал Бенкендорф.
— А-а, — протянул отец Василий, как бы одним тоном обозначая своё понимание. — Значит, вы осведомлены о
Смиренно! Бенкендорф чуть не взвился.
— Боюсь, честный отче, есть разные пласты жизни, — вслух сказал он. — В одних смирение августейшей семьи — подвиг. В других оно может отлиться подданным горькими слезами.
Духовник насторожился.
— Что заставляет вас так думать? — Его удивление было неподдельным, он даже голову склонил набок, намереваясь внимательно слушать.
— Сегодня утром его величество получил донос на честного, порядочного человека, — генерал не стал скрывать правды. — И склонен был доносу поверить. В такой он ажитации. Мне насилу удалось отклонить гнев от ни в чём не повинной головы.
Александр Христофорович замер, ожидая реакции. На лице отца Василия было написано: «А я думал, вы один за доносы отвечаете». Но известие его очень не порадовало.
— Беда-а, — протянул священник. — Не справляется.
«Мудрено справиться! Здоровому молодому мужчине!» — про себя огрызнулся генерал.
— И чего же, собственно, вы хотите от меня?
Александр Христофорович задохнулся. Ну как? Ясно же!
— Готов допустить, что по каким-то там канонам воздержание положено, — свистящим голосом проговорил он. — Но не в тереме живём…
— Вам трудно понять, — отозвался отец Василий. — Вы человек иной веры, иного воспитания. Есть подвижники…
Подвижников он не видел! Задурил государю голову и рад, что тот сам подставляет спину под библейские цитаты, как под кнут!
— Его величество — глава православного царства, — терпеливо пояснил отец Василий. — Один на всех. Как он будет требовать от подданных покорности и смирения, если сам греховен? Раз отец семьи впадает в нечестье, дети идут за ним.
Бенкендорф хлопал глазами, не улавливая связи.
— Брак Господь попустил чадородия ради, — наставительно сказал священник. — Именно попустил. Хотя лучше бы для человека и вовсе не знать телесной прелести. Хранить печати чистоты.
— Для этого люди в монастырь уходят, — не выдержал генерал. — Там чего хочешь сохранить можно. Знаете, что выйдет из ваших высоких принципов? Самые низкие последствия. На каждом балу, на каждом выходе за его величеством следуют табуны дам. Разве вы даже в храме не видели?
Отец Василий только вздохнул.
— Государь — сильный человек. Хочет добра царству, не растлит его своим примером.
— Да это против любой человеческой силы! — вспылил шеф жандармов. — Месяц прошёл, и уже министрам жарко. Между тем наше дело — тычки принимать. Верные государевы слуги. А если переговоры? Иностранные послы? Попрёт на рожон, до разрыва отношений. Выйдет война.
Напугал!
Отец Василий огладил бороду, долго молчал, примериваясь к суетным заботам генерала, а потом молвил, как гирю на ногу уронил:
— Значит, царству за царя страдать назначено. А не назначено, Бог беду отведёт. Вы не кипятитесь.
Бенкендорф поперхнулся.
— Я думал найти в вас понимание, сочувствие. А вы сами толкаете государя из хорошей семьи, от доброй жены… Так неизвестно ещё, какая дама попадётся…
Отец Василий сощурился, внимательно наблюдая за собеседником.
— А ведь вы не государя жалеете, — вдруг сказал он. — Не её величество и даже не вдовствующую императрицу. У вас свой интерес.
Догадался! Конечно, свой. Как иначе? Бенкендорф готов был расхохотаться священнику в лицо, но сдержался. Потому что и государя, и государыню, и Марию Фёдоровну он
— Что бы вы обо мне ни думали, нет нужды, — сказал Александр Христофорович. — Ещё не такое думают и говорят прямо в лицо, не стесняясь. Знаете, почему меня назначили главой высшей полиции? Все полагают, будто я мирволил «нашим друзьям по 14 декабря», а государь этого хотел.
«Не так?»
— Моего отца выслали из России по доносу. Мы долго семьёй скитались, бедствовали. Я видел, чем для человека может обернуться чужое неосторожное слово. И что бывает, когда государь такому слову верит.
Священник помолчал. Потом кивнул, как бы внутренне примиряясь с незваным и неприятным гостем.
— Я вот что думаю, — проговорил он, взвешивая слова, — не всякому врачебному приговору нужно верить. Д
Получив такое не весьма утешительное напутствие, Александр Христофорович решил наведаться в казармы Кирасирского полка, где чаял встретить генерал-майора Алексея Фёдоровича Орлова и предварить его о грядущих переменах. А последние пугали. Впрочем, не были неизбежны, если взяться за дело с умом. Что, не в последнюю очередь, предполагало обретение союзников.
Бенкендорф с самого начала сказал себе, что не поедет к военному министру Чернышёву — старая неприязнь. Не то чтобы с войны, но с совместного сидения в Следственном Комитете. Самодовольный, властный, не способный ужиться ни с кем, кроме собственного отражения в зеркале!
На него первого стоило подумать по поводу доноса. Однако… Александр Христофорович не подумал. Есть и у Чернышёва черта, за которую тот не зайдёт, и, покуда знает, что III отделение поласкает его ведомство в отчётах куда как мягче других министерств, на откровенную подлость не решится. Нет, тут другой почерк: вкрадчивый, мягкий, без клякс.
Чернышёв что? Горлопан. Государю, с которым тоже дружен, так прямо и сказал в 26-м году: дескать, Бенкендорф — раззява, злодеям — первый потатчик, всех распустит, его каждый писарь за нос поведёт. Никс сдержанно скривился, взял генерала за руку и рек в назидание потомству: «Я знаю, вы Александра Христофоровича не любите. Но работать будете вместе». С тех пор работали.
Нет, Чернышёв хоть и мог нагадить, но не его манера: тот ломит, ветки трещат. Однако и ехать к нему, искать союза против неведомого врага шеф жандармов не стал. Когда нащупает гадюку, тогда и позовёт — вместе давить сподручнее. А пока рано.
Граф Орлов — другое дело. Простодушен, но сметлив. В меру честен, без меры предан. Не болтун. От него мог изойти дельный совет. Всё-таки у Орлова свои сведения, у Бенкендорфа свои, если их соединить…
Алексея Фёдоровича он нашёл в Манеже. Генерал старательно гнул под себя норовистую лошадь. Кого другого кобыла давно размазала бы по опилкам с навозом. Но Орлов уродился богатырём, и коняга под ним едва не трещала. Ей, сердечной, и шелохнуться-то было трудно. Вон задние ноги совсем согнула, не смеет в сторону прянуть.
Бенкендорф распорядился подать себе любую лошадь. Скотина хорохорилась ровно столько, сколько её подводили, но, почувствовав на загривке привычную руку, разом успокоилась. Странное действие он производил на женщин и лошадей! И те, и другие нервные, норовистые, деликатные. Накройте храпящей кобыле ноздри — вот так трепещет любовница в миг предпоследнего блаженства. Дотроньтесь в тревожный час лошади до ушей — вот так не ослабляет внимания хорошая жена, ловит разом и тебя, и дом, и детей, и город, и опять тебя.
Нет, лошади его любят. И верят без остатка. Куда поведёт, туда, значит, и надо. А потому караковый мерин не стал дурить, вставать в свечку, чуя чужого седока, а без дальних околичностей отвёз прямо к Орлову.
— Вот так-так? — удивился тот. — Ты разве не на докладе?
Известное дело, он был на докладе и ничего хорошего не вынес.
— Алексей Фёдорович, поговорить надо, — гость взял кобылу графа за повод. — Диспозиция такая…
Далее в течение десяти минут он бегло излагал случившееся, пересыпая речь известными ему медицинскими терминами, — так выходило пристойнее.
Граф хмурился, кивал, точно щёлкал в голове костяшками счетов, но никак не мог свести дебет с кредитом.
— А-а я не понял, — любопытство всё-таки пересилило в нём почтительность, — почему не жить без детей? В своё удовольствие?
Бенкендорф смерил собеседника снисходительным взглядом.
— Ты государя с нами не ровняй. Мы где уроки получали? У маркитанток в обозе. А в августейшей семье просто не знают, что такое «своё удовольствие». Не положено.
Орлов долго молчал, переваривая услышанное. Потом выдавил из себя:
— Прискорбный факт. Но наше-то какое собачье дело?
Тугодум.
Александр Христофорович не счёл за труд объяснить как можно доходчивее:
— А ты прикинь, что будет, если, вместо нашей доброй, милой, никуда не лезущей Шарлотты, появится какая-нибудь Помпадура, и мы с тобой станем отдавать ей честь и от неё получать приказания?
Бенкендорф дал вопросу как следует утолкаться в голове у Орлова, а потом проследил, как по лицу собеседника расплылось крайнее неудовольствие.
— Сдаётся мне, друг любезный, что кто-то начал большую игру. А нас с тобой не зовёт. Донос на Воронцова — камень в мой огород. Погоди, и к тебе будут придирки.
— Да были придирки, — насупился граф, теребя уздечку. — Лошади в гвардии плохо перезимовали. Убыль немалая. А тут поход. Государь взвился, как василиск…
— Откуда он узнал?
— Я думал: твоя работа, — обиженно буркнул Орлов.
— Не моя.
— Тогда чья же?
— Того, кто подсунул вчера донос и, я чай, уже готовит длинноногую девочку на подтанцовки, — фыркнул Александр Христофорович. — Думать надо. Искать. А пока всеми силами отсекать от государя амурные угрозы. Хоть сам ложись.
Последняя перспектива посмешила собеседника.
— Я не прочь. Но удобнее всего действовать через министра двора князя Волконского. Ты и его подозреваешь?
По-хорошему надо бы. Но нет. Александр Христофорович был уверен: узнай грозный Петрохан о поползновениях против августейшей семьи, и сейчас же подавил бы чугунной дланью.
— Решено. Ты поговори с Волконским. Его дело следить: кто, какую и зачем государю подводит. И мешать. А мы её при первой возможности срежем.
Орлов принял поручение, словно речь шла о защите полкового знамени. И то сказать, на кону стояло большее.
Про себя Александр Христофорович понимал одно: чтобы спасти императорскую семью, понадобится развратить государя, и сделать это раньше, чем успеют другие.
Задумчиво постукивая перчатками по ладони, Бенкендорф вышел из Манежа. Зябко вздёрнул плечами, заставляя медвежий воротник на шинели встать дыбом — апрель не тётка, — и стал высматривать свою карету. Та подкатила раньше, чем он успел продрогнуть, и, сделав красивый круг, остановилась у ступеней.
С запяток соскочили два лакея, норовя подхватить барина под локти и уложить в сафьяновые недра экипажа, как пасхальное яичко в праздничную корзинку из итальянской соломки. Но генерал только отмахнулся и сам полез внутрь.
— В присутствие, — буркнул он. Что означало: на Малую Морскую в новое здание III отделения, где даже в кабинете пахло керосином от дешёвой краски и совершенно нельзя было работать.
«Ничего, — решил Александр Христофорович. — Скоро лето. Все окна откроем. Выветрится».
Карета застучала деревянными в коже ободами по булыжникам, и Бенкендорф подумал, что прежде, в молодых годах, не беспокоился о зубах. А последние при тряске ударялись друг о друга и натурально могли пострадать. Вот отчего его вечный соперник, старый бонвиван Чернышёв, закусывал платок. Запоздалое прозрение посмешило Александра Христофоровича.
Между прочим, военный министр, как и положено денди, первым перенял манеру ездить без гербов. После войны она вдруг явилась в Европе, где разбогатевшие на поставках лавочники мерились со знатью выездами, но не могли померяться древностью родов.
Нужды нет. Карету порядочного человека тотчас узнаешь по качеству кожи, которой она обита, по заклёпкам, по рессорам, по упряжи. Как по чистым воротничкам и манжетам узнают лицо своего круга. Его экипаж и без фамильных цветов отличали на улицах. Впрочем, Александр Христофорович понимал, что обязан этим должности.
Лошади встали. Встречать прибывшее начальство на ступени под чугунный балкон выскочили дежурный адъютант и чиновник по особым поручениям. В недрах дома дружно загудело. Приближение шефа всегда вызывает у служащих искренний и суетливый интерес к делам.
Александр Христофорович прошёл в кабинет. Вообще время обедать, но сегодня какой-то суматошный день. А в такой день возможность часок-другой поработать спокойно — большая роскошь.
— Чаю, — распорядился генерал. — И бублик. С глазурью. — Спохватился и крикнул в спину адъютанту: — Без глазури!
На столе, запиравшемся полукруглой, как бок бочонка, наборной крышкой, ворохом лежали бумаги. Всё, как вчера оставил. Даже пыль не скопилась. Но сегодня приходилось думать, отвечать на корреспонденцию и принимать решения, сообразно утренним событиям: под него подводят мину и делают это пока крайне умело.
«А посему остерегитесь, шибко остерегитесь рубить сплеча», — сказал себе Александр Христофорович и принялся за разбор почты.
Среди прочего были письма коллежского секретаря Пушкина. Это надо же себя так поставить, чтобы он, генерал-адъютант и кавалер, глава высшей полиции, отвечал коллежскому секретарю, бывшему коллежскому секретарю. Стыдобища!
Но император приказал. Да живи они хоть в Пруссии — тоже, кстати, военная, субординационная, беспрекословная монархия, — и он бы покочевряжился, показал, что подобные отношения неуместны. Оскорбительны для него, заслуженного, ранами и орденами отмеченного человека, к тому же в летах. Сорок семь — не двадцать. Министерское кресло должно бы, кажется, оградить его от подобного бесчестья.
Но слово государя — закон, и он будет-таки отвечать на письма, возиться, вникать в склоки издателей по поводу «похищенной авторской собственности», кому-то не пойми зачем отданных стишков и невесть где тиснутых безгонорарно. И это накануне похода, когда дел невпроворот. Одна главная квартира, которой он, Бенкендорф, начальник… Одна охрана государя, за которую опять же с него спросят…
А тут: «Милостивый государь Александр Христофорович… Моя пьеса… передал Соболевскому… напечатанная Погодиным…»
Какое ему до всего до этого дело? Генерал отбросил листок в дальний угол стола.
Каждая глава «Онегина» проходила через его руки в царские и обратно с высочайшим одобрением. Изволь читать. Скучно! Автор болтлив мочи нет. По любому поводу страницы на полторы уходит в сторону. Хорошо, что рецепта крыжовенного варенья в стихах не додумался приложить. Однако барышню жаль, истинно жаль. Добрая, доверчивая, таких в провинции пруд пруди. А этот хлыщ… и вот что важно: нигде не служит, никому ничем не обязан и как следствие в тягость самому себе.
«Ярем он барщины старинной оброком лёгким заменил…» Это смотря в какой губернии. Если при большом тракте, где мужики могут сами хлебом торговать, то, конечно, «раб судьбу благословил». А если в недрах срединных губерний, куда и почтовые голуби через раз долетают, то за такое благодеяние могут и красного петуха пустить.
Был в прошлом царствовании один такой Николай Тургенев, осуждён по совокупности показаний, сам в Англии, чуть Михайло Воронцова в дело не запутал. Образованный малый. Любил порассуждать, «как государство богатеет», для покойного императора писал трактат по экономике, советы давал правительству. Словом, Адам Смит из Погорелой волости. Заблудился меж трёх осин. Поехал в имение под Симбирском, посадил мужиков на оброк. Через год те оголодали и денег не несут. В чём, братцы, дело? «Вертай, барин, взад. Мы рожь продать не можем. Батюшка твой был у нас и покупщик, и вербовщик. В город возил, с купцами спорил, никогда нас не выдавал». Так что Онегин не благодетель своим людям, а лентяй. Лишь бы отмахнуться.
Но девку жаль.
— Он её развратит, — строго сказал государь по прочтении злополучного письма Татьяны. — Передайте автору: мне не угодно, чтобы на глазах у публики добродетель подвергалась таким искушениям. Пусть выдаст замуж за кого-нибудь из наших, из военных. И непременно представит ко двору. — Возможно, императору казалось, что под его личным приглядом с мадемуазель Лариной ничего дурного не случится. — И ещё, в «Северной пчеле» гадкий отзыв на Пушкина: ни силы, ни характеров… Отправьте разъяснение. Я же одобрил.
Бенкендорф мог понять его величество: русская словесность бедна. Вот государь и возделывает сад, из которого плодов не дождаться. Говорит, что в один прекрасный день русский язык процветёт, аки крин. Очень может быть. Но пока не видно.
Шестая глава была подана императору вместе с одой, почему-то адресованной друзьям: «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю…» Что у вас, сударь, за друзья, если доброе слово о высочайшей особе набивает им оскомину? Уж не «друзья ли 14 декабря», как именует их сам Никс? Или те, кто держался с ними одних правил, но на площадь не вышел и затаился в тени?
Но государь был тронут. Прочёл. Спрятал в карман — жене показать. Пушкину велел передать искреннее благоволение и… строго-настрого запретил печатать. Смутился. «Он честно, бодро правит нами». Так-то, господин сочинитель: лесть ли, любовь ли, но незачем трепать высочайшее имя по страницам журналов.
Так чего на сей раз хочет Пушкин? Горит желанием ехать на театр военных действий. Почему сразу не в Париж? Ах, и в Париж тоже хочет, если в армию не берут. Балованное дитя! Государево балованное дитя!
«Если следующие шесть месяцев суждено мне провести в бездействии, то желал бы я бездействовать в Париже». Ну можно ли?
В дверь постучали. Адъютант умел делать это каким-то особым образом, выбивая костяшками первые три ноты марша преображенцев.
— Письмо из Варшавы от его императорского высочества великого князя Константина Павловича. С нарочным принесли.
Этот ещё зачем? От старшего брата государя глава III отделения вечно ждал подвоха. Если ты, сидя в Следственном комитете, своими руками зарывал улики на членов августейшей семьи, то не будешь чаять с этой стороны добра.
Бенкендорф взял нож для разрезания бумаги и без всякого пиетета распечатал послание варшавского адресата. Опять Пушкин! Свет клином сошёлся на сочинителях! В канун похода обсудить больше нечего!
«Генерал! Брат писал мне о желании господ Пушкина и Вяземского отправиться в действующую армию. Неужели вы и правда думаете, что сии персоны руководствуются святым желанием служить государю? Они известны как люди беспутные…»
Кто бы говорил!
«…нравственно испорченные. Они не имеют другой цели, как найти новое поприще для рассеивания своих низких идей, кои доставят им толпы поклонников среди молодых офицеров. Одним словом, они едут шалить, кутить и развращать».
Без вас не догадались! А скажите-ка лучше, ваше высочество, почему польская армия, вооружённая из нашей казны, остаётся дома, когда русское войско идёт в поход? Молчите? Ну, так я сам скажу: им не доверяют, и правильно делают. Не ровен час, повёрнут оружие и ударят вместе с турками нам в спину.
Вконец расстроившись, Бенкендорф ещё с полчаса шелестел бумагами, но не постигал их сути. Потом прищурился на часы, понял, что безнадёжно пропустил обед, и повлёкся домой в надежде: уж голодным-то его не оставят.
Вообще-то по Малой Морской до особняка Бенкендорфов — красы и гордости его нового назначения — было рукой подать, но министры пешком не ходят.
Добрейшая из смертных и самоуправнейшая из жён, Лизавета Андревна, встретила мужа не с половником и не с полотенцем, как бывало раньше. Теперь она сидела в гостиной за вышивальным столиком и мотала нитку из деревянной корзинки под крышкой. Хозяйка поднялась и приветствовала супруга полной довольства улыбкой, а не кислым выражением лица: «Опять тебя где-то носило!» Теперь его носило исключительно по делам должности, а должность была настолько высокой, что даже жена не имела права сердиться.
— Есть будешь?
— А осталось?
«Не говори глупостей». У них «оставалось» на пол-Петербурга, и, к чести хозяев, они не скупились для бедных семей. Лизавета Андревна сама завела такой порядок: отдавала не обноски и объедки, а сразу много и в разные руки. Муж не имел к этому касательства, у него своих дел…
Позвав буфетчика, хозяйка приказала подавать в столовую холодные закуски, пока повар торопится с горячим.
Они сидели за длинным столом вдвоём, на разных концах, как принято в очень богатых семьях. Слуги наливали и раскладывали еду. Сначала окорок — терзание желудка — с хреном и рюмку водки. Потом борщ со сметаной и чесночными пампушками. Муж хлебал, только что ложкой не скрёб, кишки сводило от остроты и вкуса. Потом, утолив первый голод, чуть откинулся и посмотрел на жену.
Лизавета Андревна тотчас встала со своего неуютного места и подсела поближе. Она бы хотела кормить его сама: нарезать, подкладывать, уверять, что ещё много. Спрашивать, горчицы или клюквенного варенья он предпочтёт к поросячьему боку. Вовремя поливать гречку стёкшим с мяса соусом, чтобы не вставала колом в горле. И, наконец, увидеть, как он, довольный, отодвигается от стола, чтобы не встать, упаси Бог, а просто скрестить ноги и сказать: «Ну?» Мол, что у вас нового?
Когда-то она была редкой красавицей. В родах и хлопотах многое растеряла. Но с тех пор, как их жизнь потекла, будто молочная река в кисельных берегах, Лизавета Андревна точно застыла на тёплом мелководье, и оно, плескаясь, смывало с её чела морщинку за морщинкой. Погасли тёмные круги у глаз, кожа наполнилась новым матовым сиянием. Прошлым летом их рисовала английская художница Элизабет Ригби, обронившая, что мадам Бенкендорф «в самом расцвете своей пленительности». Наверное, права?
Александр Христофорович взял в руку пухленькую ладонь жены.
— Неприятности?
«Ты даже не представляешь какие».
— Расскажешь?
«Потом».
Он спохватился.
— Я привёз тебе. Копию. Шестая глава. Этого, ирода…
С некоторых пор ему казалось, что Пушкин поселился у него в гостиной. Но дело обстояло хуже: Сверчок[4] обосновался у него в голове.
Лизавета Андревна читала «Онегина» одновременно с государем, а иногда раньше и выносила вердикты куда безжалостнее. В доме образовалась целая дамская ложа «Татьяна к добродетели». Жена, три старшие дочки — младшим рано. Езжала третья супруга министра Чернышёва, очень суетная, но властная бабёнка. Канкрина. Иной раз даже гренадерша Нессельроде, но редко, у неё свой салон. Никогда не показывалась только супруга Орлова, ханжа и плакса. Зато бывала старая княгиня Голицына, гусар-бабка, с настоящими седыми усами. Её вкатывали на крыльцо по пандусу, а дальше лакеи несли кресло на руках. Но разумом княгиня была бойка и совершенно ясна.
— Эк девку занесло, — тужила она о героине. — Ну да ничего, выправится. Лишь бы он, злодей, не вздумал на ней жениться. К чему такой муж? Имением не управляет. Не служит…
— Автор сам висит между небом и землёй, захотел изобразить таких же, — старалась примирить всё мнения хозяйка. — Да, хвала Создателю, их немного. Вот князь Вяземский из наших, а туда же.
Ой, матушка, как ты не права! Генерал обычно слушал вполуха и не встревал. Себе дороже. Но замечание про Вяземского его насмешило. Не наш, совсем не наш. И умеет это показать даже государю. Пушкин тож. Грибоедов тож. Древние роды, гордые. И где они теперь? На вторых, на десятых ролях. Кому принуждены кланяться? Всякой сволочи, которую надуло из-за границы в петровское окно с косой рамой.
Ты сама, мать, из каких? Казачка? Коромыслом перешибёшь? Да твоих предков у них на дворе секли. Ибо предки твои беглые, на вольные земли, подальше от барина. А муж твой кто? Остзейская рожа…
— Но нельзя и отрицать, что сочинитель умеет понять женские чувствования. — На этой фразе супруги генерал вернулся к реальности. — Достаёт до самого сердца. И умеет показать как на ладони.
Завтра с утра, перед поездкой в должность, он ей покажет, кто и чём достаёт до сердца. А вынимать ретивое на общее обозрение лучше бы не надо. Заплюют. Затопчут.
После обеда он работал дома. В
На нём можно было выстраивать полки оловянных солдатиков и вести игрушечные сражения, благо сукно зелёное. Даже жаль загромождать его бумагами. Ну да будем считать их горами-монбланами со снежными вершинами…
А прибор, а свечи, а лампа в колпаке из венского стекла! Нет, всё это исключительно способствует труду государственного мужа. Не в избе, не на колене, не на сапоге… Стар он уже на голенище-то писать!
И как бы подтверждая, что поселился здесь всерьёз и надолго, Александр Христофорович приказал втиснуть к стене против окон любимый старинный шкаф — фамильную ценность. Саксония, XVII век, морёный дуб, резьба, щекастые путти, шаловливо выглядывающие из гроздьев винограда. Кое-где побитый. Но ведь двести лет! Если честно, то великая фамильная ценность была им же и обезображена, таскаясь за семьёй то в Гадяч, то в Воронеж, то в Петербург.
Шкаф разбирали, ибо нет лошади, чтобы потянула подобную тяжесть целиком, и нет таких грузчиков, даже владимирцев, чтобы смогли втащить его по лестнице, да и дверные проёмы нынче узковаты…
— Выкинь ты эту рухлядь! — сколько раз просила жена. — Прикажи мужикам порубить на дрова и стопить в печке.
Вот чем отличаются люди без корней! Дальше бабки никого не помнит!
— Рехнулась, мать? Это ж вещь! Наследство. Я его ещё кому-нибудь из дочерей в приданое всучу.
Лизавета Андревна вздыхала, но соглашалась отступить. В старые годы, когда житьё-бытьё было не столь пышно, муж ещё добавлял:
— Ничего, мать, у нас ещё где-то замок есть.
И она примирялась.
Теперь Шурка был близок к покупке уже лет десять как облюбованного Фалля, где и лес, и водопад, и море за соснами, и черничники — сколько хватает глаз. Вот замок ещё предстоит построить. Но она знает, как и на что. Чудный будет дом. С башенками, гербами, флагами, с подъёмными мостиками над импровизированными рвами. С цветниками по куртинам. С розовыми полосатыми маркизами над окнами. Не дом — игрушка!
Итак, после обеда Александр Христофорович работал в кабинете. И на тебе, притащились. Не могли утром доложить, когда он заезжал в присутствие!
Управляющий делами генерал Александр Николаевич Мордвинов. Нечто важное. И с ним не пойми кто, кажется, Эразм… и фамилия такая не ротердамская… Снопов… Сенцов… Соломин? По манерам из бывших флотских офицеров. Оба топтались внизу, пока хозяйка не изволила переполошиться и затребовать гостей в парадные комнаты.
— Извольте просить, — крикнул Александр Христофорович из кабинета таким недовольным голосом, чтобы всем сразу стало ясно: не вовремя.
Докладывать начальству тоже нужно с умом, улучив минуту. Сейчас дурачьё не получит ничего, кроме разноса.
Мундиры явились и потели у дверей.
— Чем обязан, господа? — Если опять Пушкин, он сам сбежит в Париж.
— Ваше высокопревосходительство, — солидно начал генерал Мордвинов, разглаживая пшеничные усы и примериваясь, куда бы опустить зад.
Шалишь! Приглашу. Но не сразу.
— Мы не осмелились бы беспокоить вас, так сказать, в недрах вашего семейства, если бы не крайняя необходимость…
Мордвинова он ценил. Старый служака. Калач тёртый. Перешёл из Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, где в прошлое царствование пытались утвердить политический сыск, но явно всё прошляпили. Однако не каждый. С разбором. Имелись полезные. Не дурачьё вроде де Санглена с Балашовым, а те, кто ходил под ними. Люди с умом, с навыками. Только их, как водится, не слушали. Потом хотели выгнать. А он подобрал. Некоторых. Особо полезных.
Мордвинов принадлежал к их числу. Дело знал. И умел в отсутствие прямого начальства распорядиться своей волей. Но без самоуправства. Ровно настолько, насколько хватало его полномочий. Это особое искусство. Следует уважать.
Поэтому Бенкендорф сделал над собой усилие, возвращаясь в деловое расположение духа:
— Садитесь, господа, и докладывайте.
Гости опустились в кресла посетителей, придвинутые к столу с другой стороны. Мордвинов тяжело и увесисто, на всю генеральскую задницу. Его товарищ — на самый краешек — не по чину.
Сиживал и Шурка вот так, на краю. Стаивал навытяжку. Пускай теперь другие посидят, раз стоять он не требует.
— Дело вкратце таково, — покряхтывая, начал Мордвинов. — На Невском обнаружено престранное заведение. За Демутовым трактиром. Дом с зелёной крышей. Полуподвал.
— И что же там странного? — скроил недовольную физиономию шеф жандармов. — Дворники, что ли, всем скопом валенки сушат? Дух дурной?
Мордвинова замечание не смутило.
— Дух и правда дурной. Фигурально выражаясь. Заходят разные господа. Выходят со свёртками. А магазина нет.
— Так пошлите кого-нибудь разведать, — фыркнул Александр Христофорович. — В чём беда?
— Мы уже неделю ведём наблюдение, — оправдался собеседник. — Вот майор Стогов…
«Точно, Стогов! Я же помню: Скирдов-Обмолотов».
— Майор Стогов, ему поручено, попытался было проникнуть. В партикулярном платье…
Бенкендорф нахмурился. Он терпеть не мог методов конторы де Санглена, где офицеры не раз переодевались во фраки, расхаживали по городу под покровом ночи и вызнавали расположение умов. Курам на смех!
— А кинжал под кринолином вы не прятали? — враждебно осведомился Александр Христофорович.
— Понимаю ваше отношение. — У Стогова при обыкновеннейшей внешности оказался глубокий сильный голос. Ясное дело, бывший флотский офицер — ветер перекрикивать. — Не мог же я постучать в подозрительное место, облекшись мундиром. Явившись там как офицер отделения, я бы только спугнул злоумышленников.
— Злоумышленников? — усмехнулся Бенкендорф. — А с чего вы взяли, будто они злоумышленники? Вывески нет? Да на половине лавок такое намалёвано…
— Там и лавки нет, — осмелел Стогов. — Ничего нет, ваше высокопревосходительство. Дверь чёрная. Забрана свиной кожей. Ни молотка. Ни колокольчика. Постучал. Спросили пароль. Я ретировался.
Пароль? Вот с этого надо было начинать. На Невском? За Демутовым трактиром? Куда ходят все эти… братья братьев 14 декабря. Впрочем, кто туда только не ходит!
— Желательно провести обыск, — подытожил Мордвинов. — Для чего испрашиваем ваш ордер.
Вот это правильно. Сразу бы так, господа. И бумаги с собой привезли? Мордвинову цены нет. И доклад в письменном виде?
Александр Христофорович изобразил подпись, но заметил, что с донесения следует снять две копии: для архива и на высочайшее имя.
— Государь обязательно полюбопытствует, что вы там найдёте. Так надо всё дело показать лицом, от начала.
Посетители закивали и, получив желаемое, ретировались, исторгая из уст благодарности и извинения. «Хорошие ребята, — подумал Бенкендорф. — Главное, что не о Пушкине. Остальное перемелется».
Вечером Александр Христофорович собирался в театр. Его облачили в общевойсковой генеральский мундир — не голубым же светить! Без лент и с умеренным числом наград. Георгий, Александр, ну и парочку иностранных, хватит. Для Андрея нужна полная кавалерия, да и не тот случай. Государя не будет: супруга нездорова, матушка давно не изволит выезжать, лучшие новинки ей и так привезут на Эрмитажную сцену.
В Малом нынче комедия Мариво «Обман в пользу любви». Играет не основная труппа, а прибывшие из Москвы выпускники Воспитательного дома. Черти чему детей учат! Языки, фехтование, декламация — это для какой жизни? Добро дворянам, добро в Смольном монастыре и Шляхетском корпусе. Но подкидышам… Лучше бы готовили благонамеренных мещан.
Теперь изволь думать, на что эту развесёлую публику стоит употребить? Девок разослать гувернантками, парней забрить в солдаты. На большее фантазии не хватало. Один срам!
Даже супругу с дочками не возьмёшь.
— Извольте мирно читать, что я привёз со службы, — распорядился он. — И приметьте, как герой разбранил героиню за неуместную торопливость с письмом. Я бы желал, чтобы вы понимали, каковы могут быть последствия чрезмерной откровенности со стороны девиц.
— Но почему мы не можем поехать? — восставала против очевидного Би-би, старшая падчерица.
Как быстро они растут! Помадки, ленточки, кружево — уже барышни. Где женихов искать? Хорошо ещё, что мода стала не в пример пристойнее. Во дни его молодости… если кавалер сквозь английский батист не мог разглядеть ног дамы от щиколотки до, извините… говорили, что она не умеет одеться. Теперь он бы им запретил. Решительно запретил. Нечего порядочным девушкам ногами сверкать. Слава богу, репс и жаккард сами по себе плотны…
— Вам, мадемуазель, я особо хочу заметить, что без благонравия…
— Мы бы хотели ехать, — робко поддержала сестру младшая, Олёнка. Его душа, его подраночек, самая нежная девочка в мире.
Был случай. Он увозил жену с детьми из Водолаг. Налегке до Харькова, а оттуда уже в дорожной карете — чистый путь на Петербург. От бабушки что за дорога? Лесом да берегом реки. Зима. Сугробы. Мать с отцом тянут вечную беседу, не то шутят, не то бранятся, не то трунят друг над другом.
Вдруг среди деревьев точно хлопушка взорвалась. И кучер стал заваливаться с облучка в снег. Разбойники? Да нет, так, оголодавшие люди. Но с самыми дурными намерениями. Трое мужиков. Щерятся. Один осмелился подхватить лошадь под уздцы.
Сколько раз Шурка говорил: нечего в Водолагах делать! «Мы привы-ыкли».
— Пригнитесь. — Он запустил руку под изголовье, где крепился накрытый ковром скарб, и потянул на себя саблю. Всегда возил близко. Его ли учить, как зацепить ножны хоть сундучку за железную обивку, и сдёрнуть их, высвободив клинок?
Сам не успел опомниться, как всё кончилось. Двое осели в снег. А первый, что подхватил лошадей, на них же кровью и нахаркал. Генерал победно обернулся. Из саней, не мигая, смотрели три пары глаз. Катя плотоядно щурилась на сцену побоища. Вдруг Олёнка вырвалась из рук матери, прыгнула в снег — он ей выше пояса, — подбежала к отцу, обхватила ноги, дрожит, как лист:
— Больше так не делай…
Шурка оторопел. Ждал ликования. Ну перед кем ему ещё красоваться?
— …у тебя такое лицо…
Нет, эта девочка дорогого стоит. И, если Катя росла жар-птицей, в мать, то сестра — тоненьким подснежником. Озябла на прогалине. Не накроешь тёплыми руками, наклонит голову к земле и согнётся навеки. Хорошо, что нашлись его руки.
— Мы хотим ехать! — твердили барышни.
— Неприлично, — отрезал отец. — Я пекусь о вашей репутации.
— Да оставь ты их, — вмешалась Лизавета Андревна. — Я сама им что надо растолкую и что не надо запрещу.
Жена встала, придирчиво оглядела наряд супруга. Поправила Георгиевский крест у ворота. Чуть подёргала за ремень: он понял намёк и втянул живот. Теперь с иголочки. Может отправляться.
Театр он любил. «Волшебный край!» В старые годы ему не было дела ни до Фонвизина, ни до Княжнина, ни до Шаховского. Зато Дидло не надоедал. Балеты занимали более остального. Девчонки дрыгали ногами. Камер-паж, флигель-адъютант, полковник… он пялился.
Теперь пялились на него. Вернее, на мундир. Надо уметь не обольщаться.
Много раскланиваясь — ведь теперь все норовили забежать вперёд и поприветствовать, — Александр Христофорович прошёл в свою ложу. Нестройный гул из оркестровой ямы настраивал его на самые благостные воспоминания. Генерал вытянул ноги, сложил руки на животе и стал переваривать поздний обед, воображая здешние закулисные резвости десяти-двадцатилетней давности… Теперь не то, заключил он, просто потому, что больше в резвостях не участвовал. И всем сердцем сожалел, как старуха на завалинке, наблюдая девичий хоровод.
Вот! Нашёл слово. Тот, правый, поджимал губы по-старушечьи. А он? Вдовствующая императрица говорила, что Шуркина ухмылка лезет на уши. Так и есть. На левое ухо. Справа же — мачеха заставляет Золушку разбирать фасоль… Немедленно пресечь!
Бенкендорф стал рассматривать яруса и балконы. Полно народу, и, в отсутствие императорской семьи, все смотрят на него. Приятно? Уже надоело. «Я не медведь и плясать не буду!»
Его глаза зацепились за крайнюю ложу у самой сцены. Там восседала Венера-искусительница — меднолобая Аграфена Закревская. Вот баба не стареет, как была чайной розой, так и осталась! Во всём её облике читался вызов. Даже призыв: иди сюда и покажи, на что способен.
Бенкендорф одобрял подобных женщин. Львица, отдыхающая от полуденного зноя. Возьмёт то, что ей нужно, и не подумает никого смущаться. Скромность, стыдливость, неведение — уздечки, которые слабые мужья надевают на тех, с кем природа поделилась первобытной силой. Такая если прокатит, то уж прокатит.
Графиня была без супруга, что немудрено при её поведении. Однако рядом с ней сидел какой-то смуглый субъект во фраке. И он имел наглость из ложи поклониться Александру Христофоровичу как знакомому. Бенкендорф сощурился и обомлел. Пушкин. Точно Пушкин! Его что, целый день будет преследовать этот вертопрах? То в мыслях, то наяву?
Тут шеф жандармов задумался: а что лично для него значит роман Пушкина с мадам министершей? Может Арсений Андреевич, по просьбе жены, оказать сочинителю покровительство в каком-нибудь деле? И если да, то какая выйдет министерская пря! Из-за коллежского секретаря. Забавно!
Александр Христофорович усмехнулся и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, уставился на сцену. Пьеса давно шла своим ходом. И даже несколько раз срывала аплодисменты. Вернее, их срывал герой-любовник, парнишка лет 18-ти, чернявый, узколицый и рослый. Он безупречно трещал по-французски, явно не чувствуя в тексте препятствий, и строил такие уморительные гримасы, что становилось ясно: его талант не серенадный, а чисто комический.
— Сбегай, посмотри на афише написано, кто это? — Александр Христофорович отклонился к адъютанту, стоявшему, вернее, сгибавшемуся от смеха за креслом начальника.
— Парень — умора, — поделился тот и мигом исчез из ложи.
Да, всю труппу стоило везти в столицу из-за него. Ему бы «Недоросля» играть.
Закревская вынула из причёски розу и в полном восхищении швырнула на сцену. Её арапский любовник надулся.
— Сказано, Георгий Александров, — выпалил адъютант.
Ничего не говорящее имя. На сцену уже летели кошельки.
Особенно хорошо актёр декламировал. То нёс скороговорку, глотая фразы и торопясь, будто гнался за дилижансом. То вдруг замедлял темп и переходил на речитатив. В какой-то момент он едва не спел несколько предложений. И тут Александра Христофоровича точно разбил второй удар. Он привстал с кресла, вцепился руками в обитые бархатом перила и остолбенел. Дальше Закревская, Пушкин, зал, раёк — ничего не имело значения. Всё внимание сосредоточилось на кривлявшемся на сцене петрушке. И уже не речитатив, а голос, жесты, поступь — весь облик говорил за него.
Из-под тёмных бараньих кудрей — точно до последнего времени разыгрывал амура — смотрели дерзкие глаза Жоржины[5]. Вот он повернулся. Вот пошёл, наклонился, чтобы поднять кошелёк. Правая нога чуть согнута, левая не касается коленом пола. Так делала она. Шурка думал: изящная выучка — оказалось природа.
Закончилось первое, второе действие. Бенкендорф не поехал домой. Велел адъютанту ждать в карете. Сам спустился за кулисы. Кто посмеет его остановить? Гримёрки все знакомы по старым похождениям. Он ещё надеялся приметить в Александрове черты Дюпора. Так было бы легче. Но ведь Жоржина тогда созналась… Он искал. Сказали: умер, большая убыль среди детей.
На лестнице генерал столкнулся с князем Мещерским, премерзким старикашкой, известным дурными наклонностями. Добро бы ещё шарился по актрисам. Нет, целил в херувимов. Полон дом изнеженных распутных мальчиков.
— Добрый вечер, ваше сиятельство, — Мещерский поклонился первым.
Бенкендорф едва кивнул и вдруг встрепенулся.
— Вы откуда?
— Помилуй Бог, здесь о таком не спрашивают, — князь попытался проскользнуть мимо, но Александр Христофорович заступил ему дорогу.
— Вы полагаете, я буду повторять?
Мещерский смешался.
— Здесь на всю труппу одно украшение. Зато какое! — Он не успел договорить. Бенкендорф очень аккуратно и очень крепко взял собеседника за старомодное жабо.
— Чтобы ноги вашей здесь не было.
Князь осклабился.
— Как угодно-с, как угодно-с! Я и не ведал, что вы тоже по этой части, — и засеменил вверх по лестнице. Догнать бы и вломить как следует!
Времени жаль.
Воспитанников втиснули в свободные гримёрки. Жорж, как звезда, занимал отдельную. Александр Христофорович толкнул дверь. Привык, что в подобные места можно без стука. И тут же одёрнул себя. Ведь не к пассии.
Юноша, сидевший у зеркала, картинно обернулся. У него было тонкое нервное лицо с навечно приросшей маской наглости. Слегка раздувающиеся ноздри, как у матери. И голубые — из ложи Александр Христофорович ошибся, — голубые глаза.
Жорж не был удивлён или смущён посещением столь высокой персоны. А если и был, уже хорошо умел скрывать. Он успел привыкнуть к восхищению собственным талантом. Вызов и ленивая грация — вот что замечал собеседник в первую минуту. Но Бенкендорф сам в былые времена слишком много дней и ночей провёл среди актёров, чтобы не понимать: любые манеры здесь напускные, любой глянец стирается от прикосновения пальца.
— Я пришёл, чтобы… — он запнулся.
Жорж внимательно смотрел на гостя, не считая нужным помочь тому выпутаться из неловкой ситуации. Наконец, поняв, что генерал сам не вытолкнет из себя вторую половинку фразы, проговорил за него делано утомлённым голосом:
— …выразить мне своё восхищение.
Александр Христофорович не любил, когда им помыкали. Тем более размалёванные мальчики.
— С чего вы взяли? — его тон был ледяным.
— Тогда зачем? — нимало не смутился Жорж.
А действительно, зачем? Кой чёрт его принёс? Бенкендорф машинально взял со столика пачку записок, перевитых цветными ленточками, за каждую из которых была вставлена визитка. Сплошь хорошие дома. Но двусмысленность приглашений его взбесила.
— Положите на место, — отчеканил юноша. — Нельзя читать чужие письма.
Гость криво усмехнулся.
— Наверное, вы знаете, что я по долгу службы читаю чужую корреспонденцию.
На лице актёра расплылась презрительная улыбка.
— И что же в ней можно найти?
Генерал не смешался.
— Из этой, например, можно заключить, что вас зовут очень высокопоставленные лица. Но присовокупление к карточкам личных цидулок говорит о роде услуг, явно не театральных, которые от вас потребуются.
Жорж вспыхнул. Его подбородок задрожал от гнева. Предательски похоже, Александр Христофорович ещё сомневался!
— Положите, — глухо, с угрозой проговорил актёр. — Это мой хлеб, и вы не имеете права читать мне мораль.
«Имею!» — чуть не сорвался гость. Но, по сути, парень прав. Какая мораль? Под шёлковой актёрской драниной кожа да кости. Ах, каким худым он сам был в эти годы!
— Я всё-таки не понимаю цели вашего визита, — выдавил из себя юноша.
— Поклянитесь, что не пойдёте к князю Мещерскому.
Ничего глупее сказать было нельзя. Но Жорж сочно расхохотался, запрокинув голову и разом как-то расслабившись.
— Н-нет! Клянусь честью, которой не имею! Как бы ни бедствовал!
От сердца у Бенкендорфа отлегло.
— Вы не будете бедствовать. И честь у вас есть, — проговорил он, понимая, что запутывает собеседника ещё больше.
Тот перестал хохотать. Его лицо стало серьёзным.
— Всегда знал, что я — наследный принц. Только меня матушка в навоз обронила.
— Не говорите дурно о вашей матери, — попросил Александр Христофорович.
Повисла пауза. Они уставились друг другу в глаза, и Бенкендорф должен был констатировать: парень понимает если не всё, то очень близко к истине. Однако внутренняя деликатность заставляет его разыгрывать из себя нагловатого болвана.
— Так она была королевой?
— Она была великой актрисой, — Бенкендорф помедлил. — Французской актрисой.
— И отца моего вы знали? — спросил Жорж уже без тени ёрничества.
Знал ли он самого себя? Ещё вопрос.
— Он искал вас, — не без труда проговорил Александр Христофорович. — Ему сказали, что младенцы, которых разобрали на лето перед войной по деревням, погибли.
— Погибли, — подтвердил Жорж. — Только я не поехал, у меня была горячка. И что же этот папаша так неприлежно искал?
Бенкендорфу захотелось сказать, что он от природы человек неприлежный. Но вместо этого вышло нечто жалобное и просительное:
— Вам только восемнадцать. Ещё многое можно исправить…
— Например, что? — враждебно насупился собеседник. Каких кренделей небесных ему посулят? После голодного детства с босыми ногами на каменном полу? После тычков, оплеух, унижений? После гостиных знатных дам, где он король на час и слуга на ночь? После слюнявых восхищений, как у Мещерского? Вот ведь люди уверены, что им не укажут на дверь. А он указывал!
— Вы хорошо ездите верхом? — осведомился гость.
Кивок.
— Фехтуете?
Конечно, их учили.
— Языки?
— Французский, итальянский, немецкий хуже.
Нехорошо, нельзя забывать язык предков.
— Я могу устроить вас в лейб-гвардии Уланский полк. Тот что в Гатчине. Конечно, рядовым. Но вы, я думаю, быстро пойдёте наверх. Ваше воспитание, манеры — порукой того, что офицеры не оставят вас вне своего круга. Я похлопочу. Война, поход — словом, первый чин не заставит себя долго ждать.
— У меня нет средств, — уныло протянул Жорж. — В полку надо себя содержать.
— Средства найдутся.
Щедро. Даже слишком. Соглашайся, дурак, твердил Жоржу внутренний голос. Благодари и кланяйся. Но какое-то глубоко сидящее упрямство запрещало принять подачку.
— Меня обещали взять в основную труппу. — Дерзости в этом ответе было больше, чем ума. — Я привык зарабатывать на себя сам.
— Вот таким способом? — Александр Христофорович взвесил на ладони пачку записок. — Уверен, приглашений будет ещё больше.
Жорж готов был кусать губы от досады, но не мог пересилить себя.
— Поступим так, — сказал Бенкендорф. Чего ему только стоило это спокойствие! — Вы выберите, какое из предложений привлекает вас больше. До отъезда в поход я в городе. Где меня найти, вы знаете.
Генерал вышел на ватных ногах и не знал, что оставил за спиной. Может быть, Жорж смеялся и вечером в кругу приятелей-актёров рассказывал о визите аж шефа жандармов. А может быть, плотно затворил дверь и долго рассматривал себя в зеркало. Трогал пальцами ямочку на подбородке, тонкую, как у отца, и повторял: «Да, нет».
В карете Александр Христофорович взял своё лицо ладонями и постарался растянуть на всю физиономию левую половину. Он был молод, беспечен, глуп. Он не знал, что надо продолжать искать. Или не хотел знать? Боялся хлопот. Неужели ещё тогда правый человек сидел в нём?
«Уходи, уходи, уходи! — взмолился Бенкендорф. — Это мой сын».
«И что с того? — возразил циник. — Ты мало сыновей по земле оставил? В каждой деревне. Пахарь-сеятель».
«Ну, этот, по крайней мере, нашёлся, — огрызнулся Александр Христофорович. — Значит, Бог так захотел».
Он прибыл домой поздно и, никого не будя, поднялся в кабинет. Здесь у стола стояла походная кровать. Раскладная. Как у государя.
Затеплил свечу. На столе опять выросла горка новых бумаг. Они не кончались. Преодолев брезгливость, генерал взял сверху лист, другой. До того ли? Лечь, даже не раздеваясь.
Имена привлекли внимание. Опять Пушкин. Свет клином сошёлся! Оказывается, ещё в Одессе — экая древность — он написал какую-то афеистическую мерзость в стихах, где непохвально отзывался о Пречистой Деве.
Дальше шли куплеты. Их Бенкендорф читать не стал. Завтра. Всё завтра. Он прочтёт и возмутится. А сейчас нет сил.
Пахло мокрым снегом пополам со свежим солёным ветром, бежавшим с залива по Неве. Совсем недавно вскрылся лёд, как обычно, с чудовищным треском и нагромождением глыб друг на друга. Вода из Финского, с моря шла навстречу речной. Они сшибались под белым панцирем и начинали кипеть, будто со дна били ключи.
Посмотреть на ледоход сходились толпы зевак, мужики махали шапками, точно приветствуя царский поезд. Дамы выходили из карет, кавалеры соскакивали с подножек. На их лицах помимо воли расползались ни к чему не относящиеся улыбки, а в глазах поблёскивало нечто дикое. Точно и они, вопреки воспитанию, готовы были, как мужичьё, орать: ура! Зрелище пугало. Посольские экипажи объезжали набережную по ближним улицам. Вдруг крошево попрёт через парапет, да и народ шалый.
К счастью, светопреставление на реке продолжалось недолго. Через пару дней Нева бывала уже чистой. Успокаивалась, прозрачнела и несла светлые стеклянные струи в залив, ловя ими голубое в клочковатых облаках небо.
Вчера по обычаю, заведённому ещё Петром, полицмейстер переплыл реку на ялике, показывая горожанам, что переправа открыта. На середине он зачерпнул воду в серебряный стакан и отправился во дворец, где его ожидал государь в окружении свиты.
Его величество принял стакан, обёрнутый белой салфеткой. Опрокинул сразу, целиком. Подавил кашель, от холода аж зубы свело, и с улыбкой провозгласил:
— Чистая!
Город мог пить.
Если бы скромная и скрытная императрица Александра Фёдоровна знала, сколько важных лиц обеспокоено её частным делом, она сначала сконфузилась бы, а потом пришла в крайнее негодование. Но то, что для неё — полностью ушедшей в семью — казалось личным, сугубо интимным, только между нею и мужем, никак не могло быть признано на государственном уровне касающимся одних августейших особ. Напротив, для кого-то оно являлось признаком грядущей катастрофы. Для кого-то открывало лазейку наверх, сулило счастье, стоило только подобрать подходящую пассию и через неё влиять на государя.
Было бы наивно полагать, что Никс этого не понимал. Болезнь жены била его влёт не только как мужчину, но и как императора. Ведь Шарлотта, его Шарлотта, была слишком горда, чтобы просить, и слишком высокородна, чтобы выманивать. Окружающие считали, будто она просто нежна и слаба, чтобы давить на властного супруга. Но скажи она слово, и ей, матери его детей, он никогда ни в чём бы не отказал. Просто таково было её решение. Собственное. Выстраданное. Неизменное.
В ночь на 15 декабря, после страшного дня, государь поднялся к дверям спальни, чтобы посмотреть, как семья. Увидел в щель: дети лежат на кровати и делают вид, будто спят. А Шарлотта стоит в углу у киота и шепчет: «Господи, только спаси его! Я буду никем. Просто его подругой. Больше никем».
Он оценил жертву. В семье никто никогда не пытался на него влиять. Добровольно, а не по слабости. Никсу прикрывали спину щитом. И вот теперь стена рухнула.
Был случай, после 14-го. Уже в Москве, на коронации одна несчастная мать припала к стопам императрицы, моля о сыне. Едва оправившись после цепи припадков, Шарлотта сказала только: «Обратитесь к Александру Христофоровичу. Он может». Много потом толковали: как это? Бенкендорф может, а царица нет? Но Александра Фёдоровна, от рождения, от венценосного детства в Берлине, знала и умела то, что любая другая — век учись, не сумеешь. Она одним словом остановила на пороге их дома любое попрошайничество, даже святое, слёзное, за родных. Ибо в семье государь — суть человек и не должен встречать монарших дел, они остаются за дверью.
Между прочим, тогда Шурка действительно помог, потому что именно его, не мужа, попросила императрица. А её просьбы — приказ, и часто разбрасываться подобными требованиями она себе не позволяла. Цедила по чайной ложке: раза два в год. И шеф жандармов умел ценить царскую деликатность. Ему тоже не мешали работать. Не в последнюю очередь из-за этого Бенкендорф и взвился: «Девочку им!»
Он не был идеалистом и понимал: рано или поздно девочка будет. Но не сейчас. Дайте подготовиться. И подготовить, если надо.
Покои Александры Фёдоровны прятались в глубине Зимнего, на втором этаже, над кабинетом мужа. Порой из-под своих белёных, буквально на голову поставленных сводов император слышал, как жена на лёгких башмачках скользит от окна к ширме, от камина к столу, застывает перед высоченным зеркалом, крутится и так и эдак, примеряя наряды, постукивает в раздумье ножкой.
Ему нравилось минутами отрываться от бумаг и поднимать голову к потолку. Но с недавних пор Шарлотта то металась, едва задевая ковёр, то сидела тихо как мышка.
Государь мучительно сглатывал, проводя рукой по кадыку, и снова опускал голову к документам. У него потели ладони, и бумага становилась влажной, чернила пачкали подушечки пальцев, на них налипал золотой песок, которым пересыпали страницы.
Пойти сейчас к ней, вскинуть на руки, занести в дубовые двери — в синюю, васильками затканную спальню, где жёлтое грушевое дерево изгибает изголовье кровати в свиток… Лоб опять касался бумаг на столе. Над головой снова топали — кажется, супруга сердилась на наряд, не находила его красивым.
— Ваше величество. — Портниха не осмеливалась её тревожить, но, в конце концов, платье ещё не готово. Можно подогнать по старым, только вот… императрица всё время худеет. Костюм с прошлого маскарада уже висит, образуя на талии некрасивый напуск.
— Ваше величество.
Шарлотта торопливо вытерла лицо шалью и обернулась. Она знала, что и портниха, и введшая её в комнаты фрейлина запретят себе заметить красные глаза хозяйки. Женщины держали наряд на вытянутых руках. Воздух из форточки едва шевелил газ крылышек на плечах платья и раздувал пышные прозрачные рукава.
— Отнесите в спальню.
Восхитительный крой! Ярко-синяя юбка и лиф с белыми вставками. На секунду Шарлотта вообразила, какой красивой и желанной будет в этом платье, когда её волосы соберут в тяжёлый тёмно-русый узел, только на висках завив чередой ломких куделек. Как муж снова взглянет на неё. Как захочет её, и никого другого…
Ей всегда так нравилось то, что с ними происходило! С первой встречи. И за исключением страшных дней декабря, два года назад. Между тем они с Никсом только входили в долгую полосу из мутной холодной воды. Каждый готов был протянуть руку, чтобы поддержать плывущего рядом, и не делал этого только из боязни быть неправильно понятым.
На следующий день Бенкендорф очень деликатно опросил лейб-медиков. Оказалось, что они только рекомендовали быть поосторожнее. Никаких запретов, боже упаси!
Можно было ликовать и махать флагами. Но! Являлся новый болезненный вопрос. Вдруг его величество сам желает отдалиться от супруги? Одиннадцать лет брака — достаточный срок для притупления чувств.
Только вот его величество менее всего походил на человека с притуплёнными чувствами. А походил на огненный вулкан, чуть что плюющийся лавой. Подготовка к походу отнимала массу времени, и Александр Христофорович мог положа руку на сердце сказать: невыносим! Въедлив, недоверчив, готов сам сорок раз всё проверить и всех загонять.
Уже досталось Волконскому, Орлову, Чернышёву, Нессельроде, Канкрину, Дашкову, Блудову — и обратно в азбучном порядке. Уже все заметили, что государь работает дни и ночи, уже каждый задался ненужными вопросами, уже посмотрели на бедняжку-императрицу с осуждением. Мол, что творится? Приведи мужа в чувства…
Среди множества совершенно неотложных дел, которые никак не могли подождать до послепохода, было и посещение мастерской итальянского скульптора Гвидо Больони, которому заказали три мраморные статуи для зимнего сада в Аничковом. Венера, Елена и Леда. И надо ж такому случиться, что они оказались готовы! Очень не вовремя, по мнению Александра Христофоровича, которого государь, конечно, потащил с собой: де у него хороший итальянский и в мраморах он разбирается, проведя юность в Элладе среди патриотических разбойников.
Сам Никс разбирался гораздо лучше: великих князей лет с шести заставляли копировать картины в Зимнем. Мария Фёдоровна обладала недюжинными способностями: рисовала, резала по камню, лепила. Поэтому считала, что и детям по наследству перешло дарование. Может, не зря.
Мастерская Больони находилась на Миллионной улице. На третьем этаже, в настоящем парижском гренье (у нас не понимают, что это просто чердак), с трудом воспроизведённом под хмурым петербургским небом.
Пока поднимались, Александр Христофорович чертыхался про себя на каждом пролёте. Жена права: пора избавляться от брюха. Тяжело себя носить, сердце шалит, одышка. Какой был тощий: одни рёбра. Через живот хребет прощупывался. Как сейчас у Жоржа.
«Не теперь», — остановил себя шеф жандармов. Государь скакал впереди через три ступени, и надо было поспевать.
Мастерская под крышей имела с десяток слуховых окон и один большой эркер, озарявший светом всё пространство. Фигуры стояли среди творческого беспорядка: тряпки, куски засохшего гипса, инструменты — итальянцы не отличаются нордической аккуратностью, но статуи выше всяческих похвал.
С первого взгляда было ясно, что все три сняты с одной модели. Венера, сидящая в раковине, как в ванне. Елена, расчёсывающая волосы, так что они рассыпались по телу, как складки мокрой туники. И Леда верхом на лебеде. Присев на корточки, прекрасная дева сплеталась в страстных объятиях с крылатым демоном, чья шея очень деликатно выныривала у неё между ног.
Не то что государь, Шурка покраснел. Но с него быстро схлынуло. А вот император весь визит то косился, то оборачивался.
— Эта статуя несколько… откровенна, — скороговоркой заявил итальянец. — Я пойму, если вы её не купите.
— Нет-нет, копия восхитительного образца, — такой же скороговоркой отозвался государь. — Конечно, её купят. Возможно, не для Аничкова, это семейный дворец…
Зачем оправдываться?
— Но для собственной дачи подойдёт.
Да, в самом дальнем углу, за кустами. Страматища! Шурка так и увидел картину: гуляет её величество с зонтиком, в окружении дочерей, и о чудо!
— Ваше величество, — он выразительно посмотрел на часы.
Государь вздрогнул и заторопился.
-Да, да, уходим. К вам приедут и заберут работы. Все три. Что за сомнения? Блестящие пропорции. Трудно и вообразить совершеннее. Как древние мастера умели…
Итальянец рассыпался в благодарностях. Пропорции он не выдумывал и не копировал. Это натурщица. Ей только 15. Но она креолка, и её формы безупречны. Хотите взглянуть?
— О нет, модель и мастер — это святое. — Кажется, Александр Христофорович поторопился, потому что поймал на себе удивлённый и неодобрительный взгляд императора.
На лестнице он ещё больше озадачил Никса тем, что извинился и вернулся в мастерскую. Больони расставлял стулья.
— Я хочу, чтобы вы завтра же покинули столицу.
Скульптор едва не сел от неожиданности.
— Но мне сделаны ещё заказы…
— Вы получите втрое, только уезжайте. Девочка должна убраться с вами.
Кажется, Больони понял и замялся.
— Простите, ваше сиятельство, но этого никак нельзя сделать. Её нанял на службу ваш министр иностранных дел.
Такого Бенкендорф не ожидал. Какую службу? Фигурой в саду?
— Горничной при дочери. Его сиятельство хочет, чтобы та овладела итальянским.
Прекрасное объяснение!
— Где она?
Дверь в самом конце коридора. Девичья светёлка. Натурщица сидела за столом и спичкой с намотанной тряпочкой ковырялась в ушах. Похвальная аккуратность. Лицо у неё было глупое, как у козы в ленточках.
— Вали отсюда, девочка, — сказал Александр Христофорович на чистом итальянском языке. (У потомков Данте была замысловатая брань, которую Шурка почёл долгом выучить, когда в 1808 году ездил в Неаполь с тайным поручением). — Сеньор Больони продал тебя в притон. А тебе говорит, будто ты станешь горничной в приличном доме.
Испуг растёкся по лицу модели.
— У меня нет денег на дорогу. Всё, что мы зарабатываем, у хозяина.
Бенкендорф кивнул.
— Завтра утром за тобой придут двое жандармов, которые посадят тебя у Биржина на пироскаф. В Кронштадте также будут ждать, препроводят на корабль и вручат деньги до Италии.
Креолка кинулась перед ним на колени и пыталась поцеловать руку.
Спустившись на улицу, он ожидал не увидеть императорского экипажа. Николай Павлович никогда не был терпелив. Мог вспылить и уехать. Но нет. Карета стояла. Государь ёрзал.
— Где вы застряли? Куда вас вообще понесло? — Щёки у него до сих пор пылали.
— Мне показалось, что цена несообразно высока для мрамора такого качества, — невозмутимо отозвался Бенкендорф.
Его величество выдул ноздрями воздух с крайним неудовольствием.
— Вы меня позорите. Я не купец, чтобы торговаться.
Государь ещё какое-то время распекал его. Александр Христофорович делал внимательное лицо. А сам крутил в голове фамилию Нессельроде. Итак, Карлик. Натурщица — пробный камень. Пробьёт оборону, можно будет позаботиться о серьёзной благородной даме, которая даст ему прямой доступ к Хозяину[6]. Между тем Хозяин… уже от статуй краснеет.
Как он мог сплоховать? Не заметить самого очевидного? Позавчерашняя простуда заняла всего один день — большего должность не позволяла. Особенно после месячного отпуска. Да-с, господа, и глава тайной полиции имеет право навестить родных. В Штутгарте, где служил послом брат Константин и умерла невестка Мари, оставив двоих детей. Так что путешествие не назвать приятным.
Шурка рванулся. Полторы недели! Курам на смех! Бывало, он за это время успевал доскакать из Парижа до Петербурга. А нынче от толчков в задницу разыгрался геморрой, бока болят и голова простужена — сквозняк.
Штутгарт встретил его мелким дождём. Ветер пригоршнями бросал капли в стекло кареты и мигом задувал свечку над изголовьем. Петербург ещё дремал, скованный льдом, а Вюртемберг просыпался для весны и первой зелени. Шурка распахнул дверцу кареты и на ходу стал вдыхать влажный тёплый воздух. Впрочем, вскоре завоняло раскисшим от слякоти конским навозом с мостовой и мокрыми помоями из мусорных ям.
По правилам следовало ехать сначала во дворец. Но Бенкендорф велел на квартиру брата. Особняк не был ни особенно роскошным, ни особенно большим. Жёлтый с белыми колоннами, крыша треугольником, ступени прикусывают тротуар. Сквозь гардины не пробивался свет. В первую минуту показалось: дом пуст.
Но выбежавшие встречать лакеи успокоили: де барин и дети тут, только… Это «только» Бенкендорф увидел собственными глазами. Константин сидел в гостиной и… не пил. Уж лучше бы он наматывал пьяные сопли на кулак. Тогда бы брат, по крайней мере, знал, что делать.
Костя его не узнал, даже не встал, когда дверь открылась. У Шурки сердце кровью облилось. Он словно увидел себя со стороны и в самом плачевном состоянии. На похоронах посол ещё держался, а дома взвыл, как потерянный младенец. Не знал ни счёта времени, ни что с ним на самом деле произошло. Всё казалось, что Мари рядом, что она садится в кресло, заводит разговор, зовёт детей, а те не идут. И он кричал, бил по столу рукой, требовал привести сына и дочь. А от них — чтобы они целовали мать и слушались всех приказаний. Шли гулять или, напротив, спать, получив её благословение.
Девочка плакала, а мальчик стал злым и отчуждённым, так сильно испугался. В любом случае детям здесь не место, решил Александр Христофорович.
— Костя, — он присел возле брата и снизу вверх заглянул ему в лицо. — Ты меня слышишь?
Больной, осунувшийся, с отсутствующим взглядом и всклокоченными волосами — Шурке вдруг пришло в голову, что примерно так он сам выглядел, когда его бросила французская актриса Жорж. Нервная лихорадка до видений и потери памяти.
Он взял брата за руку.
— Посмотри на меня! Это я. Посмотри. Давай обнимемся.
Константин вяло качнулся вперёд и даже попытался поцеловать брата в щёку. Шурка почувствовал, что щетина у того сухая.
— Ты должен плакать, — он тряхнул младшего, но не извлёк ни звука. — Ну же.
Константин замычал.
— Я сейчас тебе врежу. Я видел, какой мавзолей ты отгрохал Мари. И для себя место выкопал. Хорошо, дату собственной смерти не приказал на камне выбить.
— Не хочу! Не хочу! — Константин затряс головой. — Это ошибка. Мы должны были вместе… вместе…
И жить, и умереть. Бывают красивые семьи. Среди тысяч обычных. И хотя Костя с самого начала знал, что у Мари чахотка, но всё надеялся, что Господь подкинет ещё годок. Так прошло 14 лет.
Шурка крепко держал брата за плечи, заставляя разговаривать с собой, не отвлекаясь на тень жены, будто бы кружившую тут же по комнате.
— Смотри на меня. На меня! — требовал он. — Рассказывай мне. Её здесь нет.
Костя поперхнулся воздухом. Хотел возражать, а потом уткнулся брату в плечо, горестно и тяжело задышал, затрясся боками.
— Плачь! Плачь! — требовал Шурка, яростно стуча ладонями по его спине, будто выколачивая вместе со стонами потоки слёз.
— Мы собирались в июне во Флоренцию. Мари хочет…
— Хотела.
Это и прорвало плотину. Брат наконец разрыдался.
— Я заберу детей, — говорил старший. — А ты пока сдай дела. Твоя миссия окончена. Домой. Тебе лучше сразу на театр военных действий. Развеемся. Вспомним старое.
Обратно он возвращался с племянниками. Глядел на малышей, таких похожих на его собственных, и думал, как странно складывается жизнь. В четырнадцатом году, после свадьбы брата, подарил свою деревеньку. Была у него не родовая, выслуженная. Сосновка. Думал, зачем мне? Я перекати-поле. А тут семья. Настоящая. По любви. Может, на старости лет притулюсь. Теперь выходило: и дом у него, и к своим пятерым он везёт ещё двоих. Разве непонятно: единственное горе — смерть. Всё остальное поправимо.
22 апреля, в именины императрицы, бал был не самым большим и не самым пышным. Но, пожалуй, самым элегантным и изящным за целый год. На этот раз Эрмитажная галерея живописи обратилась в танцевальную залу. Просто удивительно, как хорошее освещение и гирлянды цветов преображают покои. Знакомые комнаты становятся волшебным чертогом, стоит только расставить вазы и вкатить кадки с пальмами.
В первый раз Александр Христофорович озаботился количеством свечей, прогорающих за один такой вечер.
— Мать, мы сколько воска тратим?
Он вступал в зал под руку с супругой. Лизавета Андревна была, как это, «в полном расцвете пленительности»? На его взгляд, расцвет пленительности у неё наступал ближе к зоре и далеко не в таких нарядах. Но следует верить художникам.
Чеканный профиль, нос с горбинкой, чёрные брови вразлёт, чуть поджатые губы. А ведь несладко ей с ним! И когда искоса бросает на него взгляд, легко прочесть: «Всю ты душу мою вынул». Шурка даже расстроился. Неужели он такой плохой муж? Ведь старается… Вспомнилось, как весной 24-го поехал на ту сторону реки навещать сестру, а Нева возьми да и вскройся. Пришлось три дня куковать. Даже весточку домой не пошлёшь.
Через трое суток явился. У жены было такое выражение лица, будто с грохотом упала рама и вылетели все стёкла. Лизавета Андревна решила, что супруг вздумал перебежать по движущимся льдинам. И утонул. Вообще-то в его стиле. Но годы…
Увидев мужа живым, она закричала от радости и упала ему на грудь, но в глубине глаз застыл вопрос: почему?
Почему не побежал? Нет, слава богу, что не побежал. Но всё же… С тех пор временами она как-то странно посматривала на него, точно решала: знает ли этого человека? Тот ли?
Впрочем, в ноябре всё встало на свои места. Страшное наводнение снесло полстолицы. Александр Христофорович ушёл на дежурство во дворец и, застигнутый бедствием, решил вступить в бурные воды, чтобы спасать страждущих.
Нырял и плавал на холоде весь день. Наконец добрался домой, где никто ни сном ни духом не знал о его геройствах. Накануне повздорили: не то напился, не то за кем-то ухлестнул — уже не помнил.
Лизавета Андревна встретила мрачно, но, увидев воду, текущую прямо на лестницу, ахнула, схватила за руку, потянула внутрь. Закричала на слуг, чтобы вёдрами грели воду и лили в ванну. А сам муж прилип к печке и наотрез отказывался двигаться, только на пол с него натекала преогромная лужа.
Когда Шурка уже отогревался, лёжа в невероятно большом корыте для белья, Лизавета Андревна вошла, присела на край и взяла его за руку.
— Ты прости меня… — Она сдула со лба влажную чёрную прядку. — Вечно я…
Узнала-таки! Он довольно заухмылялся, притянул жену к себе, едва не уронил в кипяток и, с трудом видя её лицо сквозь пар, целовал долго, без пощады. Ещё поживём.
— Так сколько воска?
— Смотря какого, — рассеянно отозвалась дама, поводя направо и налево головой и стараясь держать подбородок как можно выше.
До появления августейшей четы танцев не начинали, но, едва отворились двери и в зал вступили император с императрицей, заиграла мазурка. Множество пар, ожидавших только взмаха смычка, пустились в пляс. Но сами венценосцы, обычно такие ласковые и общительные, выглядели несколько странно. Государь с наигранной весёлостью держал жену за руку, но старался смотреть куда угодно, только не на неё.
А Александра Фёдоровна — лёгкая, как пёрышко, и живая, как лесной родник, бегущий по камням, — сейчас походила на тень самое себя и даже ступала как-то неуверенно. Она и сейчас была самой красивой и грациозной из присутствующих дам. Но выражение растерянности, даже испуга портило её.
Целая толпа красавиц окружила государя, повсюду следуя за ним, жадно пожирая глазами и ловя каждое слово. Он среди них смотрелся, как римский триумфатор, гордо вздымая плечи. Но минутами на его лице мелькало точно такое же, как у жены, выражение потерянности. Словно и он не знал, куда идти.
Ну да ему готовы были помочь! Тон задавали графиня Строганова, графиня Завадовская и совсем юная княжна Урусова — девушка лет 18, изумительно красивая, пышная, бело-розовая, очевидно, не понимавшая, как себя держать.
О ней уже все шептались и делали неблагоприятные заключения, которые бедняжка только подтверждала своей полной покорностью перед императрицей и каким-то испугом пополам с недопустимой короткостью в отношении императора.
Окружающие изо всех сил старались этого не замечать. Но дамы уже с явной холодностью огибали княжну, не здороваясь с ней. А деловые люди, напротив, начинали оказывать знаки внимания. Мимоходом, не чересчур заметно, но всё-таки.
Танцевали много. Катионы, мазурки, галоп, вальсы. Последние государь, как галантный рыцарь, отдавал супруге. И когда они шли в паре вместе, то взаимное напряжение чувствовалось даже на расстоянии.
Александр Христофорович мысленно приставил телеса Урусовой к изящной девичьей головке императрицы. Несоединимо. Бенкендорф вспомнил, как на заседании Государственного совета глянул под руку его величеству. Тот, слушая доклад, развлекал себя карикатурами. Уже были изображены все члены почтенного собрания. Уже государь пошёл привычно выводить образ супруги в форме лейб-гвардейских полков. Каска с плюмажем, из-под неё кудрявые локоны. Ботфорты выше колен. Всё соразмерно. Тут бы и остановиться. Но нет, Никс надавил на пёрышко и начал с заметным раздражением пририсовывать Шарлотте недостающие округлости.
Всё это живьём предлагала княжна Урусова, а за ней Завадовская и ещё с десяток пухлых лебёдушек. Рядом с ними императрица выглядела и чище, и юнее. Но что она могла противопоставить? Рёбрышки по-баварски? В попурри, когда государь выбирал её одновременно с одной из соперниц, она от гнева краснела до белков глаз.
— Ещё не умеет скрывать, — послышался возле Бенкендорфа тонкий женский голосок.
Генерал вздрогнул. Звук шёл справа и снизу. К нему без церемоний, по праву свойства, подошла Елизавета Михайловна Хитрово — «Лиза grand gala», как её дразнили в городе за любовь к музыке и неуместное стремление обнажать плечи.
— Я говорю, что её величество ещё не научилась прятать ревность, — заявила собеседница. — У неё из глаз сыплются искры, способные спалить бедную княжну Урусову.
— Не возьму в толк, о чём вы говорите, — холодно отозвался генерал.
Елизавета Михайловна смерила его долгим понимающим взглядом. Потом кивнула.
— Вы либо слепец, либо лукавите. Скорее второе.
Тот промолчал, показывая, что тема неудачна. Но от мадам Хитрово не так легко было отвязаться. Дочь фельдмаршала Кутузова, супруга барона Тизенгаузена, потом нашего посла в Неаполе Хитрово, она осталась после его смерти с двумя дочерями от первого брака и при очень скромном содержании. Покойный государь Александр Павлович воззрел на её бедствия и поправил дело солидным пансионом, что позволило Елизавете Михайловне вернуться в Россию уже гранд-дамой с дочерью Катей.
Последняя имела неосторожность понравиться на курорте в Бадене прусскому принцу Вильгельму, брату нашей императрицы. Был роман. Елизавета Михайловна повсюду преследовала юношу, как гончая. Требовала жениться. Но дело замяли. И в отечество мадам Хитрово приехала уже с воспитанником, маленьким князем Эльстоном, на содержание которого берлинский двор отпускал солидную сумму. Сама же Катрин Тизенгаузен, скромная и довольно застенчивая, снова ходила в девицах. Таков свет. Говорят, скоро из Вены приедет её старшая сестра Долли с мужем-послом Фикельмоном, и семейство воссоединится.
Все эти сокрытые от посторонних глаз пружины ставили Елизавету Михайловну очень близко к императорской семье и делали своей в дипломатическом корпусе. Опасное сочетание.
— Его величество за последний год чуть пополнел, и семейное сходство явило себя во всей силе, — заявила Хитрово. — Хотя государь Александр Павлович был существом неземное. Его ангельская доброта, кротость и умение одним ласковым словом расположить к себе сердца ни с чем не сравнимы.
Бенкендорф рассеянно кивнул.
— Не так ли? — настойчиво потребовала Елизавета Михайловна. — Хотя, конечно, находятся низкие души, которые слишком быстро забыли все пролившиеся на них благодеяния…
— Да, да, безусловно, — поспешил подтвердить Бенкендорф. — Покойный был ангелом, истинным благодетелем человечества.
— Я иногда с горечью удивляюсь, как нынешний государь, столь ему близкий, усвоил себе совсем другие манеры?
— Что вы имеете в виду? — не понял Александр Христофорович.
— У него вид гордого завоевателя, даже триумфатора. Что, конечно, не может нравиться иностранным послам и иностранным подданным империи. Я убеждена, что улыбка и сердечное поведение с ними покойного императора были в тысячу раз милее и очаровательнее. Возьмём поляков…
Менее всего Александр Христофорович хотел их брать.
— Жители западных губерний чувствуют себя париями в империи, где всякий имеет свои права.
«Да у них прав больше, чем у всех!»
— Покойный государь обещал им приращение земель, и они пошли за ним. Бойтесь обмануть беспокойную, кипящую патриотизмом нацию.
— Покойный император даровал им конституцию, — напомнил Бенкендорф, — которая ими же не исполняется. Нынешний государь, по крайней мере, их не обманывает. Не манит несбыточными иллюзиями. Либо они подчиняются законным требованиям…
— Ах, эти утеснительные требования! — с чувством воскликнула Елизавета Михайловна. — Нынче очень удобный момент всё поставить на свои места. Взгляните, государь оказывает знаки внимания не только Урусовой, но и Завадовской, урождённой Влодек. Если ей дать укрепиться, как при покойном ангеле Нарышкиной[7], поляки будут знать, что у престола для них есть ходатай и заступник. Что государь их не презирает.
Бенкендорф только покачал головой. Елизавета Михайловна вспыхнула.
— Думаете, я говорю от своего имени? Варшава вскипает при каждом требовании из Петербурга. Оба соседних двора очень обеспокоены. Влодек всех бы устроила…
Как удобны такие люди! Ей поручили, она обронила на балу. Кто примет всерьёз дамскую болтовню?
Бенкендорф молчал.
— Ах, вы негибкий, — мадам Хитрово погрозила ему пальцем. — А государь молод, вспыльчив, прям. Он наделает много ошибок. Надеюсь, у него найдутся более дальновидные советники.
Александр Христофорович поискал глазами жену и взмолился о спасении. Та немедленно пришла на помощь. Через минуту она уже щебетала с навязчивой собеседницей, а муж переводил дух.
— Получили урок? — возле него, как чёртик из табакерки, возник Нессельроде. — Очаровательная женщина, не правда ли? Умная, полезная, со всеми знакома и всеми принята.
Александр Христофорович не имел желания спорить.
— Конечно, я предпочёл бы не польку, а немочку, — продолжал Нессельроде. — Но всему своё время. Зачем выгнали мою креолку? Есть своя на примете? Не сейчас. Урусова мелькнёт. Влодек останется. Верьте мне.
— И зачем нам Влодек? — как бы через силу выдавил из себя генерал.
— Затем, чтобы распечатать сосуд императорской нравственности, — без обиняков заявил Карлик. — И приучить общество к тому, что подобное возможно. Здесь прыгает чернявая девочка по фамилии Россети, совсем крошка, фрейлина её величества. Она, если не ошибаюсь, проторила дорожку. И теперь её сватают за князя Голицына, когда супруга даст ему развод.
«Не даст, — огрызнулся Бенкендорф, — все знают Принцессу Ноктюрн».
А вот про Россети он не знал. Бойкая, глазастая, языкатая. Да не сама ли она о себе рассказывает? Цену набивает?
Назревал момент, когда следовало быстро, мимоходом переговорить с каждой. Россети он поймал первой. Просто вышел вслед за ней в соседний зал и, по возвращении фрейлины из дамской комнаты, весьма учтиво взял за локоть.
— Мадемуазель?
Испуг, вспыхнувший на смуглом лице, был ответом на его опасения. Болтает.
— До меня дошли неприятные слухи.
— Не понимаю…
— Понимаете. Вы единственная фрейлина, которую их величества брали с собой летом жить в Монплезире. Откуда разговоры, будто вы не устояли в нравственности?
Бедняжка сначала не нашла, что сказать, а потом выпрямилась, вскинула голову и выпалила:
— Что с того? Если я одна уехала с августейшей семьёй, значит, я зачем-то нужна. Вот люди и делают заключения.
— Зачем же вы их подтверждаете?
— А затем… — черноглазая крошка задрала вверх дрожащий от храбрости подбородок. — У меня нет приданого. Как думаете, скоро меня возьмут замуж? И кто? Один шёпот за моей спиной делает меня интересной. Подаёт женихам надежду, что они не будут оставлены высочайшей милостью.
Бенкендорф отпустил её локоть.
— Но ваши благодетели, государи, зачем же их ославлять?
В глазах фрейлины мелькнуло что-то яростное и жадное.
— Они и так счастливы. Боже, как они счастливы! Неправдоподобно. Так не бывает! Если бы вы только видели, как каждое утро дети кидаются друг к другу и к родителям, начинают наперебой рассказывать, будто расстались год назад, а не ночь провели порознь, — её подбородок ещё сильнее затрясся. — Его величество — редкий отец, он их не бросает, он с ними возится. А я? А мне? Он заботится обо всех. Когда я промочила ноги, он велел слугам протереть их спиртом у камина. И я видела, как он смотрел на мои босые ступни. Если бы не его честность по отношению к императрице, не железный характер, он был бы у моих дверей в ту же ночь!
«Да там всё рядом! — возмутился Бенкендорф. — Тут спят супруги, тут дети, тут слуги».
Девушку колотила горячка.
— Я смогла бы подарить ему радость. Но он слишком твёрд в принципах. Будет лежать, вздыхать — через три стены слышно — и ни за что не подойдёт.
— Мадемуазель, вам надо замуж, — сказал Александр Христофорович. — Но не метьте слишком высоко. Придётся потом объяснять супругу, почему чаемые императорские милости не воспоследовали.
Россети закусила лиловую губку. До чего милы эти смуглые очаровашки! Только кожа грубовата. Государь сам признавался, что теряет возбуждение, едва коснётся такого наждака.
Что ж, пойдём к розам. Благо Завадовская только что прошла с его величеством тур в котильоне, и теперь он снова крутил волчком Урусову. Шарлотта беседовала с женой английского посланника леди Дисборо и время от времени бросала на мужа несчастные, полные упрёка взгляды.
Бенкендорф двинулся к восхитительной Влодек, плечи которой торчали из кружевного выреза платья, как взбитые сливки из вазочки. После танца она обмахивалась белым страусовым веером на длинной ручке, разгонявшим вокруг целые шквалы ветра.
— Позвольте засвидетельствовать своё восхищение, графиня, — сказал генерал, садясь рядом.
Дама благосклонно кивнула, полная сознания собственного совершенства. Её тонкая улыбочка выражала абсолютное довольство, а коротенькую шейку в уморительно-нежных складочках так и хотелось ущипнуть.
— Вы прелестно танцевали с его величеством, — начал Бенкендорф. — Но теперь вынуждены следить, как это делают другие. Именно с вами он начал бал. Но с кем завершит?
Влодек посмотрела на собеседника, словно говоря: «И вы туда же!» Потянулась, колыхая сразу и кружева, и ленты, и розаны, и желейные плечи. Призывная женщина!
— Именно вам его величество сказал сегодня: добрый вечер, — генерал не отчаивался в предпринятом натиске. — Но кому скажет: доброе утро?
— Жене, — с видимой усталостью отозвалась дама. — И это несносно! С ним никогда не дождаться конца. Он слишком большое значение придаёт слову «верность».
Очень откровенно. Стало быть, император ухаживает, но дальше не идёт. А чего вы хотели? Человек всю жизнь прожил с одной женой и не чувствует уверенности.
Оставалась Урусова. С ней Александр Христофорович даже не счёл нужным беседовать. Подошёл к покровителю девицы графу Мусину-Пушкину и, пригласив в соседнюю комнату за ломберный стол, поведал ужасы:
— Его величество, без сомнения, желает вашей племяннице только добра. Но вы же сами видите: молва бежит резвее пары в котильоне. Все московские в один голос говорят о фаворе и гордятся им. Сие неугодно, так как порождает слухи. Накинуть платок на сотню-другую ртов теперь не удастся. Уезжайте на время похода обратно в Москву, и прелесть вашей племянницы не утратит новизны.
— Уехать? — Мусин-Пушкин едва не рассмеялся в лицо собеседнику. — Недурное предложение. Но пока мы будем ездить, тут без нас найдутся Дианы-охотницы.
Как же зазнался этот старомосковский барич, если в подобном тоне разговаривает с шефом жандармов! И как они все начнут разговаривать, если слухи о фаворе станут правдой?
— Уезжайте, — повторил Александр Христофорович. — Пожалейте девушку. У нас не Турция, не отравят. Но ославят на весь свет. Взгляните на Завадовскую. Её прочат поляки, служащие при дворе. Заметная сила.
Граф пришёл в крайнее негодование.
— И это говорите мне вы? Вы? В чьи обязанности входит защита подданных от подобных посягательств?
Александр Христофорович сложил руки на груди.
— Сударь, я служу уже третьему поколению августейшей семьи. И для меня что польская, что московская знать одинаковых батогов стоит.
Дорогой домой генерал недовольно бубнил себе под нос, и жена даже не решалась с ним заговорить. А когда приехали, лакей доложил о новом визите Мордвинова, которого проводили в кабинет.
— Опять не слава богу! — буркнул Бенкендорф и, не переодеваясь, прошёл наверх. Его до сих пор смущало, когда он заставлял кого-то ждать.
Посетитель выглядел растерянно. В руках он держал большую круглую коробку, которую отчего-то стыдливо прикрывал шинелью.
— У вас там щенки? — ворчливо осведомился Александр Христофорович.
Мордвинов покачал седой плотно остриженной головой.
— Вы провели обыск?
Снова кивок.
— Это его результаты?
Не могли до завтра подождать! Бенкендорф зевнул, широко и не скрываясь.
— Отчёт в трёх экземплярах.
— Тут такое дело, — решился гость. Ему было грустно и как-то по-особому конфузливо. — Не о чем отчитываться, ваше высокопревосходительство. Там оказался особый магазин… ну, такой… — Мордвинов боднул головой, не зная, как объяснить, — для джентльменов.
Бенкендорф смотрел на него и время от времени тёр слипающиеся глаза.
— Изволите сами посмотреть?
Развратные картинки были запрещены. Ибо нравственность. Но поставщиков особо не ловили. Ибо все люди. Акварели привозили на иностранных кораблях. Бойкая торговля шла на набережной у Биржи. А в Кронштадте и того веселее. Но чтобы в особом магазине на Невском — такое впервые.
— Поставьте на стол, — Александр Христофорович жестом приказал генералу открыть коробку. Бог ты мой!
Помимо мазни куча затейливых предметов, соединявших европейскую просвещённость с азиатским вековым сладострастием. Кое-что он видел в Париже, кое-что в Молдавии, где ещё свежи были традиции турецких бань.
— Так оплошали, — бубнил Мордвинов. — Не догадались, ваше высокопревосходительство. Думали, заговорщики, тайное общество…
— Подождите, — Бенкендорфу кое-что пришло в голову. — Всё это не так уж плохо. Если с умом.
Сокрушённый Мордвинов не понимал, а начальник не счёл нужным пояснять. Он только проговорил:
— Оставьте коробку здесь. Кстати. Очень кстати.
Министр финансов Егор Францевич Канкрин любил работать дома, его стол был пододвинут к самому окну, так, чтобы видеть улицу. Два фонаря. Мощённый булыжником тротуар. Снующие экипажи. Разряженные барышни с талиями, которые можно продёрнуть в игольное ушко. Кавалеры в высоких лоснящихся чёрных шляпах и полосатых брюках со штрипками, сунутых в коротенькие английские сапожки. Толпа может всё рассказать о городе. Сыт ли он? Спокоен ли?
Сегодня как-то чересчур много военных: каждый шестой — офицер, каждый двадцатый — кадет. Через мост у Летнего сада, самым краешком видный за створками рамы, маршируют полки. Гвардейская пехота. Солдаты, как братья из одной семьи: чёрные, русые, рыжие. Движения отлаженные, заводные, локти ни на дюйм не отклонятся в сторону, носки в одну линию, хоть тяни верёвку. Когда-то Егор Францевич впервые увидел, как этих людей учат ходить. На плечи — две доски, на них — по две железные кружки с водой. Шаг станет ровным, если вода не будет больше плескать через край. Император говорил, что даже их, великих князей, мучили точно так же, только вместо кружек были хрустальные стаканы, разобьёшь — беда, иди отвечай матушке.
Зато результат. Можно ли вообразить более ловкие жесты, чем у государя? Более ладную фигуру? И есть ли на свете лучшая гвардейская пехота?
Самого Егора Францевича готовили на военного инженера, это уж потом в нём проснулись таланты финансиста. И главное, что он понял за годы министерства: деньги прибывают от их внимательного пересчёта. Канкрин запомнил это раз и навсегда, проверив все векселя, которые союзники в 1814 году прислали императору Александру, требуя воздаяния за поставки. Тогда удалось уменьшить их аппетиты на треть. Смертельная обида англичан не изгладилась до сих пор. Покойный государь хотел даже расплатиться братом — женить на их принцессе. Но тот упёрся. Сам не торговал роднёй и от других не терпел.
И не брал взаймы. Пока.
Государь строго-настрого запретил министру финансов поддаваться на какие-либо посулы любого из «дружеских» кабинетов. Англичане и французы устроили туркам демонстрацию силы, объединившись с русскими при Наварине. Но после сокрушительного поражения османов на море рассеяли свои корабли и вновь поддерживали со Стамбулом самые дружеские отношения.
Их поведение выглядело нелогичным только из Петербурга. В Лондоне и Париже, напротив, его считали единственно возможным. Показали силу. Напомнили о соблюдении договоров. А дальше пусть русские сами разбираются, ведь это они граничат с варварами, это у них беды на рубежах и страдает торговля. Договор о пропуске кораблей через проливы вновь остался на бумаге. Южные порты не приносили и половины дохода, который могли. Поэтому император собирается в поход. Канкрин вздохнул. Война стоит дорого. Но не дороже сегодняшних потерь.
Его тощая, как щепка, фигура точно переламывалась пополам над письменным столом. Локти форменного сюртука елозили по крышке. Зелёный козырёк над усталыми глазами приходилось надевать даже дома. Жена дразнила Егора Францевича «старым валенком» не в последнюю очередь за любовь сидеть в тепле и щёлкать счетами. То-то радость!
Однако сегодня его поминутно дёргали. Кто там ещё? Он не намеревается нынче во дворец! Масса дел! Дайте работать!
Министр был до глубины души удивлён, когда в распахнутую лакеем дверь вступил его коллега Карл Васильевич Нессельроде, которого с лёгкой руки Бенкендорфа, за глаза дразнили Карлик Нос. Действительно, второго такого руля нет ни по эту, ни по ту сторону Невы. А рост! Ему, долговязому, до локтя не дотянется, даже если встанет на цыпочки. А государю вообще в ремень дышит. Тем не менее Нессельроде ценят, к нему прислушиваются. Долголетняя опытность, осведомлённость во всех движениях дворов, в тайных пунктах договоров, в частных, не любому глазу заметных сношениях между кабинетами…
— Прошу, прошу… — Егор Францевич поднялся из-за стола, отчего сразу перестал видеть лицо гостя — только проплешину на затылке, закрытую редкими нафабренными волосками. Жена говорила, что дамы этого не любят, до дрожи отвращения. Поэтому сам Егор Францевич побрился. Опрятность ещё никому не вредила.
— Чем обязан? — хозяин указал на кресло у стола. — Не приказать ли чаю?
— Извольте. — Гость уютно расположился среди кожаных подушек и поджал ноги — чистый турок, только фески не хватает!
— Друг мой, — начал он, когда лакей принёс чашку настоящего китайского, с жасминовыми бутонами и поставил перед ним блюдо желтоватой стамбульской пастилы. — Чудо не чай!
— Иного не держим, — улыбнулся хозяин. — Из верхних веточек, особая цена.
Для него качество товара не всегда определялось запрошенными деньгами. Он норовил выбить что получше, но подешевле. Сам заворачивал кожу для сапог на кулак и терпеливо ждал, когда затрещит. Сам ходил по складам с сукном для мундиров: не залежалое ли, не влажное, не станет ли расползаться у служивых на локтях?
— Чудо, — повторил Карл Васильевич. — Конечно, я к вам по делу. Не стал бы беспокоить в столь важный момент. Поход! Поход! Все министерства ополоумели. Курьеров загоняли. А толку чуть…
За многословием гостя скрывалось желание оглядеться. Карлик лил воду и цепко хватался глазами то за стол, где, очевидно, лежали бумаги, относившиеся только к одному делу, — остальные в тумбе. То за секретер, запертый на ключ. То за лицо самого хозяина, не отмеченное ни красотой, ни пламенным полётом поэтической мысли, но умное, изнурённое цифирью и крайне скептическое: «Думаете, что знаете Россию? А скажите-ка, сколько тюков ржи ежедневно разгружают в Нижнем? А сколько солёной рыбы в год даёт Астрахань? То-то».
— Вот какое дело, — наконец провозгласил Карлик. — Не секрет, что поход дорого встанет казне.
Егор Францевич выжидающе молчал.
— Неужели сведёте концы с концами?
Министр поклонился.
— А трудно?
— К чему сии вопросы? Я даю отчёт его величеству. Более никому.
— Никто и не требует, — заторопился Карлик. — Упаси бог. Я лишь хотел предложить вам способы облегчить ношу.
«Заём. Как он сразу не догадался? О чём ещё может министр иностранных дел говорить с министром финансов? Тем более перед войной».
— И какая же держава хочет на этот раз нас облагодетельствовать? — тонкие губы Канкрина сложились в саркастическую улыбку. — Его величество строжайшим образом распорядился не брать. Искать внутренние резервы.
Карлик похмыкал: известно, какие у нас «внутренние резервы»…
— Не могу взять в толк, сударь, какое дело вашему министерству до хозяйственных расчётов? — сурово повторил Канкрин.
— До хозяйственных никакого, — развёл руками гость. — Но есть и другие. Заём обеспечивает более тесное сотрудничество кабинетов. К тому же необязательно брать официальный кредит у двора. Есть ведь и великие банки, которые вершат политику куда надёжнее королей. Ротшильды, например.
— Так вы выступаете комиссионером? — попытался рассмеяться Канкрин.
— Моя комиссия самая скромная, — сложил ручки на груди собеседник. — И возьму я её не с вас. Ротшильды готовы…
— Ротшильды спят и видят, как бы проникнуть на наш рынок, — оборвал его Егор Францевич. — Оно бы и ничего. Деньги сами себя множат. Но наше хозяйство слабо и ой как не готово для банков. Почему в Британии они к месту, а Австрию после войны вконец разорили? Да потому же, почему Польша буквально высосана процентщиками.
При этих словах Нессельроде как-то странно посмотрел на собеседника.
— Для банков надобно подрасти. Надобен внутренний, свободно обращающийся капитал. Не казна. Даже не помещики, которые сейчас же всё спустят. Хозяева. А их нет. Стало быть, Ротшильды возьмутся нас разорять, а не обогащать.
Нессельроде сделал кислую мину.
— Государь тоже так думает?
— Я постарался убедить его величество. Показать на пальцах…
— Что ж, значит, придётся на пальцах же и разубедить, — Карлик выдержал паузу. — У меня тут есть веские доводы в пользу вашего согласия.
Канкрин скривился. За всю жизнь его никто ни в чём не мог убедить против воли.
— Вы изволили пренебрежительно выразиться о польских процентщиках, — продолжал Нессельроде. — Вам не безынтересно будет узнать собственную родословную.
С этими словами он положил на стол несколько скрученных по-старинному бумаг. Некоторые были намотаны на деревянные палочки.
— Вы помните своего деда?
«Н-нет, — министр уже чувствовал недоброе. — Отец выехал из Риги. Служил во внутренних губерниях. Между ними была ссора. Мы не встречались». Дрожащими пальцами он начал разворачивать документы. Часть из них была написана непонятными буквами, которые стороннему человеку встречаются только на масонских коврах в виде орнаментов.
— Ваш дед был рижским раввином, — заявил Нессельроде. — Отец повздорил с ним, уехал в Россию, выдал себя за немца-лютеранина и начал службу. А мои люди — поверьте, они незаменимы и усердны — раскопали.
Руки у министра финансов затряслись ещё сильнее.
— Что вы… что вы такое говорите?
Судя по родословной росписи, по выпискам из налоговых книг Магистрата, по приложенным описаниям внешности, Карлик сообщал правду. А он ничего не знал! Жил, дослужился до степеней известных, ходил в кирху, женился… Что скажет жена?
Что скажет государь, читалось на лице Нессельроде.
— С министерским креслом придётся проститься, — подытожил Карлик. — Спасибо, если генеральские лампасы со штанов не заставят спарывать.
Но в голове у Канкрина билась только одна мысль: «Дети. Что с ними… что про них…»
— Это низко, — наконец выдавил он из себя. — Вы сами… ваша мать португальская еврейка. Всё знают.
— Португальская баронесса, — поправил Нессельроде. — Она из семьи выкрестов. К тому же я сего никогда не скрывал.
— А я скрывал? — поразился Канкрин. — Я думал…
— То, что вы думали, будет очень интересно узнать императору, — проговорил гость, ставя чашку на край стола. — Если, конечно, мы не придём к соглашению.
Егор Францевич молчал. Карлик терпеливо ждал, не сдвигаясь с места.
— Хорошо, — еле слышно проговорил Канкрин. — Я подумаю.
Супруга английского посланника леди Анна Дисборо вышивала в гостиной, когда её муж раньше положенного срока вернулся домой и с порога провозгласил:
— Мы отбываем! Пришли требуемые документы!
— О, счастье! — Анна как голубь слетела с места, отбросила пяльцы и повисла у него на шее. — Спозо, мы увидим наших детей!
За четыре года, проведённых в Петербурге, в этом красивом чахоточном мираже, она так и не решилась привезти сюда дочерей. Крошки оставались с бабушкой в имении Олтон-хаус, что, конечно, не позволяло леди Анне наслаждаться своим высоким положением. Но всегда необходимо чем-то жертвовать!
Чтобы карьера Эдварда в дальнейшем шла наверх, пришлось принять не слишком удобное назначение на север. Но, с другой стороны, разменивать его на место секретаря любого из маленьких посольств в Германии или Италии было бы неразумно. Теперешняя миссия служит ступенью к солидной должности в любом конце света. К независимости в роли посла. К комфорту и приличному содержанию.
Однако дети… Бедные крошки Каролина и Альбиния… Анна извелась, а сам посланник не был уверен, узнают ли их малыши. «Спозо полагает, будто мы увидим ещё ползающих по ковру карапузов, — писала жена матери, — а ведь они уже почти леди».
Супруги обнялись и пустились по комнате в пляс, что мало соответствовало хвалёному британскому темпераменту так, как его представляют на континенте. Однако Дисборо не были ни снобами, ни бесчувственными, холодными истуканами. Они так долго просились домой! Они едут домой!
— Знаешь, чего мне будет недоставать, — призналась Анна, когда муж остановился, а она, запыхавшись, начала поправлять волосы, выбившиеся из-под кружевной наколки. — Только не смейся. Их величеств.
Спозо действительно захохотал.
— Их доброты, снисходительности, заботливого внимания, — продолжала перечислять жена, нимало не конфузясь. — Ведь они — сама предупредительность. А императрица просто не может не выглядеть прелестно. Заметил, что все красивые дамы в Петербурге — иностранки?
Эдвард промолчал.
— Нет, правда, — настаивала Анна. — Красота здесь — редкая гостья. К тому же у всех очень нездоровый вид. Я думаю, это от корсетов. Мужчины ещё добротные образчики своего пола, а женщины… Покатые плечи, невысокий рост, кожа настолько лишена нежности, что от солнца не краснеет, а теряет белизну и становится бронзовой...
— Ладно-ладно, сладость моя, — поднял руки Спозо. — Будем считать, что природное безобразие туземок стояло на страже нашего семейного очага…
— …где даже огонь английский, — Анна умела правильно завершить за него любую фразу. — Надеюсь, мы не произвели здесь впечатления тех напыщенных снобов, которые, сидя дома и ничего не видя в целом свете, готовы без устали хвалить только свой берег? Вместе с тем мы ничего не переоценивали из увиденного, чтобы тем самым не умалить наш остров.
— Успокойся, дорогая моя, — улыбнулся Эдвард. — Ты можешь быть уверена, что общество, которое вращалось вокруг тебя, навсегда сохранит печать британского. Теперь они знают, что кататься с гор — всё равно что прыгать из окошка третьего этажа; вставлять в рамы целиковые стёкла — рисковать гостями, которые могут подумать, будто стекла вовсе нет и вывалиться в сад; а лошадей следует запрягать в тяжёлую ремённую упряжь с бляшками, ведь без неё они выглядят до неприличия голыми.
— Ты вечно смеёшься надо мной, — фыркнула леди Анна. — Скажи, ведь мы не выглядели провинциалами?
— Ах, дорогая, — отмахнулся посланник. — Даже если и выглядели. У всякого двора свои манеры: наши будут считать лондонскими. Гордись, тебе подражают. И только новый посол с женой смогут нас разоблачить. Но, уверен, из уважения к соотечественникам не станут этого делать.
Эдвард поцеловал супругу в лоб.
— Когда же мы едем? — Анна подобрала пяльцы и снова села в кресла.
— В конце месяца. Как только государь выступит в поход против Турции. Жаль, что до этого времени не определится фаворитка, — Спозо вздохнул. — Царь в отчаянном положении. Супруга — иностранная принцесса — поддерживала равновесие. А теперь, кого бы он ни взял, одной из группировок будет отдано предпочтение. Петербургская знать, московская, поляки, провинциалы, немцы… Значит, остальные останутся обиженными. Поле, на котором можно играть. А мы уезжаем, — в голосе посланника прозвучало почти недовольство.
— Ты уверен, что это вообще произойдёт? — леди Анна питала к императорской чете самые возвышенные чувства. Она до сих пор хранила, как реликвию, перчатку, в которой танцевала с государем полонез. К белой лайке прикасались августейшие пальцы — дома бедную вещицу разорвут на сувениры.
Спозо рассеянно кивнул.
— Это уже не важно. Стоит государю выехать из столицы, и бог знает, что начнётся. Я же показывал тебе меморандум.
Леди Анна кивнула. Несколько месяцев после заговора 14-го муж неусыпно собирал сведения. Составленный им отчёт имел множество непонятных для неё формулировок. Но кое-что она запомнила: «Заговор — это не деятельность кучки молодых офицеров. Это борьба за власть между троном и знатью в стране, где третьего сословия не существует. Семена бунта рассеяны глубоко и широко по всему государству. Возможно, новому императору удастся сбить огонь, но погасить его он не в состоянии. При восшествии на престол он мог бы немедленно казнить мятежных офицеров и затем сделать некоторые уступки знати, придя к согласию с ней. Но он показал ей штык, и штыком ему придётся править. По приговору пострадали члены 150 важных семейств. Это ли не открытая война с дворянством? В ней император полагается на войска, но офицеры — те же дворяне. Одно можно сказать с уверенностью: внутренние конвульсии неизбежны».
Леди Анна потёрла переносицу. Ей всё труднее становилось шить по канве.
— То же самое ты говорил, когда начиналась война с Ираном.
— Персы нас подвели, посмотрим на турок. — Спозо вовсе не собирался вступать с супругой в парламентские дебаты. — Собирайся. Нам следует покинуть столицу, пока не стало жарко.
Над предложением Нессельроде Егор Францевич думал ровно сутки. И так, и эдак выходило нехорошо. Против совести. Но есть ли у министра совесть?
И как позволить себя шантажировать? Ведь Ротшильды — только пробный камень. Владея подобными бумагами, Карлик теперь по любому поводу начнёт грозить разоблачением.
Егор Францевич рассматривал себя в зеркало: блёклое остзейское лицо. Видно, в Лифляндии нашлось немало охотников на бабушкины кастильские очи. Может, потому отец и сбежал, что не считал деда своим родителем? Теперь разве разберёшь?
А как с детьми? Они-то кто? Мать русская, отец лифляндский счетовод? Вот, оказывается, откуда у него тяга к финансам!
Министр всегда ощущал в себе особую связь с деньгами. Не пустую, как у всех: чем больше, тем лучше. Промотал и ладно. Нет, он чувствовал их, хотя сам никогда богат не был. Ему мнились поток золота и бумаг, они извивались змеиным телом в тёмной глубине Танатоса. Были живыми. Он даже начинал болеть, когда с ними творилось неладное: менялся ли курс, упадал ли фунт, поднималась ли марка.
Его мечтой было сделать рубль полновесным, наполнить истинным содержанием. Тогда и только тогда возможны реформы, о которых говорит государь: выкупать помещичьих крестьян, переводить в государственные, пока число последних не превысит половины, и вдруг, в один миг, освободить, раздав земельную собственность из того, чем сейчас владеют.
Для этой цели он мог сделать только свою работу. А уж государь — свою. И назначенные им люди, например тот же Киселёв, — свою. Все полагают, что Корпус жандармов нужен против внутренних заговорщиков. Но тот, кто сопричастен большому делу, знает: жандармами попытаются удержать страну в повиновении, когда пробьёт час. Когда помещики возропщут, а бывшие холопы захотят пожечь их усадьбы, да и самих развесить на деревьях. Посему надо трудиться. И неужели ему, Канкрину, помешает дедушка раввин?
Имелась особая статья. Супруга. Егор Францевич женился поздно, не раньше, чем выслужил генеральские эполеты. Его доход был скромен. Но перспективы блестящи, что радовало будущую родню. Барышню выдали без особого восторга с её стороны за немолодого, седоватого, сухого, насмешливого субъекта. И Егор Францевич не ждал от жены ничего, кроме терпения и внутренней покорности судьбе.
Оказалось, что терпение потребно ему. Такой болтливой женщины свет не видывал! Она не замолкала даже в постели. И во время родов между приступами продолжала докладывать акушерке городские новости.
По первости муж регулярно зарабатывал головную боль. Но потом привык. Мычал что-то невразумительное, кивал, пытался вставить слово, пока не понял: этого не требуется. Супруга в восторге, что наскочила на молчуна, что на него можно безнаказанно обрушивать потоки сплетен, догадок, суждений, пересказов прочитанного (читала, конечно, не она сама, ей сообщали бесчисленные подруги). Ему оставалось лишь по временам уточнять:
— Мария Алексеевна, это кто? А Анна Юрьевна? Ты, матушка, не забывай фамилий и титулов, а то я путаюсь.
Этим он ещё больше восхищал жену: слушает, следит за нитью, ему небезразлично, что она мелет, не то что в отцовском доме. Сподобил же Бог таким добрым мужем! И хорошо, что немец, — не бьёт. Чего плакала, выходя? Дурёха! С перепугу, наверное.
Сам же Егор Францевич обнаружил, что под бубнение Катерины Захаровны очень недурно работалось. Её монотонный голос неведомым образом сочетался с цифрами. А когда она патетически вскрикивала: «И тут он сказал…» или «Вообрази картину, княгиня в обмороке, а жениха и след простыл», следовало громко щёлкнуть костяшками счёт, возвращая их в исходное положение.
Словом, благодаря жене Егор Францевич знал все светские новости, не отрываясь от работы.
И что теперь ей сказать? «Милочка, я обманул твоих родителей, когда просил твоей руки». Глупо как-то.
Поймёт не поймёт? Примет ли? Кругом бездна предрассудков. Но надобно было решать. И решаться. Ведь обещал Нессельроде подумать. А подумав, понял: есть два человека, которых он не станет обманывать. Государь, ибо доверяет. И жена, ибо доверилась. Если он скажет правду, его не смогут шантажировать. А там — будь что будет.
Чтобы получить искомую волю от страха, Егор Францевич на другой же день поехал с докладом. Его величество выглядел хмурым, осунувшимся, нервным и поминутно цеплялся к мелочам.
Канкрин приписал дурное расположение духа усталости. Стоило повременить с признаниями. Но вот беда: Нессельроде временить не будет.
— Вы укладываетесь в изначально заявленную сумму? — спросил государь, который мало что смыслил в расчётах. Но пытался. Правда, не всегда к месту.
— Безусловно, — кивнул министр. — Хотя долгая, нешустрая осада крепостей, например Варны и Браилова, ежедневно увеличивает расход…
— Каков же вывод? — насупился Никс.
Вот тут бы и ввернуть про Ротшильдов. Но душа не принимала.
— Увеличивать налоги опасно. Все волнения внутри страны начинаются во время затяжных войн.
— Если вы говорите о займе…
Егор Францевич решился.
— Ваше величество, долг обязывает меня сказать вам: мой дед, как оказалось, был раввином.
Государь непонимающе уставился на докладчика. При чём тут? И каким боком?
— В Риге. Мы ничего не знали, — продолжал министр.
«Это я всех загонял, — решил Никс. — У людей ум за разум заходит».
— Я внук раввина.
— А я алкоголика, — император не сдержал ворчливости в голосе. — Замечали, что мне не подают ничего крепче сельтерской? Дедушка постарался. Так к делу. Мы покроем дефицит при затяжной войне? Или вы убеждены в необходимости займов?
Канкрин собрался.
— Я убеждён в их крайней вредности в настоящий момент. Я расплачивался после 14-го года и знаю… Внешние займы питают экономику в дни мира. Но худо, если отдавать приходится солдатскими головами. Ваша прабабка Елизавета Петровна сильно подорвала бюджет, заключая субсидные конвенции. Так её втянули в Семилетнюю войну. А бабка Екатерина отказалась принять от Англии деньги и послать в Америку экспедиционный корпус во время войны с колониями. Её предусмотрительности мы обязаны Крымом.
Всё это государь знал и без него.
— Так вы убеждены, что играть стоит на свои? — улыбка тронула хмурое лицо Никса. — Я того же мнения.
Подъехав к собственному дому, Егор Францевич понял, что жестоко наказан за неповиновение. Навстречу простучала колёсами карета Нессельроде. Экипаж свернул в боковую улицу, но довольное лицо Карлика на фоне розовых атласных подушек Канкрин рассмотрел хорошо. Стало быть, враг побывал у него с визитом, и нетрудно догадаться зачем. На сей раз ему нужна была хозяйка, которой, в отличие от государя, муж пока ничего не решился сказать.
Достойная дама сидела в гостиной. Её круглое лицо, вечно горевшее нетерпением рассказать новость, застыло в гипсовую маску. Губы помертвели.
Было ещё утро. Дети спали. Мать вошла в их комнату и долго всматривалась в лица. Вдыхала влажный, горячий воздух закрытой спальни. Вот сейчас начнут вставать, смеяться, плескать друг на друга водой из умывальных тазиков. Выйдут к завтраку. Тогда нянька распахнёт окно… Катерина Захаровна глядела на свою кровь и не понимала, где тут чужая? Почему ей надо стыдиться? Её муж — честный человек. Не захотел отказаться от неё, сестры государственного преступника Никиты Муравьёва, когда шло следствие. А ведь были такие, кто отворачивался от своих жён из-за родни.
Она слышала, как по лестнице поднимается хозяин. Тяжело и неохотно. А когда он вошёл, не имела сил встать навстречу. Только подняла глаза и постучала рядом с собой по стулу. Егор Францевич сел. Впервые в жизни его болтливая половина не находила что сказать. Только взяла мужа за руку и выдавила, глядя в окно, где недавно проехала карета Нессельроде:
— Какой гадкий человек.
Можно ли найти в Зимнем спокойное место, чтобы сосредоточиться? Александр Христофорович давно бросил попытки. Ни сад под стеклянным куполом, ни анфилада парадных залов второго этажа, ни даже лестницы в жилых покоях не обеспечивали вожделенного одиночества. Везде сновала публика. А с тех пор, как он стал заметной персоной, на него пялились, в какую бы оконную нишу, в какой бы угол за полуоткрытой дверью он ни забился. Да и неприлично ему теперь прятаться по углам.
Однако подумать следовало. Все нити, за которые он тянул, чтобы понять, кто именно подал донос на Воронцова, сходились к Нессельроде. Тем не менее Бенкендорф пока не видел причины кроме неприязни к нему лично. За Чернышёвым, Александр Христофорович отмёл и другую подходящую кандидатуру — министра внутренних дел Арсения Закревского, хотя их отношения со времени учреждения высшего политического надзора были из рук вон. Создайте в государстве две полиции и попробуйте разделить их функции, что получится? Бардак.
Арсений настаивал на том, что тайный сыск должен находиться в его ведомстве. Как было при покойном государе. Но, простите, тогда же и проворонили заговор 14-го, возражал Бенкендорф. Новый государь хотел, чтобы высшая полиция подчинялась его канцелярии. Но Корпус жандармов — внутренние войска — очевидно, соперничал с полицией Закревского, и за него шла главная драка.
— Что тут делить? — кипятился Бенкендорф. — Вам — дела уголовные, нам — политические.
Арсений Андреевич надувался, как рыба-ёж, и резонно отвечал, что из уголовных дел жандармы на месте стараются раздуть политику. «Дабы оправдать своё существование», — неизменно вворачивал он. А любое политическое преступление так или иначе отягощено уголовщиной.
Словом, они делили шкуру, а медведь ещё бегал, рычал и нападал на поселян.
Но от Закревского крупной подлости Бенкендорф не ожидал. Его самого Арсений Андреевич затоптал бы с превеликим удовольствием. Однако гадить Воронцову — их общему старинному другу — не стал бы ни при каких обстоятельствах.
Бенкендорф вообще знал очень немного людей, способных нагадить Воронцову. И тот факт, что среди них находился Пушкин, свидетельствовал не к чести поэта.
Елизавета Михайловна Хитрово принадлежала к числу тех женщин, которых годы не то чтобы красят — примиряют с несовершенством натуры. Она выдалась в папиньку, только что не крива на один глазок. Её тучное тело требовало не корсетов, а белых лосин, обтягивающих ляжки и живот. А круглая физиономия — белой же ермолки, в которой так часто изображали Кутузова. Этой фигуре не соответствовали ни тонкий ум, ни острый язык дамы, которые вкупе с манерами львицы превращали её в арбитра светской жизни.
От отца Елизавета Михайловна унаследовала и умение двигаться к цели по шахматному полю двора, не сбивая выпирающими боками важные фигуры. Прибыв в столицу, она обзаводилась новыми полезными знакомствами и возобновляла старые родственные связи, подзабытые за годы «австрийского пленения». По матери мадам Хитрово принадлежала Бибиковым, а потому генеральша Бенкендорф, как ни старалась, не была избавлена от визитов этой дамы, хотя муж и советовал держаться на расстоянии. Или хоть держать язык за зубами.
Последнее Лизавета Андревна умела лишь отчасти и жаловалась, что светские кумушки всегда знают, как навести разговор на скользкие предметы.
— Тогда помалкивай, — говорил Шурка.
Но сегодня он не только благословил поездку жены в дом бывших родственников на Моховой, где до приезда дочери из Вены коротала время Елизавета Михайловна, но и навязался сопровождать. Чем несказанно удивил супругу.
Теперь они чинно пили чай за круглым розовым столиком в полосатой гостиной, украшенной громоздким портретом фельдмаршала и другим, поясным, императора Александра. Под обоими стояли живые цветы. Мадам Хитрово в кои-то веки была в простом тёмном платье, правда оголявшем плечи, но к этому давно все привыкли, в белой кружевной наколке на волосах и даже в газовом платке, туго перетягивавшем место между головой и телом, которое принято называть шеей.
— Я вижу, генерал, что вы прислушались к моим вчерашним словам, — хозяйка заулыбалась, снова готовая погрозить Бенкендорфу пальцем.
Гость также сдержанно улыбнулся, не то подтверждая, не то не соглашаясь с её предположением.
— Вы почти всё время проводите возле высочайших особ, — продолжала Елизавета Михайловна. — Каким редким семейным благополучием наделил их Господь! Даже простые люди, выбирая подруг по собственной воле, почти никогда не пользуются подобным счастьем.
— Такова человеческая природа, мадам, — развёл руками Александр Христофорович. — Мы никогда не довольствуемся тем, что имеем. Но в попытке поймать большее можно всё потерять.
— Как вы правы! — всплеснула руками Хитрово. — Золотые слова. Вот я ещё не старых лет, а уже дважды вдова. — При этом она кокетливо повела плечом, показывая, что её бы хватило и на третьего, и на четвёртого мужа.
Беда, если Лизавета Андревна возьмётся ревновать. Но, к счастью, на взгляд супруги, в «старушке Хитрово» было очень мало от Мессалины и очень много от наивного самолюбования человека, которому никогда не говорили правду в глаза.
Между тем достойная дама сделала озабоченное, печальное лицо:
— Неужели этому буржуазному счастью на троне пришёл конец?
— Какие же к сему причины? — Александр Христофорович продолжал разыгрывать неведение.
— Вы знаете их лучше меня, — снова улыбнулась Хитрово. — Ах, как хорошо, что пост окончен. Сейчас принесут варенец с миндалём и выбогских кренделей.
Жена под столом наступила Бенкендорфу на ногу. Никаких кренделей. Да и орехи в сахаре…
— За одиннадцать лет можно устать от супруги, — продолжала хозяйка. — Тем более что дамы просто атакуют его величество. А он отнюдь не враг женских чар.
— Уверяю вас…
Елизавета Михайловна отмахнулась.
— Не уверяйте. Например, вчера на балу подошла ко мне леди Дисборо, такая рыжая дылда в веснушках… и говорит: «Видели вы дам, которые наперерыв ловят каждое слово государя, как птенцы — червяка? Думаете, это конец семейным добродетелям? Наше посольство занимается этим уже месяц и не может прийти ни к какому выводу». Месяц!
Бенкендорф проклял свою поездку в Штутгарт.
— «Ах, эти женщины его развратят! — Елизавета Михайловна продолжала передразнивать англичанку. — Даже я, добродетельнейшая из смертных, не могу побороть чувство ревности по отношению к вашим кокеткам, которые считают, что имеют равные со мной права обожать императора!»
— Карамзин писал, что британцы — утончённые эгоисты, — наконец, Лизавета Андревна улучила момент вставить слово, и, кажется, к месту.
— Эта дамочка предъявила мне претензии за то, что мы зовём рахит «английской болезнью», — сообщила хозяйка дома. — По её словам, на острове чудесный климат, а её соотечественники отличаются цветущим здоровьем. Так и сказала: «цветущим».
— Н-да, — озадаченно протянул Бенкендорф, — за пару месяцев, что я провёл в Англии, день-два были без дождя…
Все засмеялись.
Лизавета Андревна с удивлением смотрела то на мужа, то на Хитрово, не понимая, когда Шурка заговорил с хозяйкой дома так по-свойски, чересчур доверительно, как с короткой знакомой. А её, дуру, предостерегал!
Елизавета Михайловна тоже заметно расслабилась. В этот момент в распахнутую дверь вбежал годовалый розовощёкий карапуз и с разбегу кинулся бабушке на руки. За ним не поспевала бонна. Она постеснялась войти и застыла на пороге, глядя, как мадам Хитрово и маленький Эльстон застыли в объятиях друг друга.
— Дети — наше живейшее удовольствие, — растроганно сказала Елизавета Михайловна, передавая младенца на руки няньки. — Даже чужие, — она словно спохватилась.
Александр Христофорович хлопнул себя по коленям, что всегда служило у него признаком скорой развязки.
— Мадам, — произнёс он очень серьёзно, — вчера вы говорили от имени дворов. Не стоит ли поговорить от вашего собственного?
Хитрово выжидала, вопросительно глядя на собеседника.
— Вам покровительствует прусский королевский дом. Как вы находите, будут ли пожертвования на маленького князя Эльстона столь же щедрыми, как сегодня, если отношения государя и государыни разладятся?
Елизавета Михайловна никому не позволяла на себя давить.
— Я воспитываю этого малютку, оставшегося сиротой при живых родителях, и очень к нему привязана. Только и всего.
— Но что если пожертвования пресекутся? Как вы тогда поступите? — настаивал генерал.
Мадам Хитрово не выдала своего беспокойства.
— Не думаю, что принц Вильгельм окажется столь забывчивым. Ведь речь о его ребёнке.
— Как вы сумели его убедить, — напомнил Александр Христофорович. — Однако найдутся те, кто захочет убедить в обратном. При нынешних отношениях в августейшей семье Вильгельм часто бывает здесь. Видится с сыном. Связь порвать нелегко. Но когда визиты станут редки, сугубо официальны? Вы понимаете?
Она понимала. В ней боролись противоположные чувства. Недаром говорят: любовь к внукам — самая сильная.
— Дитя всё равно останется здесь, — глухо проговорила Елизавета Михайловна. — Я поделюсь с ним последней горбушкой хлеба. — Эта смешная молодящаяся женщина была способна на сильную привязанность.
Бенкендорф склонил голову.
— Подобного развития событий можно избежать, мадам. Вам самой выгодно, чтобы в императорской семье царил мир.
Елизавете Михайловне стало неловко за то, что вчера она говорила противное.
— Я лишь передавала мнение дворов…
— И я благодарен. Но теперь будем играть вместе, — генерал широко и радушно улыбнулся. — Мои офицеры могут собирать слухи. Но у меня никогда не было и не будет вашей власти их распространять. — Вот теперь он поднял палец. — Сделайте так, чтобы общество отвернулось от княжны Урусовой. Чтобы её избегали. При таком поведении это нетрудно. Пусть убирается в Москву.
Мадам Хитрово несколько минут обдумывала сказанное. Потом кивнула.
— Пожалуй, это достижимо. Нужно только, чтобы ей отказали от нескольких домов. Но как быть с Завадовской? Она живёт в Петербурге и является при дворе чуть не каждый день.
Александр Христофорович пожал плечами.
— О падении Влодек позаботятся её же соплеменники. Стоит им показать интерес, как интерес государя угаснет.
На обратном пути в карете Лизавета Андревна испытующе смотрела на мужа и молчала.
— Чего? Ну, чего? — наконец всполошился Шурка.
Жена только покачала головой.
— Как тебе это удалось? — наконец сказала она, точно записывая на его счёт очередную пакость. — Ты заставил мадам Хитрово — заставил, понимаешь? — действовать низко.
— Думаешь, у меня получилось? — озабоченно переспросил муж.
Потом положил ладонь на скрещённые руки жены и добавил уже другим голосом:
— Я знаю, что тебя беспокоит. А если бы с нами? А если бы про нас? Благодари Бога, что мы никому не нужны.
Канкрин встретил Бенкендорфа на докладе у императора. Он нарочно приехал в четверг, в день, назначенный начальнику III отделения, и после вполне предвидимой головомойки у государя увлёк Александра Христофоровича прочь из приёмной.
— Вы уже вторую неделю выглядите крайне озабоченным, Сашхен.
Шеф жандармов пожал плечами: поход.
— Нет, тут дело не в походе. У вас, простите, как у полковой лошади при виде круга, хвост начинает плескаться по ветру от одного слова: война.
«Молодость. Много воспоминаний».
— Вы ведёте какую-то игру, — напрямую заявил министр финансов. — А я не у дел.
«Вот уж никогда бы не заподозрил нашего счетовода в склонности к интригам», — подумал Бенкендорф. Но общее прошлое в салоне вдовствующей императрицы и крайнее уважение, которое он питал к Егору Францевичу, заставили генерала искать пристойных выражений для отказа.
— Вы уверены, что хотите принять участие? Дело не самое чистое.
Канкрин кивнул. В тот роковой день, когда страсти поулеглись, он спросил у жены:
— Матушка, как называется книга Гофмана, которая валяется у тебя на столе?
— «Повелитель мух», — немедленно отозвалась Катерина Захаровна и тут же пустилась пересказывать содержание, известное ей, кстати, тоже понаслышке.
«Что ж, господин повелитель мух, — думал её благоверный, — поиграем? Мне самому интересно, что внук раввина сделает с сыном португальской баронессы?»
— Я уверен только в том, — сказал он Бенкендорфу, — что мне нужно всё, имеющееся у вас на Министерство иностранных дел.
Жирный куш. Такого запроса Александр Христофорович не ожидал.
— Вернее, на Нессельроде? — уточнил он. Неужели Канкрин вошёл в столкновение с Карликом? Ценное приобретение для его собственной коалиции.
— На Нессельроде, — храбро кивнул Егор Францевич.
— И вас допёк?
Снова глубокий кивок.
Шеф жандармов сделал вид, что раздумывает, взвешивает «за» и «против».
— Мне потребуется ответная услуга, — наконец проговорил он. — Государь на юге обозрит Одессу и окрестности. Я хочу, чтобы вы по своей финансовой части наилучшим образом отозвались о неусыпном попечении графа Воронцова.
Канкрин задумчиво кивнул. Он не имел ничего против Михаила Семёновича. Граф тащил на горбу наместничество и ухитрялся в дни крайнего падения оборота южных портов обогащать население за счёт пароходной компании.
— Я дам самый лестный отзыв, — проговорил министр. — Жаль, что на Воронцова написали донос. Ещё прискорбнее, что государь его принял. Уж не от Нессельроде ли? Не один ли зуб у нас с вами болит, ваше высокопревосходительство?
Александр Христофорович сдержанно ухмыльнулся.
— Мои материалы — ваши.
Они таинственно пожали друг другу руки и разошлись с чувством удачно заключённой сделки.
Донос на Воронцова лежал на дальнем левом краешке стола, но государь к нему больше не возвращался. Никса заботили другие дела: в январе в поход выступила гвардия, ни шатко ни валко шла осада Браилова. Основные силы скапливались у Силистрии.
Пора было выезжать самому, а он всё тянул, всё ждал чего-то, точно задержка могла изменить положение в семье, примирить их с женой. Хотя они и не ссорились.
Однако напряжение становилось с каждым днём всё нестерпимее. Сухие красные глаза Александры Фёдоровны всё требовательнее и неотступнее. «Это я её развратил», — с упрёком говорил себе Никс. Женщины по натуре так чисты, что им обычно хватает самых возвышенных, платонических отношений: любовь к близким, к родным, забота о детях, привязанность к мужу — вот их хлеб. Лишь с трудом они уступают необузданным желаниям своих повелителей, питая отвращение к плотскому, но угождая мужьям из смирения.
Всё это Никс недавно прочёл в английской медицинской брошюре доктора Уильяма Актона «Гигиена новобрачных». Дожил! Если бы не домашняя беда, глаза бы эту пакость не видели!
Книжка лежала в верхнем ящике стола, под кипой самых нужных бумаг. Не приведи бог кто увидит! Он же сгорит со стыда.
Особенно возмущала картинка беременной дамы в разрезе. Янычарство какое-то! Кто же их препарирует? С другой стороны, любопытно: вот, оказывается, как всё устроено. И младенец зачем-то вниз головой! Государь в пятый раз становился отцом, но никак не предполагал, что, гладя макушку живота жены, щекочет пятки собственному ребёнку.
Рассматривание сей картинки вызывало у него смущение пополам с горячкой. Ладони становились влажными, воротничок взмокал. Он бы дорого дал, чтобы никогда больше не видеть подобную мерзость. И одновременно, чтобы, изучив её во всех подробностях, перейти к следующей. Жаль, британский эскулап снабдил трактат малым числом иллюстраций!
Никс захлопнул книжку и прошёлся. Надо было решать, какие войска оставлять в городе, какие взять с собой в поход. Но в голову лезла одна жена в разрезе, и избавиться от видения не представлялось возможным.
В целом он был согласен с автором: дамы устроены не в пример деликатнее мужчин и не нуждаются в грубых удовольствиях. Но, если их приучить к подобным упражнениям, переходят границу дозволенного легко, и возврата назад нет. Ибо мужчина живёт умом, а женщина — чувствами. Чувствительность, похвальная в девице, легко обращается в свою противоположность — необузданную чувственность. Тогда самое кроткое создание теряет узду и становится истинной менадой. «Для удовлетворения своей похоти они стаями носятся по лесам, душат змей и разрывают в клочья случайно встреченных путников», — стращал врач.
«Хорошо, что мы с Шарлоттой успели остановиться!» — с облегчением вздыхал Никс. Хотя, если посмотреть, ничего хорошего. Он примерно представлял, что станет с супругой: перетерпит — в книжке так сказано. Но что будет с ним?
Честный от природы, Никс не мог накладывать на жену столь тяжкие вериги, не разделяя полностью её страданий. В этом суть семьи — всё пополам. Хотя ему, конечно, труднее. Она скоро успокоится и вернётся к вечному девичеству. А он, как существо грубое, большое и сильное, всегда будет нуждаться в низких удовольствиях. Но разве сильный не должен брать на себя самый большой груз?
Сначала казалось, они выдержат сравнительно легко. Разве семья зиждется на одной постели? Но уже через пару дней оказалось… очень даже зиждется. Да бог с ними, с его страданиями, мужчина всегда найдёт им выход. Страдала Шарлотта! Её чувству единения с супругом не хватало близости. Тепло братских объятий возжигало в обоих иную горячку, которую приходилось гасить усилием воли. Или топить в слезах, как она часто делала.
Чтобы избежать вожделения, не следовало даже касаться друг друга. Он перешёл спать в кабинет. Слёз за стеной стало больше.
— Ты полностью владеешь мною, — уверял муж. — Я ведь здесь, на раскладной кровати. И никуда.
Это её не утешало. Хуже того: и смотреть друг на друга минутами становилось нестерпимо, говорить, встречаться за завтраком… Они заметно отдалились. Холодность и принуждённость поселились там, где прежде царило безграничное доверие. Но хуже всего: дети чувствовали и с удивлением поглядывали на родителей — что стряслось?
Нет, супружеские отношения — это нечто совсем другое, чем уверяет британец. Они включают не двоих, а троих, четверых, пятерых и т.д. Они каждого и всех вместе делают счастливыми. Или несчастными.
Он был счастлив с Шарлоттой с первой до последней минуты. Как только увидел, или ещё раньше — как только вообразил её. В тринадцатом году брат, покойный государь Александр, приехал домой через Берлин и обронил матушке, что старшая из прусских принцесс вроде бы уже вошла в возраст и подходит для третьего царевича, то есть для него. Никс услышал стороной, даже не от матери, и страшно взволновался. Ему исполнилось 17, он думал о женщинах, но ни одна не могла восприниматься как годная. Ибо принцам готовят принцесс, а последние водятся не в каждом лесу. И вдруг… Он услышал её имя. И все последующие ночи склонял на разные лады. Шарлотта.
Эта таинственная девушка представлялась венцом добродетелей: нежная, скромная, стыдливая, прекрасная. О, конечно, прекрасная. Ведь красота — само собой разумеющееся приданое принцессы. Разве могло быть иначе?
Поехали знакомиться. Но чем ближе кареты подкатывали к границе, тем злее и раздражительнее становился кандидат. А он-то каков? Дылда, грубиян, неотёсанный, вспыльчивый… даже не красавец. Да, тогда все почему-то пялились на младшего — Михаила. Стройность, манеры, изысканный юмор. Никто не сомневался: в Берлине предпочтут именно младшего. Мария Фёдоровна даже писала будущему тестю: «Конечно, её высочество имеет право выбирать, но старшему будет обидно, если взгляд принцессы остановится не на нём».
Зря беспокоились! Во время представления в Потсдаме Шарлотта сразу пошла к нему. Точно и не видела Мишки. Да и правду сказать, была на две головы выше младшего из великих князей. Могла и не заметить. А вот Никса не заметить было сложно — сам затылком вороньи гнёзда сшибал. Потом признавалась: подумала, как прекрасно они будут смотреться в паре, вальсируя.
Женщины! Одно легкомыслие! Но это легкомыслие его спасло. И не промысел ли Божий вложил серьёзной пугливой девушке в голову суетные идеи? Не тот ли промысел сделал её настолько близорукой, что она замечала только крупные предметы? А Никс был предметом крупным. И обойти его не представлялось возможным.
Он представлял её золотоволосой и улыбчивой. Она оказалась тёмно-русой и хмурой от застенчивости. В остальном — именно такая, как воображалось. Просто удивительно: Никс почувствовал её на расстоянии. Диковатая, пугливая, страдающая от сиротства и одиночества.
Они гуляли по парку, и ему открывалась вторая половинка его души. Только лучше. Несравненно лучше. Вместо нетерпения и вспыльчивости — крайняя незлобивость, безобидность, умение ждать и повиноваться, не отказываясь от собственной воли. Вместо желания всех высмеивать и больно бить, пока не ударили — расположение и внимание. Вместо подозрений и мелочного желания контролировать — заботливость и предусмотрительность.
У невесты Никс нашёл те качества, которые в зачатке имелись в нём самом, но были задушены.
— Шарлотта, вы будете моей? — кажется, он запинался.
— Конечно, — она ответила легко и буднично, потому что всё было давно решено и не ими.
— Я спрашиваю, вы сами… Вы хотели бы быть моей?
Она нахмурилась, стараясь лучше рассмотреть его лицо.
— А вы бы хотели? — Застенчивость всегда мешала ей сознавать собственную красоту. Но это милое качество муж не променял бы на самоуверенность иных светских львиц.
— До сих пор обо мне заботились родные, — сказала Шарлотта. — Вы будете обо мне заботиться?
Может быть, только в тот миг великий князь осознал всю серьёзность предстоящего шага.
— И никогда меня не оставите?
Да, он будет о ней заботиться. И никогда её не оставит. Как обмануть доверившегося?
Никс дал слово. Состоялось обручение.
А через несколько дней он отбыл с визитом в Англию. Первое искушение. Ведь его величество, несмотря на пышный сговор брата, намекнул, что Пруссия, конечно, союзник, но Британия предпочтительнее. Будет недурно познакомиться и с их принцессой. Кстати, тоже Шарлоттой. И произвести должное впечатление.
Им уже торговали! Потому что уже в Берлине заметили: Никс далеко не так неотесан, как казалось дома. Быстро растёт и становится чертовски привлекателен. В Лондон третий из царевичей приехал уже «самым красивым принцем Европы». С ним носились, его показывали. В первую очередь принцессе — единственной дочери короля. Открывалась блестящая перспектива: при ней Никс в один прекрасный день станет мужем королевы. Для России очень и очень выгодный альянс.
— Но я обручён.
— Вы обязаны думать об интересах своей династии.
В тот момент казалось, что престол в Петербурге займёт после государя Александра второй брат, Константин. Если удача улыбнётся в Лондоне, почему бы нет? Хотя быть консортом с таким властным, независимым характером, как у него, нелегко. Ну да англичане обтешут его под свою политическую систему. Недаром ею все восхищаются.
Никс не восхитился. А вот принцесса… ему понравилась. Даже до беспокойных спазмов совести. Ведь дал слово другой. Но Чарлин, так её звали дома, была просто очаровательна. Два визита в замок Клермон, куда услал дочь подальше от двора строгий отец, что-нибудь да значили. Все дипломаты немедленно написали своим дворам: русский великий князь очарован. Можно представить, как испугались в Берлине.
Очарован? Ещё кто кем. Именно в Лондоне Никс осознал себе цену. Он услышал, что редкостно по-мужски красив, что его манеры утончённы и изысканны. (Ха! Мать не раз именовала их мужичьими). Что его голос пленителен и будит в дамах чувства (Два раза ха! Мать говорит, будто он криклив). А разговор увлекателен и лишён педантизма. (Марию Фёдоровну всегда беспокоило, что дети с увлечением рассуждают лишь о военных предметах).
Как всё меняется в зависимости от географической широты! Впрочем, англичане сами крайне невоспитанные люди, и Никс благословил Бога, что попал в страну грубиянов.
На время даже воспоминания о Шарлотте перестали его мучить. Ибо Чарлин предлагала всё и сразу. На блюдечке. Её мощная чувственная натура не знала преград. Она была большая, ширококостная, прекрасная собой. Её огненные волосы вились, как проволока, губы складывались в подобие поцелуя, а щёки полыхали румянцем, точно атласная подушка. Тогда он впервые увидел, что значит быть в веснушках ото лба до кистей рук. Забавно. Но не отталкивающе. Даже как-то зазывно: хочется глянуть, а остальное, под шёлком и кружевом, тоже бело-рыжее?
Чарлин призывала его каждым изгибом своего тела, давно женского и давно томимого наплывом иных, недевичьих желаний. Она показывала это не только при разговоре, но ещё больше при долгих молчаливых паузах, которые, казалось, следует заполнить более полезным делом.
Никс был готов. Но вовремя спохватился. Что дальше? Потом, когда приятное будет окончено?
— Что вы думаете о семье? — спросил гость принцессу после одного из домашних концертов.
— Семья — это рай, — заученно отозвалась Чарлин. И уточнила: — Возможность заниматься тем, что запрещено, на совершенно законных основаниях.
— А дети?
Она наморщила носик.
— Да, правда. Дети мешают. Целых девять месяцев воздержания. Но я слышала, есть способы…
Довольно. Он всё решил. С Шарлоттой они найдут способы. Вдвоём. И Никс упёрся.
— Я дал слово. Больше себе не хозяин.
— Отношения его величества с Пруссией могут в любую минуту измениться, — внушал министр иностранных дел Нессельроде.
— С Англией тоже.
Чем больше его убеждали, тем упрямее он становился.
— Мне назначена невеста, другой не хочу.
Последним доводом со стороны родных стало требование защитить тему: оборона империи в случае совместного нападения Пруссии и Польши. Намёк понятен.
Он старался. Ползал по карте, чертил, считал наличные резервы. Со всех сторон выходило, что от первого удара Россия потерпит поражение. Войска откатятся вёрст на пятьдесят. Не меньше.
Пошёл к Паскевичу, в полку которого начал службу. Тот подтвердил. Да, откатятся. Так бывает в каждую войну. Ничего не поделаешь. Особенности местности, комплектования… Вместе ползали по карте, проверяли, пересчитывали. Никак. Потом подойдут резервы, зашевелятся нужные чиновники в Петербурге. А сначала… Топ-топ до Смоленска и дальше.
— А люди? Ну те, что живут на границе? В полосе отступления?
— А не надо селиться где попало! — с раздражением отвечал генерал. Ему, топавшему аж за Москву, до сих пор, несмотря на все последующие победы, было стыдно.
— Если они выедут прочь, нечем станет кормить отступающих, — возражал Никс. — Надобны буферные зоны. Но пусть принадлежат не нам, чтоб не жалко.
— Если не нам, то превратятся в плацдарм для нападения. Как Польша.
Никс понимал: Польша — ещё та задница. Работу он защитил. Даже с блеском. Выставил Пруссию агрессором. Ляхов — на подмоге, но так, чтобы они двигались первыми, пронзая рыхлые границы России и расчищая путь железным полкам союзника.
«Изрядно». Так и было написано на тетради.
— Его высочество имеет верный и вполне самостоятельный взгляд на вопросы обороны, — рассуждал в кабинете государя Паскевич.
Александр Павлович загадочно улыбался и устремлял взгляд в туманные дали.
— Так что же с Шарлоттой? — наконец спросил он брата. — Вернее, с Шарлоттами? Которая из них?
— Ваше величество, — Никс почувствовал, что его голос срывается. — Я имел счастье неоднократно докладывать, что дочь нашего вернейшего союзника…
— Союзники легко оборачиваются противниками, — возразил государь. — Вы только что сами это доказали. — Брат должен понимать, что сидеть ему придётся на пороховой бочке. И если он считает, что с Шарлоттой прусской это сидение приятнее, значит, так тому и быть. — Вы можете отправляться в Берлин за невестой. Но помните, что Пруссия так же опасна, как и любая другая соседка.
Меньше всего он в тот момент думал о Пруссии!
Ввозя Шарлотту в границы империи, Никс обратился к офицерам эскорта:
— Господа, это не чужая приехала к нам.
Как положено, все закричали: «Ура!!!» И у них потекла семейная жизнь. Лучшая из возможного.
Теперь он прятал в столе книжку британского врача и силился понять: может, удастся вывернуться?
Около 11 государь решил подняться к жене пить кофе. Как обычно. Хотя уже недели полторы манкировал этим обыкновением. Но Шарлотта, вот милая душа, каждый день приказывала накрывать за маленьким круглым столиком два прибора. И ждала.
В половине двенадцатого она тихонько вздыхала, наливала себе английского чаю из фарфорового чайника с синим жуком и начинала потихоньку отхлёбывать. Глоток, другой, пауза. Взгляд на дверь. До ломоты в ушах прислушивалась к шагам в анфиладе. Готова была, как школьница, вскочить на скрип лестницы. Только бы под родными ногами!
Он не шёл. Боялся. Увидит — не сдержится. А ей казалось: из равнодушия. И даже отвращения. Между кожей и костями она не могла нагулять и дюйма плоти. Потому и выкинула последнего младенца. С этого начались врачебные консилиумы, закончившиеся приговором.
Двенадцать ударов. Никс никогда так не опаздывает. Он точен до умопомрачения. Минуту лишнюю пережить не может. Для неё самой, хоть бы все часы шли по-разному. Нет беды. Для него битьё и кукование с разницей в несколько секунд — нестерпимая катастрофа. Нарушение порядка. Караул! Подрыв основ империи. Домашний заговор. Поэтому все часы шли в ногу, как солдаты. И раз отмерили полдень, значит, поздно. Не придёт.
Шарлотта чуть не заплакала. Схватила с блюда эклеры, его любимые — с заварным кремом, глазурью и сахарной пудрой. И стала обеими руками запихивать себе в рот. Врачи запретили жидкое? Вот она ест твёрдое и жирное. Неужели не пополнеет?
Молодая женщина давилась и ела, размазывая по лицу слёзы пополам с сахарной пудрой. За этим занятием её и застал муж. Никс растворил дверь и в удивлении уставился на супругу. Нетрудно было догадаться, что подвигло её на подобный шаг.
— Ты запивай иногда, — с участием сказал он. — Легче проскакивает.
Шарлотта вздрогнула от неожиданности, поперхнулась, закашлялась. Кусочек попал не в то горло. Государь схватил жену за талию и с силой стукнул по спине. Злополучный кусочек непропеченного теста выскочил на ковёр.
— Я только хотела… Ты не думай…
Вечно она извинялась, хотя ни в чём не была виновата.
— Что-нибудь осталось? — Никс сел за стол, придвинул блюдо и знаком приказал налить себе чая. Жена поспешила.
— Я уезжаю, ты знаешь, — начал он веско, — и хотел бы, как обычно, просить тебя…
Перед его отъездами они всегда говели вместе. Потом исповедовались, и его величество катил куда угодно с лёгким сердцем.
— На театре военных действий, — попытался объяснить он, — всякое может…
Сама Александра Фёдоровна бывала слишком слаба, чтобы поститься. День-два, не больше. Но вместе с мужем, если надо, отважилась бы и на Великий пост. Она бы с ним и на Монблан влезла в одних бальных туфельках.
— Я уже думала, ты не предложишь, — сказала Шарлотта, боязливо заглядывая ему в лицо.
— Почему? — Никс насупился, отлично зная ответ.
Жена быстренько замотала головой, заранее отрицая любые упрёки. Государю стало стыдно, он положил ладонь ей на руку и почувствовал, будто коснулся раскалённого железа.
— Мы в последнее время отдалились. Не по нашей вине, — поспешил добавить он. — Ведь решение было общим…
Кому здесь врать? В их доме всё, всегда и за всех решал он.
— Я хотел бы просить вас, — Никс непроизвольно перешёл на французский, словно вспоминая те времена, когда только ухаживал за ней. — Окажите мне честь, несмотря на погоду. Совершите со мной путешествие в Петергоф. Перед отъездом нам стоит посмотреть, как идёт строительство в верхнем парке.
Шарлотта задохнулась от неожиданности. Конечно, она поедет. Пусть пока ещё ветер с реки и дорога не слишком покойна для экипажа…
— Мы поедем на пироскафе. Море уже утихло.
Александра Фёдоровна чуть не захлопала в ладоши от удовольствия. Морская прогулка!
— Мне взять сопровождение?
— Как можно меньше.
Никс тоже обрадовался. Она не дулась. Не отталкивала его, а принимала всё как есть. За это муж был очень благодарен. Он и сам пока не знал, что и как у них будет, но желал подбодрить супругу видом строящегося дома. Хотя какой теперь дом?
На другой день небольшой пароходец под гордым именем «Богатырь», благоухая древесным углём и горячей водой, разыгрывал роль придворной яхты. Рано утром, не дав жене как следует выспаться, император вступил на борт, держа её под руку. Она касалась пальцами шляпки на беличьем меху и не без опаски переставляла ноги по сходням. Близорукость мешала Шарлотте хорошенько видеть дорогу. Но чуть только Нева раскатилась перед глазами ртутным простором, молодая женщина вскрикнула от восхищения и подставила бризу щёки.
— Мадам, — ласково сказал ей муж, — спуститесь в каюту. Ветер крепчает.
— Нет! — воскликнула она. — Напротив, друг мой. Пойдёмте на нос!
— Нельзя, моя радость, ты простудишься.
Обычно она подчинялась. Легко и безропотно. Но не сейчас. К чему теперь беречь здоровье?
А что будет, если она снова заболеет и, наконец, умрёт? Он испытает облегчение? Нет, конечно, сначала будет горевать. Кидаться на стены. Но потом… Когда боль притупится, не окажется ли, что своей смертью она оказала ему услугу? Развязала руки. Дала свободу.
Александра Фёдоровна стояла у бортика. Ветер раздувал над её головой огненно-рыжую газовую шаль, которая дарила её бледным щекам отсвет румянца. Но сейчас её лицо горело само по себе, и она едва ли не с гневом обернулась к мужу.
Никс не понял её взгляда, ему казалось: всё хорошо.
— Ты хочешь, чтобы меня не было? — вдруг спросила она достаточно громко, чтобы перекричать ветер.
— Что? — не разобрал государь.
— Хочешь, чтобы я умерла? — ещё громче выкрикнула Шарлотта.
До него не сразу дошёл смысл.
— Скажи только слово. — Её ноги едва касались палубы. Руки крепко сжимали бортик. При высоком росте стоило только перегнуться.
Никс успел испугаться. Успел, подавшись вперёд, крепко схватить жену за бока. Она едва не выскользнула из его рук.
— Что ты делаешь?
Кто бы ответил? Шарлотта обмякла, затихла в его объятиях. На минуту опять забилась, как птица со сломанным крылом, заплакала и, только примостив голову у него на груди, успокоилась, время от времени глубоко, до икоты вздрагивая всем телом.
Её было жалко. Но ещё пуще жалко себя.
— Мы переживём, — уговаривал муж. И она простодушно верила ему, как верила всегда, с первой до последней минуты.
К полудню пироскаф был в Петергофе и причалил у шатких мостков Монплезира. Как они любили этот дворец! Не большой, не главный, жирно вызолоченный пряником на Пасху. А маленький, у самого моря. С галереей, мыльней, множеством стёкол, гнутой крышей и заревом заката во всех окнах по вечерам.
Шарлотта говорила, что единственная громоздкая вещь, которую она готова терпеть, — это муж. Ей хотелось иметь небольшой уютный домик для одной семьи. Чтобы всем детям по спаленке. Гостиная и столовая тесным тесны от множества своих и горсточки чужих, кого позвали, не чинясь, и с кем радостно провести время.
Такой дом им обещали с самого дня свадьбы, и незадолго до смерти брат пожертвовал кусочек взморья, примыкавший к Петергофскому зверинцу. Строй, что хочешь. В тот момент Никс ничего не хотел, оглушённый идеей сделать его наследником. А после первой болезни Шарлотты приказал расчищать место под дом. Надоели! Хватит! Нужно иметь своё гнездо, чтобы никто не мешался, не лез, не пугал. Его цветок будет цвести в закрытой оранжерее.
Они вместе рассматривали чертежи. Жена робко предлагала поправки. Он великодушно принимал их. Даже с цветом Никс не возражал. Жёлтый так жёлтый. Хотя модная городская желтуха уже надоедала.
— Так будет солнечней, — уверяла супруга. — В Петербурге мало ясных дней. Если ещё и дома посереют…
Никто и не предлагал серого.
И вот они шли по дорожке из Нижнего парка. Никс старался выбирать для жены наиболее пологие места. По ложбинам ещё кое-где таял снег. Но солнце уже припекало. Даже до жары. А сквозь бурую шкуру прошлогодней травы, зализанную паводком, пробивалась сочная зелень. За спиной синело море. Впереди на взгорье, среди голых лип белели стены в лесах.
Увидев их, Шарлотта ускорила шаг, потом побежала. Что она делает? Ей нельзя. Надо поберечься… Куда там! Его жена вприпрыжку миновала холм. Ветер рвал с её головы шляпку. Ленточки затянулись под подбородком во вредный маленький узел, который не расцарапать никакими ногтями.
Никс вдруг испугался, что она промочит ноги. И где, спрашивается, их сушить? До Большого дворца не два шага. Но и там, в летней резиденции, сейчас ничего не готово: холодные комнаты, нетопленые печи.
«Да что я, как старый дед!» — одёрнул себя император. Вот она, бежит, не спотыкается. Он вспомнил, как впервые привёз Шарлотту в Петергоф. Через неделю после свадьбы. Они уже посетили и Павловск, и Царское. Очаровательно, но… Только при виде моря за деревьями и каскада фонтанов она вскочила с места в открытом экипаже, взмахнула рукой в белом рукаве-парусе и закричала от восторга. Громко, никого не стесняясь.
Вдруг ему показалось, что время ухнуло куда-то в глубокую волчью яму, края которой захлопнулись, и тот давний июньский день вернулся во всей своей полноте, в счастье и солнечном блеске.
Никс видел впереди себя силуэт жены, взбиравшейся по горке. Её белая юбка на жёстком корсете колыхалась колокольчиком. Вот-вот начнёт звонить. Он ощутил прилив радости и беспечного веселья. Свита держалась на почтительном расстоянии, и государь, догнав жену, обхватил рукой её талию. А она запрокинула голову к его плечу и начала смеяться. Беззаботно и молодо, точно оба на минуту забыли всё гнетущее, что в последнее время завязывало их души в узел. В один узел.
Дом был почти готов. Только без крыши. Его фундаменту предстояло ещё осесть и выстояться. Но внутри уже можно было ходить, смотреть, примеривать комнаты на себя.
— Здесь будет лестница. Большая, на второй этаж. Комнаты детей. Твои покои.
Шарлотта перескакивала с одной деревянной балки на другую. Пол ещё не положили.
— Не тесновата ли гостиная?
Она только хихикала.
— В самый раз! — Расставив руки, молодая женщина балансировала на бревне. Её юбка-цветок покачивалась из стороны в сторону. — Иди сюда.
Своё желание немедленно оказаться рядом с ней Никс объяснил беспокойством: ещё упадёт вниз. Он тоже расставил руки и, крякнув, пошёл по балке.
— Вон там столовая. Видишь, камин уже начали складывать?
Было ясно, что она не слышит. Просто смотрит на него и улыбается. Муж подхватил Шарлотту, когда она опасно покачнулась, и утвердил рядом с собой, крепко держа за пояс.
— Тебе нравится?
— Очень! — её глаза стали тёмными. — Жалко только… — Облачко набежало на лицо молодой женщины, и, чтобы прогнать его, Никс наклонился и властно, жадно поцеловал полуоткрытый от восторга рот.
Они возвращались в Петербург очень несчастными. Оба знали: всё, что происходит между ними сейчас, — последние всплески. Постепенно и те сойдут на нет. Государь ругал себя последними словами за то, что снова разбудил в жене задремавшее было желание. Шарлотта ненавидела себя за то, что не потребовала от него большего. Прямо там, на балках, над разверстой ямой подвала. Пусть бы даже потом они свернули себе шеи!
Утром 20-го Александр Христофорович приехал на доклад. Хмурый и неразговорчивый, он ни о чём не мог думать, кроме внезапно обретённого сына. Почему тот до сих пор не объявился? А когда объявится, что делать? Придётся напрячь кое-какие связи. Найти содержание. Как объяснить Лизавете Андревне исчезновение из семейного бюджета солидных, отнюдь не бросовых сумм? Старшие девочки — невесты, теперь каждый рубль на счету. Ну да что-нибудь придумает. Лишь бы Жорж… опять как-нибудь не затерялся!
Все терзания разом обрубило перед дверью кабинета императора. Не принимает. Что такое? Адская мигрень. С ночи. Уже часа три пластом. Сидел, работал и вдруг. Нашли утром, головой на столе, еле языком ворочал.
Генерал побелел как полотно. Удар? Он говорил, он просил спать побольше. Три часа — мало. Где-то Никс вычитал, будто достаточно. У древних авторов. У поганца Аристотеля. Золотой шар Александра Великого завести не пробовал? Нет, часов достаточно. Пробили — пошёл к столу. Некоторые в сходном положении рубят дрова. Наш перелопачивал кипы бумаг — крайне нездоровое занятие.
Из-за двери стайкой протиснулись лейб-медики. Они не могли сказать ничего вразумительного. Де устал. Перетрудился. Послали за знаменитым на весь свет хирургом артиллерийского госпиталя Николаем Арендтом — золотой ланцет. Если уж он не поймёт, что случилось, пиши пропало. Пока эскулап пустил кровь и выгнал дармоедов из кабинета. И то хлеб. Минут через пять Арендт вышел сам с тазом в руках. Кровь густая, аж чёрная.
Бенкендорф заглянул сквозь створки и сразу увидел государя. Непривычно, на диване, не за столом. Лежит весь белый, как покойник, и для пущего сходства на голове холодное полотенце, которое время от времени меняет жена. Глаза собачьи. Страдающие. По знаку руки Никса друг вошёл и, стараясь ступать негромко, приблизился. Встал возле дивана на колени — не преклонил, а как бы присел, чтобы лучше слышать.
Император взял его руку и крепко сжал, показывая, сколько в нём ещё силы. При этом вид у Никса был жалок: он старался как можно дальше отодвинуться от жены, да спинка дивана не пускала.
— Поди спроси медиков, в чём дело? Они виляют, — слабым голосом потребовал государь.
Александр Христофорович немедленно вышел. Дурачьё его не интересовало. Только Арендт. Он почему-то доверял полевым хирургам: столько народу перепотрошили, по крайней мере, знают, что у человека внутри. Врач уже избавился от таза и шёл обратно, деловито вытирая руки накрахмаленным полотенцем. Он был одних лет с Бенкендорфом, низенький, плотный, в душистых седых кудрях вокруг широченного лба. Когда генерал заступил ему дорогу, озадаченно воззрился на него, но тут же всё понял и вежливо взял под руку.
— Пойдёмте. Кто-то должен знать. Эти, — врач кивнул в сторону остальных лейб-медиков, — просто не поймут.
— Я в медицине…
— Это не медицина, дружок.
Арендт ко всем так обращался. Если вы ещё не были его пациентом, так будете.
— Сможете разогнать стервятников? — Имелась в виду целая свора любопытных у дверей кабинета. Министры, придворные, даже лакеи.
Ещё бы.
Бенкендорф встал посреди приёмной и нарочито громко заявил:
— Его величество до глубины души тронут проявлением вашего сочувствия, но просит удалиться на время. Дайте ему покой.
Приёмная начала пустеть. Врач с одобрением глянул на шефа жандармов: умеет.
— Теперь мы одни. Каковы причины? — хмурясь, спросил тот.
Арендт замялся.
— Всё очевидно. Сильное переутомление…
Александр Христофорович дёрнул головой.
— Это было всегда.
— Есть внутренние показания, — заторопился собеседник. — Неправильная циркуляция крови: его величество слишком высокого роста.
Снова неправда.
— Сие от рождения. А в обморок он упал впервые.
Арендт понизил голос:
— Дело не в обмороке. Его величество не лишался чувств. Его обездвижила сильнейшая головная боль…
Что странно. Погода не менялась.
— Погода ни при чём, — поняв ход мыслей генерала, отозвался врач. — Для мигрени есть особые причины. Поймите меня верно. — Арендт сделал такую деликатную физиономию, что собеседник всё понял ещё до того, как врач снова открыл рот. — Я наблюдал подобное у многих своих пациенток, чьи мужья посчитали себя свободными от исполнения долга.
«Сколько народу видел, кому жены отказывали, все живы-здоровы, не тужат».
— Мужчины страдают меньше, поскольку находят способы, не одобряемые, но и не порицаемые светом, — пояснил врач. — Но его величество посчитал подобное для себя невозможным. А он здоров и молод. Вот причина мигрени. Сосуды мозга как-то откликаются…
Врач замолчал, понимая, что и так сказал многовато.
— Что вы прописываете вашим пациенткам?
Арендт пожал плечами.
— Да, пожалуй, ничего. Нюхательные соли, прогулки на воздухе. Те, что уезжают в деревню, поправляются быстрее. Перемена впечатлений, новые люди благотворно влияют…
— Скоро у его величества будет очень много новых впечатлений. Он не отложит начало похода даже из-за собственной хвори.
Арендт вздохнул:
— Это таинственная болезнь. Неизвестно откуда приходит и куда исчезает. Через час государь может быть снова на ногах и выглядеть здоровым. Но вы должны знать, что в его положении соли — не лекарство. Надобны радикальные средства.
Бенкендорф кивнул, но из вредности уточнил:
— Какие?
Арендт снова замялся.
— То, что убивает его величество, сейчас сидит рядом с ним. Это и яд, и спасение. Или… любое другое.
Генерал снова вошёл в кабинет.
— Мадам, — обратился он к Александре Фёдоровне, деловито менявшей ледяные компрессы на голове мужа. — Вам сейчас не надо быть здесь. — «Ему только хуже». — Врач проследит. Кризис миновал. Через полчаса, не далее, его величество снова будет на ногах.
Шарлотта беспомощно оглянулась. Ей совсем не хотелось оставлять Никса, но и не нравилось, как он весь сжимался от её прикосновений.
— Ступай, дорогая, — ласково проговорил император. — Я действительно уже в порядке. Скоро зайду к тебе.
К вечеру того же дня государь поправился и перевернул сутки вверх дном. То есть вызвал к себе всех, кто не успел доложиться утром. В том числе и Александра Христофоровича.
«Скоро ночью работать начнём!» — ворчал тот. Он собирался на концерт с женой и тремя старшими дочерями. Аню пора было вывозить и показывать — не на балы, конечно, десять лет девчонке, — но в театр.
Шурка утешил себя одной мыслью: чем раньше, тем лучше. Он взял с собой заветную коробку и намеревался обратить дело в шутку, если его величество не поймёт.
Доклад не был коротким. Бенкендорф командовал императорской квартирой на предполагаемом театре военных действий, а это целый табор: гвардейские полки, охрана, обслуга, на месте присоединятся ещё торговцы. Словом, много, много подробностей. А когда они с императором более или менее разгребли плотину и будущая картина лагеря вырисовалась в голове у шефа жандармов, государь спросил:
— А это что?
— Да так, посмешить хотел. Мои-то олухи как опростоволосились.
Дальше Бенкендорф в лицах рассказал историю обнаружения магазина на Невском. Смеялись до слёз. Император изволил открыть крышку и обозреть найденное.
— Это что? — В его руках был изящный костяной фаллос, выполненный с удивительной точностью и снабжённый ручкой.
— У турок принято. Надо же девушкам в гаремах чем-то себя занимать.
Опять смеялись.
Дальше явились перья: страусовые, павлиньи, из хвоста цапли. Снова немой вопрос.
— Ну я ещё понимаю пушистые. Но острые?
Святая простота!
«Чего только не придумают!» — было написано на лице Никса. Он подцепил со дна наручники.
— Кто-то из твоих олухов забыл?
Пришлось разуверить и снова пояснить.
— В Париже придумали. Игра с пленными красавицами. Внутри вклеен овечий мех, чтобы случайно не пораниться.
Император вдруг помрачнел.
— И зачем вы всё это принесли? — его взгляд стал тяжёлым.
— Тут есть китайские акварели, — не сплоховал генерал. — Старые. На шёлке. И набор фарфоровых чашек для рисовой водки. — Шурка, как фокусник из шляпы, извлёк из короба крошечные белые стопочки с весьма возбуждающими синими картинками на стенках. — Я полагал в коллекции Эрмитажа…
Это и было главным открытием.
— В какой коллекции? — не понял государь. — Разве в Зимнем…
Александр Христофорович пожал плечами. Сам-то он познакомился с ней ещё пажом. И, конечно, не с благословения вдовствующей императрицы. Пришлось платить служителям, проникать тайно, ночью, со свечой. Целое приключение для 11-летнего мальчика.
— Великие художники рисовали. Рубенс, Дюрер. Целое собрание гравюр.
Сказать, что его величество был удивлён? Потрясён? Шокирован? Просто он двух минут не думал о существовании подобных вещей.
— Это при бабушке началось? — едва сдерживая гнев, спросил император.
Вали всё на Екатерину Великую!
— Нет, — беспечно отозвался генерал. — Ещё с Петра. В Кунсткамере и не такое увидеть можно. Так сказать, отрезанные головы и не только.
Государь поморщился. Ну раз с Петра…
— А ваша августейшая бабка только прибавила к коллекции антики. В Помпеях нашли. Да и у нас в Крыму прямо под ногами валялись. Люди во все времена…
Людей Никс понять мог. И даже понимал. Но целая коллекция постыдной дряни!
— Многие государи собирают. Август Сильный Саксонский, например, коллекционировал пояса верности. Из Крестовых походов. В Дрездене хранятся вместе с оружием и латами. Мы когда город освобождали…
Тут Бенкендорф вспомнил, что его казачки творили с поясами, — надевали на шаровары и прыгали на руинах. Нет, об этом не стоит.
— Август был человек развратный, — вслух сказал он. — Приказал отчеканить на реверсе монеты интимные прелести своей фаворитки графини Коузель. У нумизматов считается редкостью. Тут есть такой талер. Думаю, копия.
Государь не без опаски взял в руки серебряную монетку прошлого века. Повертел. Сначала не понял, что изображено. Потом осознал и покраснел до корней волос. Да не может такого быть!
Однако есть.
— Зовите Оленина.
Директор Академии художеств проводил почти всё время за разбором эрмитажных коллекций. Он явился через полчаса. Его оторвали от описей, чем сильно обеспокоили и даже разозлили. Маленький умный крот, Алексей Николаевич, казалось, только что выполз из норки или просто высунул на свет розовый, дрожащий от негодования носик.
— Правда ли, что в Эрмитаже имеются развратные коллекции? — прокурорским тоном осведомился государь.
Оленин перебегал чёрными глазами-бусинами с императора на шефа жандармов, не понимая, в чём дело.
— Ещё ваша блаженной памяти бабушка…
— Оставим бабушку в покое, — отрезал Никс. — Собрания есть?
— В каждом музее… — Оленин протёр стёкла очков с палец толщиной. — Наше сравнительно бедно…
— А почему? — недостаток коллекции возмутил Никса. — Они пополняются?
— Уже более десяти лет нет новых поступлений. Покойный государь в конце царствования не проявлял попечения…
— Дурно, — подытожил Никс. — У всех есть, а у нас, как всегда… Извольте взглянуть на находки офицеров III отделения. Китайские акварели. Кажутся старыми.
Оленин брезгливо заглянул в коробку.
— Сравнительно поздние. Только что на шёлке. Прошлый век. У нас есть гораздо древнее.
— Принесите, — распорядился государь. — И эти возьмите. Лет через сто они станут редкостью. А что про Рубенса?
Оленин стал топтаться на месте.
— За ним придётся посылать в Грузино, к графу Аракчееву. Там есть такой особый остров с павильоном…
— Увольте, — прервал государь. — Недопустимо, что часть императорской коллекции передана частному лицу. Рубенс дорог и редок.
— Тициан, Ван Дейк, — добавил Оленин.
— Забрать всех. И вернуть на место. Дюрер. Целая папка.
— Дюрером его светлость не интересовался.
— Я поинтересуюсь. Доставить вниз.
Когда директор Академии художеств ушёл, очень выразительно косясь на Бенкендорфа, государь бросил:
— Не могу понять, как серьёзные, даже талантливые люди…
Тут Александр Христофорович вспомнил про давно лежавший у него донос на сочинителя Пушкина со скабрёзной поэмой. А ведь бойко и весьма изящно. Если бы целью острословия автора не становился предмет священный, грязи неприкосновенный, стоило бы посмеяться и забыть.
Бенкендорф пока ни слова не сказал императору о поэте. Хватит на сегодня открытий. Обошлось без обморока, и ладно.
В Демутовом трактире, где французская элегантность уживалась с крайней неопрятностью — деревянные косяки отставали от стен, а в перекошенные рамы дуло, — Пушкин поселился стена о стену со старинным другом Вяземским. Правда, апартаменты князя были не в пример роскошнее. А Сверчок, что Сверчок? С тех пор как его простил государь, он болтался без дела. Пробовал писать и выходило не худо. Но прежних гонораров ждать не стоило. Наша публика умильна, сочувствует гонимым. Если бы его продолжали держать в ссылке или даже судили по делу 14-го… Теперь, если за перо вновь возьмётся Бестужев-Марлинский, друг Рылеева, которого закатали в Сибирь, но, слышно, отпустят на Кавказ — вот у кого попрут тиражи.
Легенда делает имя. А Пушкин жил тихо, имел примерное поведение, хвалил новую цензуру за послабление авторам и… заметно сдувался, несмотря на то, что писать стал лучше, самостоятельнее, не под Байрона. Всякий это чувствовал, но… нет остроты, скандала, вызова. А потому Сверчок пробовал, как встарь, езжать к проституткам, кутить с молодыми гусарами, мальчиками 17 лет. Но и мальчики нынче не те. Каждого слова стерегутся. Орут вполголоса. Пьют без расслабления души и мыслей. Без сердечного единения, как бывало с
А потому и пить обрыдло.
Вдруг война. Явилось чудо, какого не ждали. Вот он, случай напомнить о себе. И не стихами — делом. Избочениться, наскандалить, чтобы во всех гостиных ахали и пересказывали друг другу с краснотой щёк, с дамским хихиканьем и восхищённой завистью. Тогда и тиражи пойдут. Вот «Гуан» по 11 рублей за строку. А будет по 22, он точно знает!
Раззявил рот. Отказано.
Пришёл Жуковский. Помялся.
— Государь намерен вас беречь.
И вот Сверчок ни в рудниках на цепи, ни в армии на лихом коне, а значит — нигде. Между небом и землёй. Нет ему приюта.
Василий Андреевич потоптался и ушёл. А Пушкин слёг. Заболел от обиды и волнения. Нервная лихорадка. Валялся жёлтый, как лимон. Ему пустили кровь, отчего человек с другим цветом лица побледнел бы, а наш арап приобрёл оттенок коричневатой дешёвой бумаги. Изредка являлся Вяземский. Разговаривал отрывисто, с плохо скрываемым упрёком: отказ задел и его. Потом уезжал в город, хлопотал, но впустую.
— Отчего тебе не сходить к Бенкендорфу? — жалобно ныл поэт. — Если попросить…
Князь Пётр обрывал сразу:
— Какое мне дело до Бенкендорфа, будь он хоть трижды добр? Неужели
Сверчок морщился и отворачивался. Перо валялось на полу. Приходил издатель Соболевский толковать о тиражах и виньетках. Толклись подозрительные карточные знакомые, они легко давали в долг, зная, что со следующей публикации он непременно отсыплет сполна, и две, и даже три тысячи. Пушкин тяготился ими: присосались, как пиявки. Бежал бы куда глаза глядят!
— Нынче же поеду в Париж, — заявлял он, беспечно закидывая руки за голову. — Французы — наши союзники. Неужели откажут в паспорте?
— А в Париже что делать? — возражал Соболевский. — Думаете там работать?
— Напитываться впечатлениями, — смеялся Пушкин, но невесело, даже зубов не видать. — До осени далеко, а у меня случка с музой в сентябре. Пишется в деревне. В глуши. Здесь ни строчки не будет…
Дверь растворилась, и в комнату вступил князь Пётр Андреевич, имевший вид победный, но всклокоченный. Волосы торчком, очки запотели, физиономия довольная, хотя и саркастическая донельзя.
— Свершилось! — Он проводил время с шаловливой девочкой Россети, чьи черкесские глаза могли и обещать, и отбрить, как саблей. — Моя!
Сверчок в неистовом восторге соскочил с постели.
— Шампанского! Бегите вниз! Пусть запишут на мой счёт!
«Длинноват же у тебя счёт, братец!» — подумал Вяземский. Он проводил карточных друзей Пушкина насмешливым, неодобрительным взглядом.
— Ну! — нетерпеливо потребовал тот. — Как? Где? Подробности!
Соболевский почёл за благо откланяться. Намечалась оргия по случаю удачной охоты. А он был не любитель.
— Подробности опустим, — веско бросил Пётр Андреевич. — Много лишних ушей. Скажу только, что любит, как смеётся: зло, с досадой. И что я был не первый.
Шампанское, готовое в руках Сверчка ударить в потолок, зашипело и потекло по смуглым пальцам.
— И кто же сей счастливец? — озадаченно протянул поэт.
Князь нахмурился.
— Я прямо не спрашивал. Но по обмолвкам ясно, кому фрейлины приносят дань своей невинности.
— Каков! — возмутился Пушкин. Потом замотал кудлатой головой, не соглашаясь с собственным суждением. — Не может быть. Он совсем другой.
— Такой, именно такой, — поддразнил приятеля Вяземский. — Берёт как с крестьянок. Право первой ночи. Мы все для него крепостные.
Пушкин не мог связать одно с другим и внутренне продолжал не соглашаться, хотя наружно и поддержал Вяземского.
— Но хуже всего, — князь Пётр снял очки и протёр их носовым платком, — что она
Вяземский с досадой, не чокаясь, осушил бокал. Потом выдохнул в рукав, как будто пил водку. Сверчок смотрел на друга с искренним состраданием.
— Не говори, — попытался успокоить он. — Сравнение будет в твою пользу…
— Вот только утешать меня не надо! — рассердился князь. — Не тот повод. И не вздумай проболтаться княгине Вере.
Сверчка удивил его страх.
— Твоя супруга и сама не промах. Станет ли тебя стыдить мелочами? А зря ты женился.
Пётр Андреевич кивнул.
— Зря не зря, а дело прошлое. Вера — истинный друг. Да и хорошо иметь под боком законную блядь. Ты-то, гляжу, к Олениным зачастил. Хочешь всех и себя в первую голову уверить, будто влюблён?
— Я и сам пока не знаю, — Пушкин вернулся в кровать. — Какие глаза! Простые, как у ребёнка, вся душа видна до донышка.
— Кстати, тоже фрейлина, — заметил, ожидая предсказуемой реакции. — Гляди, когда окажется, что в бутоне уже побывал червячок, имей довольно ума не блажить об этом на каждом перекрёстке.
Кровь бросилась Сверчку в лицо.
— Нет. Не может статься. Твоя Россети глазами во все стороны сечёт. Мудрено ли, что ты не нашёл мёда в улье? А Аннет робкая, я сию породу знаю. Если уж тебе нужна вакханка, поедем к Закревской. Графиня принимает ночь-заполночь. А чистых не тронь!
Обида друга насмешила Вяземского.
— А что как я приударю за Аннет?
Пушкин задохнулся от возмущения.
— Не посмеешь!
— Почём тебе знать?
Они бы продолжали перебраниваться, если бы дверь в комнату наотмашь не распахнулась и внутрь размашистым шагом не вступила гренадер-баба в чёрном шёлковом бурнусе, капюшон которого она даже не считала нужным накинуть на голову.
— Сударыня, в Италии есть дерево, которое местные жители дразнят бесстыдницей, — сообщил Вяземский.
— Это платан, — не смущаясь, отозвалась графиня Закревская. Она сухо кивнула бывшему любовнику и повернулась к постели Сверчка. — Болеть? — гнев и обида слышались в её голосе. — Или пить? — чёрные глаза обратились на бутылку шампанского. — Сударь, я вас забираю к себе. Иначе увёрткам не будет конца. Мне сказали, вы играете сутки напролёт. Дурно.
— А ваш муж, мадам? — насмешливо осведомился Пётр Андреевич. — Неужели он потерпит любовника под своей крышей?
Аграфена Фёдоровна величественно повернулась к нему.
— А кто его будет спрашивать? К тому же вы удивитесь, князь, но Александр Сергеевич мне не любовник. Друг, советник, даже сводник, может быть, но никак не любовник.
С этими словами великанша сгребла Пушкина в охапку и, не слушая возражений, понесла к двери.
— Ты всегда хотел, чтобы женщины таскали тебя на руках! — нёсся вслед голос Вяземского.
Анна Алексеевна Оленина очень хотела бы походить на графиню Закревскую, если бы не боялась всеобщего осуждения. Ей бы понравилось, если бы о ней сказали: «дама с прошлым». Но она была барышней, причём барышней на выданье. А барышням прошлое не полагается. Иначе настоящее никогда не превратится в будущее.
Недавно её познакомили с Пушкиным. Но он менее всего мог заинтересовать девицу, хотя и оказывал ей знаки внимания. Сначала рассеянные. Потом по мере посещения дома родителей всё более и более заметные. Это раздражало и дразнило одновременно. Потому что не могло привести ни к чему серьёзному. Но любопытство заставляло Аннет тратить время на то, что никогда не принесло бы плодов, — на разговоры с поэтом.
Они встретились на балу, который давала мадам Хитрово. Елизавета Михайловна держала сочинителя под руку и подводила ко всем гостям, точно угощая невиданным лакомством. Сверчку это не нравилось. Он то кусал ногти, то бормотал дерзости: «Вот вам Пушкин, он весь сахарный, а зад у него яблочный, его разрежут и всем дадут по кусочку».
Расслышав, Аннет рассмеялась. Он посмотрел на неё недружелюбно и уставился в пол.
«Вот неприятный человек, — подумала фрейлина. — Хотя, говорят, гений. И государь его отличает. Потому-то все из кожи вон лезут, чтобы услужить ему. Не его, Пушкина, а монаршего внимания ради. Как у нас всё пошло!»
Насилу расцепив руки с Елизаветой Михайловной, Сверчок забился в угол и стал наблюдать за танцующими, отпуская язвительные замечания. Если бы Аннет слышала, что он назвал её горбатой, писклявой и неопрятной, ни за что бы не подошла.
Оробевшую девушку поманила мать.
— Ступай, отличи нашего поэта, пригласи его в контрданс.
Анне Алексеевне захотелось забраться под стол, но она повиновалась. Небрежность, с которой Пушкин спросил, где её место, лишний раз доказывала его равнодушное пресыщение общими ласками.
«Чем мы, несчастные, платим за своё рождение в женской доле? — думала Аннет. — Вечным презрением своих господ и хозяев. Что несносно. И унизительно».
Тут Пушкин должен был сделать фигуру в танце и пошёл в её сторону.
— Ваши ножки достойны китайской принцессы, — сказал он, с удовольствием наблюдая, как барышня скользит туфельками по паркету. — Мало кому из петербургских красавиц были бы впору ваши башмачки. Да вы Золушка!
Аннет смутилась.
— Скоро ли вам замуж? — без малейшего стеснения расспрашивал поэт. — За кого изволите? А когда выйдите, станете ему изменять?
Мадемуазель Оленина покраснела до корней волос.
— Что за вопрос? Нет, конечно. Ведь я поклянусь перед Богом.
— А он вам станет, — безжалостно заявил Сверчок. — И не потому, что вы чем-то плохи. Напротив, вы прекрасны. Но сие священное право мужчин. И я ещё не видел ни одного, кто бы им не воспользовался.
«Какое самодовольство!» — с гневом подумала Аннет.
— Даже те, кто выходит замуж по страсти, не могут знать своей судьбы, — возразила она вслух. — Обязанности жены требуют более самоотречения и снисходительности, чем самой пылкой любви. Муж будет часто забывать о своих клятвах, часто увлекаться другими. Но жена преступит ли законы долга? Может ли пренебречь мужем? Никогда.
Сверчок с некоторым удивлением посмотрел в лицо партнёрши.
— Вы редкое создание, — проговорил он. — Но от ваших слов бросает в дрожь. Стало быть, важен не муж, а обеты в церкви?
— В чём поклялась, от того не отступлюсь уже, — вздохнула Аннет. — Хотя и выйду с холодной головой. Да и сама ещё не знаю за кого.
— Вы редкая девушка, — повторил поэт, провожая её на место.
Слова молодой Олениной тронули его до глубины души. Такая в них слышалась сила и одновременно покорность судьбе. Однако выходило, что муж не имел большого значения. За кого бы ни выдали. Это пугало и вместе с тем обнадёживало.
На Анну Алексеевну поэт произвёл странное впечатление: он был некрасив, а в манерах много неделикатности. Арапский профиль портил и без того обезьянье, подвижное лицо. Но вместе с тем ей почудилось понимание и сочувствие в его словах.
Аннет подошла к матери не чтобы поделиться, а чтобы укрыться возле неё. В этот момент рядом возникла хозяйка дома, до неприличия голая мадам Хитрово.
— Вы слышали, Анна Марковна, что Пушкину отказано от дома Урусовых, — обратилась она к мадам Олениной.
— Как так? — всполошилась почтенная дама. — А мы его принимаем. — Что он снова натворил?
— Он? Ничего? — Елизавета Михайловна обмахивалась огромным, прямо-таки египетским веером. Минутами казалось, что именно павлиньи перья опахала и составляют весь её сегодняшний гардероб. — Но Урусовы прочат княжну Софи в фаворитки императору. С тех пор, ну вы сами знаете… А Пушкин в Москве часто у них бывал и, говорят, ухаживал за всеми сёстрами. Называл их «три грации». Теперь же путь ему закрыт.
Анна Марковна фыркнула:
— Какой скандал!
К чему относились её слова, к тройной влюблённости поэта или к участи княжны Софи, дочь не поняла. Её покоробило только, что все так свободно рассуждают об императорской семье. «Вот подтверждение моих слов, — подумала она. — Муж, что бы ни делал, в своём праве. А супруга изменит ли долгу? Никогда».
В этот миг двери распахнулись, и в залу без сопровождения прошествовала графиня Закревская. Она никуда не ездила об руку с мужем.
«Смелая дама, — отметила Аннет. — Но за эту смелость приходится платить репутацией. И не потеря ли репутации делает даму смелой?» Она сама уже очертила для себя границы, за которые не перейдёт. И возникший в зале женский ропот, сопровождавший бесстыдную Аграфену, только подтверждал правильность подобного выбора.
Графиня пересекла зал и вышла на балкон. Там она намеревалась сидеть и дуться, ожидая, кто из мужчин не струсит и явится её развлекать.
Медная Венера не отказывала себе в праве посещать светские собрания, но делала это больше из желания побесить окружающих, чем из интереса. Вращаясь в свете уже более десятка лет, она, кажется, всё уже видела, но так и не растеряла своей откровенной, ни в какие ворота не лезущей красоты. Клеопатра перед самоубийством!
Аннет с неудовольствием заметила, как Пушкин, едва увидев Закревскую, сорвался с места и устремился к ней, заняв место верного пажа. От мадемуазель Олениной не укрылось, как хозяйка с досадой хлопнула себя веером по ладони и так согнула перья, словно намеревалась их сломать.
— Поразительная наглость! Её не приглашали! А ведь пойди я на балкон, возмутись, и она же задаст мне вопрос: почему её, супругу министра внутренних дел, обошли карточкой.
«Вот как они из-за него дерутся! — подумала Аннет о Пушкине. — И даже не спросят: кому он на самом деле рад? С кем побеседовал бы от сердца?»
К ней подошла черноглазая Россети и по фрейлинской короткости взяла под руку.
— Похоже?
Анна Алексеевна сразу поняла, о чём говорит товарка. Точно так же при дворе дамы окружали и гнали государя, как дичь. В этом было что-то ложное, неискреннее.
— И в том, и в другом случае всё основано на тщеславии, — шепнула смуглянка. — Пушкин танцевал с вами, и, глядите, вы вдруг стали интересны множеству кавалеров. Вон стоят, как гончие, с высунутыми языками.
Аннет неприятна была такая грубая откровенность.
— С его величеством довольно и одного снисходительного слова, — продолжала Россети, — чтобы те, кто вчера вас не замечал, начали стелиться.
— Это гадко, — оборвала Оленина.
— Гадко, да сладко, — рассмеялась собеседница. — Советую попробовать. Ведь вы намереваетесь же когда-нибудь выйти замуж.
Оставалось всего несколько дней до отъезда, и леди Дисборо всё печальнее вздыхала, проходя по комнатам своего особняка. Здесь протекло четыре года. Сюда она приезжала, восхищённая обхождением добрейшего императора Александра в первый год их с мужем миссии. Здесь узнала о его смерти на юге — вот роковой для русских край! Здесь пережила нелепый мятеж 14 декабря. Бесконечное следствие и стоны знакомых, трепетавших за близких. Бедная Софи Волконская! Её обожаемый брат оказался одним из главных злодеев.
С этим домом на Английской набережной было связано столько воспоминаний, столько роковых дней, что покидать его сегодня, несмотря на радостную надежду увидеться с детьми, казалось ошибкой. Но муж твёрдо сказал: едем.
— Вспомни, как мы тряслись два года назад, когда мятежники бегали по льду буквально у нас под окнами. Поверь, будет хуже.
Ей так и не удалось выведать у него, что именно он знает. Но Спозо почему-то был уверен: поход — роковая затея. Если государь хочет остаться жив, он должен сидеть в столице — караулить корону. Но сей последний, по слухам, оставлял сына на брата Михаила и брал с собой жену. Вот неразлучная пара! А говорили, а намекали, а строили предположения…
Леди Анна была довольна. Ей нравилась императрица. Безобидная, как божья коровка. Ну кому она помешала? Явно не мужу.
Вчера Спозо привёл к чаю незнакомого ей капитана Джеймса Александ
Всех этих господ Анна знала как очень приятных и останавливавшихся у неё в доме. А вот об Александере слышала впервые. Создавалось впечатление, будто он, как пчела с цветка на цветок, собирал с них мёд, а потом раскладывал по сотам.
— Много езды, — заключила леди Дисборо. — И при каждом вы что-то вроде порученца?
Джеймс сдержанно улыбнулся.
— Порученца, охранника, стража — любое слово подойдёт.
«И будет одинаково неверным», — отметила про себя Анна. У молодого человека лицо скорее замкнутое, чем открытое. Он может придать ему любое выражение, но каково оно на самом деле?
Подали сласти из Мармалы.
— Местные их очень любят.
Было видно, что гость уже пробовал на Востоке.
— Персы лакомились ими даже в лагере шаха под Тебризом.
— Вот поэтому они проиграли войну, — рассмеялся Эдвард. — Слишком изнежены.
— Возможно, — капитан снова улыбнулся. Леди Анна отметила, что у него совсем маленький, дамский рот с частыми, беличьими зубами. Оливковое лицо, чёрные кудри, чёрные же глаза, тонкие усы, словно наведённые сажей. Точь-в-точь как у персидских принцев на гравюрах. «Поэтому его и используют на Востоке», — подумала хозяйка.
— Я был наблюдателем при персидской армии, — сказал Александер, чтобы рассеять её сомнения. Он уже давно, посмеиваясь, следил за умственными усилиями посланницы, ясно отражавшимися на лице. — Успел съездить на Балканы, посмотреть турок под Браиловом. Теперь назначен наблюдателем уже с русской стороны.
Почти официальный шпион! Анна едва не всплеснула руками. Но излишние жесты приняты только в России. Дома на неё посмотрели бы с осуждением: надо снова привыкать.
— И вы думаете получить разрешение здешнего правительства приехать на театр военных действий?
— Уже получил.
— От кого же?
— От господина Нессельроде.
— Дорогая, — Эдвард едва заметно коснулся руки супруги. — Что за допрос ты устраиваешь нашему гостю?
— Ну интересно же! — не смутилась Анна.
— Действительно, — поддержал её капитан. — Наши бесстрашные леди имеют полное право знать, с кем свела их судьба. Поверьте, мадам, всё, что я делаю, абсолютно открыто. Правительства поддерживают друг с другом договорённость допускать наблюдателей на театры военных действий.
— Много ли русских офицеров в Бомбее?
Джеймс снова рассмеялся и снова почти не показал зубов.
— Вам надо служить дознавателем в полиции, — похвалил он. — Интерес любой державы, и вы знаете это не хуже меня, в том, чтобы как можно больше узнать о соседях и как можно меньше рассказать о себе. Для нас русские и в Тегеране-то были крайне неудобны.
— А в Стамбуле?
— Также.
— Значит, вы едете шпионить, — леди Анна вовсе не осуждала гостя. Дипломатические миссии на многое открывают глаза.
— Да, — кивнул капитан. — И самое любопытное, что все об этом знают. Вчера ко мне в лавке на Невском подошла эта полька, Влодек, кажется, она замужем за Завадовским. И показала парижскую газету. Там написано, будто Англия посылает против русских две эскадры. В Чёрное и в Балтийское моря. Бомбардировать Севастополь и Петербург. «Такую взбучку русские не скоро забудут» — собственные слова моей собеседницы. Сколько бы я ни опровергал слух, она оставалась при своём. Я спросил: почему из всех англичан графиня выбрала именно меня? Удивление: «Но ведь вы же назначены господином шпионом?»
Когда сотрапезники отсмеялись, леди Анна спросила:
— Отчего же в таком случае вас не арестуют? Не препроводят в крепость?
— В этом нет нужды, — пожал плечами Джеймс. — Я действую официально. Поверьте, русские приложат усилия, чтобы показать мне всё с наилучшей стороны. А уж моё искусство состоит в том, чтобы разузнать, как дело обстоит в реальности.
— Здесь это непросто, — отозвался Эдвард. — Дома мы так привыкли свободно выражать своё мнение, что полагаем, будто и на континенте люди ведут себя похоже. Однако Россия — деспотическая страна. Толпы полицейских, и все уши направлены на вас.
— Да, — кивнул Александер. — Я с этим столкнулся. Русский жандарм может стать кем угодно: вашим ямщиком, слугой-французом, матросом на корабле, парикмахером, доктором… Персы беспечнее. Турки уже кое-что умеют. Но здешние жители, о, они достигли большого совершенства. Сохраняя внутреннюю, вполне азиатскую, тиранию, они переняли множество уловок у европейцев. Думаю, это и погубило Наполеона.
— Совсем недавно мы были союзниками, — протянула леди Дисборо. — И по наружности остаёмся ими до сих пор…
Александер пожал плечами.
— Не заставляйте меня отвечать за политику кабинетов, сударыня. Мы великая морская нация. Русские — народ сухопутный. Нам тесно. И если молодой император этого не понимает, его будут учить. И персами, и турками, и поляками, а, если понадобится… то и нашими собственными силами.
Любил ли князь Пётр Андреевич Вяземский Пушкина? Сей вопрос являлся у него самого поминутно. Он никогда не завидовал, как Марлинский, не изображал независимости, как Грибоедов. Ведь те, и хуля, оглядывались на Сверчка.
Он же, Вяземский, дружил.
Опекал, направлял, хлопотал. К нему в дом измученный светскими приключениями поэт приползал отбросить ножки. И его принимали, что немало для бездомного, безголового, вечно попрекаемого беспутной жизнью гордеца.
Вяземский знал главное: его друг талантлив. Как сильно? Этому границ не ведал никто. А потому надо прощать, терпеть, утешать. Подавать руку помощи. Но иной раз и его снисходительность подвергалась испытаниям. Как, например, удержать в голове все пушкинские привязанности? Сверчок живёт с Закревской, сватается к Олениной и бегает от Хитрово. То есть под покровительством у жены министра полиции. Ищет брака с дочкой директора Академии художеств. И позволяет себе кидать в печь письма самой влиятельной дипломатической дамы столицы. При этом держится с ними, как с деревенскими подружками Осиповыми, что и неправильно, и опасно.
А ещё завёл дружескую переписку с начальником III отделения и уверяет, будто Бенкендорф обещал взять его на войну в своём штате, для чего выхлопочет чин камергера. Чистой воды выдумка! Сам наплёл, и сам поверил. Теперь заболел с горя, услышав отказ государя. Лежит, охает и трогателен до невозможности.
Пётр Андреевич даже собрался посетить шефа жандармов, чтобы изъяснить недопустимость подобных игр с Пушкиным, — ведь он, как дитя, всё принимает за чистую монету. Заодно Вяземский хотел напомнить о себе: сколько можно болтаться без чина? Пусть дадут хоть придворный! Для сего князь готовился записаться волонтёром в армию. Оказать храбрость, заслужить поощрение, а там — дорога будет открыта.
Но Бенкендорф не принял посетителя уже во второй раз. Как нет дома, когда экипаж у крыльца? Собирается в театр? Пусть обождёт.
Однако Александр Христофорович в своей жизни наожидался и настоялся в передних. Он терпеть не мог Вяземского. Хотя ни разу слова худого с ним не сказал. Так бывает, глянешь на человека и сразу знаешь: не твой. Поддерживал клевету на Воронцова. Дурно отзывался о высшем политическом надзоре. Мало? Извольте. Ведёт себя, как отпрыск царя Давида. Считает, что по рождению перед ним должны распахиваться все двери. Хочет давать советы, а служить — нет. Ибо вся их служба в советах. Не можешь работать, не лезь с идеями. Годность — основа империи.
— А ты прикинься глухим, — ехидно посоветовала Лизавета Андревна. — Когда я денег спрашиваю, у тебя отлично получается.
Язва! Никогда он денег не прятал. Но вам волю дай — всё на тряпки изведёте!
Прикинуться не удалось. Вяземский натерпелся и весь пылал от негодования.
— Вы обещали похлопотать перед государем об отправлении меня и Пушкина в действующую армию. И что же? Отказано. Мне и Пушкину! Из всех охотников — мне и Пушкину!
Между тем Бенкендорф докладывал императору. И даже присовокупил своё суждение, чего при наличии гневного письма Константина Павловича из Варшавы делать не следовало. Но в силу особых отношений генерал мог себе позволить.
— Ваше величество, сии люди, конечно, известные шалуны. Однако, если их приручить: дать чин, орденок на шею, поощрить издательскую деятельность, — шеф жандармов не сказал: «подкинуть деньжат», их перед походом не было, но и последнее средство не исключалось, — они могут стать полезны…
Император помолчал.
— Вы правы только насчёт Пушкина, — наконец сказал он. — Шкодлив, как младенец. Но благодарен. Остальные же… Опыт показывает их крайнюю ненадёжность. При первом нашем промахе, при первом окрике из Европы, при малейшем недовольстве тамошних газетчиков они развернут парус и искренне, заметьте искренне, начнут поносить то, чему сегодня готовы служить и присягать.
Позже, в миг страшных польских испытаний, Бенкендорф вспомнил слова государя. Малейшее недовольство Европы…
Следственный ли комитет повлиял на императора? Знание ли потаённых, не открытых гласно пружин заговора?
— Как-то передайте через Жуковского, чтобы больше нас не тревожили, — заключил Никс.
Александр Христофорович и передал. Кто же ожидал, что князь так взбеленится?
— Вы видите в нас просителей! — восклицал он.
На лице генерала было написано: «Раз вы просите…»
— Докучных мух, — продолжал Пётр Андреевич. — Между тем мы в своём отечестве и в своём праве. С тех пор как его величество взошёл на престол, мы не подали правительству ни единого повода для недовольства. А вы обращаетесь с нами как с подозрительными личностями.
Мягко сказано.
Бенкендорф встал, прошёл к секретеру на другом конце кабинета. Открыл нижний ящик и аккуратно достал лист серо-синей бумаги, испещрённый тугим убористым почерком. С расстояния Вяземский узнал руку Булгарина и про себя выругался.
Жестом хозяин пригласил его прочесть. «“Московский телеграф” есть издание оппозиционное и своей оппозиционности не скрывающее. В нём беспрестанно помещаются статьи, запрещённые цензурой, и выдержки из иностранных книг, в России не допущенных. После разгрома возмущения 14 декабря это, быть может, один из последних очагов скрытого, а лучше сказать открытого, недовольства, питающегося ненавистью к благодетельным начертаниям правительства. Чему причиной не столько редактор Полевой, сколько его меценат и покровитель князь Вяземский, ядовитый характер которого способен разъедать железо».
Гость с негодованием отбросил от себя лист.
— Если ваше суждение основано на доносах господина Булгарина, который стремится погубить иных писателей и иные издания…
— Правительству нет дела до внутренних журнальных войн, — Александр Христофорович убрал листок столь же аккуратно, сколь вынул. — Поэтому сие доношение редактора «Северной пчелы» осталось у меня в кабинете, а не пошло на высочайшее имя.
— Я хотел прямо обратиться к царю, — заявил Пётр Андреевич. — Это моё право. Родовое. Не выслуженное. Я русский князь, и моя дорога не к вам, сколь бы доброжелательны вы ни были. Мой путь прямой: на царя, на Россию.
«Мы в своё время на сёдлах краской малевали: на Париж!» Этого Александр Христофорович не сказал. Он вернулся к секретеру, отпер другой, несравненно более высокий ящик и извлёк оттуда большое, с красной сургучной печатью письмо.
— Вы напрасно подозреваете, будто о вашей просьбе служить не было доложено императору. Вот причина, по которой государь уклонился от приглашения вас в Дунайскую армию.
Перед Вяземским лежало несдержанное письмо Константина Павловича.
— Я не знаю ваших трений с цесаревичем, — произнёс шеф жандармов, — но поверьте, его гнева достаточно.
— Достаточно, чтобы закрыть русскому князю дорогу в русскую армию? — вспылил Вяземский.
«Что я с ним нянчусь?» — не похвалил себя Бенкендорф.
«Издевается, — думал Пётр Андреевич. — Как на дыбе косточки перебирает».
— Его высочество сердит на меня за перевод на русский язык польской конституции, что я сделал по приказу покойного государя. Его величество хотел…
— Но более не хочет.
С минуту оба смотрели в глаза друг другу. Странное это ощущение, когда тебя видят и не видят одновременно.
— Даже если и так, — уже понимая всю тщетность своих усилий, проговорил Вяземский. — Россия строилась моими предками в не меньшей степени, чем предками его величества. И моё право её защищать не меньше, чем его обязанность. Я сказал бы всё это лично государю, если бы между коренными русскими и их царём не встали…
«Договаривайте», — Александр Христофорович пожалел, что, по совету жены, не притворился глухим.
— А когда на то пошло, — твёрдо заявил Вяземский, — вот вам правда. За что в последние годы не любили покойного государя? За то, что он отстранился от соотечественников. И окружил себя… Вам это может быть обидно…
«О, нисколько».
— На престол вступил новый государь, и что же? Кто у нас теперь русские? Нессельроде? Витгенштейн? Адлерберг? Чёрт Иванович?
Бенкендорф не дрогнул щекой.
— Аракчеев был русским. Ближе к покойному государю не найти.
— Вы не понимаете…
«Отлично понимаю».
— Вы, например, в двенадцатом году что делали?
«Чего я только не делал».
— Я слышал про ваши подвиги, — с раздражением бросил Вяземский. — Думаете, тогда защищали страну, теперь можете навязывать ей свою волю?
Александр Христофорович поморщился.
— У меня нет своей воли. Я лишь содействую исполнению воли государя, — он вскипал медленно. Раньше загорался как порох. Теперь его следовало донимать и час, и два, чтобы наконец взорвался и наговорил дерзостей.
Уже и Би-би бочком проникла в кабинет напомнить пап
Лизавета Андревна дважды ходила к дверям кабинета подслушивать. И вернулась в гостиную, где, не смея дохнуть, сидели дочери и племянница, разряженные, как куколки из модного магазина — в платья из белого муслина и бархатные накидки с гарусом.
— Сейчас будет смертоубийство, — предупредила она. — Только молчите.
На лице Би-би отразилась мстительная радость.
— Думаешь, пап
— Какой, — мать махнула ладонью. — Помните, как отец в Водолагах зарубил разбойников?
Старшие закивали.
— Такое же выражение лица. Господин Вяземский его через слово «немцем» честит.
Олёнка встала и тихонько пошла к двери. Щёлочка была небольшой, но через неё доносился только голос посетителя. Отец молчал. И, заглянув поглубже, она поняла почему. Тот еле крепился. От контузии Бенкендорф глотал буквы, что проявлялось только при сильном волнении. Но показывать это сейчас он считал унизительным.
— Папа́! — Дверь хлопнула. Младшая мадемуазель Бибикова возникла на пороге и очень требовательно воззрилась на Александра Христофоровича.
— Я сейчас! — голос отца прозвучал уверенно и сердито.
От сердца отлегло: справляется.
— Господин Вяземский, — Бенкендорф обратился к гостю. — Думаю, вы облегчили душу, вылив на меня ведро грязи, которое, по вашим собственным словам, предназначалось государю. Я счастлив был бы ещё некоторое время послужить вам плевательницей, но, увы, супруга с дочерьми ждут, — Александр Христофорович поклонился. — Ах да, напоследок...
Третья бумага из секретера легла перед посетителем. Пётр Андреевич не без внутреннего содрогания увидел своё стихотворение «Русский Бог», набело переписанное и отосланное другу Александру Тургеневу. Сразу становилось с ног на голову всё, сказанное об отечестве: «Бог всего, что есть некстати…»
— Вы никогда не поймёте, что есть наша любовь-ненависть, — бросил Вяземский. — Ясно, что вас обидело…
— Нимало. Вы полагаете, я не помню, кто по рождению? Или буду, вопреки истине, доказывать, что русский? Пока вы обнаруживаете подобные чувства, в этом имени немного чести.
Вяземский задохнулся.
— Думаете, что чтение чужой корреспонденции спасёт трон?
— Нет, — Бенкендорф покачал головой. — Но покажет, с кем имеем дело. Знаете, на театре бывает, когда актёр играет и сам себе верит. Зрители поневоле обманываются.
Не прощались. Вяземский вышел, хлопнув дверью. В мраморном вестибюле, спускаясь по чугунной лестнице, он даже не заметил скромно одетого юношу в длиннополом, с чужого плеча рединготе и с кучерской шляпой в руках.
— Вы что, на ярмарку нарядились? — сверху лестницы послышался голос Олёнки.
Молодой человек в ответ насупился, но поклонился.
— Вы к папа? — настаивала девушка. Вообще-то она редко показывалась перед посетителями. Но сегодня гости были что-то очень странными. — Лучше приходите завтра. Он сильно не в духе. Видели, какой до вас сердитый господин ушёл?
— А кто это? — осмелился юноша.
— Русский бог, — рассмеялась барышня.
Юноша был сбит с толку. Он внимательно рассматривал младшую мадемуазель Бибикову, точно был и рад ей, и не смел восхититься.
— Его высокопревосходительство ваш батюшка?
— Отчим, — покачала головой барышня. — Мне здесь нельзя. Это неприлично.
— Вам влетит?
— Ещё как!
— От отца?
Олёнка засмеялась и затрясла головой.
— От матушки. Папа ни на кого даже голос не повышает. Приходите завтра.
Жорж ушёл почему-то очень довольный, что девушка на верхней степени лестницы — падчерица Бенкендорфа, не дочь.
Между тем Сверчок благоденствовал в дружеских объятиях графини Закревской и уверял себя в том, что ему никто не причинит зла, пока его пассия имеет достаточно влияния на мужа.
Да, да, их связывала дружба. Так бывает между пресыщенной умной женщиной с богатыми задатками и молодым одарённым мужчиной, которым нечего предложить друг другу, кроме полного, абсолютного понимания.
Аграфена была не только лакомым куском, но и крепким орешком. Об неё легко ломали зубы и покойный государь Александр Павлович, и супруг, и десятки кавалеров, чьи имена сохранила лишь светская хроника, а сама красавица мигом выкинула из головы. Она не помнила зла, но всегда искала новизны ощущений. Сейчас менада лежала на оттоманке, покрытой леопардовыми шкурами, и бесстыдно подставляла теплу камина обнажённые бока. Её, как Марию Магдалину, покрывали только распущенные рыжие волосы, в руках поигрывал хрустальный бокал токайского, тигровым глазом светившегося сквозь огонь.
— В кого мне влюбиться? — капризно выгнув губы, спросила Аграфена. Её не смущало, что рядом сидел мужчина, минуту назад напрягавший силы, чтобы доставить ей удовольствие. Одного всегда мало, а графиня достигла такого развития желаний, когда мало и двоих.
— Помилуйте, — расхохотался Пушкин. — Вы так довели бедного Батюшкова до сумасшествия?
Закревская задумчиво кивнула. Батюшков её не интересовал. Мужчина — как ребус. Его любопытно разгадывать, но потом, когда уже взять нечего, какой прок держать возле себя?
— Я спрашиваю: кто в нашем скучном свете мог бы меня поразить? — требовательно повторила она. — Спрашиваю вас, поскольку наши оценки часто совпадают. Итак?
Сверчку стало не по себе. Ему точно заявляли, что сам он уже не годится.
— Итак, — повторила Аграфена. — Разберём имеющихся. Достоинства. Недостатки. Позабавьте меня.
— Да хоть в Вяземского! — вспылил Пушкин. — Чем не кавалер? Чем не калиф на час? — последней фразой он выдал своё раздражение.
— Князь Пётр скучный, — фыркнула Аграфена. — Сухарь. Я его терпеть не могу. К тому же у нас было.
Собеседник знал и бесился.
— Сузим круг. С кем у вас
Аграфена надолго задумалась.
— А ведь верно, — наконец сказала она. — Кого ни возьми: прошлое, прошлое, прошлое. Кстати, не всегда приятное. Говорят, государь наконец нарушил свои семейные добродетели? Мне никогда не приходилось развращать девственника. Ну, почти… Жена не считается.
День был ветреный. Досада трепала обоих. Пушкин и Вяземский из гостиницы Демута отправились гулять в Петропавловскую крепость. Нашли место!
Ругали правительство за то, что их не берут на войну. Ещё больше Бенкендорфа с его холодно-вежливой манерой отказов.
— Всё у нас так! — сказал Пётр Андреевич, обнимая Сверчка. — Время идёт, а ничего не меняется. Мы как не были нужны, так и не будем. С умом, с душой, с талантом. Николай Тургенев прав, навеки покинув отечество.
Оба были оскорблены выше всякой меры. Гулять в Летний сад не пошли. Там в заветный час бывала Оленина с матушкой и тёткой. Сегодня не до неё. Душа навыворот. Слёзы из глаз. И то, и другое горькое, не для барышень.
В крепости как-то спокойнее. Говорится о вечном. О Петре. О наших, которые здесь… которых здесь…
Остатки ледяного крошева всё ещё бились о стены. По гребню шёл крестный ход. Оба хвастались друг перед другом афеизмом, и оба, не сговариваясь, пристроились сзади, шли с опущенными головами, крестились.
С Финского в полнеба двигалась туча. Синяя, низкая, тяжёлая. Град ударил внезапно, когда из-за реки ещё лупило солнце. Стучал по камням, по лицам, по золотым окладам икон, по шёлку хоругвей.
— Здесь было, — подал голос Вяземский.
Отстали от хода, спустились в ров, где из земли ещё торчали остатки деревянных столбов, два года назад поддерживавших виселицу. Вяземский достал перочинный нож и стал отколупывать от пеньков щепки. По пяти для каждого. На память.
— Как ты только такое мог говорить? — с упрёком бросил князь. — «Добрый, благородный человек!» А ведь он же их и вешал.
Пушкин понурил голову. Всё правда. Всё.
— Никогда сего нельзя ни забыть, ни простить. Ведь от них и могилы не осталось. Я
— Вы два дурака, — сказала им Аграфена Закревская, к которой Сверчок чуть не силком притащил друга после прогулки. — Почему государь должен дать вам возможность служить? Потому что вам этого хочется? Вы полагаете, у него в разгар подготовки похода только и дел, что вас пристраивать?
Она откровенно смеялась их несчастью и замешательству. Её послушать, так выходило, что ничего особенного не случилось. Но случилось!
Пушкин и Вяземский сидели в китайской гостиной графини, стены которой были забраны ориентальными шелками, а по углам стояли громадные фарфоровые курильницы.
— Бенкендорф оскорбил меня, — насупился Пётр Андреевич.
— Стреляться будете? — рыжие брови Венеры сошлись над переносицей. — Он вас не оскорбил, а правду сказал. Все как с цепи сорвались: война, война! — Закревская дружески взяла Сверчка за руку. — Фу! Какая ледышка! Гуляли без перчаток. — Поэт стиснул её пухлую белую ладонь так, что на подушечке остались следы его длинных ногтей. Но Аграфена даже не поморщилась. — Вас я ещё понимаю, вам надобны поэтические впечатления. А что надобно вам, князь? — она обернулась к Вяземскому. — Помаячить вблизи царской палатки? Обратить на себя внимание?
Тот случай, когда понимание обидно.
— Окажите правительству услуги на том поприще, на котором сильны, — отчеканила Аграфена. — На журнальном. Тогда вас заметят и поощрят.
Конечно, она была умна. Но Вяземский уже расположился дуться. Литераторы, как дамы, не прощают невнимания. А когда месть состоится, недогадливые мужланы только руками разведут: как? за что? За то самое, судари. За то самое.
— Мы уже больше не стремимся в армию, — сообщил как большой секрет Пушкин. — Мы поедем в Париж, даже без паспортов. В трюме корабля. Вот будет потеха! Натянем нос Чёрту Ивановичу!
Аграфена перевела взгляд с одного на другого.
— И ко мне вы пришли за деньгами? — невинно поинтересовалась она. — Полагаете, я заложу бриллианты, чтобы отправить вас туда, куда Николай Тургенев имел ум уехать
Друзья были огорошены её язвительным тоном.
— Или вы равняете меня с доверчивой губернаторшей Воронцовой? — продолжала графиня. — Собрать сумму для вашего бегства в Константинополь. Бедняжка ничего не знала. Но незнание — не щит. Ведь не щит от злых языков, не так ли, Александр Сергеевич?
Пушкин заёрзал.
— Вообще-то, Аграфена Фёдоровна, — сказал, набравшись смелости, Вяземский, — мы надеялись, что ваша дружба к нам обоим подвигнет вас выхлопотать для нас у супруга паспорта на проезд.
Закревская зашлась искренним безудержным смехом. Неясно, правда, что её больше развлекло: само предложение или слово «дружба».
— Я могу это сделать, — отсмеявшись, сказала она. — Потому что Арсений Андреевич мне никогда не откажет. — И тут же погасила огонёк надежды. — Но не сделаю. Ибо это ударит по его карьере. Неужели вы думаете, что я стану рисковать ради вас положением супруга?
Вообще-то именно так они и думали. Тем более что поведение самой графини внушало подобные мысли.
«Не хочет терять статус», — решил Вяземский.
«Она продолжает оставаться неравнодушна к мужу», — удивился Пушкин.
— Господа, — сказала Аграфена, поднимаясь. — Я рада вашему визиту, но больше не могу уделить вам время. Мне жаль.
— Нам тоже. — Вяземский встал.
Но Пушкин продолжал сидеть и смотреть на Медную Венеру, точно увидел её впервые. Неужели она жалеет о своём семейном очаге? Да полно! Он давно холоден, затоптан и залит отнюдь не слезами.
— Вы, сударыня, очень странны, — наконец проговорил поэт.
— Не страннее многих.
Её супруг, генерал-адъютант и министр внутренних дел граф Арсений Андреевич Закревский, работал у себя в кабинете. Ему дела не было до того, кто и зачем посещает Аграфену Фёдоровну. Романы жены, открытые для всех в свете, беспокоили его ровно настолько, насколько сама кающаяся время от времени Магдалина от них страдала.
Их отношения не могли быть поняты со стороны. Тем более теми, кто в надежде на снисходительную пылкость жён проклинал «дружбу тяжкую мужей» или делал вид, будто мужей вовсе не существует.
Между тем Арсений Андреевич очень даже существовал. И существовал безбедно. Настолько, насколько может быть безбеден министр, вынужденный охранять свою должность от посягательств. Он всегда трудился честно. Дежурным генералом Главного штаба, генерал-губернатором Финляндии, и теперь, когда его вознесли до министерского кресла. Но служба службе рознь. Трудно управлять полицией, если под боком есть другая — более высокопоставленная и привилегированная. Следящая за самими министрами!
Подойдя к будуару жены, граф по привычке трижды постучал в дверь ногой. Он был невысокого роста, плотный, заметно лысеющий и всегда терялся рядом со своей неземной половиной. Однако эти двое были трогательно преданы друг другу и умели прикрывать общее — ничем не поправимое — горе: одна — легкомыслием, другой — внешним равнодушием.
— Как ты себя чувствуешь? — Аграфена усадила Арсения в кресло. — Сейчас подадут горячего сбитня с пряниками. — Она никогда не упускала из виду, что он любит медовые, а мятные в рот не берёт.
— Кто у тебя был?
— Два сочинителя, — отмахнулась графиня. — Прошлое и… прошлое.
— Я очень рад, что ты не скучаешь, — кивнул Арсений Андреевич, взяв из её рук чашку, пахнущую липовым цветом. — Чего они хотели?
— В Париж, — беспечно отозвалась Аграфена. Её рука поигрывала кистями алого шёлкового шлафрока, накинутого поверх алого же британского неглиже.
— Ты так их и принимала?
Рыжие брови супруги сошлись к переносице.
— С каких пор тебя это смущает?
Арсений делано рассмеялся.
— Ты всегда и всех умела смутить, кроме меня. Иногда мне жаль, что я смущаюсь так редко.
Оба замолчали. Аграфена взяла руку мужа и стала перебирать его короткие пальцы. Что тут скажешь: три контузии — не шутка, и минутами Арсений едва ноги таскал. Но у них была дочь, и, несмотря ни на что, они хотели оставаться вместе.
— В Париж, говоришь? — Арсений Андреевич уютно скрестил туфли. — Озорничать? — Он даже не знал имён литераторов, но был уверен, что оба — отъявленные озорники. Разве с сочинителями бывает иначе?
— Они рвались в армию. Бенкендорф, кажется, посмеялся над ними. Запретил от имени государя. Возможно, чересчур грубо.
— Совсем обнаглел! И он, и его жандармы. Лезут во всё, мешаются у всех под ногами, а сами глупцы, пьяницы, распутники, бездельники… — министр не нашёл пристойных ругательств и от негодования начал притоптывать по ковру.
Функции двух ведомств путались, их главы наступали друг другу на полы генеральских шинелей и уже изрядно устали от этого.
— Сейчас государь отправится в поход, — задумчиво проговорила Аграфена. — Бенкендорф уедет за ним. Вы можете на приволье поразмыслить над положением вещей, учесть все случаи нарушений прав внутренней полиции и подать на высочайшее имя доклад. Который, я думаю, не преминут поддержать и другие министры.
Тем временем Бенкендорф уже извёлся ждать вестей от Жоржа. Ни слуху, ни духу. Неужели решил в труппу? И как сказать жене? Улучил момент, когда сидели вдвоём у камина. Она мотала английскую цветную шерсть. Он смотрел на огонь.
— Ты совсем плох. Уже который день, — начала достойная дама. — Что стряслось?
Александр Христофорович покрутил головой, убедился, что девиц нет рядом. Подсел к супруге, стараясь держаться левым боком, и… ухнул, как в воду с обрыва.
Против чаяния Лизавета Андревна не стала блажить. Взяла мужа за руку и участливо спросила:
— А ты чего ждал?
Он смешался. Ну как? Хорошая же перспектива. Он бы мальчишку из улан за уши наверх потянул. Не всякий день предлагают блестящую будущность. Папаша нашёлся, и не подзаборник какой-нибудь — полный генерал, со средствами.
«Ты где раньше-то был, папаша со средствами?» — ясно читалось на лице жены. Но вслух рассудительная дама сказала совсем другое:
— Он боится тебе показываться. В том смысле, что ты примешь за попрошайку. У него ведь тоже гордость есть. На себя примерь.
Выходило, она права?
— Тебе надо ещё раз к нему съездить.
— Мне? — задохнулся от негодования Александр Христофорович.
— Тебе. Не хорохорься. Сам виноват.
И более ни упрёка. Мудрая баба. Такая мудрость даётся только житейскими невзгодами. Хорошо, что половину из них они пережили вместе.
Бенкендорф поехал. Сам от себя не ожидал. Но поехал. Поход скоро. Мало ли как обернётся. Жорж уже и бросил его ждать. Хотел сходить в присутствие III отделения, но засовестился. Что о нём подумают? Кем сочтут? Просителем? Он и есть проситель. Найдётся ли что-нибудь горше для гордого, для молодого человека?
Но вот генерал явился собственной персоной.
— Вы подумали?
Жорж готов был броситься ему на шею. Но, конечно, вёл себя самым пристойным, учтивым образом.
— Я заходил… Вы были заняты… Хотел на днях снова…
— Нет нужды, — оборвал его Александр Христофорович. — Я всё устроил. Вас примут сегодня же. Собирайтесь.
Неуместное слово. У юноши не было ничего своего. Просто встал и ушёл.
— Не надо ли предупредить дирекцию?
В ответ на лице актёра нарисовалась такая горькая гримаса: «Да кому до меня дело?» — что Александр Христофорович почувствовал себя моложе и наивнее этого мальчика, глодавшего каменные хлебы.
— Вы можете до завтра остановиться у меня в доме, — сказал он, не добавив, но очень явно подразумевая: жена не против.
— Нет, благодарю, — учтиво отозвался Жорж. — Поклонитесь от меня супруге и передайте живейшую благодарность. Но я бы лучше сразу в казарму.
Шурка аж загордился: «Щепетильный и деликатный. Прямо, как я».
— А я тебе скажу, почему мы здесь до сих пор топчемся, — Михаил Семёнович Воронцов обернулся к другу. — Артиллеристы у нас… — Граф никогда не выражался. — Я вчера призвал генерала Трузса. Чуешь фамилию?
Оба засмеялись.
— Других-то нет, — развёл руками Бенкендорф. — Сам знаешь, что у нас в полках за дрянь.
Воронцов насупился.
— Не бросались бы вы людьми, не сидели бы здесь, как в заднице. Кто Ермолова с должности снял? Кто его в Москве держит? Алексей Петрович — артиллерист от Бога. Мне ли тебе говорить?
Упрёк не полюбился. Шурка сделал кислую мину.
— Михаил, послушай моего совета, никогда не упоминай про Ермолова при государе.
— Да что он сделал-то! — едва сдержался граф. — Присягу промедлил? Выжидал, как дело в Петербурге повернётся? Так кто не выжидал? Почему одним попущено, а других взашей?
Бенкендорф понимал, что придётся говорить. И говорить неприятное. Однако за четверть века они всегда оставались друзьями, что бы между ними ни случалось. С последней встречи Воронцов окончательно поседел. Стал больше сутулиться и как-то нездорово вздёргивать плечами, жаловался на приступы лихорадки. Впрочем, много ещё осталось от прежнего сухощавого красавца, чей благородный вид и нездешняя джентльменская манера держаться поражали окружающих. Сам Шурка полюбил его не за них. Добрый, очень щепетильный человек, хотя и скрытный.
— Миша, есть нерасторопность. А есть измена, — сказал он. — Не спрашивай меня шибко. Я по Следственному комитету тебе всего открывать не могу. Государь Ермолова оставил в должности, несмотря на явные улики. Если бы при нападении персов Алексей Петрович показал, что стеной сторожит Кавказ, на все россказни против него закрыли бы глаза. Я тебе говорю. Но Ермолов попятился. Пришлось слать Паскевича. И тот с чужими войсками, которые, заметь, его не хотели и не признавали, отбился. Да как отбился! Погнал персов аж за Эривань. — Скептическое выражение на лице Воронцова разозлило собеседника. — Теперь Ермолов сидит в Москве и всех, прости за выражение, обкладывает… Эривань — сарай сараем, нечем гордиться. Так чего же ты, спрашивается, её не взял, раз там тыны из глины?
Михаилу Семёновичу не хотелось спорить. Ему Ермолов из Москвы писал другое. Но теперь уже ничего не исправить. Оставалось ждать, когда смягчится государево сердце. А Алексей Петрович только сыпал на рану пригоршни каменной соли, его насмешки тут же подхватывались публикой.
Говорили, что они с государем, тогда ещё великим князем, впервые схлестнулись в Париже в 14-м году. Августейший брат на манёврах послал Никса выразить артиллеристам своё неблаговоление. Тот, как водится, вздумал повысить на генерала голос. Ермолов, экий богатырище, смерил мальчишку тяжёлым взглядом и бросил: «Ваше высочество слишком молоды, чтобы кучиться, а я сед, чтобы слушать».
Не это ли причина взаимной неприязни? Не месть ли со стороны государя?
— Я тебя уверяю, что нет, — Бенкендорф легко понимал ход мыслей друга. — Любви между ними, конечно, быть не может. Ибо Ермолов друг Константину, а Константин в деле заговорщиков по уши. Но государь умеет обуздывать свою неприязнь. Научился. А вот Алексей Петрович, как доносят из Москвы, нет. Его послушать, так все дураки…
Воронцов почти рассмеялся: правда, из писем так и выходило.
— Конечно, он не должен Паскевича «Ванькой» называть. Но неужели государь думает, будто Ермолов соучаствовал…
— Пять маршей до столицы, сам прикинь, — кивнул Бенкендорф. — Открыл бы границу, ушёл бы за лаврами. Войска Кавказского корпуса его бы поддержали. Император Стены!
Граф задумчиво кивнул. В Ермолове опасаются честолюбия, древнеримских замашек. Считают, будто он мнит себя новым Бонапартом. Может, и правы. Но ему-то, Воронцову, что делать? Доверять таким, как Трузс?
Палатка командующего продувалась сквозь поднятые пологи. Июль. Пекло. Когда Бенкендорф передал другу предложение возглавить осаду Варны, тот был счастлив. Теперь навалились дела. И старые, по управлению наместничеством, и новые — по осаде. Минутами не рад, что взялся.
— Ты посмотри на неё, — Воронцов отогнул матерчатый край так, что стали видны укрепления Варны. — Чудесный город.
Шурка был согласен. Разорять не хочется. Тем более в такую погоду.
— Наши наладились бить по минаретам, я запретил. Люди спасаются.
Варну не брали ещё ни разу. Девственница. Войти в неё — всё равно что без спроса хозяев проникнуть в сераль. А между тем не турки здесь живут, не их земля, не их город. Белый с красными черепичными крышами, с куполами мечетей, с бесчисленными лестницами и арочными переходами. Весь в цветах. В одуряющем аромате роз.
И природа щедрее, лето дольше, чем у нас. Оттого изобилие льнущей к ногам зелени. И вода — бирюзовое стекло, быстро уходящая в глубокую синеву, аж глазам больно. Особенно хороша по отмелям. Будто на блюде. Эти-то отмели и не позволили флоту адмирала Грейга подойти к крепости и начать осаду с моря.
— Коварно тут всё, — усмехнулся Михаил. — Для мира. Не для войны. Помнишь про нимфу Цирцею? Того и гляди, разнежимся, превратимся в свиней, а нас съедят.
— Между прочим, именно ты разрешил солдатикам купаться, — хмыкнул Бенкендорф. Палатка командующего стояла на самом краю холма, обрывавшегося каменистыми скатами в море. За расщелины цеплялись крошечные гнутые сосны. Внизу, на белой песчаной косе, очередной полк, свободный от рытья траншей и подведения снарядов, по свистку офицера бросался в воду. Гиканье, свист и плеск долетали аж до гребня.
— А пусть себе, — махнул рукой Воронцов. — Зачем мучить людей? Да и где они ещё увидят такое море?
Каков был в Париже, таков и остался. Бенкендорф завидовал другу. Вроде одних лет, а Михаил моложе. То ли грязи на него налипает меньше? То ли сам он из другого дерева?
За палаткой, впритык к краю утёса командующий поставил складное кресло. Ни с какой стороны его не видно, сидит, смотрит на море. Улыбается.
— Только не говори, что и ты ходишь купаться?
— На рассвете, — признался Михаил. — И ночью.
Шурку поразила одна мысль:
— А ты не сбежал ли сюда, голуба? От наместнических дел?
Граф засмеялся, как будто его застали с ложкой у банки варенья.
— Вон мои дела, на столе, кипой лежат. Надоели, смерть. Ещё и доносят…
Воронцов прискакал в лагерь в коляске, за три дня проделав путь из Одессы. Обошёл расположение, поговорил с офицерами. Узнал, сколько нас, а сколько турок, присвистнул. Стал думать. Недаром десять месяцев топчемся. Нужны проломы. Стену обрушат только сапёры. Стало быть, просить у государя сапёрный батальон. А тут ещё этот Трузс! Турецкие пушки, оказывается, хороши и дальнобойны! Да они все позапрошлого века. Турки их вкатили на стены и покрывают наши траншеи…
Отвести людей из траншей. Тут возмутился государь. Насилу уговорили. Однако в сапёрах не отказал. Дал аж гвардейских. Только делайте что-нибудь!
Вообще на его величество действовали разумные доводы. Конечно, Ермолов прав: любит «кучиться». Но любит и саночки возить. Когда Шурка в Одессе сказал про донос, у графа руки затряслись: «Я же… Да пусть смотрит! Тоже нашёлся! За своё же хорошее… Лучше бы я сидел, не высовывался! Пусть бы все по уши в грязи тонули! Пили бы гнилую воду! Меня же и накажут!» Ангел его бил. Теперь новый начал?
Новый был мрачен. Сразу при встрече высказал недовольство. И сам поехал проверять. Пробовал воду из скважин. Кивал: жаль, глубже пока не можем. Топал по тротуарам. Диабаз — тяжёлый камень. А ракушечником мостить не годится. Под городом рыть не стоит, дома осядут. А если разбирать остатки старого турецкого замка Хаджи-бея? Уже жители растащили на дома? Шустро.
По мере объяснений лицо светлело. «Своих неприятелей знаете?» Кивок. «Чем ответите?» — «Ещё скважин пробью».
Тогда ли Никс решил поручить Воронцову осаду?
19 августа наши наделали глупостей. Государь и наделал, кто же ещё? Не терпелось. Пусть посмотрит на результаты. Посчитает в головах. Да, и, главное, незачем было доверять команду поляку, пусть и личному адъютанту, полковнику Залусскому, которому дали для разведки боем несколько эскадронов конных егерей и два батальона пеших.
С моря корабли Грейга мешали туркам подойти, так они пожаловали по сухому пути и встали целой армией напротив крепости. Вот что такое промедление! Залусский должен был всего-навсего прощупать границы их лагеря. Наскок -отскок. Сколько Шурка сам таких делал! Зла не хватало смотреть. Чуть подзорную трубу под ноги не кинул. Постыдился государя.
Зато тот на чём свет ругал беднягу-полковника: промедлил отступлением, не собрал людей, запутался, отходя, в кустарнике. Подставил головы своих под сабли мигом выскочившей турецкой конницы. А офицеры… Да, офицеры молодые, необстрелянные. И солдаты гвардейской пехоты, сколько ни тренируй, а всё в первом деле.
— Что это? Что! — Никс едва не топал ногами. — Где это видано! Кто их учил?!
Сам же и учил. На манёврах в Красном Селе. Но война — не манёвры. Александр Христофорович сохранял непроницаемое лицо. Только обронил:
— Прошу заметить, люди, под пулями не бывавшие.
— Да они поиск совершить не могут!
— Могут… при хорошем командире.
Государь воззрился на Бенкендорфа, аж глаза из орбит полезли.
— Ах, раз вы хороший командир, то поезжайте, подберите их и завтра повторите манёвр.
«Сие не манёвр». Но возражать не стал. Поехал. Егеря чуть не плакали. Убитыми более половины батальона. Сказал Залусскому пару ласковых.
— Почему оставили пехоту без прикрытия? Сами ускакали с кавалерией? Для вас те, кто на двух, а не на четырёх ногах, не люди?
Вместо растерянности и стыда в глазах полковника плеснулась ненависть. На мгновение. Но Бенкендорф заметил. Зря государь им доверяет. Бросят и ускачут. Сарматы хреновы!
В довершение ко всему было потеряно ещё и полковое знамя.
Это известие совершенно раздавило императора.
— Я не считаю возможным завтра повторить атаку, — прямо сказал Бенкендорф, когда тот собрал в палатке совещание. — В батальонах господствует дух уныния. Младшие офицеры потрясены поражением. Турки будут нас ждать, а людям трудно сражаться на земле, где лежат тела их же вчера убитых товарищей.
Государь помолчал.
— Когда на то пошло, то и вовсе надо бы их расформировать, чтоб не позорили…
— Ваше величество, — взмолился бывший командир Егерского полка генерал Бистром, ушедший на повышение, на дивизию. — Я знаю этих людей. Только неопытность командиров…
— Знамя потеряли, — сопел Никс. — Что вы о них ещё скажете?
— Знамя — не голова, — подал голос до сих пор молчавший Воронцов. — Мне пришлось командовать Нарвским полком, который вот так же корили знаменем. А люди просто попали под перекрёстный огонь: друг друга вытаскивали, оружие не бросили, даже пушки выкатили… Я за каждого потом мог поручиться. А принял — хуже них не было. Теперь из лучших.
Его величество ещё недовольнее засопел, но возражать не стал. Видимо, великим князьям рассказывали историю Нарвского. Теперь овеянного славой, трубящей в серебряные полковые трубы, бравшего Париж…
Бисторм благодарно посмотрел на Воронцова. Государю мало кто дерзал возражать. Тот быстро отучал от подобной привычки: взгляда бывало достаточно. Но Михаил Семёнович даже не возражал — рассказывал.
— В лейб-гвардии и солдаты, и офицеры из молодых, войны не видевших. Так было угодно вашему августейшему брату. Все обстрелянные в армейских полках.
Не графу сейчас сообщать, почему так. Покойный монарх не хотел, чтобы в гвардии, войди генералы в заговор, они могли рассчитывать на рядовых, прошедших с ними от Москвы до Парижа. На этом провалился Милорадович. Гвардейцы его не знали. А он-то думал… поехал уговаривать… Впрочем, его император простил. Мёртвого простил. А с живого, может, и спросил бы.
Тогда, 14 декабря, необстрелянность мятежников спасла трон. Теперь, на войне, молодость гвардии оборачивалась против русской стороны.
— Учить надо, — спокойно заключил Воронцов. — А в пекло успеется.
— Нет знамени — нет полка, — заявил император. — Генерал Бистром завтра зачитает им приказ. Личный состав будет отдан 13-му и 14-му армейским егерским полкам. Пусть учатся.
Бистрома чуть удар не хватил.
— Мой полк, — повторял он. — Мой полк…
Но мирволить никто не позволил.
— Каковы ваши намерения, генерал? — император был темнее тучи.
«Приятно, что вы спрашиваете о моих намерениях, а не о своих», — чуть не сказал Воронцов. Попробуй покомандуй, когда у тебя на голове Главная квартира и за каждым чихом надо бегать спрашиваться.
Бенкендорф побаивался за друга. Слишком волен на язык. Слишком насмешлив. Уже прозвал императора со свитой «золотой ордой» — изобилие шитья на эполетах позволяло. И уже весь лагерь повторял. Понаедут с советами. Шли бы уж, не мешали делать своё дело.
— Я намерен ждать, пока генерал Шильдер не подведёт под стены взрывчатку и не проделает в них пару-тройку знатных проломов, — заявил Воронцов.
— И это когда будет? — нетерпеливо дёрнул головой император.
— Недели через две, — отрапортовал Шильдер — Мы ведём подкопы в трёх разных направлениях. Егеря будут прикрывать минёров беглой стрельбой. Вот, изволите видеть, я принёс чертежи и расчёты.
Никс полюбопытствовал. Иногда он забывал, что больше не инспектор по инженерной части, и углублялся в мелочи. Однако инженером был хорошим. Чертил и считал лучше любого.
— А здесь можно сократить, — карандаш пошёл по бумаге. — Если это земля, а не каменная гряда…
Спохватился.
— Даже если сократить, две недели, — покачал головой Шильдер. Он тоже решался отстаивать свою точку зрения: Никс сам его выбирал и сам когда-то ручался перед братом за годность этого офицера.
— Что же дальше?
— Сделаем вылазку в проломы, — отозвался Воронцов. — Но несерьёзную. Для вида. Чтобы напугать турок. И показать: конец близок. Тогда они легче пойдут на переговоры о сдаче крепости.
Государь похмыкал.
— А с чего вы взяли, что они вообще намерены сдавать крепость?
Тут Михаил Семёнович самым невинным голосом сообщил, что переговоры уже начаты им и командиром албанского гарнизона Юсуф-пашой. Император как стоял, так и сел. Подобного самоуправства у себя под рукой он не встречал и терпеть не собирался. Однако… надо же дать человеку сказать.
— В гарнизоне нет единства. Жители — болгарские христиане — на нашей стороне, — продолжил Михаил Семёнович. — Командуют сразу два паши. Один — комендант города Юсуф, родом албанец. Ему подчиняется албанская конница. Вы её сегодня видели в деле. Весьма боеспособна. Но воевать за турок не хочет. Сами турки подчиняются Капудан-паше Омеру. Он непреклонен. Но не имеет влияния вне цитадели. В такой мутной водице грех рыбу не ловить…
— И давно вы в сношениях с Юсуф-пашой? — Император медлил растоптать командующего в назидание потомкам.
— Как приехал под стены крепости, — с явным удивлением отозвался Воронцов. — Простите, ваше величество, но так всегда делают во время осады. Находят в неприятельском стане слабое звено и начинают ползучий обмен любезностями. Посулы, уверения, подкуп. А военная часть осады своим чередом. Так и Кутузов делал, когда я у него служил…
Никс тяжело вздохнул. Ничего-то мы не умеем! Слава богу, нарвались на одного знающего человека.
— При мне всё идёт плохо, — сообщил он Бенкендорфу. — По каждому поводу командиры бегают докладываться. Личная инициатива скована. Как бы мне ни хотелось побыть под вашей командой военным инженером, — снова обернулся государь к Воронцову, — но у вас без меня прекрасный военный инженер. И это теперь не моё место.
Генералы переглянулись, едва скрывая облегчение.
— Как вы полагаете, Михаил Семёнович, если я съезжу на пару дней в Одессу к семье, я ничего не пропущу?
Воронцов плыл, рассекая руками тёплую ночную воду. Она невесомым покрывалом окутывала его. Дома под Одессой воздух холодней воды. Не хочешь, а задрожишь. Здесь молоко в молоке. Ну, чуть освежает. Можно выбраться и, не вытираясь, ещё хоть час сидеть на берегу.
Впрочем, у него часа нет. Сто гребков туда, сто обратно. Всё, на что можно потратить время. Вспомнил, как плавали с женой на хуторе Рено. В июле вода светится. Но стоит ли сравнивать наши жидкие, зеленоватые огоньки со здешним заревом? Каждое движение отзывается мириадами звёздочек, а если глянуть в глубину, там просто горит.
Граф спускался на берег каждый вечер по крутой тропинке. Впереди с фонарём шёл слуга, в обязанности которого входило нести полотенце, похожее на парус, и лёгкие туфли, потому что его светлость терпеть не мог наступать на песок босыми ногами. Особенно после воды.
Сейчас слуга, сгорбившись, сидел у кромки прибоя. Рядом с ним на песке горел огонёк. Воронцов не боялся. Вокруг расположение русских войск, пикеты, часовые. На горизонте тёмными силуэтами с редкими огоньками — наши корабли.
Он был саженях в тридцати от берега, когда ему почудилось движение теней. Без звуков. Даже без особого колыхания воздуха. Фонарь оставался на месте. И это обмануло графа. Михаил Семёнович вышел, вытряхивая воду из уха и удивляясь на нерасторопность слуги, — туфли следовало подать, пока ноги ещё в воде. Заснул, наверное.
Ещё мгновение, граф наклонился над сидящей на песке фигурой, та качнулась в сторону. Михаил не успел ни отпрыгнуть, ни пригнуться — ему в мокрую грудь упёрлось дуло штуцера.
— З нами, — невидимый убийца хорошо говорил по-русски, но с характерным акцентом.
Воронцов попытался глянуть вокруг, чтобы определить, сколько нападавших. В спину ткнулся другой ствол.
Граф поднял руки. Его учили при любых обстоятельствах сохранять хладнокровие. Мало ли кому он нужен? Турки часто предпочитают странную манеру переговоров. Но его подталкивали к ближайшим зарослям дикой сирени, окаймлявшим бухту. В какой-то момент Михаил всей кожей ощутил: его убьют здесь, сейчас. А значит, нет смысла подчиняться.
Он схватился обеими руками за штуцер переднего незнакомца и, отводя дуло в сторону, дёрнул на себя. Прогремел непроизвольный выстрел. Задний тоже спустил курок, но, паче чаяния, Воронцов не почувствовал боли, обжигающей спину. У него в руках было вырванное оружие, правда уже разряженное. Но враг споткнулся и разлетелся вперёд. Не позволяя ему вскочить, Воронцов ударил убийцу прикладом по голове. Потом обернулся. Задний лежал навзничь. В его груди чернела дыра, но небольшая, так как если бы палили в спину.
За ним на песке стоял криво ухмыляющийся Шурка.
Вспомнил молодость!
— Я знал, что твои ночные ванны добром не кончатся. Ты генерал-губернатор и командующий. Какого хера тебя сюда понесло? — Друг подобрал полотенце и кинул ему. — Закутайся на манер патриция. Часовые уже бегут.
Солдаты посыпались на голову со склона и были готовы в темноте взять собственного командующего под арест — формы на том не было, лица в темноте не разглядеть. Потом кто-то умный предположил, что у господ генералов дуэль.
— Да и дерусь я с голым! — вспылил Бенкендорф. — Несите мёртвых в лагерь. При факелах глянем, кто такие.
Стали поднимать, и тут обнаружилось, что передний нападавший, которого Воронцов огрел по голове, ещё жив. Нет, череп Михаил, конечно, раскроил. Старая школа. Но несчастный ещё стонал и помаргивал веками.
— Положите, — распорядился Бенкендорф. — Поднесите фонарь. Вроде не турок.
Одет умирающий был, как все местные: в широкие штаны, чёрную расшитую жилетку и туфли с загнутыми носами. Оставалось удивляться, как в таких «лыжах» он спустился по тропинке?
— Кто вы? — потребовал Александр Христофорович, понимая, что пленный вот-вот отдаст концы. — Кто вас послал? Скажи, ведь издохнешь, как собака, а за правду Бог помилует.
Михаилу Семёновичу и в голову не приходило, что такие простые аргументы действуют. Несчастный повернул к нему круглое усатое лицо. Не то албанец, не то грек, не то молдаванин. Сколько таких в Одессе?
— Деньги дали. Сто рублей. Серебром.
— Кто дал? Турки?
Умирающий вздохнул — устало и как-то безучастно: мол надоели вы.
— Наши? Из Одессы?
— С корабля. — Его большие чёрные, как капли смолы, глаза отражали свет огня, но больше не двигались.
— С какого корабля? — Шурка понимал, что вопрос останется без ответа. — Вы слишком расторопный командующий, ваша светлость, — сказал он Воронцову. — Знаете как много адресов у тех, кто не хочет, чтобы Варну взяли?
Дом графини Собаньской на Приморском бульваре выделялся особой, вогнутой колоннадой, которая как бы открывала зрителю площадь. Множество особняков и вокруг, и напротив ещё только возводились. Никто не мешал разбить сад. Сколь бы чахлыми ни казались акации у подъезда, они давали тень, благословенную в каменистом, пыльном, открытом восточному ветру городе.
Хозяйка, дама далеко за тридцать, некрасивая, но пленительная, слыла в городе одной из первых законодательниц. О нет, не только моды. Вкуса, мнений, всей жизни, наконец. С ней даже генерал-губернатор и его очаровательная супруга не могли не считаться. У её ног по очереди перебывали и Ришелье, и Ланжерон, и маленький арапчонок Пушкин. Но свой выбор она остановила на скромном командующем поселённой конницы генерале де Витте. Человеке больших денег и скверной репутации.
Он обещал когда-нибудь на ней жениться… что, впрочем, не сильно волновало как саму Каролину, так и её ветреного донкихота. Полугрек-полуполяк, он жил минутой, ненавидел Воронцова и сейчас подвизался в армии, увеличивая поголовье лишних генералов, которым непременно надо было чем-то командовать, но которым не отваживались ничего поручить.
На этом фоне назначение главного соперника осаждать Варну воспринималось как личное оскорбление. Каролина только бледнела и кусала губы. Она с ног сбилась, собирая сведения для доноса. И на тебе: государь более чем доволен наместником! Стало быть, сильные же у Воронцова друзья! Что раздражало.
— Итак, вы видели и осаду, и государя? — спросила Собаньская у пришедшего к ней засвидетельствовать почтение керченского градоначальника Филиппа Филипповича Вигеля. — И как вы его нашли?
Вигель слыл в Одессе тёмной лошадкой. Ходил под рукой графа, но от него же не раз терпел оплеухи. Был послан при покойном государе доносить на Воронцова. И доносил. Новый император оборвал многие нити. Так что Филипп Филиппович остался без прежних покровителей — трепыхался, как рыба на отмели: и дышать не мог, и смерть не приходила. Не позавидуешь.
Но, поскольку доносительство открыто обнаружено не было — одни тайные знания, как у масонов, — граф ничего подчинённому и не предъявил. Терпел и не доверял. Вигель изводился. Искал новых хозяев. Подобрался бы к молодому царю — не прямо к самому, конечно, а бочком, бочком в секретное ведомство. Но там, как назло, засел Бенкендорф — Воронцову первый приятель. Так что теперь добрейший Филипп Филиппович не знал, что и делать.
Неспроста же он зачастил к Собаньской на поклон. Ждал от неё невесть каких прибытков.
— Видели вы его величество в лагере? — повторила графиня свой вопрос.
Филипп Филиппович огладил лысину.
— Я, как вы знаете, путешествовал на театр военных действий не ради собственного удовольствия, — начал он.
«Кто тебя спрашивает о твоём удовольствии?» — графиня ободряюще улыбнулась гостю.
— Я пытался уговорить графа снять меня с должности керченского градоначальника, ибо тамошние греки буквально пошли на меня войной…
«Дорогой Филипп Филиппович, — сказал ему тогда Воронцов. — Ну что это, право? Градоначальствовали в Кишинёве, не могли поладить с молдавскими боярами. В Керчи — с греческими купцами. Приложите усердие быть менее вспыльчивым. И те, и другие не желают сердить государя. Куда я вас отпущу? Кончится война, проситесь на покой. А сейчас некогда. Того и гляди, Варна на голову упадёт».
Некогда ему!
— Так вы видели государя? — нетерпеливо потребовала графиня. У неё сидело несколько дам, которым вовсе не интересна была история керченского градоначальства и тяжб с греками.
— Видел мельком. Его величество изволил заходить к Воронцову.
Все заохали.
— Так запросто? Какая честь!
Вигеля это задело.
— Я наблюдал день въезда государя и государыни в Одессу. Пышнейший праздник.
Собаньская поджала губы. Её не могли пригласить в силу неприличного для дамы положения. И теперь, хотя императрица живёт в городе во дворце наместника, несостоявшаяся пока госпожа де Витт её ни разу не видела! А графиня Воронцова, так та лицезреет каждый день! Не оскорбительно ли?
— Казалось, по улицам прошлась чума, — сделал страшные глаза Вигель. — Все на набережной. Толпой. Давят друг друга. Кричат. И главное — ни соринки. Я думал, море вычерпали поливать улицы, чтобы прибить пыль. Теперь-то, чай, императрица освоилась. А тогда ей с непривычки могло показаться, что мы неряхи. Чуть только она вышла на балкон, граф махнул перчаткой, и началась такая трескотня из всех пушек, ружей, пистолей. Что у кого было. Вот за это-то веселье его и назначили.
Хозяйка дома довольно кивнула. За что же ещё?
— Как вы нашли его величество? Правду ли говорят, будто он так красив?
И Каролина, и некоторые из дам её обычного окружения догадывались о предпочтениях Вигеля. И полагались на его глаз.
— Правду сказать, не пойму, в чём дело, — признался Филипп Филиппович. — Два года назад, когда я ездил в столицу и видел его величество вскоре после мятежа, он был худой, сутулый и какой-то жидкий. Откуда взялись рост, богатырские плечи, грудь колесом, высокое чело? Его точно держали под спудом. А сейчас он вырвался, — Филипп Филиппович промокнул платком лоб. — Увидеть раз и умереть.
Собравшиеся закивали. Собаньская насмешливо поджала губы. Снова не ей!
— А осада? Говорят, мы не преуспели?
— Варна — важный город, — развёл руками Вигель. — А мы всеми силами попёрли. Да что толку? Великий князь Михаил Павлович пытался брать наскоком. Положил полторы тысячи. Рыдал, как дитя, при виде убитых. Поломали любимые игрушки! Потом принц Вюртембергский не отличился. За ним князь Меншиков. Этому ядро пролетело между ног. Хорошо не оторвало.
Дамы захихикали.
— Теперь вот наш граф. Да сами знаете, каков он. Общественное мнение старой столицы всё за Ермолова. Называют и старика Раевского. Русского хотят. И не по названию. А ведь наш граф таков только по имени. Где родился? Где воспитывался? Душой и телом предан Англии.
Собаньская поморщилась. Гость сел на любимого конька. Но ей-то что с патриотических песен? Она полька. Её любовник с французской фамилией ещё дальше от назначения, чем прежде.
— Каков же прогноз? — нетерпеливо повела головой Каролина.
— А прогноз, моя повелительница, неутешительный, — вдруг став очень серьёзным, сообщил Вигель. — Если граф возьмёт-таки Варну, в чём я, как ваш преданный слуга, сомневаюсь ежесекундно, то государь будет выбирать, кому на следующий год доверить армию. Престарелому Вигенштейну, который давно просится на покой, или молодому, прыткому и к тому же русскому. Думается мне, что на фоне общего ропота…
Собаньская подняла руку. Она сознавала опасность и не хотела, чтобы гость проговаривал её вслух.
На борту 110 пушечного корабля «Париж» капитан Александер благоденствовал в компании адмирала Грейга. Флагман русского флота, названный в честь поверженной столицы Наполеона и в напоминание побед минувшей войны, теперь был принуждён курсировать вдоль берегов Порты, захватывать турецкие транспортники и бомбардировать верфи, уничтожая ещё строящиеся суда. Адмирал изнывал.
Он жаждал генерального сражения на море. Османы уклонялись. Грейг ругал их трусами и требовал подать сюда Капудан-пашу, абсолютно уверенный в грядущей победе.
А вот Джеймс уверенности не разделял, особенно после случая с бригом «Рафаил» — позора на весь флот. Что тут сказать? Сдались без единого выстрела.
Он полюбил толковать с расторопным старшим помощником Эразмом Стоговым. Три языка, долгая служба в Русской Америке. Тому было что рассказать. А капитану послушать.
Вечером друзья стояли на палубе, наблюдая, как матросы с разной работой — кто шил, кто починял сапоги — расселись на гакаборте в ожидании чего-нибудь эдакого от своего мичмана Ивана Ивановича Рыгайло, который покуривал трубочку и поощрял нерешительный молодняк удить с бота рыбу. Когда Иван Иванович чихнул, все разом сняли шапки и пожелали мичману крепкого здоровья.
— У них своя сказка, у нас своя, — сказал Стогов. — «Рафаил» сдали не капитан с офицерами, а взбунтовавшиеся матросы. Это надо знать.
— Разве капитан был арестован? — Джеймс сделал удивлённое лицо. Он уже в подробностях знал историю «Рафаила» и отписался домой, но хотел вытянуть что-нибудь особое, известное только в кругу самих флотских экипажей.
— Вы же видите наших морских, — пожал плечами Стогов и тут же спохватился, потому что построил фразу так, словно бы отделял себя от окружающих. — Вчера офицеры залезли на ванты смотреть дельфинов и повисли — ни вперёд, ни назад. Отличная мишень для неприятеля.
— Хорошо, что они стали только мишенью для брани доброго Алексея Самойловича.
Собеседники расхохотались.
— Точно так же и матросы. Их набирают из сухопутных, многих учат уже в плавании. На «Рафаиле» была молодая команда. Они и воды-то боялись. А тут турки.
Александер кивнул. По его сведениям, 44-пушечный «Рафаил» патрулировал побережье возле Трабзона с приказом немедленно лететь к основному флоту, чуть только покажутся суда неприятеля, чтобы Грейг мог начать преследование. Но ветер почти стих, течение было противным, и бриг понесло на юг, к вражескому берегу, откуда немедленно вышли несколько военных кораблей и окружили злополучный русский вымпел.
— У нас, как и у вас, в уставе нет пункта о сдаче корабля, — Стогов лениво раскурил трубку. — Ещё Петром Великим введено. Так и осталось. Корабль дороже команды. В самом прямом смысле.
Джеймс снова кивнул. Вот правило, которое ему, сухопутному разведчику, всегда казалось идиотским. Но сколько на нём нагорожено героической чепухи!
— Бедняга Стройников, капитан «Рафаила», собрал своих и спросил их мнения. Офицеры обещали принять бой. Но помощник побежал к матросам и стал кричать, будто капитан сошёл с ума и хочет их смерти. А турки обещают жизнь и возвращение в Россию. Матросы взбунтовались и отказались сражаться. Капитану не оставалось ничего, кроме как пойти в свою каюту, хлопнуть стакан водки, лечь на кровать и ждать развязки.
— И вы этому верите? — Александер внимательно смотрел в простодушное лицо Стогова.
— Нет, конечно, — Эразм пожал плечами. — Любой офицер скажет, что в случае бунта на борту должна была бы начаться перестрелка между верными капитану и мятежниками. Надо было застрелить помощника и парочку крикунов. Остальные бы подчинились. Если матросы взяли верх, почему ни капитан, никто из его офицеров не застрелились? Сдача флага хуже смерти.
Джеймс быстро глянул на говорившего.
— Вы думаете: имел место сговор офицеров с матросами? — уточнил Джеймс.
— Думаю, да, — кивнул Стогов. — Не понимаю только, почему они решили вернуться? Уповают на милосердие государя?
Шлюп «Диана», на котором император поспешно отбыл от Варны, чтобы не долее как за день достичь Одессы, входил в гавань уже после заката. Вода была, как стекло, даже без ряби. Ветер затих, и нос беззвучно разламывал зеленоватый студень за бортом, наводя на него слабые бугорки волн, которые тут же гасли, не успев толком удалиться от корабля.
Его величество молча стоял на палубе, положив руки на бортик, для чего ему при высоком росте приходилось заметно нагибаться. Громада берега надвигалась, чернее с каждой секундой. Только на гребне горы виднелась колоннада дворца наместника, издали напоминая руины античного храма.
Спустили шлюпку. Матросы налегли на вёсла и минут через десять пришвартовались в совершенно пустом порту.
— Заходи, бери что хочешь, — буркнул Никс, которому не нравилось отсутствие часовых на пристани. Ну хоть бы инвалид какой подбежал!
Уже стояла ночь. Их никто не окликнул. Вдвоём император и Бенкендорф шли по тёмным, абсолютно пустым улицам. Ни извозчика. Ни полицейского. Город спал.
Горели фонари правой стороны. И те через один. Впрочем, света хватало. Но безлюдная мостовая самого торгового города империи производила впечатление чего-то нереального. Государь спешил, вскидывая плечи и стараясь шагать как можно шире. Александр Христофорович держал руку на эфесе сабли. Он давно уже понял, что охранять Никса не имеет смысла. Нужно просто следовать за ним, не отставая, и если придётся ввязаться в драку, то не сплоховать.
Наверное, воры были, но, приглядевшись из подворотни к двум воинственным фигурам, почли за благо не вылезать. В России не принято публиковать уголовную хронику, но от Воронцова Шурка знал, что Одесса — город лихой. За время осады Варны случилось два убийства и несколько ограблений.
Пешком государь дошёл до дворца, где жила императрица со старшей дочерью Мари и небольшой свитой. Никс был угрюм, всю дорогу молчал, а когда разжимал губы, цедил, что его выжили с осады, что он никому не нужен и всем в тягость.
— Твой Воронцов сам всё знает.
Александр Христофорович только кусал губу: уехали дня на два. Беда! Пожар! Всё рухнет без царского пригляда!
— Ваше величество, — наконец осмелился он. — Ну что там случится?
Спрашивать об этом не стоило.
— А «Рафаил»? — взвился Никс, будто генерал лично сдал бриг туркам. — Да надо мной вся Европа будет смеяться! Уже смеётся!
Молодой ещё. Ну, сдали. Ну, туркам. Горько, но перетерпим.
— В Англии уже во всех газетах пишут, — пожаловался государь, — что русские моряки спустили флаг перед турками.
В Англии и не то пишут. Бенкендорф вспомнил, как Воронцов по секрету показал ему британскую карикатуру. Там особенно зло нападали на Россию. И особенно яростно защищали Порту. Пока государя рисовали верхом на двуглавом орле, орущем обоими клювами: «War! War!» — ещё ничего. Но тут появился бильярдный стол, вокруг которого сгрудились все монархи Европы. С одной стороны молодой русский царь с киём забивал шары в лузы. С другой… никого не было. Сбоку в ужасе прыгал султан в шароварах и феске и рвал на себе волосы. А напротив с флегматичной улыбкой сидел премьер-министр герцог Веллингтон и опирался на кий.
Любому, кто смотрел картинку, становилось ясно, что мы играем
— Ты только государю не показывай, — попросил Воронцов.
Но тот и сам всё знал. А случай с «Рафаилом» окончательно растерзал сердце. Бесполезно и говорить, и ободрять. Единственный, кто утешит, — в высшей степени сухопутная и невоинственная Шарлотта. Муж явится хмурый, злой, готовый кобениться по любому поводу, а ему так обрадуются, что хоть святых заноси! Станут ластиться то с одного, то с другого бока, и через полчаса помину не будет ни о «Рафаиле», ни о попранной «морской чести».
А он, Бенкендорф, устал. Ей-богу, устал. И от царских капризов тоже. Спутники простились на ступенях дворца. Никс продолжал не пойми на кого дуться. Вдруг в окне второго этажа мелькнул огонёк, послышались голоса, и в самой глубине дома Мари пронзительно завопила:
— Пап
Бенкендорф отошёл на несколько шагов и обернулся. Его величество, стоя под фонарём, поспешно расстёгивал мундир и по одной вытаскивал спрятанные помятые палки с поникшими бутонами — вёз от Варны, здесь таких нет.
Алексей Самойлович Грейг был добрый, расторопный служака, и в мирные дни его можно было принять за хорошего хозяина большущей усадьбы — корабли в Николаеве строились, город процветал, моряки уплетали макароны с мясом, лес по Днепру поставлялся бесперебойно, паровые машины для кренгования судов на верфях внедрялись, хотя бы из любопытства: как пойдёт? Шло не худо. Император остался в полном восхищении. Адмирал сросся с Николаевом, как подводное чудовище срастается с рифом, на котором сидит.
Однако тот, кто ближе знал холодноватого, лишённого внешней бури чувств Грейга, догадывался, что за честолюбивая, авантюрная натура таится под его белым мундиром. Он мечтал о такой громокипящей славе, которая затмила бы не только имя его отца, знаменитого екатерининского флотоводца, но и самого Ушакова, Нельсона, Джонса и Дрейка, вместе взятых.
Случай представился. И что же? Турки ускользали, не желая вступать в битву.
— Вы же сами видите, друг мой, — говорил Алексей Самойлович молодому соотечественнику, — наши противники не желают схватки на море. Мы господствуем полностью. Если бы проливы были закрыты для иностранных военных судов так же, как они закрыты для наших торговых, не вставал бы вопрос: кто в доме хозяин?
Джеймс Александер устраивался в кресле и вытягивал ноги на подставленный низкий табурет. Капитанская каюта на «Париже» была просторной и отделанной с тем тонким вкусом, который отличал императорские суда. Морёный дуб, бронза и даже стеклянные колпаки на приделанных к стенам светильниках. Еду неизменно подавали на серебре — фарфор при качке бился.
— Если у вас все корабли такие…
— Не обольщайтесь, это флагман. Здесь квартирует император. И если сам он готов похлебать из деревянной миски, то для своей дражайшей половины закажет райскую птичку на китайской тарелочке.
Оба англичанина засмеялись. Александер всеми силами уходил от политических разговоров. Грейг же, напротив, старался выведать побольше, ибо подозревал, что наблюдатель что-нибудь да знает о намерениях своего кабинета.
— Государь неоднократно говорил, что мы не намерены ронять Турцию. Вообразите, что за великое переселение народов начнётся на наших южных границах, если Константинополь падёт. Нам просто не прокормить столько беженцев!
Джеймс кивал. Вообще-то он, в отличие от начальников в Лондоне, хорошо понимал, что русским вовсе нет выгоды в крушении Порты. И куда потом всё это девать? Брать заботы по управлению чужими землями на себя? Своих дел мало?
— Но, если война пойдёт успешно, вы попросите, по крайней мере, Молдавию и Валахию?
Грейг пожимал плечами.
— Не факт. Свободный проход через проливы. Более государю ничего не надо.
Александер делал недоверчивое лицо.
— Вот уже сто лет как русские притворяются крайне миролюбивыми и отгрызают у турок по куску земли.
— Назовите хоть одну войну, которую мы начали первыми.
— Эта.
— После Наварина странно такое слышать.
Они никогда не могли прийти к согласию в делах политических. Тем большее взаимопонимание царило между ними во всём остальном. Грейг учился в Англии, ходил на Английских военных судах и знал, как держать себя с сухопутным капитаном, — оксюморон какой-то, взаимоисключающие вещи! Ему поручили приглядывать за «шпионом». И, конечно, оба об этом знали. Поэтому, входя в свою каюту и обнаруживая вдруг на столе непонятно зачем оставленный список кораблей севастопольской эскадры с указанием числа пушек, Александер только посмеивался над нехитрыми уловками русских.
Он и сам был, как тут говорят, не лыком шит: сразу же срисовывал как бы невзначай брошенные документы. Пусть думают, будто шпион поймался на крючок. А тем временем считал и записывал. Его интересовали глубина бухт, количество судов и реальное размещение пушек, частота прохождения через доки, оснастка, обучение матросов, их рацион и внешний вид.
Однажды Джеймс набился вместе со всеми в баню и пришёл не весьма довольный.
— Я видел сухопутных солдат купающимися, — сказал он адмиралу. — Русские простолюдины низкорослы и щуплы по сравнению с нашими бравыми парнями. А моряки, я смотрю, дело другое.
Грейг довольно заухмылялся.
— Крестьяне едят мясо только по праздникам. Я ввёл на флоте ежедневный мясной рацион. Вот и вся хитрость. А что до сухопутных, то они и лошадь на горбу поднимут. Здешние поселяне упорны и привычны к тяжёлой работе. Смогут наши по двадцать часов в день рыть траншеи? А эти роют. Едят сухари с солью и нахваливают.
— Вы хотите меня запугать?
— Я хочу сказать, что у всего свои преимущества. Чего бы я достиг в британском флоте? Максимум капитанского чина. Адмиралтейство? Не смешите. Как тут говорят: со свиным рылом в калашный ряд. И не потому что я плох. Напротив, очень хорош. — Спорить не приходилось. Грейг знал себе цену. Но дома таких, как он… — Я хорош, — уверенно повторил адмирал. — Однако только здесь могу это показать.
Ещё больше Джеймс был обескуражен, когда корвет «Поспешный» доставил на флагман капитана «Рафаила» и побывавших в плену офицеров. Стройников выглядел красивым, печальным и довольно мужественным на вид человеком. Он держался просто и в каждом движении обнаруживал полное понимание своей участи. Его называли предателем. Он не оправдывался.
— Ваше счастье, — сказал ему адмирал, — что я не хочу вашей встречи с государем. Отправитесь прямо в Севастополь, где назначен суд. Хотя, по мне, — Грейг помедлил, — незачем и огород городить. Сгодится любая рея.
Стройников промолчал. Не найдя в себе твёрдости в критический момент, он проявлял её сейчас, ежеминутно наказываемый нескрываемым презрением товарищей.
— Не дай вам Бог, — тихо произнёс несчастный, — когда-нибудь встать перед подобным выбором. А государь… и он человек. Не дай и ему Бог.
Алексея Самойловича чуть удар не хватил от подобной наглости.
— Ещё ораторствует! Увести! — взвыл адмирал. — Русский моряк! На Чёрном море! Спустил флаг! Перед турками!
Александер метнул на Грейга быстрый взгляд и по выражению лица командующего понял: тот просто не принимает случившегося. Всей своей деревянной внешностью. Всеми кишками. Всем нутром. Быстро же они завели традиции!
На следующий день Александр Христофорович посетил императорскую семью за завтраком. В саду, где было больше деревьев, чем тени, Шарлотта разливала чай и щебетала соловьём. Было видно, что для неё всё состоялось. Его величество сидел за столом в белой рубашке, вольно расстёгнутой на вороте, отражался в медном самоваре и источал благоволение. Откуда что взялось? Куда что девалось?
— Я принял решение, — сказал он. — Насчёт негодяев с «Рафаила».
Бенкендорф испугался за императрицу: услышит о казни, начнётся припадок. Ну, можно ли так рисковать?
— Их помилуют, — сообщил Никс, выхватив из конфитюра вишенку на длинной ветке. — Разжалуют в матросы и только.
Тут уж Александр Христофорович не мог быть доволен. Подобная мягкость в наказании дурно скажется на остальных экипажах.
— Если матросы увидят, что за сдачу корабля ничего не будет, — осторожно начал он, — чем мы гарантированы от бунтов?
— Есть одно уточнение, — император выплюнул косточку в кулак и примерился, в какое бы дерево её влепить. — Именным указом я запрещу всей команде вступать в брак и иметь законных детей. Незачем плодить предателей.
Так умел только он.
Ангелу бы подобное даже в голову не пришло. Но Никс искренне был уверен, что единственным счастьем на земле является семья. Он сузил для команды «Рафаила» родину до дома и отнял малое у тех, кто отказался от большого.
— Вы находите это слишком?
С самого начала похода в императорской семье царил подозрительный мир. Возможно, государь и увёз жену из столицы, чтобы спокойно, не на виду, разобраться с наболевшим?
Решение было прямым следствием придирчивого знакомства с особой коллекцией Эрмитажа.
— Будет хорошо, если хотя бы часть конвертов запечатают, — сказал Никс директору Академии художеств. — Я позволяю ученикам и пансионерам знакомиться с работами великих мастеров. Рубенса не упрячешь. Но признать сие особым видом искусства… Считайте меня диким, отсталым, старомодным…
Он не стал ни договаривать, ни додумывать. Зато вечером на малом выходе, где не присутствовала императрица, государь оглядел зал, точно пересчитал дам по головам, и остановился на медных кудрях графини Закревской.
Все опешили, когда бесстыдная Аграфена пошла вперёд на довольно-таки деловитый щелчок царских пальцев. Бенкендорф, тот просто готов был сесть мимо дивана. А они… с ног сбились. Министр двора укатал Урусову. Орлов, как коршун, пал на Влодек. Даже Чернышёв, которому сроду ничего не говорили, подчинившись общему ажиотажу, спикировал на Строганову, но тут же отлетел — язвительная, кусачая особа.
И вот Аграфена, о которой никто ни сном ни духом, идёт по паркету прямо к государю. Тот берёт её за кончики пальцев и, нимало не смущаясь, уводит во внутренние покои.
Дерзость позволяла Закревской сохранять лицо и ничему не удивляться. Но приглашение было неожиданностью, и сию секунду она думала только о том, что, надевая туфельку, почувствовала характерный обрыв нити на большом пальце. Но махнула рукой. Кто под платьем видит? Однако показаться перед императором со спущенной петлёй на шёлковом чулке — такого унижения графиня не пережила бы: «Завтра же приму яд!»
Никс провёл менаду в дальние комнаты за Эрмитажной галереей. Когда-то у бабушки был здесь будуар, и мебель оставалась ещё старомодной — громоздкой, раззолочённой, гнутой и далёкой от элегантности.
— Сударыня, — император хмуро глядел на гостью. — До меня дошли слухи, что вы отличаетесь непохвальным поведением.
Аграфена вскинула гордую, увенчанную жемчужными нитями голову.
— Это так. — Она не собиралась смущаться и с неподдельным интересом смотрела на мужчину, который был одного роста с ней.
— Прошу вас взглянуть, — Никс указал на малахитовый стол, где лежала пачка шёлковых китайских акварелей. — Это вымысел художника или подобное возможно?
Аграфену чуть смешил его серьёзный тон. Но она повиновалась. Пухлая белая ручка перевернула несколько картинок.
— Вряд ли понадобится столько цветов и раскиданной материи. В остальном довольно правдоподобно. — Она кинула выразительный взгляд на диван. Наудачу, довольно большой. Старушка Екатерина знала толк в мебели.
— Достаточно одного урока?
— Как пойдёт.
Пошло, как в манеже. Аграфена чувствовала себя лошадью. С ней обращались очень осторожно. Ни грубого слова. Ни понукания. В какой-то момент графиня до обидного ясно поняла: она сама не нужна. Нужно её «непохвальное поведение». Захотелось расплакаться. Любовник и был, и не был с ней.
— Сказать вам правду?
Никс уже застёгивал рубашку.
— Такого плохого вечера у меня не случалось…
Императору стало стыдно.
— Я не доставил вам удовольствия?
— Вы не могли его доставить, — с обидой бросила Аграфена. — Вы любите другую. И ради неё старались.
Государь растерялся. Разве так заметно? К счастью, Аграфена не умела сердиться.
— Всё будет хорошо, — сказала она, беря минутного любовника за руку. — Я впервые вижу, чтобы муж изменил жене, чтобы не изменять.
Никс был изумлён её пониманием.
— А вы графиня… почему так поступаете? — не без запинки спросил он. — Неужели трудно быть рядом с одним человеком?
Аграфене захотелось сказать что-то дерзкое, злое, она задрала голову и… заревела в три ручья, как плакала лет в пять, когда её фарфоровой кукле дворовые мальчишки расколотили голову. Что говорить? Что они с Арсением много лет не знают, как избыть его контузии?
Никс погладил её рыжие волосы. Они оказались не жёсткими, не проволочными.
— Вы можете просить сейчас, что пожелаете.
— Мне ничего не надо, — всхлипнула Аграфена. — Я богата и знатна. Разве вы не знаете? К тому же я красавица. Кто бы не пожелал поменяться?
Даже император не в силах был ничего поправить.
— Обещайте вот что, — графиня вытерла слёзы. — В трудный момент вы исполните одну мою просьбу.
Он кивнул.
На следующий день государь исповедался и объявил о желании взять супругу в поход, что прищемило многие языки.
Оставалось донести с таким трудом полученные знания до жены. Это не было ни просто, ни разумно. Английский эскулап строго-настрого запрещал мужьям расширять любовные горизонты благоверных. «Многие супруги полагают, что, если они научат женщин большему, чем просто исполнять свой долг, они выиграют в удовольствии, — читал государь в дороге. — Этот взгляд неверен по существу. Что бы ни лежало в его основе: снисходительность или ленивое попустительство, муж будет наказан. Получив излишние сведения и испытав несвойственное ей наслаждение, женщина поспешит опробовать новое мастерство с иным мужчиной, полагая, что он откроет ей дверь к ещё более острому удовольствию».
Всюду клин.
В Витебске к коляске государя присоединился инспектировавший тамошнюю крепость Бенкендорф. По степи они ехали вместе, что немало располагает к откровенности.
— А вы, женившись на вдове, не опасались её… неудержимости?
«Это так называется?»
— Нет.
— А пишут, что жёны… — Тут государь прочёл пассаж из замусоленной книжки.
Невежливо смеяться. Но хочется. Шурка сделал вид, что сморкается. Закрылся платком, но не выдержал и заржал.
Император обиделся.
— Серьёзный врач. С большой практикой.
«Ну, мою практику…»
— А какова его специальность? — вслух спросил генерал. — В смысле, есть же у врачей своё деление? Как у нас, минёры — одно, кавалерия — другое.
— Акушер, — сквозь зубы процедил Никс. Он бы и сам посмеялся. Только не до смеха.
Бенкендорф сдунул с рукава белую пушинку ковыля.
— Если бы пациентки почтенного доктора слушались его советов, ему бы не у кого стало роды принимать.
В душе Никс был согласен. Очень даже. Самому британец надоел хуже некуда: «Семейную политику попустительства мы назовём слабоумием».
«Да, я слабоумный!» Государь размахнулся и выкинул книжку в придорожную траву. Шурка с облегчением вздохнул. Положа руку на сердце, он не желал Никсу той опытности, какая отягчала его самого. Всё имеет оборотную сторону. Как бы ни была любезна Лизавета Андревна, а дважды в месяц генерал посещал даму на бульваре, чьё имя забывал сразу по выходе и вспоминал только в минуту надобности, взглянув на карточку. Зачем? Так уж. С женой нужно думать и об её удовольствиях. А удовольствие продажной красавицы — в положенных на стол деньгах. Дальше можно беспокоиться только о себе.
Словом, лучше не начинать.
Уже в Одессе, где Александра Фёдоровна жила то в городском доме Воронцовых, то на даче Рено, его величество навестил жену. После боёв под Анапой он приехал к ней на хутор. Свита располагалась по соседним домикам. Мари гуляла с придворными дамами на морском побережье. Никого. Самое время. Никс собрался с духом, вцепился в папку гравюр Дюрера, которые специально для этой цели возил с собой, и вступил в светлую спальню.
Визг радости. Приехал! Приехал! Как сейчас Мари взовьётся!
Подождём с Мари.
— Дорогая, — сказал он со всей возможной строгостью в голосе. — Я прошу тебя посмотреть эти изображения. Их делал твой соотечественник Дюрер, что должно придать тебе духа.
Шарлотта моргала, ничего не понимая.
— Предупреждаю, что они могут скандализировать тебя. Но, — Никс не справился с ролью сурового наставника и заговорил умоляюще. — Для нас есть спасение. Мы можем быть вместе. Если только ты…
— Мы вместе, — она храбро взяла папку и бухнула её на стол с силой, которая символизировала решимость.
Чтобы не смущать жену, император вышел. Сидел на летней открытой веранде на плетёном диванчике и нервно крутил расстёгнутые пуговицы на лацканах мундира. Он ожидал чего угодно: крика, обвинений в низких грехах, плача и отказа от всего. Какое-то время за дверью было тихо. Даже слышно, как в абсолютном безмолвии переворачиваются плотные листы старинной жёлтой бумаги. Вдруг раздался звук падающего стула. А за ним… неясно: мешок, что ли, свалился?
Никс распахнул дверь. Перед столом с раскрытой папкой лежала Шарлотта, разметав по полу белое утреннее платье. Она была в обмороке и, когда нюхательная соль подействовала, воззрилась на мужа страдающими глазами.
— Милый, — прошептала молодая женщина, — неужели ты мог сомневаться во мне? Я сделаю для тебя всё, что угодно. Только не заставляй меня больше это смотреть.
Если бы Дюрер не был Дюрером, его бы сожгли в тот же вечер.
Александр Христофорович был более чем доволен. На виду у всей армии государь посещал её величество. Одесса, полная иностранных представителей, готовых в любую минуту встрять в переговоры с турками — только их и ждали! — созерцала частые приезды его величества к семье, совместные прогулки по городу в экипаже и верхом на взморье. Имеющий глаза да увидит!
Всякий, мечтавший подбросить в царское седло шуструю наездницу, должен был на время проститься с надеждой. Как и те посольства, которые уже приготовили дары, чтобы сделать из фаворитки британскую или австрийскую «подданную».
Этот раунд был выигран. Но покушение на командующего под Варной говорило, что второй уже давно начат, а мы, как всегда, не поспеваем.
Имелись три нити. Турки, часть которых вовсе не жаждала тайных переговоров. Положим, Капудан-паша знает о пересылках через стену и решил устранить визави своего врага Юсуф-паши, чтобы в корне пресечь саму возможность внутреннего предательства.
Вторая нить шла к нарядным особнячкам самой Одессы, откуда выпорхнул донос на Воронцова. И третья возможность, как бы сие ни было неприятно брату Михайле, — англичане. Наши неявные противники. Если Варна падёт, будет открыта прямая дорога во внутренние провинции Порты, а оттуда к Адрианополю и Стамбулу. Покушавшийся сказал: с корабля. На корабле у нас — официальный британский наблюдатель.
Единственные, о ком Бенкендорф пока ничего не мог узнать, — турки. И, хотя именно они всех бы устроили в роли тайных убийц, начинать следовало с тех, до кого дотягивались руки.
Поэтому первое, что сделал Александр Христофорович ещё в лагере, — посетил палатку никчемнейшего из генералов, графа Александра Ланжерона. Французский эмигрант, осевший в России ещё со времён революции. Пустоголовое дитя фортуны! Судьба нянчится с такими, поскольку не может вверить их самим себе.
Завидев Бенкендорфа на пороге своего вовсе не уставного шатра — хорошо что расписные турецкие ковры не лежали у входа, — Ланжерон возликовал:
— Его величество призывает меня?
— Зачем? — опешил Шурка. — Поблизости нет ни одного французского города, покорение которого император хотел бы прикрыть французским же именем.
Ланжерон надулся. Никто не прощал ему осаду Парижа! Эти выскочки винили дальновиднейшего императора Александра Павловича за то, что тот доверил взятие города коренному французу, дабы падение вражеской столицы у жителей не связывалось с русскими именами. Ангел вступал во Францию как друг и освободитель. Его армия тоже. Видимо, теперь в цене прямота и грубость. Посмотрим, чего они добьются!
— Я вот пишу мемуары, — сообщил Ланжерон почти с угрозой. В смысле, занесу на страницы, потом сто лет не отмоетесь.
— Достойное занятие на театре военных действий, — кивнул Бенкендорф.
— Да, знаете ли, — важно согласился хозяин. — Пороховой дым способствует оживлению памяти. Такие картины перед глазами встают. Когда я ещё молодым волонтёром приехал в лагерь к князю Потёмкину…
Больше всего Шурка не любил ветеранских рассказов у костра. Врут! Бессовестно и с упоением! Екатерина с ними полонез танцевала. Светлейший князь советовался, как Очаков брать. Пуля, пробившая Кутузову глаз, предназначалась лично им. Да, и главное: всех Суворов трепал за ухо и называл своими лучшими учениками!
— …князь Потёмкин беспардонно заставил меня ждать.
«Немудрено командующему».
— На улице. Перед палаткой. С адъютантами.
«А мог бы и под арест взять. Шатаются по лагерю всякие».
— Вот он умер, а я напишу, — мстительно заключил граф. — И кто посмеётся?
— Про графа Воронцова вы тоже написали, — ввернул гость. — Но государь не поверил. Так кто смеётся? — Он смерил собеседника взглядом, не обещавшим ничего хорошего. — В следующий раз, когда соберётесь сочинительствовать доносы, вспомните, чьё ведомство их читает. Или вы вообразили, что граф Нессельроде подал бумагу мимо моих рук?
Ланжерон сел на стул. Потом встал. Потом опять сел. Его суетливые движения должны были убедить собеседника в несерьёзности, даже комичности этого человека.
— Я не виноват, — заявил он. — Меня подставили. Де Витт. И Нарышкин. Воспользовались именем. Я жертва коварства. Такая же, как Воронцов. Даже хуже. Я пострадавший. Вы должны меня защитить.
«Ещё чего!»
— Сударь, — сказал Бенкендорф устало. — Вчера на его сиятельство покушались, что на фоне доноса, не оправдавшего надежд доносителей, выглядит крайне неприятно.
Ланжерон вытаращил глаза. Ему прямо, без обиняков, заявляли, что его подозревают.
— Вы в своём уме? — сморгнув, спросил он.
— А вы? — Бенкендорф пошёл к выходу из палатки, где остановился и нарочито строго заявил: — Мои люди наблюдают за вами.
Напугал до медвежьей болезни. Если угроза исходила от одесских неприятелей графа, чего друг не исключал, то сейчас они затаятся, переждут, чтобы не быть обнаруженными. Значит, с этой стороны Михаил может какое-то время не опасаться удара.
А если не от них?
Вечером к Бенкендорфу в особняк Льва Нарышкина проник Эразм Стогов. Сам хозяин дома толокся в лагере под Анапой, а то бы удостоился от старого приятеля пары ласковых. Нашёл, с кем связаться! И на кого поднять голос!
Стогов прибыл на шлюпе «Быстрый» и намеревался, доложившись, на нём же отправиться к эскадре. Официально он сопровождал офицеров с «Рафаила» в Севастополь. Ну, и завернул по дороге.
— Каковы ваши наблюдения?
— Пишет злодей, — отозвался майор. — Рисует.
— Чего рисует-то? — не понял шеф жандармов. — У них карт нет?
— Каждую бухточку, каждую мель. Трёхвёрстку составлять можно.
— Хороший наблюдатель, — похвалил Бенкендорф. — Нам бы таких.
Стогов не почёл долгом обидеться. У англичанина — своё дело, у него — своё. Он был рад-радёшенек новому заданию. После случая на Невском остальные офицеры отделения только что не забрасывали его фантиками от конфет. Смеялись. А чего смеялись? Сами по таким местам не хаживали? Полно врать.
Вдруг шпион. Поедет на корабле Грейга. Маршрут Александера ушлые специалисты построили ещё в Петербурге.
— Зовите мне этого, Соломина-Скирдовского, — распорядился тогда Бенкендорф. — Бывший флотский. Такого и надо.
Получив от Мордвинова больше инструкций, чем мог запомнить, Стогов ринулся к Николаеву. На полторы недели опередил и императорский поезд, и своего ненаглядного британца.
Грейг, получивший все необходимые письма, принял жандарма, конечно, без восторга. Мало ли что тот нароет? Но Эразм рыл только в одну сторону. Копать под адмирала ему ещё не позволяла старая выправка.
— Как наблюдатель связывается со своими? — Ночной вид Бенкендорфа был комичным. Он сидел среди развороченных перин, в батистовой сорочке и в колпаке с кисточкой.
А перед ним стоял едва не навытяжку морской офицер в чёрной плотной куртке и с клеёнчатой шляпой в руках.
— Да вы садитесь.
Стогов сел, теперь гораздо увереннее, чем когда-то при первой встрече, в кабинете шефа жандармов.
— Связь была?
— Не могу точно сказать, — Эразм замялся. — Он встретился с какими-то рыбаками. Не то болгарами. Не то греками. И передал им деньги. Якобы за форель. Но мне мешочек показался тяжеловатым для рыбы. И форель на камбузе для гостя не готовили. Я нарочно кока расспросил.
— А бумаги были? Тетради?
— Никак нет.
Очень не хотелось думать, что на Воронцова покушались англичане. Но ведь он сам говорил, что его переговоры в Лондоне прошли не так гладко, как хотелось бы.
Между тем Воронцов не рассказал другу о важном. Он всегда был скрытен. Не по природе. От воспитания. Это у нас люди, как двери, — вот-вот слетят с петель, криво висят и хлопают на ветру. А в приличных странах… Кроме того, Михаила Семёновича за тридцать лет службы школили и больно били по самолюбию, особенно покойный Ангел. Поэтому теперь он не мог вот так, с порога, первому встречному… ну хорошо, старому другу, которого тридцать лет держал у сердца как самого близкого…
Пуганая ворона куста боится. Шурка вечно при государе, а государя Михаил Семёнович опасался как источника непредсказуемых гонений. Если бы ему не удалось оправдаться по доносу? Опять Голгофа? Недовольство? Придирки?
Накануне покушения граф был неприятно удивлён явлением у него в шатре молодого английского офицера, который без особого труда проник в лагерь, миновал редут, часовых и даже охрану около входа.
— Вы напрасно вините своих солдат, ваша светлость, — Джеймс улыбнулся, как обычно, не разжимая зубов, одними уголками рта. — Моё искусство как раз и состоит в умении никого не тревожить. Если бы вы знали, сколько раз я исчезал и возвращался в лагерь персов под Тебризом.
— Этим и объяснялось их упорство на переговорах?
Михаил Семёнович не относился к тем людям, которых можно застать врасплох. Казалось, даже с походной кровати он вставал в мундире и с чистыми воротничками. Истинный джентльмен. Даже странно было видеть на нём русские знаки различия.
По какой-то роковой ошибке Воронцов родился здесь и всю жизнь вынужден был терпеть этот каприз мироздания. Хотя его вкусы, привычки и предпочтения тяготели к Британии. Так, во всяком случае, Александеру аттестовало графа лондонское начальство. Но оно и в Грейге видело только англичанина… Воронцов же коренной русский, и если у Грейга порой проскакивало чужое, от долгих лет жизни и службы на чужбине, то что же говорить о человеке, в котором варварство лишь усыпили хорошей дозой воспитания? Неизвестно, в какой момент натура прорвётся.
— Чему обязан вашим визитом? — осведомился Воронцов, указывая гостю на лёгкий складной стул возле стола. Вежливость прежде всего.
Джеймс подождал, пока хозяин сел сам, и только тогда последовал его примеру. Надо соблюдать субординацию.
— Вы не оставили мне выбора, — с лёгким упрёком сказал он. — Поскольку уклонялись от встреч со мной. Хотя у меня были рекомендательные письма к вам от ваших английских друзей.
Михаил Семёнович коротко усмехнулся.
— В моём положении генерал-губернатора неуместно встречаться с официальным представителем иной державы. Надеюсь, вы это понимаете?
Александер кивнул.
— Теперь в положении командующего это ещё более неуместно. Однако встреча необходима.
— Кому? — Морщины на лбу Воронцова сошлись к переносице.
— Нашей стороне, — не стал спорить Джеймс, — но если вы благоволите выслушать меня, то заметите, что и вам она небезынтересна.
Настырный парень! Михаил Семёнович знал о его присутствии во флоте и всеми силами старался не принять у себя. Но когда ты кому-то очень нужен, придут и найдут.
— Ваши родные живут в Англии, — продолжал Джеймс, — и их благополучие напрямую зависит…
Вот этого не следовало говорить. Из-под опущенных бровей графа сверкнул гневный взгляд.
— Я думал, Англия — конституционная страна, где права подданных ограждены законом, — его длинные губы тронула усмешка. — Благоволите перечислить мне, что именно может грозить моему батюшке, бывшему послу, проживающему на покое в Лондоне, и моей сестре графине Пемброк с её отпрысками? Я хотел бы составить список и переслать его вашему кабинету с требованием объяснений.
Джеймс молчал. Он совершил ложный шаг. Попытался оказать давление на человека, который хорошо знал британскую систему и чья семья невероятно высоко стоит не только здесь, в России, но и там, в Англии.
— Вы меня неверно поняли, — попытался оправдаться гость. — Мне и в голову бы не пришло угрожать вашим достойным родственникам, граф.
Михаил Семёнович откинулся на спинку стула, скрестил руки и хрустнул суставами пальцев.
— Мне остаётся только умолять вас забыть мои неловкие и оскорбительные слова, — продолжал Джеймс. — Я неудачно выразил мысль. Я всего лишь офицер и исполняю приказы…
— Вряд ли вам приказали шантажировать меня, — сухо кивнул Воронцов. — Но ведь что-то же вам приказали? Переходите к сути. Я слушаю.
Капитан собрался с мыслями.
— Вы сами видите, как разворачиваются события. Вашу армию преследуют неудачи…
Граф поднял брови.
— Какие?
— Ну, не преследуют удачи, — Александер дёрнул тонким усом. — Вы топчетесь перед Варной. У вас взяли корабль.
Михаил Семёнович пожал плечами.
— Тогда что беспокоит ваш кабинет?
— Если Варна падёт и русские войска двинутся к Стамбулу, равновесие Европы покачнётся.
Граф начал тихо смеяться.
— Открыть вам тайну? Здесь, точно так же, как и в Англии, никого не интересует равновесие Европы, — Воронцов помедлил. — Но есть существенная разница. Остров окружён водой. Он ни с кем не граничит непосредственно, и ему дела нет до бед континента. Мы же имеем с турками обширную границу и вовсе не хотим, чтобы прямо по ней прошло обрушение нашего немирного, очень хлопотного соседа. Например, у меня в наместничестве окажутся толпы беженцев, которые, хуже саранчи, съедят всё на своём пути, — Воронцов помолчал, раздумывая, следует ли говорить гадость. — Нам едва удалось восстановить «равновесие» с персами. Хотя, как мы оба знаем, его раскачали отнюдь не в Тегеране.
Александер чувствовал, что беседа трагически не удалась, но был обязан договорить всё, что ему поручили.
— Ваши английские друзья просят вас не форсировать сдачу Варны.
Граф поморщился.
— У меня много друзей. От чьего имени вы говорите?
— Премьер-министр герцог Веллингтон…
— Мы переписываемся напрямую. Он сам военный человек и не стал бы склонять меня к нарушению присяги.
Джеймс кусал губы.
— Вы будто не слышите меня, — с упрёком сказал он. — Перечитайте внимательно его последнее письмо и сопоставьте с письмом вашей сестры. В России вскрывают почту, тем более иностранную. Разве могут корреспонденты говорить прямо? Ваш зять граф Пемброк член палаты лордов. Он мог бы при определённых условиях занять пост секретаря по иностранным делам.
— Я досчитаю до десяти и только потом позову часовых, — сказал Воронцов.
Джентльмен во всём! Пошёл к походной кровати и даже не обернулся.
Когда лёгкое движение воздуха с улицы подтвердило Михаилу Семёновичу, что гость вышел, он взял походный сундучок, отыскал последние письма из Лондона и стал их внимательно перечитывать. Теперь, после в высшей степени неприятного разговора, граф заметил многое, на что раньше не обратил внимания и о чём следовало поразмыслить.
Такое чувство, что государь удавился бы, если б не бриг «Меркурий». Вечное место в строю русского флота — он спас не только честь черноморцев, но и жизнь заметно приунывшего Никса.
Грейг опять всё проворонил и опять вынужден был пробавляться донесениями да видом сильно кренящегося на правый бок 44-пушечника, который с дырявыми от ядер парусами и половиной команды гордо хромал мимо строя кораблей-красавцев. Костылей не хватало!
Оказывается, пока Алексей Самойлович жёг неприятельские суда на стапелях, турецкий флот всё-таки вышел в море. Не хотел, но вышел. 18 боевых кораблей. Не сражаться, боже упаси! Султан приказал отконвоировать новые фрегаты с верфей…
Однако стоило флагману войти в гавань, как глазам разгневанного Капудан-паши представились обгорелые остовы судов на рейде и разворочанная ядрами верфь. Население портового города бегало с вёдрами вокруг своих домов. Горящие стапеля никого не интересовали.
В тот миг Омер-паша много доброго сказал о гяурах. От гнева перед глазами встала белая полоса и слепила — шканцев не видно.
Наудачу, прямо в море, недалеко от… бултыхался в противном течении русский бриг. Занесло бедолагу. Шёл к Трабзону, а вышел к Босфору. Течения надо знать, раз зовёте море своим!
Капудан-паша выслал два корабля: 110-пушечный и 76-пушечный, чтобы взять в клещи и потащить аж до Стамбула. На сей раз пощады обещать не мог. Возвращения домой тоже. За сожжение… хоть и не «Меркурием» учинённое, повесят команду прямо на рыночной площади — порадовать правоверных.
Даже в переговоры не вступал. Сами сдаваться станут, не возьмёт. Только головами.
Но бриг почему-то сдаваться не думал. Открылись оружейные люки, гяуры бегали по палубе с зажжёнными фитилями, нимало не смущаясь надвигавшихся громад.
Смерть — их сестра!
Со 110-пушечника ударил выстрел. Но что за несчастье — мимо «Меркурия», угодив в свой же 76-пушечник, уже заплывший за спину вражеского корабля.
Нет победителя, кроме Аллаха! Ванты и грот-мачта были снесены. А бриг-малютка открыл с обоих бортов трескотню. И что не выстрел, то кучно. Или по снастям, или у ватерлинии — качает же!
Кто и как учит неверных стрелять на наклонных досках палубы, Капудан-паша не знал. Но стреляют они бегло, а перезаряжают быстро.
И хотя урон, нанесённый двум горам, взявшим «Меркурий» в смертельные объятия, был значителен, у него самого паруса в рванину, а палуба полна трупов. Его расстреливали три часа, а он всё держался на плаву, всё ругался и отплёвывался железом, как кусачая весенняя муха.
Даже зло Капудан-паши чуть опало. Храбрость, пусть и чужая, достойна восхищения. О, Аллах, почему ты не даёшь таким людям рождаться на нашей стороне? Зачем они русским?
Всё время, пока шла перестрелка, на бочке с порохом у грот-мачты лежал заряженный пистолет. Когда неприятельские суда приблизились и у «Меркурия» не осталось шансов уйти, капитан Казарский позвал офицеров. Об истории с «Рафаилом» они не знали. А узнай, что она меняла?
— Господа, в уставе нет пункта о сдаче корабля. Мы обязаны…
— Подпустим поближе и рванём, — подал голос самый младший… — Разве у турок есть ещё один 110-пушечник?
Все закивали. Убить сразу два таких корабля — редкая удача. Да ещё в виду остального флота.
Приготовились умереть с честью. И многие умерли. Больше половины команды. Уже трудно стало исполнять манёвры. Уже приближалось время подпустить неприятеля, а если можно, спутаться снастями. В этот момент канонир на носу схватил удачу — пробил в 76-пушечном… Неприятель был полностью обездвижен. А течение, которое до того безуспешно нащупывали, само как-то начало выволакивать «Меркурий» из клещей.
Бог любит храбрых? Бог любит всяких, но особенно тех, кто на него полагается. Не выносит только отчаявшихся. Да ещё Никола — морской старик — вовсе не чужд азарту, потому что проволок «Меркурий» мимо всего турецкого флота, а тот не осмелился даже преследовать, настолько был потрясён участью самых больших и сильных кораблей.
Как дошли до своих? Парусами только полы мыть. Сквозь 60 пробоин вода устала хлестать. И кусал локти Грейг — опять не ему. И плакал от счастья молодой император. Спасли! И честь, и славу, и всё на свете!
Двойное жалованье, повышение в чинах, каждому в герб по пистолету — в память о том заряженном на бочке с порохом. Матросам денежное довольствие. А бриг в доки, пусть чинят и только попробуют не починить. Вечное место в строю.
Елизавету Ксаверьевну Воронцову называли красавицей. Та смеялась. Да, мила. Но красавицы это те, которые ходят, как по морю нарядные императорские яхты. Зато она нравилась. Душевно, и не каждому. А кому откроется. Ночная фиалка среди залитых солнцем роз.
И всё же именно её любили. Чему Лиза уже не удивлялась. Только хотела покоя, тишины и почтения. Именно почтения. Ведь каждый, кто смотрел на неё, вспоминал не то, что она графиня, супруга генерал-губернатора, мать семейства, а что её четыре года назад воспел Пушкин. Поэт, конечно, первостатейный, но и наглец тоже. Смотрели, повторяли про себя «Прозерпину», «Дневное светило», «Талисман» и воображали, какова-то она без блеска, в «томном сладострастии», когда ей «смертный мил».
Это унижало. И не только саму графиню. С некоторых пор Лиза заметила, что муж чувствует чужие, оскорбительные взгляды на неё. Казалось, Михаил простил, знает о невинности жены. Тем не менее. Ему было больно. Ложная репутация супруги роняла и его в грязь. Каково понимать, что окружающие, глядя на твою жену, видят её голой? Примеривают на себя? Воронцов бесился. Замыкался, разговаривал холоднее и отстраненнее. Что мучило Лизу.
Особенно ясно это стало с приездом небольшого двора, сопровождавшего императрицу Александру Фёдоровну. Конечно, всех разместили наилучшим образом. Хозяйка не ударила в грязь лицом. А гостья выказала самую пленительную благодарность, но… Елизавета Ксаверьевна знала, что стоит ей выйти от государыни, которую она, кстати, посещала каждый день, и с десяток дамских языков напомнят доброй Шарлотте, с кем она только что говорила, какой тут был скандал, и, если бы не положение графини, её вовсе не стоило бы пускать на августейший порог.
— Этот порог её собственный, — Александра Фёдоровна умела напомнить каждому его место. — Не забывайте, что графиня уступила нам свой дом.
Но вода камень точит. И Лиза даже в глазах государыни время от времени замечала огонёк оскорбительного любопытства.
Между тем она с ног сбилась, всё устраивая к августейшему удовольствию. Принимать императорскую чету, сотни гостей, иностранных представителей — большая честь, но и непереносимая ответственность. Тем более что в городе графиня оставалась без мужа.
Лиза поселилась в особняке Ольги Нарышкиной. Считала свояченицу подругой. Та не возражала. Напротив, поддерживала иллюзию. А сама незаметно вбивала клин между наместником и его женой. Обращала внимание графини на всякую неловкость или нервозность со стороны Михаила. Ему же, когда бывал в городе, смешком рассказывала о том, кто ухаживал за супругой. Особенно неприятно было выслушивать это об Александре Раевском, бывшем адъютанте Воронцова, кузене Елизаветы Ксаверьевны, близком друге её семьи… И пора бы указать на дверь, да не выгонишь.
— Говорят, Александр Николаевич вновь приехал? — Дамы вертелись перед большим круглым зеркалом в красноватой деревянной раме, закреплённой на двух пиках, как на спицах. — Странно, что он не в армии и не просится.
Лиза нахмурилась. Ей вовсе не нравилось присутствие кузена в Одессе в тот момент, когда муж находился далеко, и все её поступки — она предвидела — будут ему перетолкованы в самом дурном смысле.
— Зачем он пожаловал?
Ольга беспечно закинула голову в тюрбане с муаровыми цветами.
— Кинуться в ноги государю, просить новой службы. Ведь многие, кто прошёл по делу 14-го, прощены и возвращены в полки.
— Нет, — графиня задумчиво покачала головой. — Я его знаю, он служить не станет. Не может перенести над собой начальников.
— А начальниц? — Нарышкина лукаво заулыбалась. На полосатом диване корешком вверх валялся парижский журнал «Галатея», куда она поминутно заглядывала. — Это нестерпимо! В моде зигзаги, а мы все в цветах! Только платье успеет до нас дойти, как уже состарилось!
Лиза тоже перелистала несколько страниц.
— И на тюрбаны гонения. Ограничимся перьями.
Издание было прислано из лавки вместе с туалетами. Однако дамы подвергли критике каждую «новинку». На их лицах ясно читалось отчаяние.
— Нам не в чем выйти, когда государь объявит бал!
То, что объявит, не подлежало сомнению. Её величество слишком любит танцевать и чувствует себя после морских купаний гораздо лучше прежнего.
Ольга ворохом собрала туалеты и без всякого почтения всучила юной итальянке, привёзшей товар.
— Вот эти два ещё туда-сюда, и то если мы постараемся.
Девушка пыталась возражать, но её выставили за дверь. Какая наглость!
Были избраны наряды холодноватых стальных оттенков с рукавами — бараньими ножками и с покрывающими их отлогими воротниками.
— Думаю, мы всех затмим, — решила прекрасная егоза, беря графиню под руку.
— Даже петербургских дам.
— В особенности петербургских.
Обе засмеялись. Им впору было дружить, если бы Ольга не строила завоевательных планов. Она напоминала суетливую птичку: нижняя губка подобрана, маленькое тельце поминутно колышется, как огонёк свечи в шандале. Лиза чуть завидовала её стройности. Сама она округлилась и достигла того состояния, когда уже никто не скажет о даме: «молоденькая», но употребит слово «моложавая».
Тем не менее любили именно её. Нет, Ольгу тоже. Вон полицмейстер граф Пален перед отъездом в действующую армию пал на колени, умолял бежать с ним. А всего-то два раза поговорили…
Но Лизу — Лизу держали глубоко в сердце. Четыре года прошло, а Пушкин всё пишет элегии — будто встрепенётся среди рассеянностей жизни, вспомнит забытый идеал и снова с головой нырнёт в очередные дамские кружева, потому что память жжётся.
Ночью в открытое по жаре окно влетел камешек. На нём записка: «Я тут». Почерк знакомый до отвращения.
Графиня встала и затворила балкон. Новый ударился в стекло. Третий… десятый. Александр Раевский не был терпелив. Но если что-то считал своим, то уже не мог отпустить даже по слёзной просьбе.
— Что вам надобно?
— Спуститесь.
Молчание.
— Или я влезу.
— Вы с ума сошли. — Графиня накинула батистовую шаль с гладью — вышивка тяжелей ткани.
— Думали, я останусь в Белой Церкви, когда вас нет?
— За что вы меня преследуете?
— Я люблю вас. И вы, что бы ни говорили, любите меня. Это непоправимо.
— Непоправимо только ваше заблуждение. — Как её измучила наглая уверенность других людей, будто она их любит! Разве не в её воле разбираться со своим сердцем?
Раевский горько рассмеялся. Как она мечтала о нём когда-то! Как хотела быть рядом! Теперь всё дым. Не осталось ничего, кроме страха, что его ночной визит станет известен. Даже не спросила о детях, а они у бабушки в Белой Церкви. И не кто-нибудь, Александр возится с ними, пока мать-кукушка в Одессе принимает полимперии!
Высокая фигура кузена скрылась за чахлыми кустами акации. Лизе было больно смотреть, как ссутулился и потерял прежний лоск её кумир. Её первая любовь. Её мучитель, которого она за столько лет не сумела отогнать. Которого, несмотря на все мерзкие поступки, терпела и прощала, оправдывая неуместной страстью.
Но сегодня бедный полковник повёл себя чересчур дерзко. Город полон людей. Что они станут говорить о ней? О Михаиле? Нельзя, чтобы Александр оставался тут.
Между тем Ольга с горсточкой семечек пристроилась окном выше и была крайне раздосадована отсутствием продолжения. Она бы не упустила случая. Александр красив. Много красивее Воронцова. Верен столько лет. И столько лет страдает. Ах, неужели трудно вознаградить?
Чем больше Михаил Семёнович вчитывался в письма из Англии, тем очевиднее становилась правдивость слов Джеймса Александера. Его действительно просили. Обиняками Веллингтон. И робкими намёками сестра. Можно было сделать вид, что он не понимает. Но тогда нарушатся тонкие связи, столько лет соединяющие его с островом.
«Мой Минга, — обращалась Катя, повторяя детские попытки брата произнести неслушающимся языком русское имя. — Ты знаешь, как много теперь зависит от тебя. Георг всегда мечтал принять участие в администрации, что даст Сиду возможность, когда тот подрастёт, претендовать на более высокие места». Что сие значило? Что он, как когда-то отец, бывший посол в Лондоне, начнёт действовать вразрез с интересами собственной страны? Невозможно.
Ведь то было при Павле, при тиране. И Михаил до сих пор старался не задавать себе вопрос, имел ли батюшка право. Тогдашний государь отнял у них все имения в России. Удивительно ли, что дипломат ввязался в интригу по свержению монарха?
Или никакой разницы? Павел или его сын. Тридцать лет назад или сейчас. В России как не было, так и нет конституции. Как жили, так и живут рабы, которыми могут торговать помещики. Стыдно. И страшно.
Беда в том, что сам Михаил Семёнович находил разницу, для стороннего наблюдателя почти несущественную, а для того, кто по уши завяз в родной грязи, очень даже заметную. Среди оттенков тёмного — чуть светлее.
Но даже если бы её не было, вправе ли он нарушать долг? «Верность, никогда не колебимая». Все ли Воронцовы держались родового девиза?
Графу становилось невмоготу от собственных мыслей. Значит, там, на острове, полагают, что могут управлять им? Что нашли уязвимые места? Дом. Отец. Семья сестры… Старый Семён Романович когда-то не пожелал вернуться в Россию — боялся не того, что его накажут, а вообще. Избрал Британию как единственное место на земле, где права человека защищены законами. Полагал, что там он в безопасности. Даже если опасность и не угрожала.
Но вот выходило, что особой разницы нет. Политика даже старого друга Михаила Семёновича — Артура Уэлсли, герцога Веллингтона — сделала нечистым на руку. «Не укрыться городу, стоящему на вершине горы» — так, кажется, в Библии?
Нет, ему не укрыться. Ни от своих, ни от чужих. Что стало ясно ещё во время последнего пребывания в Лондоне, когда обнаружилось, что интересы русского и английского кабинетов совпадают далеко не во всём. А ему поручено их согласовать по самому щекотливому вопросу — греческому.
Помимо официальных консультаций премьер-министр герцог Веллингтон навестил старого друга дома, в Уилтон-хаусе. Чудный замок, владение семьи графов Пемброков. Здесь доживал век Семён Романович. Здесь Катя растила детей. Здесь Минге были всегда рады.
А вот Лизе не очень. Она не говорила, но муж чувствовал, как жена сжимается. Точно её каждый раз экзаменуют. Точно Кате всё кажется, что за братом могли бы присматривать лучше. Особенно тяжело было после истории с Пушкиным. Графиня Пемброк и не хотела, а поддевала золовку.
— Послушай, — тихо сказал ей Михаил. — Она же ни в чём не виновата. Я прошу тебя.
В тот момент Лиза подняла на них глаза, и стало ясно: она понимает, о чём беседа.
Прошлогодний приезд вроде бы обошёлся без колкостей для жены. Но сам Михаил не мог привезти домой утешительных для царского сердца договорённостей. Англия выказывала недовольство. И чем дальше, тем явственнее. На Востоке Россия и без того усилилась. Если ещё и Греция…
— Позволь говорить с тобой начистоту, — заявил сэр Артур, раскуривая сигару и ставя на столик перед камином по рюмке бренди. — А давненько мы так не сиживали?
Воронцов кивнул. Дружеские связи стоят дорого. Но со временем и они провисают, как канаты.
— Мне не понравился мой визит в Россию на похороны вашего императора. Слишком много манёвров. И везде меня заставляли таскаться в мундире. Я от этого отвык.
Граф пожал плечами. Таковы традиции.
— Ваши государи слишком требовательны. Последний был, по крайней мере, хорошо воспитан…
— Артур, ты знаешь, каково мне было с покойным…
Да, ничего хорошего сказать он не мог. Хотя, конечно, великий человек. Победитель Наполеона. Миротворец Европы.
— За что вы его недолюбливаете? — Уэлсли действительно было интересно. — Я не первый раз и не у тебя одного вижу такое выражение лица. Точно зуб болит, а сознаться неловко. Мне показалось, многие искренне оплакивали покойного императора.
— Да. Скорбь была сильной.
— Тогда почему?
Ну, не мог Воронцов объяснить. Надо жить, и долго жить в России, чтобы на своей шкуре прочувствовать. Не оправдал надежды? Чушь. А кто оправдывает?
—
— Но ты же любишь, — допытывался Артур.
— Я принадлежу, — подчеркнул Михаил, ему надоело ходить вокруг да около. — Что тебя смущает, Артур? Чем тебе новый государь плох для Англии? Слово держит. Образован. Закон и служба в абсолюте. Долг — первое понятие. Договорённости с ним будут ненарушимы.
Герцог поморщился. Почему-то именно перечисленные черты характера молодого монарха его пугали. Ведь того же самого царь будет требовать и от союзников?
— Сказал бы, что он слишком немец, — вслух отозвался Веллингтон, — да вот беда, он русский. И, сколько я мог судить по совместным военным действиям, в самом худшем — романтическом — смысле.
Верное определение. Воронцов тоже поморщился, вспомнив слова Николая по поводу крошечного, открытого экспедицией Невельского островка в Северном море. Хлебная крошка на карте, а государь посмотрел и чиркнул прямо по докладу: «Там, где русский флаг поднят однажды, он не может быть спущен». Ну какая тут логика? Одна романтика. Для кадетов и барышень. Но почему-то именно на неё отзывается и трепещет сердце. «Не может». И всё тут.
— Зачем вам Греция? — прямо спросил Уэлсли, наливая по второй рюмке бренди.
— Ни зачем.
— А Константин, царь для Константинополя?
— Его величество не доверяет брату. Тот и в Польше-то не может ужиться.
— Но вы добиваетесь независимости Эллады?
— Вопрос времени. Вся Европа — за.
— На маленькую островную республику мы бы ещё согласились, — вздохнул герцог. — И на султана удобно влиять. Ведь часть его подданных окажется свободной. Но если ваша армия пойдёт на Константинополь, нам придётся вмешаться. — Он опрокинул бренди в рот. — И не на вашей стороне.
Воронцов кивнул. Здесь любили говорить о равновесии, точно сами стояли на серединке качелей, переваливая тяжесть то на одну, то на другую ногу.
Теперь Михаилу Семёновичу недвусмысленно предлагают потянуть с Варной. А он не хочет. И так тяжело даётся. Идёт со скрипом.
А тут ещё притащился Шурка и сообщил очередную потрясающую придворную новость:
— Витгенштейн старенький. Кампания закончится, подаст прошение об отставке. Пойдёшь на командующего. Всей Дунайской армией. Если, конечно, с этим, — Бенкендорф кивнул на отдалённые стены крепости все в дымах турецких пушек, — справишься. Я тебя умоляю, Миша. Не подведи меня.
Хоть падай! Он надрывается, а за его спиной кто-то в игры играет! Так всё прямо в глаза и высказал. В наглые голубые глаза. Сам бы и брал Варну!
— Прошло моё время по крепостям стрелять, — с ноткой печали заявил нахал. — Думаешь, так просто было донос на тебя замотать? Если бы Нессельроде тогда удалось, не император бы в твои колодцы лично голову совал, а разбирали бы тебя на заседании Государственного совета по косточкам, — Бенкендорф помедлил. — И косточек бы не оставили.
Воронцову стало обидно.
— Слушай, я служу честно.
— Я тоже, — отрезал Христофоров сын. — А скольким честным головы на чернильные пики надели?
То-то. Теперь он всегда был прав. Даже спорить не следовало.
Вспомнился разговор в конце прошлого года, когда проездом из Англии Воронцовы задержались в столице. Михаил докладывал императору о результатах. Вечером друзья пошли вместе в ресторацию на Невском. Посидели. Выпили. И Бенкендорф, утешая графа, что не всё с британцами получилось так кругло, как надеялись дома, сказал:
— Знаешь, что самое плохое?
Михаил помотал головой.
— Сейчас мы — правительство. Винить некого.
Смеялся и сплёвывал рыбьи косточки через губу, а у самого глаза были тоскливее и холоднее воды в канале — боялся. И не знал, что делать.
— Если нам удастся протолкнуть тебя командующим, ни одна тварь не посмеет… — бубнил Шурка.
А у Михаила стучало в ушах: «Винить некого». Потешаться не над кем. Дураками называть только себя самих. И за каждый чих нести тяжкое бремя общественного презрения.
— А ты мне про Ермолова талдычишь, — укорил Александр Христофорович. — Он давно тю-тю, в лагерь критиков и желающих умыть руки. Мозолиться будем мы. И отвечать тоже.
— Что во мне Нессельроде? — попытался вызнать Михаил.
— Ничего, — покачал головой друг. — Ты ему без надобности. Просто у него уже есть сторонники. И он будет двигать своих. Пока я Корпус жандармов делал, он сделал партию. Ты не в ней. А Дибич примкнул. Вот он его вперёд и выставит. Не сложно объясняю?
Михаил должен был признать, что Шурка наторел в придворных баталиях, но пока ещё явно не научился брать верх. Возможно, Нессельроде не любит Воронцова только за то, что по юности тот был дружен с Бенкендорфом? Ну да не предавать же старые отношения.
— Я свою партию тоже нашёл, — заявил граф.
Шурка заулыбался. Не было у него из друзей никого дороже Миши. Вот разве что государь. Но то особая статья.
Под Варну прибыл контр-адмирал Беленсгаузен вместе с моряками Гвардейского экипажа. Очень вовремя. Потому что именно он нашёл способ подвести два корабля и множество кечей чуть не под самые стены и начать бомбардировку с моря.
Грейг опять оказался не у дел. Гонял по всей акватории в поисках турецких судов, которые можно было бы ещё сжечь или не позволить выйти из бухт. Тем временем Капудан-паша решил, как принято у турок, завести ложные переговоры, чтобы дать своим войскам передышку. На улицах валялось уже двенадцать тысяч трупов, их никто не убирал, живые экономили силы.
Явились парламентёры. Никс впервые видел турецких представителей так близко. Его позабавили горлатные шапки, как у старинных бояр на картинках. Куньи, крытые разноцветной парчой с золотой вывороткой шубы — это в июле-то! К чалмам он уже привык, но паши в торжественных случаях надевали нечто похожее на белые пирамидки со срезанными вершинами. Точно несли на голове творожную горку пасхи.
При этом турки никак не могли примериться к регулярному лагерю. Ткнулись сначала в ретраншемент — не туда. С прежней торжественностью пошли всей ватагой вдоль длинной стены из дёрна, окружавшей Главную квартиру. Не обрели входа и стали, вздыхая, но сохраняя серьёзные непроницаемые лица, спускаться в земляной ров — видимо, считали, что гяуры придумали для них новое унижение.
Не выдержав, государь послал своего генерал-адъютанта Перовского навстречу.
— Ради бога, Василий Алексеевич, приведи ты этих бедолаг. Они же в трёх шанцах заблудились.
Перовский — задира и красавец, одних лет с императором и очень ему преданный, хотя не без выверта, — слишком волен в общении с высочайшими лицами — помчался исполнять. Минут через десять шубы и шапки добрались до центра лагеря и стали озираться, ища самый яркий цветной шатёр. Им и в голову не приходило, что белый царь живёт, как всё, в походной палатке, разве что побольше размером.
Его величество благоволил выйти. Надо же было обозначить своё присутствие. Турки, против ожидания, не попадали ниц. Такое им позволялось делать только в отношении своего монарха. С остальными предписывалось вести себя дерзко. То есть стоять столбом. Кроме того, на Востоке считается неприличным смотреть в глаза — это вызов. Никсу сие не полюбилось, и он, ни слова не сказав, удалился в палатку.
— Что же с ними делать, — спросил Перовский, тряхнув смоляными кудрями в сторону представителей.
— Заявите, что его величество считает ниже своего достоинства толковать с уже побеждённым силой нашего оружия врагом, — шепнул Бенкендорф.
— Так и сказать? — поразился Перовский.
— Так и скажите, — кивнул Александр Христофорович. — А чтобы больше не испытывать неловкости, задержитесь, когда пойдёт негоциация. Услышите, что они сами станут говорить.
Тем временем в палатке император метался от матерчатой стены к стене, мучаясь гамлетовскими вопросами. Может, выйти?
— Ни в коем случае, — сказал Воронцов, специально призванный для совета.
Остальные генералы согласно закивали.
— У турок любезность и вежливость принимаются за слабость.
Никс нахмурился.
— А сами переговоры?
— Обманка, — граф привёл примеры подобных перемирий.
Опять со всех сторон послышалось согласное гудение.
Его величество был слегка обескуражен. И чтобы не лишать царя удовольствия лично удостовериться в коварных планах турок, Воронцов вышел на улицу и задал через парламентёров традиционный вопрос: согласен ли достопочтенный Изет-Михмет-паша-хазред-лери покинуть крепость на условиях почётной сдачи, то есть с оружием.
Турки запросили несколько дней для размышления, что и требовалось доказать.
— Копайте и подводите порох под стены, — распорядился император.
Тем временем статский советник Вигель уже добрался до Петербурга. Ему удалось-таки выхлопотать отпуск из Керчи, и он явился к министру внутренних дел Заркевскому, умолять о новом назначении.
Арсений Андреевич хитро посматривал на гостя, желая прощупать, правильно ли он угадывает причину приезда.
— Все вакантные губернаторские места уже заняты, сударь. Вот есть пост в Екатериновлаве…
Филипп Филиппович умоляюще сложил ручки.
— Мне бы менее всего хотелось вновь служить в Новороссийском крае…
— Понимаю, — протянул министр. — Вы не поладили с Воронцовым? Редкое, но примечательное явление. Ну да не бойтесь. Мы вас не выдадим.
Вигель опешил. По отзывам графа о Закревском, они были друзьями и находились в самых тесных сношениях. Однако… Закревский близок с опальным Ермоловым. А Воронцов с Бенкендорфом. Не тянут ли сии люди прежних друзей в разные стороны?
Филипп Филиппович решил проверить.
— Ещё во Франции, лет двенадцать назад, когда наш корпус только покидал Мобеж, мне посчастливилось вызвать неудовольствие генерала Бенкендорфа. Ныне он в большой силе. И, к моей беде, в большой дружбе с Михаилом Семёновичем…
— Утешьтесь, — отрывисто бросил Закревский. — Михаил был всегда пристрастен к этому пустоголовому… Ну да дни его нелепого ведомства сочтены. А с ним и влияния на государя. Все министры готовятся заявить решительный протест против жандармского произвола.
Вигель понял, что ему следует подхватить.
— Истинная правда. Местные чиновники, губернаторы, губернские правления, лишённые законного доверия государя, страждут. От уныния опускаются руки. Рождается апатия. Разве прежде не было в России честных людей? Разве без жандармского корпуса она дурно управлялась? А если бы и так, — в запальчивости воскликнул Филипп Филиппович, — разве горсть бывших армейских офицеров, бог знает из кого набранных и кое-как обученных, способны поправить гражданское зло? Или нет у нас полиции?
Арсений Андреевич прищурился. Гость был умён и мог пригодиться. Но что-то в нём не нравилось. Генерал усилием воли подавил сомнения. Нужный человек. С большим опытом. Надо использовать и не морщиться. Не в его нынешнем положении носить белые перчатки.
— Вы бы хорошо поступили, если бы изложили своё мнение, — раздумчиво произнёс он. — Одно дело — министерские неудобства. Они могут происходить от взаимных трений. Другое — возгласы с мест. Где, как вы говорите, гражданские чиновники страждут.
— Нас просто чёрная туча какая-то накрыла, — заверил гость. — Без неё каждый верный подданный мог бы наслаждаться при нынешнем царствовании покоем и счастьем.
Что ж, Закревский удовлетворённо кивнул. Ценное, очень ценное добавление к министерским жалобам. Государь должен понять, что весь чиновничий аппарат империи может возмутиться жандармским вмешательством. А, возмутившись, засбоить. Крапивного семя столоначальников следует опасаться не в меньшей степени, чем обедневшего дворянства с его заложенными-перезаложенными имениями.
— Итак, я жду вас завтра с готовыми бумагами, — заявил генерал вслух. — Потрудитесь, голубчик. А мы уж для вас поищем местечко.
Вигель вышел очень довольный своим визитом.
В особняке Ольги Нарышкиной был музыкальный вечер. Лиза много играла на рояле. Пела. Гости восхищались голосом. Удивлялись мастерству. Впрочем, гораздо лучше, на взгляд самой графини, выступали артисты итальянской оперы, нарочно приглашённые в дом, чтобы развлечь высочайшую путешественницу и её маленький двор.
Александра Фёдоровна не уставала удивляться странностям города, в который попала. Русская Марсель, как называли Одессу, оправдывала своё имя. Таких роскошных особняков, таких богатых дамских туалетов, такой спокойной уверенности в поведении она не видела давно. В Петербурге тянулись за Европой, в Москве дерзили всему неродному — и эти два занятия превращались в смысл жизни, не давая жителям наслаждаться сегодняшним днём. Всё было либо завтра, либо вчера. А в Одессе просто наслаждались. Солнцем, морем, счастливым положением порто-франко, большими, текущими прямо по улице деньгами. Купеческий патрициат был не менее влиятелен, чем аристократические семьи, и требовал к себе уважения. Дома строились из лёгкого ракушечного камня, который тесали без труда и возводили изящные особняки быстро и даже без больших затрат, меблировали и обставляли последними новинками с юга Франции и из Италии.
Счастливый край. Даже война не искажала весёлого, беззаботного лица города! Шарлотте даже захотелось остаться здесь навсегда. И если бы не страшный восточный ветер, вмиг засыпавший улицы пылью. Не адская жара, от которой не спасали плохо принимающиеся деревья. Не осознание, что на сотни миль вокруг лишь выжженные степи… Она бы непременно позавидовала беспечным обитателям русской Марсели.
«Надо будет попросить Никса о даче где-нибудь на полуострове», — решила она.
— А где отдыхают летом все ваши знакомые? — спросила Александра Фёдоровна графиню, которая уступила место возле рояля певице Марикони, а сама, по приглашению её величества, села рядом с августейшей гостьей.
— Южный берег — наша Ривьера, — отозвалась Елизавета Ксаверьевна. Она твёрдо помнила наставление мужа: сколь возможно хвалить крымские пейзажи и климат. Если и один-два аристократа из свиты её величества увлекутся, будет дело. Без серьёзных денег край не поднять. А потому… — Тамошние виды сходны с итальянскими, а воздух — каким в Одессе мы, к сожалению, не пользуемся из-за близости степей. Горы Тавриды дают столько свежести! Там есть места, совершенно как буковые рощи во Франции, или дубовые леса древних друидов, увитые омелой. Один ботаник говорил мне, что обнаружил море альпийской растительности. Но лучше всего, ваше величество, белые вина, которые растят на красном камне близ Массандры. Я правильно сказать не умею, но даже рейнское проигрывает. Вам надо обязательно попробовать для здоровья.
Императрица смотрела на графиню во все глаза. Чего в России только нет! Беда, что не доберёшься. Лиза говорила правду. Однако, по приказу мужа, умалчивала о дорогах, о грязище, в которой привыкли жить местные. О ценах, каких нет и в самой Италии. А главное — о скоромимопроходящем лете. Два месяца рая — и шторма, ветра, непролазная грязь…
— Его светлость говорил мне, — осмелилась графиня, — что есть императорская дача Ореанда. Покойный государь купил четверть века назад. Строили ли там что-то, не знаю. Но все поминают старинную чинару невероятной высоты. Её нельзя обхватить и четверым взрослым.
Императрица вдохновилась. Значит, дача есть. Надобно настоять, и ей покажут.
— А вы, графиня, каждое лето ездите на пароходе в своё имение?
— Да, — кивнула Воронцова. — Нас собирается множество дам из Одессы. Путешествие нескучно. Пароход колёсный. Идёт мягко.
— Я бы хотела присоединиться, — с неожиданной для себя храбростью заявила императрица. — Посмотреть Ариадну…
— Ореанду.
Шарлотта ласково взглянула на Воронцову: такая безыскусная, что поправляет августейших особ. Большинство промолчали бы или даже поспешили переименовать.
Марикони у рояля сменил высокий черноглазый красавец с печатью демонических страстей на бледном лице.
— Кто это? — шёпотом осведомилась императрица.
Лиза задохнулась от удивления. Кто его пустил?
— Старший сын генерала Раевского, Александр, — едва слышно пролепетала она. — Мой кузен.
— Он разве не в армии? — удивилась Александра Фёдоровна и строго посмотрела на графиню, как если бы та отвечала за доблесть всех членов своей семьи.
В ответ Елизавета Ксаверьевна могла только развести руками.
Раевский сел за рояль, перелистал ноты и через минуту запел глубоким бархатным баритоном «Погасло дневное светило». Лиза сидела как на иголках. Затем были «Храни меня, мой талисман», «Когда любовию и негой упоённый…», «Прощай, письмо любви…», «Всё кончено, меж нами связи нет», «Мой голос для тебя и ласковый, и томный…». Каждый романс встречали громкие рукоплескания.
«Как красиво теперь выглядит, — думала Лиза. — Почему же тогда было и пошло, и больно, и нелепо?» Она поймала на себе множество взглядов. На словах:
графине захотелось встать и уйти. В этот момент белая рука Шарлотты коснулась её смуглой ручки.
— Сидите, — прошептала императрица. — Надо терпеть.
Три пролома в стенах Варны были сделаны. Следовало пугнуть неприятеля через бреши. Пошли сто пятьдесят черноморцев — бывший Гвардейский экипаж, тот, что подвёл 14-го. Да триста пятьдесят егерей — бывших же лейб-гвардейцев, тех, что упустили знамя в кустарнике.
Прорвались ночью, почти без боя. Учинили на улицах переполох. Турки переоценили отряд, думали, что начался настоящий штурм. Но потом опомнились, пошли стрелять с крыш. По команде, поданной от Воронцова из-за стен, наши отступили.
— Теперь в городе понимают, что мы в любой момент повторим нападение, — сказал Воронцов, рассматривая выход поредевшей колонны из бреши. — А чинить проломы некому.
Участники вылазки принесли радостные, злые вести — почти все дома разрушены, улицы завалены мертвечиной, запах такой, что с непривычки с ног валит. Колодцы забиты нечистотами. Оставалось подставить руки и ждать.
На следующий день в лагерь явились парламентёры, а за ними в чалме-арбузе очень грустный Юсуф-паша — верховный визирь и командир албанских всадников.
— Вот эти переговоры настоящие, — граф хлопком сложил трубу и поднял глаза на императора. — Кого ваше величество изволит уполномочить для их проведения?
— Вас и Грейга, — отозвался Никс. — Раз у них второй паша — адмирал, то и мы должны поставить визави равного ранга.
«Меня, значит, числят визирем? — рассмеялся про себя Михаил Семёнович. — Приятно. Но как бы перевести на русский?»
Он предупредил, что почётные условия ныне невозможны, поскольку мы их уже предлагали, а османы отказались, и вторичное согласие с нашей стороны будет бесчестьем. Император кивнул. Юсуф-паше предоставили место для шатра, и тут же в лагерь привалило огромное количество турок под видом охраны визиря: де у них так принято. Грязные, загорелые, с жадными глазами. Только бы не занесли болезней.
Но хуже них были приехавшие из Одессы на особом корвете дипломаты. Они спустились на берег, и Главная квартира стала совсем пёстрой от чужих мундиров, перьев и лент.
Утром государь вышел из палатки и не узнал лагеря. Повсюду были разбиты либо турецкие шатры — полосатая тканая тряпка на нескольких палках, — либо сновали длинноногие и весьма ушлые личности в очках: а очкастых его величество не любил, подозревая в либерализме. Отчасти он был прав, разномастная братия занималась тем, что во славу вожделенного «равновесия» советовала Юсуф-паше, что просить у русских.
— Вы надёжно разместили войска по балкам и спрятали за кустарниками? — требовал ответа император.
— Местность открытая, — жаловался Бенкендорф. — Но есть складки пространства. Нас могут посчитать.
— А почему наши офицеры так свободно толкуют с иностранными?
Александр Христофорович пожимал плечами. «Что им, от гостей под застрехи прятаться?»
Государь между тем размашистым шагом шёл по невообразимому табору, в который за одно утро превратилась Главная квартира. Минутами вокруг не было ни одного русского. Случалось даже — только турки. Абсолютная уверенность императора в том, что с ним ничего не случится, уже сердила Бенкендорфа. Он хмыкал, вставлял саблю в ножны и ни на шаг не отставал. Но от этого опасность не исчезала. Если захотят, зарубят обоих, а наши даже не почешутся, со злостью думал он.
— Вам и Грейгу придётся полностью взять переговоры на себя, — заявил Никс командующему. — Докладывайте мне каждый вечер. А мы попытаемся разобраться с иностранными министрами.
Неожиданно для Воронцова Никс повёл себя умно и зрело: отвлёк советчиков на себя. Англичане и австрийцы предлагали сотни способов разрешения конфликта. Их проекты не отвергались, а, напротив, принимались на рассмотрение. И так до бесконечности.
Для охраны оставались только пикет пехоты и гвардейская рота, расположенные на откосах высокого холма, где стояла палатка императора. Нервозность довела Бенкендорфа до того, что он подтянул к Главной квартире Бугский уланский полк. Гнедые лошади гарцевали за ретрашаментом, что отчасти успокаивало генерала. Переговоры шли в виду 25-тысячной турецкой армии, которая стояла напротив Варны, не решаясь атаковать русских, но и не позволяя ни на секунду забыть о своём присутствии. Что вселяло в турок неуместную гордыню, а наших заставляло дёргаться. Попробуй выстави условия, когда у побеждённых такой резерв!
— Турки соглашаются только на почётные условия капитуляции, — докладывал Воронцов. — Мы этого принять не можем. Ваше величество, дело не в моём упрямстве, хотя я, конечно, человек упрямый, но… хорошо ли будет, если они выйдут с оружием, с пушками, без обязательства не сражаться более в текущей войне и сразу присоединятся к тем 25 тысячам, которые и так бельмо в глазу?
Никс из последних сил проявлял терпение.
— Делайте, как выходит, Михаил Семёнович. Моё доверие полностью с вами, — он вздыхал. — Надоели только эти… иностранные… Шныряют везде. Не остановишь.
Что тут сказать? Бабка Екатерина иностранным волонтёрам отказывала. А посредников на переговорах не терпела.
— Я бы тоже не терпел, — морщился Никс. — Но тогда вся Европа была отвлечена на войну Англии в колониях. А сейчас занимаются только нами. Поверьте, ваша светлость, я держу, сколько могу.
Впервые Бенкендорф заметил на лице друга понимание. Император делал всё, от него зависящее. Однако зависело-то не всё!
Например, этот наблюдатель, Джеймс Александер, прямо на «Париже» и обосновался. Имел официальный статус. Род неприкосновенности, пока его, конечно, не уличат в прямом шпионаже. Даже спустился на берег и расхаживал по лагерю с альбомом в руках. Зарисовывал русскую форму! А по мнению Бенкендорфа, делал наброски укреплений. Слава Создателю, они временные и ничего не стоят.
Между тем Джеймсу в русском лагере даже нравилось. Его привычный глаз выхватывал сотни деталей. Солдатские палатки шьют в один слой. Дождь, если начнётся, будет просекать. Офицерские удобны и двухслойны. Дерновая обкладка высотой около фута предотвращает затекание воды внутрь. Ремни и портупеи вешают на дерновую же стенку, огибающую несколько палаток зараз. Если неприятель прорвётся в лагерь, из-за этого укрепления удобно будет стрелять.
Рядовые спят по шесть человек. На соломе, в шинелях. Русские вообще не любят раздеваться на ночь. Что в остальной части империи объясняется холодным климатом — не очень-то приятно менять одежду на сквозняке. А здесь — застарелой привычкой.
Любопытны столовые. Полы на три фута ниже земли. Крыши из веток, крытых дёрном. Хлеб и овощи хранят в холщовых мешках. К деревянному брусу над головой привешивают веники. Моются теперь в море и ругаются на соль. Недостаток пресной воды ощутителен.
Джеймса удивила полевая часовня на насыпном холме. Большой тент на шестах был увенчан тремя крестами. Рядом с ним сколоченная из брёвен звонница. Внутри несколько образов и серебряные лампады. За ними алтарь, перед которым постоянно сменяются молящиеся. То солдаты, то офицеры со снятыми фуражками и на коленях. Непривычное зрелище. Русские религиозны и весьма привержены своей странноватой ветви христианства.
Если турки захотят взять лагерь наскоком, им это вряд ли удастся. Он защищён редутами и укреплениями для пушек и мортир. Внутреннее покрытие опять же из дёрна. Выложено отвесно. Щели амбразур прямые. По гребню бруствера установлены пушки. Частоколы их жердей ниже, чем в Англии.
Как бы невзначай Джеймс вышел к обширному, взрытому копытами коней полю. Оно не простреливалось из крепости. Но было хорошо видно с её стен. Харьковский, Смоленский, Курляндский и Бугский полки мелькали двухцветными флажками на пиках, отсвечивали козырьками касок и мотали белыми помпонами прямо перед носом у неприятеля.
По предложению командира 4-й Уланской дивизии генерал-майора Крейца они затеяли манёвра — не манёвры, учения — не учения. Неизвестно, как туркам, а британскому наблюдателю эти экзерциции показались очень даже любопытны. Уланы в синих мундирах, грубых рейтузах с кожаными вставками по внутренней стороне ноги и в касках без плюмажей выезжали полк за полком. Серые, гнедые, вороные, рыжие лошади — всем полагался свой цвет, чтобы в сумятице боя ориентироваться не только по форме, но и по шкурам животных. Джеймс вмиг оценил это преимущество. Но сами кони мелких местных пород. Значит, на подножном корму. Выносливы, но не сильны в ударе. Впрочем, зачем уланам железный кулак? Они лёгкая конница, их смысл в наскоке.
Джеймс решил зарисовать, перевернул лист и взялся угольным карандашом набрасывать гарцующего прямо перед ним корнета.
— Саблю слегка загните, — послышался у него над ухом приятный голос. — Это ведь не палаш.
Капитан обернулся и тут же отдал честь высокому генералу в общевойсковом мундире. Сразу и не разберёшь, кто таков.
— Вам не кажется, что лёгкие ружья, подвешенные через левое плечо за ремень и не притороченные к седлу, не слишком удобные? — спросил он. — Они должны раскачиваться и мешать наезднику.
— Вы правы, — кивнул собеседник. — Но если их приторочить покрепче, как в британской армии, будет сложно выхватывать.
Александер понял, что непрошеный собеседник говорит по опыту.
— Вы кавалерист?
— Да.
— В таком случае разъясните мне эту странную манеру езды. Ваши уланы одновременно выбрасывают и локоть, и носок ноги? Если прижимать носок, то всадник держится и бедром, и коленом…
— Э-э-э, — почти рассмеялся генерал. — А вы посмотрите, как они едут во время атаки. Манёвры — одно. Бой — другое. Приметили, как мало людей вылетело из сёдел? Опытные офицеры учат своих держаться по-казачьи, — он помедлил, разглядывая зарисовку Джеймса. — Но вы, если решитесь когда-либо прокатиться по чужому лагерю в русском мундире, не поворачивайте носок к брюху лошади. Тотчас узнают чужака.
Капитан расслышал насмешливые нотки в голосе собеседника и напрягся. Его подозревают?
— Вы не представились.
Генерал покусал жидкий рыжеватый ус.
— Меня принято знать в лицо. Я же выучил ваше имя.
Генерал пошёл, загребая длинными ногами. И Александер легко представил его в уланской форме. А также в драгунской. И что самое любопытное — в кирасирской. Но ещё более ясно Джеймс увидел своего собеседника в голубом мундире, на который был небрежно накинут плащ с воротником из морского бобра. О да, такое себе могли позволить только русские — хозяева Аляски.
Бугский полк после поворота и атаки поехал к лагерю. Александр Христофорович помедлил, пропуская вереницу нарядных всадников, и окликнул своего старого приятеля генерал-майора Гейтерна, командовавшего дивизией.
Тот спешился, пожал Бенкендорфу руку, и они вместе пошли вперёд.
— Видел нашего шпиона, — с лёгкой досадой заявил гость. — И выгнать пока не за что.
— Как государь терпит? — возмутился старый кавалерист.
— С христианским смирением, — Бенкендорф тряхнул головой. — Вообрази, обо всём хотел знать. Только не расспрашивал, сколько пики весят! Ну да ладно. Мальчишка мой здесь?
Гейтерн всё понимал. Ему и самому было выгодно иметь под крылом Жоржа. Знать, что прежний сослуживец, а теперь правая рука императора, — обязан. Поэтому сын актёрки и неведомого благородного отца продвигался так поспешно, как только позволяли приличия. Он уже был вахмистром и носил на левой стороне груди солдатскую георгиевскую медальку — за натиск под Анапой. Шумное было дело. Уланы отличились. А сорвиголова — среди первых. Одно плохо — кисть руки постоянно болела. И прижимающий пику локоть тоже.
Командир дивизии послал за Жоржем адъютанта, благо держал парнишку не слишком далеко от себя, надеясь при первом офицерском чине забрать курьером.
— Я его у тебя на неделю-другую возьму. Он мне нужен, — тоном, не допускающим возражений, заявил Бенкендорф. — Дело служебное. Не к тёще на блины.
Гейтерн закивал. Хоть и не рад отдавать, но разве возразишь?
Жорж появился в шатре и был почти испуган явлением тайного покровителя. Александр же Христофорович удержался от того, чтобы присвистнуть. Парень-то рос. И раздавался в плечах. Матерел. А бесконечные тренировки с пикой только закаляли его.
Словом, Жорж вышел к нему — красавец мужчина. С румянцем во всю щёку. С кудрями, причёсанными наконец по моде. И форма шла. Впрочем, кому она не идёт?
Шурка даже усомнился. Неужели и я был такой?
— Вы хотели меня видеть? — почти с робостью осведомился молодой вахмистр. На лице читалось: «Я не заслужил вашего одобрения?»
— Ты мне нужен. Пойдём, поговорим.
Они вышли из палатки, и Шурка побрёл рядом с сыном, постоянно одёргивая себя, чтобы не взять парня за плечи.
— Оставишь полк ненадолго. Тебе дадут короткий отпуск. На сие время поступишь в распоряжение майора Стогова. Нужны твои актёрские таланты.
Жорж кивал. Он понимал, что дело срочное, а план рискованный.
— Прикинешься слугой-французом, который родился в Одессе. Наш наблюдатель недавно лишился своего. Тебя порекомендует Стогов. И если дело выгорит, то поначалу ничего не предпринимай. Просто смотри. Надо улучить момент и добраться до тетрадей господина официального представителя. Не красть. Упаси боже! Посмотреть, что там. Сам Стогов этого сделать не может. Как он войдёт в каюту официального британского представителя? А ты… камердинер всегда улучит минутку один остаться с платьем.
Юноша продолжал кивать. Ему всё было понятно.
— Как одеться?
— Ну, примерно так, как ты вышел ко мне из театра. С чужого плеча.
Готовность Жоржа помогать, которой, в сущности, отец и добивался, будучи получена, испугала его.
— Возможно, ты недопонимаешь. Этот капитан по-настоящему опасен. Нужно быть очень осторожным.
Жорж посмотрел на генерала почти с укоризной: «Мы хотим бумаги добыть? Или сохранить мне жизнь?»
— Мне будет тяжело, если с тобой…
Нет, к подобному они ещё не были готовы. Простились. И разошлись, чтобы не вызывать лишнего внимания.
Чета Дисборо никак не могла покинуть Петербург. Уже простившись с августейшей семьёй, английский посланник с посланницей застряли на севере, поскольку из Лондона медлили привезти необходимые документы.
— Неужели придётся остаться ещё на год? — негодовал Спозо. — Ведь мы получили прощальную аудиенцию. Как будет выглядеть наша задержка в глазах здешнего двора?
Похоже, дома это никого не беспокоило. Как и своевременная доставка жалованья мистеру Дисборо. А также его секретарю сэру Кеннеди, брату жены, и нескольким служащим.
— Даже не отваживаюсь спрашивать, сколько мы издержали?
— О-о! — Анна сделала страшные глаза. — Когда мы только ехали сюда, ты сам сказал, что Петербург очень дорогой город. Здесь ничего не производят на месте. Всё везут из Европы, стало быть, завышают цены.
— И всё же?
Леди Анна вспыхнула.
— Могу только сказать, что мы не накопили, — заявила она с завидным хладнокровием. — Однако мы стирали на дому, что экономило пятьдесят рублей в неделю. А мои платья были привезены из Парижа, здесь я не шила. Таким образом, мой гардероб сберёг нам 400 фунтов стерлингов. Их мы привезём в Олтон. В Твери я потратилась по десять рублей на тюфяки. Думаю, их ты не поставишь в вину?
Посол задумчиво кивал. Он спрашивал для порядка. Его беспокоили не расходы супруги, а складывавшаяся в высшей степени неясная ситуация. Анна прекрасно вела хозяйство. 10 тысяч фунтов стерлингов за дом в год, так 10 тысяч.
— Тебе не кажется, что наша задержка связана с тем капитаном? Ну помнишь? — леди Анна поместилась на ручке дивана, за спиной мужа, и начала массировать ему плечи. Эдвард только что приехал из дворца и не спешил снять синий с золотым шитьём дипломатический мундир.
— Дорогая, если ты станешь растирать меня не через рубашку, на бархате останутся следы твоих прелестных пальчиков. А так как здесь никто не может поверить в искренность супружеских чувств, то на меня станут смотреть как на чудака, который ездит к любовнице в форме и с лентой.
— Ты уходишь от вопроса, — леди Дисборо с силой нажала мужу на оба плеча, тот застонал. — Возможно, русское правительство в чём-то подозревает капитана Александера, а заодно и нас?
Эдварду сотню раз приходила в голову эта мысль, но он боялся даже обдумывать её хорошенько. Ибо раскрытие миссии официального наблюдателя грозило ему немалыми дипломатическими неприятностями.
— Возможно, дорогая, — сухо сказал он. — Но тебя это касается ровно настолько, насколько нам придётся раскошелиться на новую шубу.
— Ого-го! — невесело воскликнула супруга. — Где твоё жалованье, Эдвард? Я вышла за нищего?
Юсуф-паша отступал медленно. В день по шагу. Сегодня — почётная сдача всего войска с оружием. Завтра — неприкосновенность имущества жителей. Послезавтра — вывоз пушек.
В конце концов сошлись на том, что русские не возьмут город на саблю. Напротив, гарантируют жителям жизнь и скарб. Домов у них всё равно уже нет.
— Капудан-паша может отказаться, — визирь не был доволен тем, что рядом с ним, как бы не доверяя, держали другого важного османского вельможу. И это недовольство с каждым днём всё яснее давало о себе знать. — Если мы сдадим город, на какие гарантии с вашей стороны могу рассчитывать лично я?
Вот это уже был разговор по существу. Воронцов сделал Грейгу знак не вмешиваться. Прямодушие адмирала сейчас не играло русским на руку.
— Я спрошу у его величества о размере пенсиона, который наша казна сможет предложить вам, — дипломатично сказал он. — От себя добавлю, что в Одессе, где живут разные народы и всем есть место, мы предоставим вам убежище и один из особняков.
Юсуф пожевал губами. Размер пансиона его, конечно, интересовал. Но было и другое.
— Вы должны гарантировать мне, что я ни при каких условиях не буду выдан моему повелителю и не попаду в Стамбул даже после заключения мира.
— Такие гарантии мы имеем полномочия предоставить вам даже сейчас. — Воронцов снова сделал Грейгу знак молчать. Адмирал вёл переговоры победителя с побеждённым. А надо было — заинтересованного лица с заинтересованным лицом.
В каюте «Парижа» было нежарко. Окна открыты, в них залетал ветер с моря. На столе стояли чашечки крепко заваренного кофе. Лежали длинные трубки с янтарными чубуками. Всё располагало к беседе. И граф хорошо видел, как не хочется уходить отсюда Юсуфу-паше. Сейчас он пойдёт по жаре и будет толковать с упрямым, заносчивым, тупоголовым товарищем. Который почему-то уверен в помощи тех 25 тысяч, а они, шайтан, не двигаются с места, будто выжидают, когда русские возьмут город и уйдут! А англичане ещё уверяли, будто этот командующий станет затягивать осаду! Просчитались. Впрочем, визирю это на руку. Он никогда не увидит Стамбула! А хочет ли он его видеть? Его жён и детей казнят — у него будут новые.
Юсуф-паша удалился сообщить Капудан-паше. Как и ожидалось, тот встал на дыбы — требовал возвращения к первоначальному варианту. И тут визирь пошёл ва-банк: доверил старейшинам города весть, что жителей обещали пощадить. Те открыто вышли из подчинения Изет-Михмет-паше и заявили о себе как об особой стороне в переговорах. На следующий день они явились в русский лагерь, тряся седыми бородами и ожидая от самих гяуров услышать, что горожане, их жёны и имущество останутся целы.
— Кто они такие? — усомнился Никс. — Я вообще должен с ними разговаривать?
— Именно с ними и следует разговаривать, — заверил граф. — Это отцы города. Из уважения к белизне их голов люди сделают так, как они велят. То есть откроют ворота.
Подумав, его величество явился к старейшинам во всём блеске своего милосердия. И дело было решено.
Всё подпортил только Капудан-паша, наотрез отказавшийся сдаваться и затворившийся с горсткой воинов в цитадели.
— Вам не важна жизнь тех несчастных, кто ещё жив? — взывал к нему Юсуф.
Старики плакали, так как им обещали пощаду только при условии полной покорности. Если раздастся хоть один выстрел…
— Достопочтенный паша, вы всех нас хотите погубить!
Изет-Михмет остался непреклонен. На улицах и в руинах домов царил ужас.
Чтобы хоть отчасти смягчить сердце белого царя, ночью на русскую сторону галопом прискакал огромный конный отряд албанцев. Об их приближении известила дрожь раскалённой безводной земли, по которой копыта лошадей стучали, как по дну сковородки. Бенкендорф выглянул из палатки — его обдало жарким ветром и запахом конского пота. Чтобы вклиниться между незваными гостями и лагерем, Преображенскому полку и трём эскадронам гвардейских гусар было приказано спуститься с горы. Каково же было всеобщее удивление, когда турецкие кавалеристы спешились, сняли оружие, достали котлы и сели на землю. Они не то чтобы сдались, а просто перешли от Капудан-паши, следуя за своим родным предводителем Юсуфом, чтобы тот не очутился у русских как в плену.
Последний отказался вернуться в крепость.
— Я испробовал все средства, — сказал он Воронцову. — Остаётся вам испробовать свои.
— Вы полагаете, мы не могли провести штурм без договорённостей с вами? — впервые за всё время переговоров вскипел командующий.
— Я полагаю, что вы не смогли бы провести штурм без сопротивления с нашей стороны, — не смутился турок. — Сейчас вам даже кошка дороги не перескочит. Откройте дверь и войдите в дом.
Были взорваны ворота со стороны порта, и русские полки вступили в Варну с развёрнутыми знамёнами, барабанным боем и пением полковых труб. Картина, представившаяся их глазам, не поддавалась описанию. Города не было. Огонь батарей уничтожил целые кварталы. В развалинах кое-где прятались люди. Они не осмеливались ни сопротивляться, ни даже просто показаться победителям.
— Моё слово нерушимо, — сказал государь. — Передайте приказ по всем полкам: никто не выходит из строя. Никаких обид жителям.
Можно ли их было ещё чем-то обидеть? Когда войска подступили к цитадели, турки не оказали вообще никакого сопротивления. Флегматично сидели на брустверах и покуривали трубки, с абсолютной покорностью судьбе глядя, как неприятель занимает все уступленные позиции.
Только четыре сотни личных воинов Капудан-паши готовились взорвать себя в арсенале.
— Передайте Капудану, что из уважения к его храбрости мы позволяем ему выйти из крепости с этими безумцами, — заявил Никс.
Всё было кончено. От зловония, царившего на улицах, мутило самых крепких. Император держался в седле и даже не закрывал лица платком. Лошади, быки, бараны, человеческие трупы запружали улицы и разлагались на раскалённом летнем солнце.
Среди груд щебня, в квартале, выходившем на рейд, в глубине одного из разрушенных дворов пряталась православная церковь. Низкая, тёмная и старая. Никто не мог бы объяснить, как она уцелела, находясь на прямой линии огня. Государь спешился и прочитал благодарственную молитву.
— Прикажите служить.
Обедня на пепелище, в городе, заваленном трупами, произвела на Шурку сильное впечатление. Даже до слёз. Он думал о странностях судьбы, о том, почему ни один снаряд… А ещё больше о том, как сами мусульмане, страдая от жестокой осады, не пришли разрушить храм и побить камнями тех, кто, разделяя с ними тяготы, всё-таки бегал сюда и надеялся на победу русских?
Жорж никогда не был на борту военного корабля. С побережья его доставил катер «Архипелаг». Стогов, представивший Александеру кандидата в камердинеры, видел перед собой лохматого парнишку в соломенной шляпе и в длинноватых полосатых штанах с пузырями на коленях. Более всего юноша походил на сбежавшего огородника.
— Вы француз?
— Матушка француженка. Отец, — Жорж сделал неопределённый жест. — Так что можно сказать: я одессит. Моя фамилия Алексан.
Совпадение посмешило Джеймса.
— Я его за фамилию и выудил, — сообщил довольный Стогов. — Забавно, правда?
— Заба-авно, — протянул капитан, внимательно разглядывая вновь прибывшего. — И как же матушка растила вас одна?
— Здесь, на южных землях, дамская добродетель не в большой цене, — дерзко отозвался Жорж. — Женщин мало. Прелестных ещё меньше. Она вышла замуж за господина Тимма, директора Ботанического сада. Я, сколько себя помню, работал в питомнике…
— Отчего же не остались с отчимом? — Джеймс счёл правдивым замечание о колониальных нравах. В Новом Свете, в Индии, в Африке среди белых поселенцев всегда так. Однако следовало порасспросить ещё. — Агрономия в Крыму даёт верный хлеб. Вы могли бы трудиться на любой из аристократических дач и жить безбедно.
— Я хочу путешествовать, — юноша замялся и произнёс последние слова с заметной неловкостью. Как сокровенное. — Видеть мир. Не по мне сидеть на месте и ковыряться в земле. Да и новой семье моей матери будет без меня легче…
Последнее также походило на правду.
— Он хотел наняться матросом на торговый корабль, — вставил мичман Стогов. — Но сейчас война. Торговли никакой. Даже старые экипажи списаны на берег.
Александер окинул юношу с ног до головы оценивающим взглядом.
— Из вас вышел бы отличный моряк. Руки крепкие. А почему не поехали в Николаев? Военный флот…
— Не для меня, — Жорж сделал отрицательный жест. — Военные плавают, куда прикажут…
Джеймс рассмеялся. Он одобрял желание путешествовать, потому что питал его сам. Этот не привязанный ни к берегу, ни к нации парнишка будет полезен.
— Служба камердинера имеет свои хитрости, — сказал наниматель. — Отгладить батистовую рубашку — не то же, что посадить тую в горшочек из дёрна. И кстати, возьмите у корабельного столяра шкурку. Приведите кожу в порядок. Как вы станете накрывать на стол с мозолями и грязными ногтями?
Жорж якобы смутился. Год как он и лошадь чистил, и траншеи рыл. Так что распухшие от солнца красные пальцы говорили в пользу огородных упражнений.
— Ступайте за мной, — распорядился англичанин. — Я занимаю каюту секретаря адмирала господина Кёлера.
Стогов чуть заметно выдохнул. Его волнение могло выдать Жоржа в наибольшей степени. Сам, паршивец, и ухом не повёл. Незаметно послав мичману воздушный поцелуй, юноша двинулся за своим «новым хозяином».
«Наглый, как папаша», — неодобрительно заметил Эразм. От него не укрылось фамильное сходство, хотя Жорж, конечно, пошёл в другую масть. Мичман был искренне благодарен Бенкендорфу за возможность отмыться от истории на Невском. Но, будучи по природе человеком честным, он каждый раз сжимался, когда приходилось врать и разыгрывать роли. Из него вышел бы отличный жандармский офицер в провинции: надзирать за строгим исполнением законности. А вот ходить в чужой шкуре… На то потребно иное нервическое сложение.
Тем временем бывший актёр вовсю таращился по сторонам. Во-первых, естественно для новичка. Во-вторых, он и правда никогда ничего подобного не видел.
— Эти громадины строят в Николаеве?
— Корабль полностью повторяет судно британского королевского флота «Шарлотта», — наставительно сообщил Джеймс, — названное в честь принцессы Уэльской. До мелочей. Я могу ночью пройти его с закрытыми глазами и не перепутать ни одной лестницы.
Зря сказал! Но юный камердинер, кажется, не обратил внимания. Вокруг кипела новая, совсем незнакомая ему жизнь. Двигались куда-то моряки Гвардейского экипажа, отличавшиеся от остальных только чёрными куртками. Их каждый день муштровали на шкафуте, заставляя выполнять все необходимые пехотинцу ружейные приёмы, и сейчас после полутора часов изнуряющих упражнений вели есть кашу.
Вокруг деревянных котлов, подвешенных к балкам, собиралось человек по 25. Старший разливал по чаркам грог — крепкий чай, сваренный, как компот, с местными фруктами, а затем разбавленный ромом. Сахара полагалось по три желтоватых, очень твёрдых куска. Хочешь, запузырь в кружку, хочешь, сбереги в кармане на голодный час — пососал маленько, и легче.
Те, кто уже хватил грога, чинно выдыхали в рукав и начинали дружно скрести деревянными ложками по дну мисок. В похлёбку бросали мясо, в кашу — шмотки масла. Матросы не голодали. У Жоржа живот подвело. Хотя за последний год он ел куда лучше, чем в Воспитательном доме, но солдатский рацион в лёгкой коннице скуден. Уже мозоли на кишках натёр сухарями! К тому же ржаные без соли — верный понос. А соль здесь, как сахар, — каменная.
— Народищу-то! — изумился он. — Целый город!
— Чуть больше тысячи, — отозвался Джеймс. — Не зевай, на канат наступишь.
Каюта наблюдателя оказалась в кормовой части. Очень изящная, светлая, с ковром. «Хочу быть шпионом», — подумал Жорж. Он обозрел мебель с ножками, прикрученными к полу, и два гамака: один — для хозяина, другой — в углу и гораздо ниже привешенный — для слуги. Оба были покрыты клетчатыми шерстяными пледами.
— Одна радость: кровать заправлять не придётся, — подбодрил англичанин. — Всё равно сбивается от качки.
Графиня Воронцова чувствовала, что земля уходит у неё из-под ног, когда рядом появляется Раевский. И не так, как у молоденькой девочки, когда в ушах звон, виски ломит, а затылок начинает кружиться. Близость любимого человека делает женщину беспомощной.
А близость
Но преследующего? Не желающего понять самых прямых, ясных слов?
Когда-то её счастье было почти безмятежно. Однако у всего есть предел. В час отчаянного позора, когда весь город ополчился на Лизу, она узнала о муже нечто такое, чего не могла забыть, как ни старалась. Он не то чтобы не смог ей поверить — уступил на время общественным представлениям о приличиях.
Даже спустя четыре года графиня помнила: есть граница, за которую Михаил не перейдёт. Он очень чувствителен к сторонней оценке. К тому, что и как о нём будут говорить. После истории с Пушкиным граф как будто и простил супругу, но с каким-то внутренним, непроговоренным между ними условием. Если только… хоть малейшая тень… Однако тени наводят без всякого повода.
Поэтому появление Александра Раевского в городе казалось Лизе катастрофой. А попытки объясниться — несущейся с горы лавиной.
— Зачем вы пришли?
Она не знала, что Ольга нарочно пускает Раевского в дом, чтобы дать тому возможность видеться с графиней. Сегодня Александр явился уже не на концерт, не в пёстрое собрание публики, где мог действовать только намёками. Особняк был почти пуст. Комнаты Елизаветы Ксаверьевны без слуг. Нарышкина где-то на первом этаже или в саду.
— Что вам надо? — Оставаясь наедине с этим человеком, Лиза чувствовала страх. Давний отголосок его неловкой попытки вернуть возлюбленную, когда она уже сделала выбор в пользу Михаила.
— Ты всё ещё отступаешь передо мной, — с явной горечью проговорил Александр. — Неужели боишься? Я столько сделал, чтобы ты…
Простила? Забыла? Полюбила вновь?
— Послушай меня, — горячим, гневным шёпотом взмолилась графиня. — Заклинаю. Опомнись. Ты делаешь мне только хуже.
Раевский наклонил голову на грудь, отчего стал похож на портрет Наполеона, когда тот со сложенными руками размышляет о неизбежности отречения от короны.
— А кто сказал, что любовь — благо? За столько лет я видел от неё одни несчастья. Но, Боже мой, кто-нибудь, когда-нибудь любил ли так полно и глубоко, как я?
Лиза готова была с жалостью дотронуться до его руки, но удержала себя.
— Нам нельзя видеться. Ведь ты понимаешь, да? — её голос звучал просительно.
Но кузен отчаянно затряс головой.
— Разве я много прошу? Только видеть. Ничего больше. А твой негодный муж отказал мне от дома.
— Отказал? — Елизавета Ксаверьевна не знала. Странно, что Михаил решился на такой шаг, не посоветовавшись с ней. А сколько она его просила! Даже умоляла больше не пускать Александра на порог. Неприлично! И вдруг перед приездом августейших гостей… Графиня догадалась. И догадка не принесла ей радости. Воронцов сделал так не ради неё. Город полон чужих людей. Он тоже боялся непредсказуемости Раевского. Его откровенного помешательства на любимой женщине. Не хотел лишних разговоров.
— Когда его сиятельство это сделал? — помертвевшими губами спросила графиня.
— Когда уезжал командовать к Варне.
Для мужа крепость стала наваждением. Он так рвался, что не заскочил даже проститься. А вот на письмо кузену время нашёл! За месяц Михаил только раз приезжал её навестить. Они едва успели побыть вместе. И то как-то наспех. Когда всё сложилось хуже, чем обычно, она взглянула на мужа и поняла: его это не беспокоит. Он весь там. И думает только об осаде.
— Прости, — его голос извинялся, но он сам нет. — Засела в голове заноза. Не могу отвлечься.
Как они измучили её! Кто мешал Александру любить кузину, когда та ходила в барышнях и едва ли не сама навязывалась ему в невесты? Кто мешает Михаилу любить её сейчас?
— Послушай, — Лиза всё-таки дружески взяла Раевского за руку. — Мне очень жаль. Но раз его сиятельство решил закрыть перед тобой дверь, мне вдвойне неприлично тебя принимать.
Кузен смотрел на неё, не понимая.
— А дети?
За долгие годы, что ему доставалось возиться с её отпрысками в Белой Церкви, малыши привыкли. И считали добрым дядей. Самым добрым из всей родни.
— Их отец не хочет тебя видеть, — Лиза помедлила. — Я не хочу уже много лет. Прости.
Министр финансов Егор Францевич Канкрин не ожидал когда-либо вновь узреть в своём кабинете Карла Васильевича Нессельроде. Ему казалось, что между ними всё сказано. Ни единого слова больше не может быть произнесено.
Ан нет. Карлик Нос вкатился на порог и фертиком продвинулся к столу.
— Давно не встречались? — На сей раз Егор Францевич не встал, не предложил Нессельроде сесть, не послал буфетчика за чаем.
Но гость упорно делал вид, будто не замечает откровенной холодности, даже враждебности со стороны хозяина.
— У вас возникли новые идеи насчёт моей родни? — осведомился Канкрин. — Возможно, я бастард эфиопского короля? И моей супруге следует опасаться чёрного младенца?
Нессельроде знал, что Егор Францевич тщательнейшим образом проверил его обвинение.
— Представьте себе, мои люди тоже ездили в Кассель. И нашли означенное еврейское семейство, — заявил министр. — Возможно, вас это огорчит, но дедушка-раввин решительно отказался признать и моего отца, и меня своими родственниками. Даже был возмущён.
Карл Васильевич знал, что уличён и должен стыдиться. Но, вот беда, не умел.
— Оказывается, мой отец, служа правителем канцелярии маркграфа, дал позволение нескольким еврейским семействам поселиться в Ганау, а чтобы от них отстали, прикрыться нашей фамилией.
— За большие деньги, я полагаю?
— Возможно, — Канкрин не терял присутствия духа. Откуда-то ведь его старик взял средства на обучение сына в Гессенском, потом Магдебургском университетах. Позволил защитить степень доктора права. Егор Францевич потёр длинный нос.
— Взятка сорокалетней давности, в другом государстве — всё, в чём можно заподозрить мою семью. И то недоказанная…
Что-то ведь заставило Франца Людвига бежать из Касселя и превратиться в простого надворного советника. Но сие одни догадки, да-с.
— Я знаю, что вы получили от III отделения кое-какие бумаги, — напрямую заявил Карлик Нос, — касающиеся меня?
Егор Францевич молчал.
— Я не ведаю, что там, — продолжал Нессельроде. Он надеялся, что собеседник невольно даст намёк. Но Канкрин крепился, как «гессенец в руках колонистов». Так, кажется, говорили в Новом Свете?
Как гессенец? Неожиданная догадка обожгла Нессельроде.
— Так ваш батюшка служил маркграфу Вильгельму?
Канкрин дёрнул острым подбородком.
— Своими обвинениями вы заставили меня хорошенько покопаться в семейной хронологии. Расспросить знающих людей. Ведь правитель канцелярии — не соринка. Теперь я понимаю, почему мой отец за всю жизнь слова не проронил о случившемся.
Карлик Нос подобрал губы кошелёчком.
— Так Ротшильды…
— Не имеют при мне никаких шансов, — отрезал Канкрин.
Маркграф Вильгельм питал простительную слабость к нумизматике. Другим нумизматом во всём Франкфурте был Мейер Амшель, торговец старьём. Разбогатевший, проникший во дворец с редкими монетами, подаривший их князю, ставший сначала его поставщиком, а потом банкиром. Именно Амшель придумал, как обогатить «добряка Вилли». Тот забирал подданных в рекруты и продавал Англии как наёмников для войны в колониях. Деньги за каждую голову получала не семья новобранца, а казна.
— Мой отец воспротивился этой практике. Ему пришлось бежать, — сухо сказал Канкрин. — Боюсь, его руки тоже не были чисты. Но то, что не пугает нас один раз и по маленькой, может ужаснуть, когда принимает громадные размеры.
Карлик смерил министра тяжёлым взглядом.
— Теперь вы намерены отомстить?
Егор Францевич поморщился.
— До Ротшильдов я не доберусь, а вам всего-навсего хочу указать на дверь.
— До Ротшильдов мне нет дела, — возразил Нессельроде. — Сорвалась одна договорённость, будет десяток других. Однако с моей стороны опрометчиво не предупредить вас, — он помедлил, — что, выставляя против меня сведения третьего отделения, вы рискуете. Под фундамент домика на Малой Морской подведена министерская мина. И когда она рванёт, господин Бенкендорф не сможет исполнять роль доверенного лица государя.
Флагман «Париж» стоял на якоре в Севастопольском порту, бок о бок с госпитальным 64-пушечным судном. Там делали операции и время от времени выкидывали за борт отрезанные руки и ноги. То ещё зрелище! После взятия Варны корабль отправился на кренгование в доках и вскоре должен был снова выйти в море.
— Русский Портсмут, — Александер на верхней палубе любовался панорамой ночного города. — Здесь снаряжается и зимует флот. — Джеймс обернулся к камердинеру, державшему в руках тёплый плащ. — Бывали?
Жорж покачал головой.
— Отчим не поставлял сюда саженцы. А жа-аль.
Действительно, отлогие берега казались пустынными. Пещерный Инкерман только прибавлял им диковатой красоты. Ветер шевелил ковыль на склонах, пробегая волнами по его серебряным метёлкам. С другой стороны белые домики спускались к порту, плотно облепляя берег.
— Похоже на Алжир, — констатировал Джеймс. — Надо посоветовать адмиралу Грейгу красить купола церквей ярко-синим. Что это? — он вздрогнул. — Цикады?
— Цикадам поздно, — возразил слуга, тоже прислушиваясь к неумолчному стрекотанию. — Маки, господин капитан. Сухие маки. Семена стучат в коробочках…
Александер передёрнул плечами, жестом требуя накинуть плащ. Холодно не было. Но они уже изрядно поглазели на полную луну и двинулись в каюту. Жорж привык к странностям «шпиона». Тот мог часами рассказывать о странах, которые видел, а мог вдруг среди разговора невзначай задать вопрос, способный изобличить приблудного юношу. Всё ещё проверял.
— Какие растения лучше всего прививаются в здешнем климате?
— Не поверите, японские. — Бывший актёр ещё в детстве усвоил правило: врать следует уверенно и, если можно, с подробностями. Они украшают текст и показывают тебя знатоком.
— А земля плодородна?
— Смотря где. В глубине полуострова есть яйлы с великолепной почвой. В степях тоже, но там мало воды. Бахчи разобьёшь, а сад нет.
— Я видел пихты и пинии внушительных размеров.
Жорж пускался объяснять, что в мягком ракушечнике выдалбливают особые ванны, куда сыплют землю, а уж потом сажают деревья… Всё это он слышал на привале от одного бывалого унтера, который чаял оказаться в инвалидной команде при таких ботанических садах — присматривать за саженцами. «Если туда ещё навозу…» — повторял тот.
Пока Жоржа проверяли, и речи не могло идти о том, чтобы залезть наблюдателю в бумаги. Об этом лжелакея предупреждали все — от отца до Стогова. Но молодость… В эти годы Александр Христофорович и сам если ещё не украл из Парижа любимую актрису Бонапарта, то, во всяком случае, к этому готовился… Словом, юноша сунул нос в «секретное шпионское барахло».
Вернее, в то, что лежало в верхних ящиках стола Александера. На слишком доступном месте, чтобы поверить, будто где-нибудь за деревянной панелью обшивки каюты не скрывается тайник для менее невинных документов. Пока же молодой улан нашёл абрисы крымских гаваней, списки кораблей с составом экипажей. Описания баз — Николаева, Одессы, Севастополя — и множество дельных заметок. Например: «Мне довелось увидеть русских пехотинцев купающимися. В сравнении с нашими бравыми парнями они не производят впечатления. Хребты, кожа и кости. Их рацион весьма скуден: сухари и кислая капуста, приправленная уксусом. Но никому не приходит в голову жаловаться».
Или: «Русского крестьянина забирают прямо из деревни, где он живёт до двадцати пяти лет, никогда не видев моря. Ему велят стать моряком. И уже через полгода он карабкается на ванты, ходит по мачтам, подбирает паруса».
Наконец, «Солдат много, они повинуются беспрекословно, поэтому для управления большим стопушечным кораблём с тысячной командой достаточно шестидесяти офицеров».
За такие невинные рассуждения ни одна полиция не схватит наблюдателя за руку. Но вместе они давали цельную картину военного механизма — на Балтике то же, что и на Чёрном море, — отлаженного до совершенства, однако наделённого внутренними пороками конструкции.
Жоржу остро захотелось, чтобы непрошеный покровитель прочитал шпионские откровения. Но копировать времени не было, и так Джеймс ушёл из каюты, только чтобы не дышать паром и углём, пока слуга, размахивая пудовым утюгом, выглаживал кружевные манжетки. Батист влажным не оставишь, вот только что прыскал водой — уже пересохло.
Молодой человек распахнул окно, чтобы проветрить. С нижних палуб слышались пение и перезвон кадильных цепочек. Служили вечерню, и матросы, стоя на коленях между пушками, подтягивали молитвы. В Воспитательном доме Жорж всеми силами прогуливал это время: за что благодарить? А в полку, близ смерти, привык. Всё выходило у места, и Бог оказывался добр не вообще, а именно к нему, раз кто-то из товарищей уже не сядет в седло, а ты бодр, весел и готов скакать на край света… Без задней мысли юноша подтянул пение. Вошедший в комнату Александер только посмотрел внимательно, но ничего не сказал.
Тем временем отец лжекамердинера подвергся самому отъявленному соблазнению. В спешно собираемый лагерь под Варной приехала Каролина Собаньская, якобы навестить генерала де Витта. Эта парочка даже августейших очей не стыдилась. Блистательная панна ходила под руку со своим маленьким кривоногим любовником, перепрыгивала через траншеи минёров, взметая над головой одуревших рядовых кружевные юбки. Витт галантно помогал ей перебираться через рвы и даже завёл в крепость, где, улучив момент, посадил в одну из бойниц и целовал без устали, к крайнему соблазну молодых офицеров.
— Безобразие, — откомментировал государь. — Приказать, что ли, Витту жениться?
— Не сейчас, — Бенкендорф едва сдержал досаду. — Стоит ли ещё один первостатейный армейский чин обременять супругой-патриоткой? Польской патриоткой, ваше величество.
Никс поморщился.
— Мне кажется, она продажна, и только. Нет, ну посмотрите, что вытворяют!
Собаньская грациозно шла по гребню стены, отставив в сторону батистовый зонтик, а Витт готовился в любую секунду поймать грешного ангела. Бенкендорф вообразил на её месте почтенную Лизавету Андревну и с немалым удовольствием признал, что не ему одному пора подумать о габаритах.
— Ишь, как подолом машет! — государя потянуло в Одессу.
Они и собирались буквально на днях. Ждали корвет. Никс очень не хотел тащиться по сухому пути — пылища, жарища, духотища… Только заход солнца позволял дышать без риска обжечь лёгкие. Вечером принято было и гулять, и купаться, и беседовать, и писать письма. Днём жить не хотелось.
Едва Бенкендорф вступил в палатку — а намерения у него были самые целомудренные: почитать и в койку, — как терпкий аромат розового масла засвидетельствовал присутствие чужого. Вернее, чужой. Каролина сидела на его складном ложе, разметав вокруг себя розовую шёлковую накидку с кисточками и прижимая к груди плетёнку, полную пыльной черешни. Она ела и сплёвывала косточки на пол. При этом надо было видеть как.
Более недвусмысленного предложения генерал не припомнил бы со времён Яны Потоцкой — тоже, кстати, польки.
Собаньская улыбнулась и повертелась на одеяле, показывая, что рядом с ней ещё можно сесть.
— Сударыня, вы не ошиблись палаткой?
Её розовые, нежные, как естество, губы изогнулись.
— Не-ет.
Бенкендорф знал, что Витт подкладывает свою пассию и даже не стыдится этого. Воронцов рассказывал. Ну да Миша твердокаменный.
— Мадам, — хозяин не сдвинулся с места. — Я готов вас выслушать. Но давайте сразу к делу. Не люблю мешать приятное с полезным.
Каролина закусила черешенку и потянула зубами за ножку.
— А я люблю.
За ним бы не задержалось взять кровать — благо лёгкая — и вынести вместе с Собаньской на улицу. Но Шурка хотел узнать, что дальше.
— Вы игнорируете мои донесения, — пропела она. — Я шлю, а от вашего ведомства никакого ответа.
— Разве вы состоите у меня на службе? — парировал Бенкендорф, а сам подумал: «Такую бы кралю на нашего английского шпиона…»
— Я состояла прежде, до попытки мятежа, в секретном комитете. Мои враги утверждают, что у меня злой язык. — Графиня разжала зубы, показывая завязанный узлом черешневый черенок. — Вы того же мнения?
Был бы Шурка прежним, немедленно заставил бы её языком расстегнуть ему портупею. А черешня, что черешня? Он и сам так может.
— Мадам, — голос Александра Христофоровича прозвучал устало. — Мы получаем ваши донесения. Но вот что мне любопытно. Среди множества названных людей нет ни одного польского имени.
Каролина встрепенулась.
— Нам известно, какие действия ваши соотечественники намерены предпринять на юге в случае поддержки их британскими кораблями через Константинополь.
Графиня смотрела на генерала, не мигая. В этот момент ему представилось, что её длинная шея как бы поднимается и покачивается над воротником.
— Напишите всё, что вам известно об этих планах, — продолжал Бенкендорф. — И, если наши с вами сведения совпадут, мы поедим черешни.
Корабль взрезал носом бестрепетную воду. Солнце едва выкатилось на блюдо залива, а ветер ускользнул в одну из Инкермановских пещер. Стоял тот час, когда вахтенные предчувствуют смену, которая ещё видит последний сон.
Жорж обожал это время. Потому что хозяин ещё не поднялся, жара не разгорелась, а море хранило вчерашнее тепло, отдавая его тому бедолаге, который вздумает купаться на заре.
Однако сегодня поплавать не довелось. Едва молодой человек сделал несколько гребков, как увидел несущегося по берегу матроса из «парижской» команды, который махал руками и горланил:
— Господин аглинский камердинер! Господин аглинский камердинер! Тьфу ты, чёрт! Малый! Твой шпион кличет!
Жорж проклял раннюю пташку Александера и быстро погрёб к каменистой косе.
— И чё? — спросил он у матроса. Этот простонародный вопрос никогда не ставил служивых в тупик. Если бы Жорж сказал: «В чём дело?» или «Что случилось?» — посыльный ответил бы: «Ей-богу, не знаю». А тут яснее некуда.
— Глянь-ка, вон выруливает! — матрос показал корявым пальцем на вход в бухту. — По всему видать, не наш фрегат.
Молодой человек прищурился. Он хорошо видел на расстоянии.
— Флаг английский.
Посыльный пристойной бранью выразил своё удивление.
На палубе обнаружилось, что капитана Александера уже препроводили к адмиралу, где собрались другие офицеры, в том числе и Стогов, а также прибывший из города комендант порта.
Грейг в открытое окно смотрел на красивый удлинённый силуэт фрегата, без опаски шедшего прямо к пристани.
— Возможно, это возвращается пленный «Рафаил»? — проронил комендант.
— А почему на нём английский флаг? — сквозь зубы процедил адмирал. Джеймса насторожил его голос. Глухой и совершенно чужой. Точно Грейг, ещё ничего не зная, уже вызверился на нового врага. — И почему корабль идёт без опаски? Точно его ждут?
— Может, англичане объявили нам войну? — раздались голоса с разных сторон. — Они ведь грозились… — Разом множество голов обернулись к Александеру.
— Я знаю столько же, сколько и вы. — Джеймс чувствовал, как воздух в каюте накаляется. Все думали одно и то же.
— Кому же и знать, как не вам? — ласково обратился к нему Грейг по-английски. — Ведь именно вы официальный наблюдатель. — Адмирал не сказал то, что было написано у собравшихся на устах. Но британский офицер ясно почувствовал, что слово вот-вот сорвётся с чьего-то языка.
Он попытался разрядить обстановку:
— Вероятно, фрегат везёт из Константинополя турецкого посла. Ведь после взятия Варны должны были начаться переговоры.
— Да, — хмыкнул Грейг, — и, судя по флагу, англичане на них посредники?
— Ваше высокопревосходительство, — взмолился Джеймс, — ведь вы не станете арестовывать соотечественника?
— Я шотландец, — уточнил Алексей Самойлович. — Думаете, если бы было иначе, меня бы стали держать на Черноморском флоте?
Только тут Александер оценил ошибку министерства. Шотландец. Как Пол Джонс. Пощады красному мундиру не будет.
— Препроводите господина капитана в его каюту, — распорядился адмирал. — До выяснения обстоятельств ему запрещено покидать судно.
Чего-то подобного и следовало ожидать. Но Джеймс, правда, не знал, откуда взялся английский корабль и какова его цель в Севастополе. Знал только, что это прекрасная возможность передать домой свои карты, абрисы и заметки. Какова будет его дальнейшая судьба? Крепость? Сибирь? Или, как любил Наполеон, — высоко и коротко?
— Узнайте об этом корабле всё, что только сможете, — шепнул Александер своему камердинеру. — Кто они? Зачем прибыли?
Жорж закивал и не стал входить в каюту вслед за хозяином. У дверей тут же встали два матроса. Фактически англичанин оказался под стражей.
Часам к девяти утра выяснилось, что фрегат называется «Блонд» и совершает учебное плавание по акватории Средиземного и Чёрного морей. Зиму он провёл в Стамбуле на рейде, потом осуществил несколько проходов через проливы — туда-сюда — и теперь намеревался посетить все новые русские порты. А поскольку Россия и Англия в союзе, такое желание не могло вызвать официального противодействия.
Джеймс мог только наблюдать за происходящим в окно своей каюты. Фрегат миновал батареи. На его главной мачте развевался корабельный вымпел, а на фок-мачте — жёлтый флаг, предупреждая: «У нас нет заражённых».
«Неужели в Константинополе чума? — с беспокойством подумал капитан. — Тогда её быстро занесут на противоположный берег». Русские считали, что лучше перебдеть, чем недобдеть, и сигналами принудили фрегат двигаться к карантину. Матросы взяли паруса на готовы, упали решётки на эзельгофте, судно бросило якорь и отсалютовало принимающей стороне. Ему ответили с «Парижа». Остальные корабли и береговые батареи настороженно молчали.
«В жизни не видел такого недоверчивого народа!» — возмутился Джеймс. Издали он узнал голубые куртки своих соотечественников. Спущенный с фрегата катер обогнул мыс и подошёл к борту «Парижа». Через полчаса, не далее, Александера пригласили подняться в каюту адмирала. Его больше не конвоировали и обращались очень вежливо, из чего Джеймс сделал заключение, что капитану «Блонда» удалось дать адмиралу удовлетворительные объяснения своего прибытия.
В каюте Грейг лучился радушием. Он принимал делегацию и был счастлив показать, что на флагмане дело не обошлось без британского наблюдателя. Джеймс тоже сделал вид, что всё в порядке. Подали свежий виноград, грецкие орехи, привозные итальянские сыры и мокко.
— Мы провели в Стамбуле несколько месяцев, очень скучных, но спокойных, — рассказывал капитан Эдмунд Леон, прихлёбывая кофе. — Но у турок открылась чума. Мне бы не хотелось рисковать своей командой. К тому же молодые моряки рвались поупражняться в Кара Дениз, так, кажется, турки называют ваше море?
— Мы называем его Чёрным, — кивнул адмирал. — И готовы предоставить вам убежище от заразы. Только бы она не переметнулась сюда. Контрабанду нелегко пресечь, а там в мотке шёлка можно привезти всё что угодно.
Капитан Леон заёрзал.
— Надеюсь, карантин не будет слишком долгим? Мы наметили побывать ещё в Одессе и двинуться к Кавказскому берегу. Если нас сильно задержат…
— Не сильнее, чем турки, — улыбнулся Грейг. — Наш карантин составляет три недели. Как союзникам, — адмирал не сумел скрыть скепсиса, — я мог бы скостить вам дней семь.
Все расстались чрезвычайно довольными друг другом.
— Ну, что ты узнал о судне? — допытывался Александер у Жоржа. — Они испугались чумы? Странное объяснение для моряков, плавающих чёрт знает по каким портам!
Что до камердинера, то он уже побывал на «Блонде». Как? Обыкновенно. Люди давно в плавании. Не хватает самых простых, привычных европейцу вещей, которые в Стамбуле и редки, и дороги. Найдя торговца галантереей, Жорж набился в разносчики и вместе с ним поднялся на фрегат. Их окружили, требовали всё — от рубашек до зубных щёток, зеркалец и бритвенных помазков. Галдели, только слушай. Плоховат у него английский! Ну, да кое-что понял.
«Блонд» находился в Стамбуле в распоряжении британского посла сэра Роберта Гордона как личный транспорт. Султан Махмуд несколько раз совершал на нём прогулки по Золотому Рогу вместе со своими шахзаде. Дети капитана приглашались во дворец поиграть с принцами. Турецкие офицеры постоянно посещали фрегат, чтобы усвоить новшества, и выходили в общие плавания через проливы. Командующий британским флотом в Средиземном море Палтни Малькольм вручил капитану Леону подарки для Капудан-паши: подзорные трубы, компасы, секстанты и другие приборы.
— Зачем им? — рассмеялся Жорж, меряя локтем белый батист.
— Они недурно разбираются, — возразил офицер-покупатель. — Конечно, много нового, но мы показываем.
Очень мило! Между высокими сторонами царит полное согласие.
Турки позволили кораблю отплыть из Стамбула при южном бризе, и буквально через полтора дня он входил в Севастопольскую гавань.
Всё это Жорж поведал мичману Стогову, который отправился доложить Грейгу. Адмирал крякнул. Каждый из троих, строго по вертикали, понимал, что подобный визит, что бы о нём ни говорили англичане, — предостережение. Вы не послушались нас, взяли Варну. Не двигайтесь, по крайней мере, дальше. Турки легко пропустят британский Средиземноморский флот через проливы, и, во имя равновесия, он будет на севастопольском рейде за пару дней.
Алексей Самойлович выругался и сел писать письмо государю под Варну. Стогов сочинил донесение Бенкендорфу. А Жорж предстал перед Александером, полный решимости уловить по выражению лица хозяина, знает ли тот подробности приключений «Блонда».
Никс скакал, как ужаленный осой.
— Ещё одна выходка наших лондонских друзей! И что мы можем сделать? Ничего!
«В собственном доме дверей не запереть».
Можно сколько угодно грозиться припомнить британцам «визит дружбы», но вступать с ними в открытое противоборство, имея ещё и турок на руках, — упаси боже!
— Они приказывают нам сворачивать кампанию и недвусмысленно напрашиваются в посредники, — предположил Бенкендорф.
— Нужен командующий, который не прогнётся под посторонним давлением, — заключил уже взявший себя в руки государь. — И, как ни странно, это именно Воронцов. Которого англичане считают своим. Ведь на него давили?
Бенкендорф склонил голову.
— Давили. А он всё-таки взял крепость.
— Граф всегда оправдывает свою репутацию, — подтвердил Александр Христофорович.
Дело было практически решено. И во многом благодаря прибытию «Блонда». Указывать они нам будут!
«Русские — такие упрямцы», — мог бы сказать Александер.
— А если Грейг узнает о корабле правду? — допытывался у него Жорж. — Судно арестуют?
Англичанин только хмыкнул.
— Законы не запрещают учебных рейсов. Тем более в водах союзника.
Пока «Париж» и «Блонд» стояли в карантине, адмирал разрешил Александеру общаться с соотечественниками. Тот не раз ездил на обеды к капитану Леону и очень недвусмысленно намекнул, что фрегату стоит плыть не к Кавказским берегам, а посмотреть Варну и Сизополь. Пакеты же, которые он, Александер, передаст при следующей встрече, следует доставить вице-адмиралу не вскрывая.
— Не лучше ли вам самому пересесть на наш борт и покинуть русских? — осведомился капитан. — Возможно, они вас подозревают?
— Возможно, — кивнул Джеймс. — Но если я уеду, то тем самым дам подтверждение их беспокойству. И они отправят за вами погоню. Чего мы оба не хотим.
Капитан кивнул.
— Но, если вас изобличат, у русских будет возможность предъявить нашему кабинету претензии.
Джеймс невесело рассмеялся.
— Подобные мелочи случаются на каждом шагу. Выразят недовольство. Какое-то время не допустят наблюдателей. Наши станут отнекиваться и делать хорошую мину. Негодовать, уверять в своей непричастности.
— А вы? — напрямую спросил сэр Леон.
Джеймс коротко дёрнул головой.
— Моя судьба — другое. Поэтому выпьем, дорогой Эдмунд, выпьем, пока мои руки ещё свободны.
Конечно же он успел передать документы: планы портов, карты гаваней, списки товаров с ценами, описания госпиталей и даже пометы о местонахождении колодцев со здоровой водой в Крыму. Дети! Они думали его остановить. Задались бы вопросом, чему человек может научиться за пять лет непрерывного «наблюдательства».
Однако кое-что случилось. Накануне ухода «Блонда» Джеймс решил переправить последнюю партию нарисованных от руки карт. Он хранил важнейшие тетради за картиной «Взятие Монмартра», украшавшей стену каюты. Это место и искал Жорж. Когда Александер начал ездить на английский фрегат, юноша подсмотрел через щёлку в двери, откуда хозяин достаёт журналы. Но вот беда, у Джеймса давно выросли глаза на затылке. Он спиной чувствовал, когда за ним наблюдают. Сколько непрофессионализма у русских! И каких случайных людей они используют!
Джеймс подозревал слугу. Не то чтобы сильно, ведь тут все за всеми приглядывают. А когда открылось, что парень ищет тайник, дальше церемониться не имело смысла.
Александер сделал вид, что взял пару свёртков, и вышел. Жорж поторопился. Надо было подождать, пока хозяин отчалит на «Блонд». А он полез сразу. И был пойман. Потому что англичанин вернулся и завернул ему руку. Они бы ещё поборолись, но Джеймс сразу приставил пистолет к голове. Стояла ночь. Только вахтенные перекликались да каждые полчаса били склянки.
— Я знаю, кто вы.
— И я знаю, — вздохнул англичанин. — Закричите — выстрелю.
Жоржа не имело смысла пугать.
— Почему не сразу?
— Не хочу грязи в каюте, — отозвался Александер. — Поедете со мной.
— Зачем?
Джеймс не ответил. Ему нужно было, чтобы слуга просто исчез. Возможно, стоило сразу свернуть шею. Но как потом тащить тело? В любую минуту наткнётся на часового или вставшего отлить матроса. Значит — отвести к лодке и утопить в море. Но по дороге этот злодей может вывернуться. Самое меньшее — закричать…
— Я облегчу вам задачу, — с пониманием сказал Жорж. — Отвезите меня на «Блонд» и передайте своим в качестве шпиона.
— Зачем вам? — удивился Джеймс.
— Хочу видеть Лондон. Или Константинополь.
Александер позволил себе не поверить.
— Но вы обещаете идти тихо?
— Клянусь.
Оба двинулись из каюты на палубу. Жорж аккуратно перешагивал через темневшие предметы и старался не шуметь. Они спустили лодку. Англичанин продолжал держать пистолет. Изобличённый слуга сел на вёсла.
— Я расскажу о вас всё, что знаю, — предупредил Александер.
— Много ли вы знаете?
На взгляд Джеймса, парень был абсолютно лишён чувства самосохранения. Они оказались в море, достигли «Блонда», англичанин сдал лжекамердинера с рук на руки, и того посадили на гауптвахту.
— Удачи, — сказал ему, прощаясь, капитан Леон.
— Вы поступите очень разумно, если прямо в Стамбуле продадите этого наглеца, — посоветовал Джеймс.
Но до Стамбула предстояло ещё доплыть. Гауптвахта британского корабля — прекрасное место. А нравы на «Блонде» царили самые либеральные: арестанту позволялось играть с часовыми в карты и раз в сутки дышать воздухом на палубе. Жорж даже не пытался бежать.
В Одессе на корабль вступила группа карантинных чиновников, осмотрела все помещения и обнаружила одного неучтённого члена экипажа, который по всем признакам был заражён: жаловался на жар, покраснения на руках и кол в горле.
— Вы чуму нам решили привезти? — с негодованием кричал карантинный капитан. — Убирайтесь обратно, в Стамбул! Там заразе и место.
— Тогда выпустите нас в море! — возмущался Леон.
— Скатертью дорога! Но эта падаль сдохнет у нас в карантине.
Жоржа пришлось отдать. Хуже того — чиновники обстучали фрегат дюйм за дюймом и кое-что нашли. Нельзя было поручиться, что всё. Предусмотрительный капитан зашил тетради Александера в холщовые мешки для хлеба и рассовал в разные места — на камбуз, в носовую часть трюма, в жерло одной из пушек. Даже с учётом обретённых документов фрегат не следовало задерживать. Но напугать стоило.
Что мичман Стогов (а именно он изображал главу карантинных тараканов) и сделал. Из гавани «Блонд» сопровождали два 64-пушечника с открытыми люками. Это уже по приказу Грейга, который получил от государя очень опекательно-распекательное письмо.
— Нашего друга взяли? — спросил Жорж, уже сидя на катере, увозившем его к берегу.
Стогов кивнул.
— А толку? Вот доставим мы эти бумажки, положим перед ним на стол, а он от всего отопрётся.
— Подумаешь, — шмыгнул носом лжекамердинер. — Даже мои показания: де господин Александер хотел продырявить мне голову — ничего не изменят. Но его можно подержать подольше, нагородить вопросов, заставить отвечать. Письменно. А потом гнуть ответы и так, и эдак, доказывая британцам, что они отправили нам шпиона.
— А толку? — повторил Стогов.
Жорж облизнул потрескавшиеся губы.
— Мой дорогой Эразм, ну напрягите же свою хвалёную философию. Из дела бедняги Александера получится очень заметный инцидент, который помешает нашему государю, при всей личной симпатии к Англии, принять её посредничество на переговорах…
Мичман с заметным уважением воззрился на парня. «В папашу», — подтвердил он свой старый диагноз.
— Я поэтому и набился на «Блонд», — признался Жорж. — Чтобы весомее выглядело. Нам нужно будет гору, ну просто гору бумаг исписать… Слушай, жрать хочу, сил нет. Что-нибудь приличное. В итальянском ресторане. И бутылочку шамбертена. Какое дело мы закрутили, — он чмокнул собранные щепотью пальцы. — У меня ни копейки. Буду должен.
Стогову оставалось только удивляться и разводить руками. Сам он развил кипучую деятельность, как только выяснилось, что Жорж пропал с борта «Парижа». Пошёл к Грейгу и потребовал ареста шпиона на основании хотя бы тех невинных тетрадок, которые лежали у англичанина в столе на видном месте.
Тот держался стоически. Всё отрицал. И выражал протесты.
После протокольных формальностей «официального наблюдателя» препроводили в крепость. И сразу, вместо жары, наступил пронизывающий холод, замешанный на сырости подземелий. Выдолбленные в толще скалы казематы равно годились как для хранения битой скотины, так и для консервации живых людей. Здесь уже содержались несколько татарских мурз, призывавших к бунту против русского владычества, и пленные турецкие офицеры. Их подчинённые копали рвы для продолжения форта. С борта «Парижа» было хорошо видно, как они катают тележки или опрокидывают носилки в ров. Широкие штаны и туфли с загнутыми носами менее всего соответствовали земляным работам и не раз вызывали хохот у матросов.
— Надеюсь, вы не заставите меня махать лопатой? — с усмешкой осведомился Александер у мичмана Стогова, который предстал перед ним с допросными листами в руках.
Эразм заметно нервничал. Ему никогда не приходилось арестовывать человека, которому он прежде представлялся как друг.
— Избавлю вас от смущения, — заявил арестант. — Я знал, кто вы, и поэтому не пускался в откровения. Беседы обо всём и ни о чём. Чтобы пощекотать нервы.
Стогов насупился.
— Извольте ответить на вопросы.
— У вас против меня ничего нет, — пошёл в наступление Джеймс. — Выдуманные откровения мальчишки, которого вы ко мне приставили? Задумайтесь, где он теперь?
Эразм, продолжая неловко пыхтеть, достал пачку тетрадей.
— Вы осмелились арестовать «Блонд»? — ахнул Александер. — Это самоуправство, дорогой мичман. Или какой там у вас чин?
— Майор, — поправил бедняга Стогов.
— Вы представляете, господин майор, какой будет скандал? Как разгневается ваш император?
Эразм решил, что довольно шпиону его поучать.
— Вас это мало касается. Вот вопросы. Вот ваши донесения. Извольте писать объяснительную.
Александер едва не расхохотался.
— На чьё имя? Вашего императора, к которому я был послан в качестве официального наблюдателя за военными действиями?
— Вашего министра иностранных дел лорда Эбердина, — раздался с порога молодой самоуверенный голос. — Жорж уже облачился в уланский мундир и выглядел редким красавчиком. — Ведь он направил вас официальным представителем в дружественную армию, а вы своей низкой деятельностью лишили его морального права предложить посреднические услуги при заключении мира.
Шурка мог бы гордиться сыном, если бы видел и слышал его в тот момент. Бенкендорфа очень ждали в Севастополе. А он сам собирался прибавить к списку вопросов майора Стогова ещё один: «Расскажите, кто приказал вам осуществить покушение на жизнь командующего осадой Варны графа Воронцова?»
Но то, что произошло дальше, с трудом поддавалось описанию. Александр Христофорович давно не видел, чтобы беды следовали одна за другой с такой частотой, не давая опомниться.
Он уже выпил в одиночестве (чтобы не сглазить) за будущего фельдмаршала. Уже в войсках судили-рядили, что армию возглавит граф Михаил Семёнович. Уже государь научился тому доверять. Что немало. А сам «брат Михайла» посматривал на себя в зеркало с немалым довольством. Год осаждали, взять не могли. Приехал он, и через месяц — на тарелочке.
И вдруг.
Неожиданный удар вывел Шурку из игры.
Сначала пришли вести о распространении чумы у турок. Потом одно-два донесения о вспышках на нашем берегу. Испуг был велик. Готовились плыть в Одессу, где пока царило спокойствие. Начали окуривать всех курьеров и каждый подаваемый в высочайшие руки конверт. Пришла почта. Государь удалился в свою палатку. Но вскоре вышел с каким-то растерянным лицом.
— Знаешь, не проехаться ли нам на люгере вдоль берега.
И нет чтобы Александру Христофоровичу заподозрить неладное: его величество обращался к нему на «ты» только в особых случаях. А он, старый дурак, пропустил мимо ушей: люгер так люгер. Отдал распоряжение. Погода чудная. Волнение невелико. Почему не покататься?
Когда уже отплыли, Никс позвал Бенкендорфа на нос, где никого не было. Взял за руку. Ну, тут уж и слепой бы догадался: что-то стряслось.
— Александр Христофорович, примите мои… беда у нас. Ваш брат Константин в Праводах, где его отряд… заразился и за два дня…
Шурке показалось, что его голова медная и по ней со всей силы ударили молотком. Он слышал только звон в ушах. Смаргивал короткими рыжими ресницами и не мог сообразить, почему его величество говорит, а слов не слышно.
Его контузило под Лейпцигом, и тогда он впервые испытал это чувство. Полная отгороженность от остального мира стеной глухоты. С тех пор случалось, но редко. Александр Христофорович даже открыл рот, но уши не разложило. Держась рукой за белую крашеную стену, он двинулся прочь, не обращая внимания на то, что император вовсе не давал ему разрешения уйти.
Спустился по узкой лесенке палубой ниже, нашёл каюту, где бросил шинель — уезжая, думал: если до вечера прокатаются, будет прохладно… Теперь упал на неё и разрыдался. Его брат! Его замечательный брат! Младший… Несправедливо!
Возможно, болезнь и не была чумой? Жара, грязь — мало ли что Костя потянул в рот… И доктора не нашлось поблизости! А может, он вовсе и не хотел жить, потеряв Мари?
«Это я виноват, — всхлипывал Шурка. — Вывез его в Россию, на войну… тяготы походной жизни… мы ведь не мальчики… Сидел бы себе в Штутгарте». Тут картины штутгартской жизни встали перед глазами: Костя и там умирал.
Всё глупо. Непоправимо. Он был абсолютно не готов. Обжигающая боль, точно с души содрали кожу. Какое-то мгновение Шурка не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Даже язык не ворочался. Только слёзы лились, вопреки попыткам их остановить.
Никс сидел на ступеньках лестницы, закрывая собой выход на палубу. Он приказал идти к берегу галсами, чтобы дольше получилось. Ещё предстояла самая тяжёлая часть разговора.
— Я запрещаю вам ехать в Праводы. Там чума.
— Вы не можете мне запретить проститься с телом брата.
— У вас пятеро детей. И теперь ещё двое племянников. Кто о них позаботится?
И Шурка, обезумев, говорил, что никогда не простит. Заикался. Готов был с кулаками броситься на императора, прыгнуть за борт, а там вплавь до берега… Потом сел на койку, глубоко вздохнул, спрятал лицо в ладонях и затих. Только блюдца эполет на плечах тряслись — не разбить бы.
Когда Александр Христофорович опамятовался, то пришёл в ужас. К счастью, Никс умел прощать. Глубоко и полно, радуясь самой возможности.
— Когда что-нибудь подобное случится со мной, будьте рядом, — только и сказал он.
Тело Константина запаяли в гроб из свинца, снятый отрядом с захваченной в городе мечети, и в таком странном трофее отвезли в Штутгарт, где опустили в усыпальнице рядом с могилой Мари.
Бенкендорф лежал у себя в палатке, смотрел, как по потолку пробегают матерчатые волны, а стены надуваются пузырём, и ждал прибытия транспорта из Одессы.
Одесса — единственный город в России, где колёса экипажей обтягивают холщовыми чехлами, чтобы ткань собирала пыль. Сколько ни лей на мостовые, через минуту лужи высохнут, а дышать станет нечем. В открытых каретах тем более. Хорошо что английские двуколки поднимают седоков чуть не на высоту цокольного дома — клубы дорожного песка-летуна им нипочём. Особенно дамам, чьи причёски портит ветер, а на платья осаживается неистребимый рыжеватый слой. Стирай не стирай, а белый кружевной воротник испорчен.
Елизавета Ксаверьевна собиралась на дачу Рено, где жила императрица, чтобы присутствовать при прощальном выходе. Обычно её величество почивала долго. И, если генерал-губернаторша успевала к полудню, то всегда бывала вознаграждена милостивой улыбкой.
Пили английский чай, присылаемый сестрой графа из Лондона, или турецкий кофе — крепчайший из известных Александре Фёдоровне напитков. Или, наконец, вошедший в моду после войны с Ираном персидский мокко — невесомый и облепляющий гортань.
— До нас не добирается только американский, — улыбалась графиня. — Но он горчит.
Шарлотте было интересно, как хозяйка различает все оттенки. По ней, есть два: кофе и шоколад.
— Я заметила, у вас тут не ставят кваса, — вставила фрейлина Бобринская. — Грушевый по такой жаре был бы хорош.
— Его сиятельство не терпит, — улыбнулась Елизавета Ксаверьевна. — Ну, вот всё из угождения…
— Да, наместника любят, — кивнула императрица. — Я нигде, даже в Москве, не встречала такого приверженного своему начальству народа. У вашего супруга талант привлекать сердца.
— Да, наверное, — лёгкая тень промелькнула по лицу графини. — Жители ему действительно очень благодарны.
Есть за что. Но её саму эта преданность не касалась. Любили Воронцова. Его жену после истории с Пушкиным терпели и прощали. Лиза на многих лицах читала недоумение: как вы могли? Точно каждый встречный спрашивал графиню: и что нам с вами теперь делать?
Её могли полюбить, она знала. Но собственная опрометчивость помешала графине стать для этих людей тем же, чем был Михаил Семёнович. Теперь мешала гордость. Что она могла? От природы тихий, не желающий никого обидеть и сам боящийся обид человек, Елизавета Ксаверьевна минутами думала только о том, чтобы её оставили в покое. Да и дети, жившие в Белой Церкви у бабушки, доставляли множество хлопот. У старшей дочери Кати и у младшего сына Мишеньки доктора нашли чахотку. Двоих Воронцовы уже потеряли. Только Семён и Софи казались здоровыми, но мать, глядя в их лица, всё искала признаков болезни, выдумывала то круги под глазами, то бледный цвет кожи. Обычный зимний кашель — накатались с горки — превращался для неё в признак далёкой грозы. Если бы не Александр Раевский…
После следствия по делу 14-го кузен вернулся из столицы и безвылазно поселился у тётки в Белой Церкви, где занялся племянниками. Только его поддержке Лиза была обязана тем, что ещё не лишилась рассудка, имея на руках двух день ото дня гаснущих детей. А Михаил? Что Михаил? Он предпочитал переживать своё горе в одиночестве. Погрузившись в работу.
И вот теперь муж изгонял от неё единственного безотказного человека. Из ревности? Нет, из чувства приличия.
Елизавета Ксаверьевна закусила оттопыренную нижнюю губку. Она и предположить не могла, каким тяжёлым окажется её чувство к мужу — этому умному, благородному, снисходительному человеку, за которого она выходила как за каменную стену. И, что греха таить, во многом, чтобы избавиться от Александра. Тогда, 11 лет назад в Париже, она совершила бегство. Спряталась. И теперь прошлое нагоняло её, чтобы осалить горячей рукой.
Двуколка графини двигалась по Приморскому бульвару. Публика уже вышла на променад и раскланивалась с супругой генерал-губернатора. Много новых лиц. Придворные. Жёны военных. Целые вереницы иностранных дипломатов. Город, несмотря на жару, кипел — даже цены на арбузы подскочили. И если бы не толпы седоков, с лихвой окупавшие потери, извозчики давно бы уже подняли бунт. Как в Петербурге они едят дешёвые блины с чёрным паюсом, так здесь самая простая закуска — красная арбузная серединка без семечек, вываленная в ноздреватый разлом горячего хлеба.
На повороте с бульвара к Екатерининской площади стояли особенно богатые особняки, и у модной парикмахерской Лавиньотта толклись заглянувшие в город на побывку офицеры. Им не хватало мыла, горячих щипцов и розовой воды. Они жаждали преобразиться и выпорхнуть на бульвар в объятия местных граций, чтобы потом рассказывать на бивуаках, что одесские девочки знают толк. Их много, они разные: гречанки, итальянки, француженки, татарки, хохлушки, но в основном польки и еврейки. Словом, не пожалеешь.
Вот в этом месте, буквально у сквера, где дремлет извозчик, позволяя лошадям объедать веточки чахлых акаций, экипаж графини и догнал оклик. Лиза вздрогнула, повернулась, ища глазами, кто бы мог осмелиться её остановить. И с ужасом увидела Александра Раевского, ринувшегося буквально со ступеней парикмахерской на мостовую, под копыта лошадей.
Елизавете Ксаверьевне только потом пришёл в голову вопрос: почему здесь? На глазах у целой толпы молоденьких офицериков? Ведь сам Александр никогда не заглядывал к Лавиньотту: его отлично брил, стриг и завивал камердинер.
А сразу… сразу она не подумала. Только испугалась и схватила сидевшего справа от неё кучера Василия за вожжи, чтобы помочь удержать лошадей: задавят!
Но Александр сам повис на конской узде и, пока разгорячённая кобыла дёргала головой, норовя лягнуть незнакомца, прокричал:
— Береги наших детей, Лиза! Береги наших детей!
Громко. Отчётливо. Выделяя каждое слово. «Береги наших детей!»
До графини не сразу дошёл смысл сказанного. А ещё медленнее — смысл произошедшего. Её перчатки-митенки уже были испачканы вожжами — две коричные полосы по безупречно белому кружеву. Уже кучер привстал, выгнулся и огрел Раевского хлыстом. Как такое возможно? Что он делает, мужик?
Вокруг собралась толпа. Лошади заплясали на месте. Но Василий, видать, был сообразительнее барыни. Пошёл раздавать удары направо-налево, не стесняясь заехать по наглой гогочущей роже или по указывающей на хозяйку руке.
Скандал. Полный скандал.
«Домой, домой!» — твердил кучер, погоняя двуколку. Они неслись, едва не сбивая пешеходов. Графиня сидела, вжавшись в кресло и закрыв уши руками.
Во дворе особняка Василий подхватил барыню на руки и, пока новость не обежала город, внёс в распахнутые двери. Там он передал Елизавету Ксаверьевну горничным, которые мигом стали расшнуровывать платье. Не дай бог, обморок — в корсете отечёт и почернеет.
Ни о какой поездке к императрице и речи быть не могло. Под окнами живо собралась толпа. Всем хотелось видеть виновницу скандала, узнать друг у друга подробности и вообще поучаствовать… История вмиг обросла ужасающими комментариями. Де её сиятельство на полгода покидает мужа, чтобы жить с кузеном в имении матери. Все её дети — от Раевского. А граф молчал, потому что не смел обнаружить свой стыд. Видать, правду говорили и про Пушкина…
Хорошо, что Михаил всего этого не слышал. Но мог вообразить. Новость долетела до лагеря под Варной к вечеру того же дня. Словно ей приделали крылья.
Сказать, что Михаил Семёнович был раздавлен? Он получил письмо от правителя своей канцелярии. Прочёл. Застыл над текстом. Взял в руки карандаш. Стал крутить его и вдруг резко сломал пополам. Грифель посыпался на бумагу.
Объяснить случившееся было невозможно. Раевский всё-таки устроил скандал, которого граф так хотел избежать. Кровь бросилась Воронцову в голову. Хорошо, что он приучил себя никогда ничего не предпринимать в первую минуту. И даже избегать слов. Это и создало ему репутацию человека холодного.
Но не настолько же! Граф встал, нарочито вежливо отодвинув от себя стул. Потом со всей силы залепил ногой по столу. Складная конструкция отлетела в другой угол палатки. Бумаги легли на пол. Чернильница опрокинулась и забрызгала холщовую стенку. Воронцов начал ходить, сутулясь и заложив руки за спину.
В этот миг он ясно понимал, что командования армией ему не видать. Офицеры не станут слушаться опозоренного человека. Солдаты будут над ним смеяться. И всему этому стыду виной его жена!
При мысли о Лизе гнев снова охватил Михаила Семёновича. Он остановился и с трудом смог взять себя в руки. Был бы дома… Странное это чувство, когда готов убить другого человека. Не фигурально. А прямо пойти и задушить. Его слабость. Его больное место. Били, точно рассчитав.
Плакало его фельдмаршальство. Из-за дуры-жены. Из-за её подлых родственников. Что он ещё узнает, когда вернётся в Одессу? Сколько позора, помимо того, что уже есть, ляжет на его голову?
Государь получил известие тогда же. Думал всю ночь. Наутро позвал командующего в свою палатку. Секретарей и адъютантов выслал.
— Моё предложение относительно армии остаётся в силе.
Император обязан вести себя благородно. Но Михаил Семёнович понимал, каких слов от него ждут.
— Ваше величество, войска не может посылать на смерть человек, лишённый их доверия.
Минута тяжёлая для обоих. Графу точно присыпали пеплом лицо. А государь старался притушить глаза — уж больно его взгляд всех сверлит.
— Вы знаете, что произошло в Одессе, — уже мягче произнёс Воронцов. — Раевский публично оскорбил мою жену. А я вновь не имею права стреляться.
Это «вновь» возвращало его к истории с Пушкиным. Ещё тогда надо было нарушить все правила службы, помнить только об обязанностях благородного человека по отношению к самому себе…
— Что вы такое говорите? — возмутился Никс, которого слово «дуэль» приводило в негодование. — Вы наместник, генерал-губернатор. Это неприкрытое убийство. Закон запрещает…
Император осёкся, понимая, что сейчас собеседнику плевать на закон и даже на собственное генерал-губернаторство.
— Пощадите только жену, — требовательно заявил Никс. — Я убеждён, что гнусная выходка Раевского всецело на его совести.
Что это меняло? Лиза могла быть сто раз не виновата. Как с Пушкиным. И виновата в главном. Она сделала мужа мишенью для насмешек. У него отняли заслуженные лавры, надломили новый карьерный взлёт. Разве такое прощают?
— Я не хочу ехать в Одессу на корабле! — Никс казался непреклонен. — Вы помните, что стряслось с фрегатом «Флора»?
Император любил море, но без взаимности. Так, во всяком случае, шутил он сам. Неприятности начались давно: ещё в 1821 году великокняжеская чета отправилась навестить родных Шарлотты. Увеселительная прогулка по Балтике растянулась на шесть недель сплошного шторма — насилу выбрались на берег. С тех пор раз на раз не приходилось. Когда плыли, когда шли ко дну.
«Флора» возила императора в Одессу 21 августа на день рождения жены. Туда — чудесная погода. Обратно — дождь, град и необходимость поворачивать к порту.
— Никакого моря. Я хочу поспеть в Петербург к 14 октября, на именины матери.
Очень похвально! Но делать по степи 200 вёрст в жару? Только до Одессы. А там пару дней лежать пластом. В то время как на корабле можно просто сидеть и потягивать рейнское. Ну, это он о себе, не об императоре. Кто и когда видел его величество сидящим с бокалом? А жаль. Расслабляет.
В конце концов, сколько Никс ни брыкался, Бенкендорф уговорил его плыть морем. Тем более что линейный корабль, принявший всю их «золотую орду», назывался «Императрица Мария». Как не уважить?
При почти попутном ветре корабль вышел из Варны и полтора дня двигался самым благополучным образом. Сияло солнышко. О борт плескалась синева, переходившая на отмелях в зелень. Низко над волной летали чайки, выхватывая рыбу. То тут, то там появлялись стайки дельфинов, вызывая неизменный интерес у команды. Простодушные матросы бросались к борту, тыкали пальцами и вступали в споры.
— Агличане зовут их морскими свиньями…
— Сам ты свинья. Это фараонки. Слыхал, море-то как зовётся? Чермное.
В большинстве служивые соглашались, что именно тут Моисей раздвигал воды. Потому в Одессе есть евреи. А потонувшие слуги фараона превратились в морских ли собак, в дельфинов ли, в русалок — это уж кому как нравится.
Вечер тоже радовал тишиной. Но на закате солнца над горизонтом протянулась длинная красная полоса.
— Ночь может оказаться беспокойной, — сообщил капитан. — Будьте готовы к приступам морской болезни.
В темноте подул сильный ветер, волны расходились и начали заливать палубу. Высокий линейный корабль лишь немного возвышался над бурной пучиной. Его, как скорлупку, то вздымало вверх, то несло с чёрной непроглядной горы в бездну.
— Я всегда знал, что утону, — сообщил император тем ворчливым голосом, каким спрашивают у жены: где мой халат?
Александр Христофорович чувствовал себя виноватым. Ведь это он уговорил государя плыть.
— Нечем дышать? Тряска?
В этот момент ударившаяся о борт волна с такой силой залепила им в лица водяной пылью, что дыхание пресеклось. А «Императрица Мария», миновав очередной пик, полетела вниз, сотрясаясь всем корпусом.
К утру команда была уже вымотанной и валилась с ног. Дул сильный встречный ветер. Какое-то время корабль лавировал. Но потом капитан приказал спустить паруса и лечь в дрейф. Часть рангоута на бизань-мачте и часть такелажа были разбиты. Раскачивало так сильно, что люди не могли устоять на ногах, и работы по починке прекратились. Матросы заклинили руль, и корабль отдался ярости волн. Все кто мог улеглись в гамаки. Кто не мог — на пол и привязали себя верёвками к выступающим частям внутренней обивки.
— Не вздумайте ходить! — крикнул капитан высоким пассажирам. — Смоет. Или шатнёт, и вы разобьёте голову.
Справедливое предупреждение. Шурка уже пару раз врезался, и если бы не желание императора культурно выворачивать кишки за борт, тоже закрепил бы себя ремнём.
— Блюйте на палубу! — гаркнул капитан. — Всё смоет!
Чтобы услышать друг друга при таком сильном вихре, приходилось кричать прямо в ухо.
— Куда нас гонит?! — государь поймал капитана за куртку и притянул к себе.
— Боюсь сказать, ваше величество, но, кажется, в сторону Босфора. Мы прошли уже миль около шестидесяти.
Новость была ужасной. Ещё сутки такой погоды, и корабль выбросит на мусульманский берег.
Держась за поручни и выступающие углы, Никс протиснулся в свою каюту, кое-как влез в гамак и вцепился пальцами в верёвочные ячейки. Его лицо было изжелто-белым. А иногда зелёным.
— Призови всех, кто ещё может доползти, на совет.
Явились немногие. Некоторые просто застряли по дороге, припёртые к стене отвязавшимися предметами обстановки.
— Нас несёт на турецкий берег! — проорал государь. — Вы знаете мой приказ Сенату на случай плена.
Ну, конечно, в каждом представителе династии «Пётр Великий не умирал»! Чёрт дёрнул повторять указ столетней давности, изданный, кстати, перед неудачным Прутским походом? Буду в плену, никаких моих распоряжений не принимать, требований не слушать.
— Если плен неизбежен, что, по-вашему, турки потребуют за меня?
Уступить всё, что взяли в нынешнюю кампанию, разумеется. А кроме? Деньги? Отказ грекам в признании? Молдавские и валашские земли? Разоружение флота?
— Крым, — коротко заявил Воронцов.
— Это невозможно.
— Сколько людей живёт!
— Триста тысяч.
«Аз есмь пастырь добрый. Пастырь добрый полагает душу свою за овцы своя».
— Вы знаете морской устав. — Кроме графа, никто бы не осмелился сказать государю очевидное.
— Пистолет на бочку, — глухо проронил Никс. Требовал от других, требует и от себя. — Если, конечно, господа, вы согласны.
Офицеры «Императрицы Марии», до которых донесли мнение государя, согласились. Некоторые свитские, напротив. Но было видно, что Никс пренебрежёт их мнением.
Только через 26 часов сила ветра начала стихать. Он изменил направление и больше не гнал корабль к неприятельскому берегу. Экипаж смог выбраться на палубу и чинил порванные снасти.
— Ты что императору предложил? — Шурка отвёл Михаила к борту и крепко взял за плечо. — Взорваться? Это
Воронцов смотрел на заметно опавшие волны. Героическая смерть после славной победы! Красиво. Но нет, ему предстоит пить свою чашу унижений. И пить её каждый день. Месяц за месяцем, год за годом.
В Одессе император оставался всего несколько часов. Чтобы поспеть, Шурка спал не более сорока минут. Потом облился холодной водой и отправился в карантинный замок, чтобы там на скорую руку переговорить с арестантами. Из Севастополя, специально пред светлые очи шефа жандармов, привезли Александера. Рядом с ним, стена о стену, содержался проклятый Раевский, схваченный полицмейстером за нарушение общественного спокойствия. С обоими Бенкендорфу надо было повидаться, прежде чем отлететь в Петербург.
Карантин — длинное низкое здание, белённое изнутри и снаружи, — более всего напоминал мазанку или, лучше сказать, сорок мазанок, приставленных друг к другу.
Надо было требовать шпиона первым, но долг дружбы и злость заставили Александра Христофоровича, едва войдя, гаркнуть:
— Сюда, этого… уличного крикуна… злодея!
Раевского ввели. Он выглядел странно. Не дерзкий, а как бы безучастный ко всему. За пару дней пребывания под арестом не брился и не мылся. Но не грязная рубашка насторожила генерала: свинских рубашек он не видел! Бенкендорфу бросились в глаза худое, уже как бы не совсем здоровое лицо и застарело тёмная кожа от бровей и до верхней части скул. Так бывает при лихорадке. Но арестанта не трясло.
— Его доктор осматривал? — бросил шеф жандармов.
Карантинный сержант закивал.
— А як же ж. Як тока прибув. У ёго мозги горять.
— Чего? — не понял генерал. Пришлось позвать местного коновала.
— Воспаление мозга, что непонятного? — с вызовом осведомился врач. — Сам себя не помнит. Несёт околесицу.
— И давно? — опешил Бенкендорф. Диагноз заметно менял ситуацию. Ну, бегал сумасшедший по городу… Мало ли что ему в голову взбредёт?
— Думаю, с месяц. — Доктор важно протёр очки. — Надобен покой и холодные компрессы на голову.
Ещё чего!
— Оставьте нас, — распорядился генерал.
— Вы же слышали, я болен, — заявил Раевский. Он сидел напротив стола, несколько развалясь и всем видом демонстрируя презрение.
— Я вот пошлю в имение ваших родителей узнать, сколько они заплатили карантинному костоправу, — бросил Бенкендорф. — А ну-ка встать, скотина!
Он не собирался церемониться. Хорошо, если сумеет удержаться от рукоприкладства.
— Всё никак не уймётесь? Зять ваш сослан в Сибирь, сестра там же. Вы с братом отсидели следствие в Петропавловке…
— Мы выпущены без предъявления обвинений…
— По высочайшей милости к вашему почтенному отцу!
С минуту оба мерили друг друга взглядами, полными холодной ярости. Приступ дорого дался Раевскому, он помимо воли рухнул обратно на стул.
— Чего вы от меня хотите?
— Хочу, чтоб вы здесь же, сию минуту рассказали, кто вас подбил публично оскорбить супругу генерал-губернатора?
Раевский хрипло рассмеялся. Его воспалённые глаза блуждали по лицу собеседника. И тот минутами ловил в них искорку безумия.
— А если я сам…
— Можете опустить ту часть разговора, где вы отнекиваетесь и рассказываете мне о своей горячей любви к Елизавете Ксаверьевне, которая якобы поставила вас на край сумасшествия, — проговорил Бенкендорф, у которого опять начинало закладывать ухо. — А также о личной ненависти к её мужу, недостойному такого сокровища. Будем считать, что я верю в вашу искренность.
На лице арестанта мелькнуло удивление.
— Да, я верю, что страсть заставляет нас делать вещи, которые со стороны выглядят безумными, — кивнул Александр Христофорович. — Но я не верю, что взрыв ваших чувств должен был непременно прийтись на момент прощальной аудиенции, когда её сиятельство ехала к императрице, по людному бульвару, в городе, полном придворных и военных чинов, а также иностранных дипломатов.
Раевский долго молчал. Потом глубоко вздохнул и проронил:
— Быть может, мне хотелось опозорить её мужа, раз мне отказали от дома…
— Быть может, — кивнул генерал. — Но вы опозорили также и женщину. Хуже, погубили её брак.
— Того и надобно! — воскликнул арестант. — Она с ним несчастлива!
— Быть может, — повторил Шурка, уже понимавший, что семейная жизнь его друга слишком зависит от внешних обстоятельств. — Тем не менее вы не сами выбрали время и место для своих позорных откровений.
Раевский отпирался, но как-то вяло и неуверенно, чтобы собеседник перестал давить.
— Я могу сделать так, что вы сгниёте в крепости, — серьёзно пообещал он. — Безымянным узником. Никто не узнает, где вы. — Шурка понимал, что говорит страшные слова, тем не менее готов был исполнить угрозу. — Когда-то, в Париже, я сказал вам: оставьте моих друзей в покое. Вы не послушались. Пеняйте на себя.
Арестант смотрел на генерала рассеянно, точно не мог сосредоточить взгляд на его лице.
— Но, если вы расскажете мне, кто сумел воспользоваться вашим горем, вашей страстью к графине и подсказал, как именно отомстить графу, я сумею добиться для вас после краткого заключения ординарной ссылки в Полтаву с запретом в течение нескольких лет появляться в столице.
Бенкендорф не поручился бы, что Раевский понял его. Пришлось несколько раз повторить. «Правда, что ли, головой скорбен?» — усомнился генерал.
— Мне позволят увидеть её сиятельство? — протянул арестант.
— Это невозможно, — покачал головой Александр Христофорович.
— Тогда я ничего не скажу.
Пришлось пообещать, заранее зная, что Воронцов не разрешит жене, даже если бы она захотела, навестить Раевского. К чему лишние толки?
— Здесь, в Одессе, её визит будет неуместным, — всё-таки Шурка предпочитал говорить правду. — Но после того, как вас вышлют, где-то в имениях, если ей самой будет угодно…
— Угодно. О, конечно, угодно, — простонал Раевский. — Она любит меня, не сомневайтесь. Много лет.
От такой уверенности впору было заколебаться.
— Итак, кто? Когда? При каких обстоятельствах? И, простите, за сколько?
Ответы повергли Бенкендорфа в глубокое уныние. Его опять обыграли. Нессельроде. Кому же ещё? Через две креатуры — де Витта и Ланжерона, которые и взяли на себя труд переговорить с обиженным Раевским. У столичного покровителя имелся свой интерес: продвинуть на место командующего Дибича — Самовар-пашу, как дразнили последнего солдаты.
«Опять я всё проворонил! — возмутился Шурка. — Да что за год такой?!» Он чувствовал, что разрывается. Не успевает одной рукой вести служебные дела, а другой — интриги. Только пребывание рядом с государем скрашивало картину. Но, если так пойдёт дальше, его лишат высочайшей доверенности. И он узнает об этом последним!
В таком гадком настроении Бенкендорф приказал увести Раевского и пригласить английского шпиона.
Александер вошёл очень спокойно. Вот кто даже в заключении сохранял армейскую выправку и чувство собственного достоинства. Чисто выбрит, даже белые воротнички рубашки из-под чёрного галстука выпущены на щёки, как два паруса.
— У вас на меня ничего нет, — заявил Джеймс. — И чем скорее вы меня отпустите, тем меньшим будет инцидент.
Бенкендорф усилием воли заставил себя сосредоточиться на новом посетителе. «Э, да я вижу, вам не до меня!» — было написано на полном понимания лице Александера.
«Очень даже, сударь, до вас», — разозлился Шурка.
— Я не сомневаюсь в доброте и милосердии нашего государя, — вслух сказал он. — Вас, конечно, отпустят. Но… не сразу. Только от вас зависит, в каких условиях вы проведёте ближайшие полтора-два месяца.
— Крыс больше напустите в камеру? — съязвил Джеймс.
— Камеры бывают разные, — парировал генерал. — Сейчас вы занимаете комнату. Притом отдельную. А есть ниже уровня моря. Там сыровато, и люди выходят с трухой вместо костей. — Он помолчал, давая англичанину оценить сказанное. — Есть просторные места заключения, там держат до двадцати соседей — воров и убийц. Они не любят офицеров, тем более иностранных.
Джеймс не позволял себе струсить.
— Видели земляные работы? — продолжал генерал. — Их выполняют военнопленные. Скажите, чем вы отличаетесь от турок?
— Тем, что я представляю союзников, — немедленно отозвался капитан. Если бы он принадлежал к робкому десятку, не избрал бы такую стезю. Его и персидской ямой было не запугать. — Всё равно вы меня отпустите. Рано или поздно. Мой кабинет…
— Согласен, — кивнул Бенкендорф. — Ваш кабинет станет за вас заступаться. А мы тем временем — делать вид, будто не знаем, куда запропал «официальный наблюдатель»? Уж не на «Блонде» ли он отчалил?
— Что вам нужно? — Джеймс считал обязательным прояснить позиции, а уже потом торговаться. — Лично на меня вряд ли что-то есть.
— Да, вы работаете очень аккуратно, — похвалил Александр Христофорович. Ему бы самому таких орлов!
— Я работаю давно, — вздохнул капитан. — А ваши, как медведи в смазных сапогах. Армейщина.
Следовало согласиться.
— Секретная службы его величества существует со времён королевы Елизаветы, — скромно заметил Джеймс. — Опыт. А вы когда спохватились?
— К сожалению, на вашей службе тоже много новичков, — заявил генерал. — Это даёт нам шанс. Появление «Блонда» у наших берегов оказалось как нельзя кстати. Те, кто думал, будто за одним британским кораблём последует целая эскадра, поспешили обнаружить свои планы. Мы их упредили.
По внимательному выражению лица Александера генерал понял, что вопрос для него не совсем незнакомый. Но по отсутствию беспокойства — лично его не касающийся. Ведь и кроме официального наблюдателя были эмиссары, добиравшиеся в гористую сердцевину Крыма подбивать татар к возмущению. А, помимо тех, агенты у поляков.
Татары готовили возмущение под Бахчисараем, но больше, чтобы пограбить. Начали резать караимов, хотели забрать себе их дома. Тут всех и повязали. Но если дать разгореться… Никто ничего не гарантирует, когда в тылу у воюющей армии начинается мятеж.
С поляками вышло интереснее. Напуганная словами шефа жандармов Каролина Собаньская решила спасти себя. Она выложила не только то, что Бенкендорф знал по другим донесениям, но и то, чего знать не мог, ибо в круг польских заговорщиков допускают только своих. Неясно, чего они хотели в Варшаве, да и сейчас ли намеревались действовать? А вот относительно Одессы строили наполеоновские планы. Вояж «Блонда» обнаружил столько желающих открыть британцам ворота! Польские офицеры, служившие в Дунайской армии, по словам Собаньской, готовились захватить порто-франко, чтобы обеспечить прямую помощь из Англии и Франции восставшим соотечественникам в коронных землях.
Собирались ли соотечественники восставать? Хотели ли европейские державы предоставлять им помощь? Наконец, по силам ли было горстке офицеров захватить город? Все эти вопросы повисали в воздухе. Следовало принимать во внимание и лживость доносчицы, и пылкое стремление поляков к самообману.
— Итак, я хочу получить конфиденциальную информацию, которая лично вас не касается, по двум данным пунктам, — сказал Бенкендорф. — Что вы знаете о готовившемся выступлении татар? И о связях вашей стороны с поляками?
Джеймс помолчал. Ему предлагалось говорить не о себе. И без протокола. Взамен — пристойное содержание в крепости до того момента, пока посольство не добьётся его возвращения. Сделка, как сделка. Если другие агенты повели себя неосторожно, он-то чем виноват? Тем более что всего капитан, конечно, не скажет. Но от него и не ждут.
— Что ж, — проговорил он. — Мне потребуется четыре сменных рубашки в неделю. Столько же панталон. Двенадцать пар чулок. Стёганое одеяло. Полотно для постельного белья. Прикомандированные прачка и швея. А кроме того, у вас редко метут и поднимают тучи пыли. Я хочу, чтобы мокрую уборку делали раз в день.
В четыре часа утра Бенкендорфу предстояло сесть в коляску рядом с императором. Шурка очень хотел повидать Лизу. Они были старыми друзьями, если о даме можно так говорить. Её матушка — частая гостья вдовствующей императрицы — вечно прихватывала с собой дочь, и воспитанник привык развлекать мадемуазель Браницкую то шутками, то игрой в волан.
Когда-то в Париже он сам познакомил Воронцова с Лизой и едва ли не сосватал их друг другу. Кто бы мог подумать, что брак двух достойных и милых людей окажется таким тяжёлым?
А теперь… неудобно и побеспокоить в неурочный час. Рассвет едва подкатывал к горизонту слабой белой полосой. Утренний ветерок пробирал по спине под мундиром. Пойти и швыряться камешками в окно? После такого скандала?
Но графиня приехала сама. Её двуколка остановилась прямо напротив карантинного дома. Кучер ссадил хозяйку на землю.
— Михаил тебе разрешил?
— Он не знает. — Лицо у Лизы не было ни бледным, ни потерянным, как раньше, когда стряслась беда из-за Пушкина. Только усталым. И совершенно погасшим. — Ах, Шура, что я наделала.
— Ты-то тут при чём! — возмутился Бенкендорф. — Я вытряс из Раевского. Ему приказали… Чтобы Миша не стал командующим… — Он осёкся, заметив, что графиню не особенно интересует ход интриги.
— Я напрасно вышла за него замуж, — проговорила она.
Страшные слова.
— Лиза… — возмутился генерал. — Да вы с Мишкой…
— Всё ложь, — отрезала графиня. — Показное. Поверишь ли, ничего нет. — Она прижала оба кулачка в чёрных лайковых перчатках к груди.
Бенкендорф чувствовал, что под ногами этой женщины разверзается пропасть.
— Если узнаешь обо мне что-то плохое, помолись.
Только в экипаже Шурка понял смысл её слов и чуть было не потребовал поворачивать. Но рядом клевал носом император. А вёрсты одна за одной наматывались на колёса.
Он не знал, что по возвращении из похода Михаил, мокрый от дождя, как был на корабле, вошёл в комнату жены. Графиня стояла на коленях на полу, разметав белое креповое платье и опустив голову.
— Надо ли что-то говорить, сударыня? — спросил муж.
Туго завитые локоны её тёмных волос отрицательно качнулись.
До Елисаветграда коляска неслась без остановок. Казалось, императора что-то тревожит.
— По всем расчётам, если мы будем неутомимы, то успеем к дню рождения матушки, — сказал он. — Но мне почему-то всё время кажется, что больше её не увижу.
Бенкендорф приписал это запоздалой реакции на корабельные страсти. Испуг настиг его величество спустя двое суток после того, как опасность миновала.
В Елисаветграде они только вдвоём отстояли ночное бдение, императору чуть полегчало, и дальнейший путь он держался покрепче. 14 октября, как и было обещано, государь прибыл в столицу и, никем не узнанный, прошёл утренними улицами во дворец. Его приветствовала Шарлотта, выехавшая из Одессы раньше, и дети. Поднялся визг. Но Никс искал глазами Марию Фёдоровну, а она не выходила.
Пришлось сознаться: вдовствующую императрицу уложили лейб-медики. Известие о взятии Варны привело пожилую даму в такое радостное волнение, что она целые сутки не могла ни о чём говорить, кроме этого. А потом пошла к дивану, опустилась на него и только выдохнула:
— Устала что-то.
Никто не верил в дурной исход, потому что за всю жизнь Мария Фёдоровна ничем не болела. Однако она была настроена твёрдо, как и в любых обстоятельствах:
— Семья, дети, надо прощаться.
Позвали и Шурку. С ним вдовствующая императрица благоволила говорить отдельно.
Он вошёл, опустился на колени перед кроватью. Не сдерживал слёз.
— Будет, — покровительница похлопала воспитанника по руке. — Я пятьдесят лет живу только в этом дворце. Вообрази, какая я старая!
Бенкендорф взял её руку. Пальцы старушки казались обсыпаны белой мукой. Сама она, когда-то огромная, чуть не с него ростом, теперь съёжилась. А формы-то, формы какие были! Наполеон завидовал Павлу, хотел, чтобы у его невест, Екатерины или Анны, развились такие же. Всё в прошлом…
— Ах мой милый, Августин, — пошутила императрица. — Наклонись.
Шурка нагнулся к её губам.
— Я очень благодарна тебе, — прошептала Мария Фёдоровна. — Ты обещал, и ты сделал. Теперь уйду со спокойным сердцем. У моих детей всё хорошо.
Ничего он не обещал. Как-то само выправилось.
— Ты должен знать, — старушка улыбнулась, отчего её белые щёчки пошли слабыми сухими морщинками. — Я всегда гордилась тобой. Всегда. Даже когда ругала. Теперь скоро встречусь с твоей матушкой, надеюсь, она мне не попеняет.
— Не говорите так, вы ещё крепки…
Мария Фёдоровна приложила палец к его губам.
— Я тебе тут оставила кое-какое наследство. Молчи, не маши руками. Я знаю, что ты давно собирал на этот водопад. Как, бишь, его зовут? Фалль? Ну вот Фалль от меня и получишь.
Бенкендорф опешил.
— У тебя теперь сколько детей? — посмеивалась императрица. — Семь?
— Восемь, — не без запинки признал генерал.
— Ишь ты, — задумалась она. — Видать, кто незаконный выплыл. Ищи-ищи, обрящутся. — Мария Фёдоровна постаралась вернуться к прежним мыслям. Хватка её пальцев снова стала крепкой. — Я умру, тебя некому будет поддержать. Не заносись. Не дразни министров. Будут напирать, покайся. Уповай только на дружбу государя. Делай, как говорю.
Одна «Полтава» царила в голове у Сверчка. Стихи клокотали в ней и как бы рождались сами собой, помимо его воли. Он просыпался утром и лежал до полудня в кровати, записывая то, что успело набежать за ночь. Из всех времён года осень была самой урожайной, даже когда приходилось проводить её в Петербурге. Хотя города — мерзость! Особенно наша Северная столица.
Дожди, дожди, дожди! Но и здесь бес стихотворства не оставлял Сверчка. По окнам текли потоки, искажая отражение в стекле новой ртутной плёнкой, сквозь которую улица теряла чёткость, вытягивалась и округлялась. Но да зачем на неё смотреть? Пушкин писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он вскакивал с постели и пытался нацарапать что-то впотьмах.
Когда голод заворачивал кишки кренделем, Сверчок спешил в трактир. Строчки гнались за ним или опережали на полквартала — приходилось догонять. Было смешно заходить и садиться за стол, потому что никто не замечал, как посетитель держит на верёвочке целую флотилию из слов, на скорую руку соединённых рифмами. Подавали есть, задевали за его сокровище ногами, а стадо разноголосых и разномастных восклицаний росло, набегало, звало с собой знакомых, и вот уже весь трактир начинал мычать, цокать, наполняться людской молвью и конским топом.
Прибежав домой, Сверчок загонял проклятые рифмы на лист и тем самым привязывал их к бумаге. Теперь они никуда не могли деться. Но голова всё выплёвывала и выплёвывала следующие. Набирались сотни строк за день. Иногда шла проза. Но, когда Пушкин брался за отделку, оставлял лишь четвёртую часть — остальное никуда не годилось. Шум и гам.
Черновиками можно было топить печь. Но он берёг, хотя сам не мог ничего разобрать. Над зачёркнутыми строками громоздились новые, тоже отвергнутые и жирно замазанные. Слова и словечки заполняли всё пространство листа, не оставляя живого места. Точно на спине наказанного крестьянина.
Траур по вдовствующей императрице, её пышные похороны — всё прошло мимо. Земные боги падают в Лету. Поэзия остаётся. Хорошо, что осень так отвратительна. В Италии с её солнцем и ярко-голубым небом он не стал бы трудиться. Слишком подвижен. Не сидит дома. А в Петербурге свинцовые тучи, слякоть и туман, точно держали Сверчка под арестом.
В эти-то дни, когда Пушкину было ни до кого, его стали особенно настойчиво тревожить делами давно минувших дней. Вспомнили «Гаврилиаду»! Уже семь лет как им самим забытую. И он не тот, и дела не те… Писать объяснения? Каяться? Когда голова аж разрывается от
Что могли сделать ему за «Гаврилиаду»? Приговорить к церковному покаянию в монастыре на хлебе и воде. Год. Или полтора. Он выбрал бы Святые Горы. Однако можно ли там писать? И совсем не хотелось выглядеть неблагодарным в глазах императора. Ведь обещал! Ведёт себя как нельзя пристойнее — из последних сил. Сколько может прошлое догонять и хватать за руку? Он больше не безбожник! Не атеист. С тех пор как появился этот государь — нет.
Царь своё слово держит. Как же ему, Пушкину, не держать?
А как сказать правду? Стыдно.
Явилась мысль свалить на другого. На уже покойного, чтобы никто не пострадал от клеветы. Первым же днём сентября написал Вяземскому в надежде на перлюстрацию: «Мне навязалась на шею глупая штука. До правительства дошла наконец “Гаврилиада”, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если князь Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность».
Горчаков? Кто поверит! Достаточно прочесть пару строк. А посему не поверили, призвали к главнокомандующему столицы Петру Толстому и заставили отвечать. «Не я, не моё». Сверчок был, как всегда, напуган сапогами и мундирами. Хотя хорохорился и готовился дерзить. Толстой — бывший «отец-командир» Бенкендорфа. Не забывает своих — тянет. Обзаводится сторонниками.
28 августа ответы Пушкина полетели к лагерю у Варны. Там что-то больно долго толклись. Видимо, государю было не до них. А потом пришло собственноручное письмо императора. Чтобы огласить его, Пушкина призвали в комиссию. Ужасно было тащиться туда, волоча за собой хвост из «полтавких» строчек, и на каждое слово, сказанное извне, выплёвывать мысленно куски поэмы.
Наверное, граф Пётр Александрович почёл стихотворца слегка не в себе. А может, пьяным?
Был он красавец мужчина, в летах, но статный и весьма сообразительный. Говорят, сроду ничего не читал. Поклёп, конечно. По лицу видно, не дурак. И не такой, как наши хитроватые мужики. Или чинуши, мыслящие лишь о размере взятки. Нет, хорошая такая рожа, чуть выше гарнизонной, чуть ниже придворной. Не интриган. Служака. Не без мозгов.
— Послушайте, юноша, — отечески обратился к Сверчку Толстой. Пушкин вспомнил, как много лет назад в этой же самой комнате таким же самым тоном с ним разговаривал покойник Милорадович.
Тогда Сверчку было чуть за двадцать. Теперь около тридцати. Но для людей старинных, ещё екатерининских войн, он оставался «юношей», и даже не почёл долгом обижаться.
— Послушайте, юноша, — важно повторил Толстой, — его величество повелел мне призвать вас. Вот что написано в ордере: «Сказать ему», то есть вам, «моим именем», то есть августейшим, «что, зная лично Пушкина, я его слову верю, но желаю, чтобы он открыл правительству, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем». Вот так.
Главнокомандующий смотрел на Сверчка. Сверчок — на главнокомандующего. Всем, до протоколистов, всё было ясно.
— Вас государь милует, — голос старика был скрипучим и вкрадчивым одновременно, точно он старался смягчить обычную командную грубость. — Неужели вы, видя такое благоснисхождение его величества, не объясните истины?
Пушкин надолго замолчал. Толстой его не торопил. Гадкое дело. Замять бы.
— Позволено ли мне будет прямо обратиться с письмом к императору?
Сей вопрос не застал старика врасплох.
— Конечно. Вот лист. Вот перо. Пишите.
Сверчок поколебался. Сел и очень быстро нацарапал нечто на листке. Потом поспешно запечатал своим перстнем и вручил послание главнокомандующему.
— Ведь вы гарантируете мне, что оно не будет вскрыто?
— На высочайшее имя? — поразился тот. — Как можно-с?
— И вы немедленно отошлёте?
— С присовокуплением протокола, — поправил старик.
Голова с плеч. Как же он дождётся ответа? Ни жить, ни умереть.
Пушкин вышел на улицу. Строчки куда-то разбежались. Видно, попрятались со страху. Поэт застучал тросточкой по мостовой, скликая их. И по мере того, как приближался к Демутовой гостинице, всё больше заматывался в кокон новых двустиший, всё хуже слышал звуки, доносившиеся извне. Дошло до того, что на проспекте его чуть не сбила извозчичья лошадь. Он отскочил и, даже не выругав седока, побежал к себе в 33-й нумер, боясь рассыпать по дороге рифмы.
Последние слова Марии Фёдоровны одновременно и тронули, и насмешили Бенкендорфа. Всё ещё видит в нём мальчика! Просила не меряться силами с Нессельроде: «Крепко сидит, как клещ. И, пока государь не разуверился в идеалах Священного союза, его не сдвинуть. А идеалы сии незыблемы, потому что наш Ангел взял с брата клятву, ты слышишь, Сашхен, клятву всегда быть верным…» ну и так далее. Ещё говорила о министрах: де все они ополчились на высший надзор. Будто он не знает! И просила уступать, прикидываться слабым. «Ты, Сашхен, всегда отвечаешь ударом на удар. Неумно. Уклонись. Пропусти. Сделай вид, будто не больно. А потом ударь, когда они не ожидают. И оттуда, откуда не ожидают. С мест. Из губерний. Покажи, что там чиновники за взятку родную мать продадут. Что, если их не напугать, дела встанут. Страхом русский человек живёт. Страхом. Если не Божьим, то государевым».
Всё это она говорила твёрдо, уча его в последний раз. А он уже тяготился и думал, отпустила бы скорее.
Оказалось, права. Во всём. Знала больше. Догадывалась о многом. Ах, как он её оплакал. И потом, когда удары пошли косяком, точно над его головой убрали защищавшую руку, вспомнил многократно и внутренне попросил прощения: «Дурак я, дурак».
Во время похорон государю было не до того, а сразу после, едва оправился, показал Бенкендорфу жалобу министров. На тридцати страницах. С указанием всех промахов, которые жандармские офицеры насовершали за два года. А кроме служебных упущений были скрупулёзно перечислены все пьянки, дебоши, случаи увоза помещичьих и мещанских жён, вся дикая гарнизонная глупость, которую явили его подчинённые, едва им в руки попала власть.
— Ну добро бы министры, — сказал государь почти по-дружески. — Я знаю, на что они обижены. Но ведь на местах воют. Что творят твои архангелы?
Бенкендорф отчасти был готов и развернул папку, которую принёс с собой в кабинет императора.
— Ваше величество перед выездом в поход велело мне проверить крестьянскую жалобу на генерала Измайлова.
Знаменитое дело. Мужички просили управы на богатого и сильного барина, который стращал всю округу. Работать заставляет даже в праздники. Девок забирает и портит. Дворовым слугам не даёт жениться. Держит гарем. Наказывает людей, заковав в колодки, ошейники и прочие бесчеловечные устройства. В имение никого не пускает. Капитана-исправника приказал схватить и выпороть. Уездного предводителя впряг в экипаж и на нём катался… Даже министра Балашёва, с которым зашла тяжба о лесе, без суда ограбил — все деревья вырубил и сплавил к себе по Волге.
— Самое любопытное, напомню, — продолжал шеф жандармов, едва сдерживая своё раздражение по поводу министерского доноса, — что мужики генерала Измайлова подали жалобу и в Сенат, и в августейшие руки. Ваш экземпляр сохранился. По нему мы и работали.
— А сенатский? — уже багровея, осведомился император.
— Не зарегистрирован.
Утерян? Не дошёл? Сразу разорвали? Сего Бенкендорф не знал, да и выяснять «его архангелам» не позволили.
— Итак, я имел счастье доложить вашему величеству ещё на борту флагмана «Париж», что из Ярославля от губернатора Яковлева пришёл ответ, будто все показания против Измайлова ложны, а мужики лишь желают, чтобы имение было взято в опеку. — Александр Христофорович перевернул лист с видом абсолютного хладнокровия. — В Ярославль был от меня послан жандармский капитан, который под видом бродячего торговца проник в имение и подтвердил все ужасы, о коих сказано в жалобе, вплоть до железных ошейников, присовокупив, что сей изверг заставляет дворовых девок прислуживать себе и своим приятелям нагишом…
— Довольно, — Никс оборвал докладчика. — Я приказал его судить.
— Губернская судебная палата вынесла оправдательный приговор. Зато были схвачены и после наказания кнутом посажены в местную тюрьму те из крестьян, кого Измайлов подозревал в доносе на себя.
«Хорошо, что нынче языков не режут и лбы не клеймят, — добавил про себя Бенкендорф. — А то бы изуродовали мужиков».
— Очевидно, губернатор и суд приняли взятки, — сказал император. — Приказываю перенести суд в соседнюю Костромскую губернию…
— А вы сие уже приказывали, — Бенкендорф бесстрастно перевернул ещё один лист. Вообще-то это ему положено было всё забывать. В конце концов, у него контузия! Но война. Поток дел. Чтобы не упустить нужного, император работал по 16 часов в сутки. Голова становилась, как решето. — Думаю, чиновники полагали, что, находясь на театре военных действий, вы выпустите дело из-под контроля, и оно как-нибудь замотается.
— И? — с заметной угрозой в голосе спросил государь.
— И Костромская судебная палата также вынесла оправдательный приговор. Хотели доносителям ноздри рвать и отправлять в Сибирь, в смысле доносителей, а не ноздри, но вы при восшествии на престол изволили отменить указ вашей августейшей бабки о ссылке крепостных по воле помещика. Засим дело встало. А жандармские чины, вторично посланные в имения Измайлова, доносят, что сей изувер лютует, питая страх скорого возмездия.
— О, Боже, — проронил Никс. — Что же там делается?
Александр Христофорович мог описать, но не стал, ибо государь и сам имел живое воображение.
— Немедленно моей волей арестовать Измайлова, имения взять под опеку и судить негодяя в Сенате… — император осёкся. — Именно в Сенате и был «затерян» первый экземпляр жалобы. — Что вы хотите мне доказать? — хмуро спросил он у Бенкендорфа.
— Что таких доносов, — генерал свесил в руке листки, исписанные рукой Вигеля, — на меня и моих офицеров будет ещё много. И чем глубже мы войдём в соприкосновение с местным чиновничеством, тем громче они завоют.
Император был заметно раздражён.
— Будто ваши офицеры и взяток не берут! Напротив. Вот случаи их злоупотреблений, пьянства, блуда и всяческой нечистоплотности. Таким людям вы поручили надзор?
Бенкендорф почувствовал, что у него начинается нервный тик в руке.
— А где мне других найти? — взялся возражать, иди до конца. — Беру людей, каких умею. Стараюсь следить за их нравственностью и добромыслием. Если нам хватает полиции, то где она обреталась в означенном деле?
Никс расстегнул пуговицу на воротнике.
— Плохи ли, хороши ли мои офицеры, — продолжал шеф жандармов, — но они свою работу делают. А что пьяницы и бабники, так и я с сими грехами сколько лет маюсь. Ничего не помогает.
Император сел за стол. Перед ним лежали две папки. Донос на высшую полицию. И результат её расследования по делу генерала Измайлова, которого ни один суд не желал взять за… Надо было решать. Чиновники грозили саботажем, если не уберут жандармов. Жандармы утверждали, что саботаж давно начался.
— У нас в тюрьмах практически нет виновных, — проронил Бенкендорф. — Суды вершатся за взятки. Несколько громких расследований, вроде дела Измайлова, дадут на время необходимую острастку. Потом надо полоть грядку снова, — шеф жандармов помедлил. — Если бы существующие законы хоть кто-нибудь исполнял!
— Кроме нас с вами, — усмехнулся государь. — Кроме нас с вами.
Сверчку было велено явиться во дворец для личной беседы с императором. Душа ушла в пятки. Сердце подскочило к потолку. Стоящие ошуюю трепещут, стоящие одесную радуются. Где стоял он?
Ещё носили траур. Уродливые чепцы с вуалями — у дам. Глухие чёрные галстуки и повязки на рукавах мундиров — у мужчин. Высоченные зеркала, которые одни могли бы составить гордость Зимнего, были задёрнуты крепом. Диваны в чехлах. Ковры скатаны. Дворец имел вид не столько погружённого в печаль, сколько готового к переезду.
Кабинет государя, куда провели поэта, выглядел каким-то… обугленным. Точно в нём не переставая топили камин. Чёрные ошмётки копоти осели на рамы картин, кое-где валялись закопчённые кусочки бумаги.
Его величество встал из-за стола. Он выглядел более обычного сутулым и бледным, с сильно запавшими глазами. Сверчку захотелось сказать что-нибудь доброе, утешительное.
— Очень прискорбно, что так случилось. Вашу матушку все любили…
— Да-а, — протянул государь, — Вдовствующая императрица была… — Он не нашёл слов и отвернулся.
«Неужели заплачет?» — поразился Пушкин. Марию Фёдоровну хоронили неформально. С воплями отчаяния и расцарапанными лицами. Давно такого не было. За три десятилетия вдовства она успела столько сделать для пансионов, сиротских и воспитательных домов, просто для обращавшихся к ней за помощью, что толпы шли и рыдали совершенно без понукания. А вечером на поминках — не за императорским столом, конечно, а в своём кругу и по кабакам — куча полковых и гвардейских чинов упилась в зюзю. Ибо многим, очень многим густые эполеты на плечи надела именно царица-вдова по просьбе жён, матушек, тёток. Приискивала местечки, советовала венценосным сыновьям то того, то другого нужного человека. Потеряв её, иные чувствовали, что лишились крёстной. Полиция всю ночь подбирала их по улицам, имея устное приказание никого не волочь в кутузку, а развозить по домам. Повязали одного лишь пехотного капитана, который бодал головой фонарный столб и, рыдая, спрашивал у деревяшки, кого теперь назначат вдовствующей императрицей? Кому сдались подданные и сироты? Что, в сущности, одно и то же.
— Вы не удивляйтесь, — Никс обвёл вокруг себя глазами. — Матушка приказала нам с братом после её смерти прочесть и сжечь все дневники, письма, журналы. Вот мы три дня и… — он махнул рукой. — У меня такое чувство, будто я второй раз похоронил мать.
Сверчок сглотнул. Он стал невольным свидетелем внутренней, не касавшейся его жизни царской семьи. И не потому, что лично ему доверяли, а потому, что сейчас именно он подвернулся под руку.
— Столько откровений, — протянул государь. — Особенно о царствовании бабушки. Великое время. И такие низменные, животные страсти…
Пушкин вспомнил рассказы Карамзина о попытках Марии Фёдоровны понудить почтенного историографа прочесть лекцию младшим великим князьям. После записки «О старой и новой России» писателя пригласили во дворец. Мальчишки не показались Николаю Михайловичу внимательными.
«Когда ваша великая бабушка…» — начал он.
«Великая? — перебил Никс. — А мама говорит, что она опозорила нашу семью».
Карамзин покашлял.
«Опозорила семью? Да, наверное. Но прославила Россию. Выбирайте, ваше высочество».
Судя по озадаченности государя, он не выбрал до сих пор.
— У вас её профиль, — проронил Пушкин.
— Как я счастлив, что только профиль! — воскликнул Никс. -Я не горжусь семейным сходством. И был бы без него счастливее. А ваши родители живы? — он резко изменил направление разговора.
— Оба, ваше величество.
— Цените, — отрывисто бросил император. — Даже если они обижали вас в детстве. Потом не скажешь: прости. Вы помирились с отцом?
Его величество имел в виду происшествие в 25-м году, когда старик Сергей Львович решил пожаловаться на сына в духовную консисторию: де не чтит… А Пушкин, в свою очередь, заявил, что родитель согласился за ним шпионить и доносить!
— Мой отец не хочет меня видеть.
— Дурно, — государь покачал головой. — Я ему прикажу. Он не осмелится возражать. Вы бы хорошо сделали, остепенившись. Найдя супругу. Порадовав родителей внуками. Глядишь, всё и уладилось бы. Насчёт вашего письма…
Пушкин подобрался. Он уже знал от графа Толстого, что государь буквально через два дня после приезда распорядился закрыть расследование. Поэту показали высочайшую резолюцию: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено».
Но что император скажет ему?
— Гадкие стихи, Александр Сергеевич, — проронил государь. — Я читал, и мне, взрослому мужчине, стыдно было. Вы вот, наверное, знаете об этом студенте… о мальчике, который в Москве написал скабрёзную пиеску…
Сверчок догадался, что речь об Александре Полежаеве. Парень с задатками.
— Вот я его заставил мне вслух эту мерзость прочесть. Он не смог. А вы бы смогли?
Пушкин прикинул: вряд ли. Пьяный молодой друзьям читал. И те аплодировали. А сейчас, на трезвую голову, после всего, что пережито и передумано…
— Я его приказал забрить в солдаты, — сообщил царь о Полежаеве. — Не вижу, что в нём щадить.
— Забрейте и меня, ваше величество! Я ведь просился в армию!
— Нужны вы там! — фыркнул император. — Сегодня ранец носить, завтра песни петь. Вы раскаиваетесь?
— Очень.
— Слава богу, — Никс кивнул каким-то своим мыслям. — Помолитесь, чтобы вас простили. Там. — Он быстро взглянул на потолок. Потом с минуту молчал, не зная, стоит ли говорить, но решился. — Я вас не имею права наказывать: не я оскорблён. Но, отпуская без наказания, как государь беру ваш грех на себя.
Сверчок сморгнул. Странные понятия у этого человека! Такие, к каким он сам другой дорогой добирался сквозь «лай, пенье, свист и хлоп».
— Не верьте тем, которые скажут, что это шутка, шалость, ничего дурного, — заключил император. — Дайте мне только слово отмолить.
Министрам было недвусмысленно указано, что доносы друг на друга недопустимы. Тем самым Александр Христофорович, ведавший всего-навсего отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и Корпусом жандармов, нечувствительно вводился в круг глав центральных учреждений. И тут же ставился как бы несколько над ними — ибо его-то ведомству позволялось и надзирать, и доносить.
Сие был провал. Для тех, кто готовил подкоп. Государь сделал выбор. История изувера Измайлова, дважды судимого, но вышедшего сухим из воды, оказалась как нельзя кстати.
— Вот вам и чиновники на местах, — распекал император членов Государственного совета. — Жаловаться на политический надзор они изволят!
Бенкендорф сидел скромно и разглядывал отражение люстры в отполированном ногте большого пальца. Ловил на себе негодующие взгляды и делал вид, что его происходящее не касается.
— Вы сумели на сей раз оправдаться перед государем, — сказал ему после заседания Дашков. — Но юстиция от ваших идей страждет.
Александр Христофорович был человеком впечатлительным. По трое суток после неприятного разговора мог вспоминать неловкость и повторять слова обидчика. Но умел, если надо, подобраться.
— Мне казалось, что юстиция страждет от неисполнения законов, — вежливо заметил он. И пошёл, внутренне мучимый придирками товарищей. Одинокий. Непонятый. Словом, очень интересный для дам.
Единственный, можно сказать, защитник целостности государственного механизма.
Дома защитнику, как водится, задали перцу, ибо писал он нерегулярно. Примирение было нежным. Рассказы о детях — увлекательными. Лизавета Андревна — пленительной и хозяйственной в одну и ту же минуту. Утром муж проснулся, довольный жизнью, и обнаружил у себя на сердце лишь две заботы. Прищучить Закревского. И начать серьёзный подкоп под Нессельроде, который не завтра, не вдруг даст плоды.
— Что вам удалось нарыть? — спросил он Канкрина, нанеся в дом министра финансов визит вежливости.
— Много польской грязи, — отвечал тот. — Сашхен, вы выглядите исключительно встревоженным.
Бенкендорф поведал о последнем разговоре с умирающей Марией Фёдоровной. Егор Францевич закивал. Для них обоих вдовствующая императрица была старой покровительницей.
— Надо держаться вместе. Всем, кого она тянула, — заключил Бенкендорф. — Ну так что за польская грязь?
Канкрин покрякал.
— Польша висит на казне, как оковы. Один миллион золотом. Ежегодно. И безвозмездно. Памятник благим намерениям покойного государя…
Ангел был уверен, что разделы — страшное преступление. Чтобы нас простили, надо платить. Деньгами. А кроме них посулами восстановить государственность и вернуть земли. Теперь руина прежней грозной башни, едва начав отстраиваться, застыла. Камень и мешки с песком отвезли к более срочным местам. Но рабочих оставили греться на солнышке и продолжали выдавать жалованье. Те привыкли бездельничать и ворчать.
— Но при чём тут Нессельроде?
Канкрин смерил более молодого товарища долгим взглядом, точно говорил: скоро сказка сказывается…
— Карла Васильевича покойный император приблизил, чтобы через него удобнее связываться с Меттернихом, австрийским министром иностранных дел, и вместе поддерживать политику Священного союза. Мой мальчик, я не слишком бегло говорю?
Шурка покачал головой. Канкрин был по уши погружён в навоз прошлого царствования. Нынешняя политика вся росла оттуда. Но и Бенкендорф многое помнил. Отчасти благодаря собственной службе. А ещё более — благодаря беседам высокопоставленных лиц за столом у Марии Фёдоровны, молчаливым свидетелем которых случался.
— Итак, Меттерних всегда оставался против приращения русской территории за счёт Польши, — продолжал Егор Францевич. — В последнюю войну Австрия заметно потеряла влияние на наш кабинет. Она будет стараться восстановить его. Во многом за счёт Польши. Когда там полыхнёт, мы будем нуждаться в помощи соседей, тоже владеющих кусками польской земли. Или, на худой конец, в их нейтралитете. Вот и повод для сближения.
Бенкендорф продолжал не улавливать, какое отношение к происходящему в Варшаве имеет министр иностранных дел.
— Вене выгоден взрыв у поляков. И Нессельроде не будет ему мешать. Часть информации, которую обязательно должен знать государь, остаётся у него без внимания и движения. До лучших времён. Ergo, — Канкрин возвёл очи горе, — если полыхнёт прямо сейчас, пока мир с турками не заключён, австрийцы будут очень довольны. Чем мы в более затруднительном положении, тем нужнее их помощь. Тем выше станут требования Вены, например, за посреднические услуги в переговорах.
Бенкендорф несколько минут молчал, соединяя соображения министра финансов со своими сведениями. Он уже знал, что покушение на Воронцова не было связано с Александ
— Нужно как можно скорее мириться с турками. И без посредничества Вены, — заключил Канкрин. — Тогда взрыв в Польше потеряет всякий смысл. Его перестанут подогревать извне.
Он ошибался.
События на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., участие в них А.Х. Бенкендорфа, дальнейшее следствие и образование III отделения и Корпуса жандармов описаны в книгах автора «Наследник Тавриды» и «Последний часовой».
Никс — семейное прозвище Николая I.
Карлик Нос — прозвище К.В. Нессельроде, возникшее из-за маленького роста, крупного крючковатого носа и имени Карл.
Сверчок — прозвище А.С. Пушкина, принятое в литературном обществе «Арзамас» и в кругу Н.М. Карамзина.
Роман молодого А.Х. Бенкендорфа с великой французской актрисой мадемуазель Жорж описан в книге «Личный враг Бонапарта».
Хозяин — прозвище императора Николая I, возникшее в высших чиновничьих и военных кругах России.
Мария Антоновна Нарышкина, урождённая княжна Четвертинская — любовница Александра I, которую обвиняли в оказании на императора «польского влияния».