Вот портрет человеческого сердца, который я предлагаю читателю под титлом «Размышления или моральные максимы». Он рискует приглянуться не всем, ибо в нем, может статься, найдут много сходства и мало лести. Похоже, что живописец не имел намерения выставлять свое творение, и оно по сей день оставалось бы запертым в кабинете, когда бы по рукам не ходил его дурной список, некоторое время назад добравшийся до Голландии, что и побудило одного из друзей автора снабдить меня другим, по его словам, полностью отвечающим оригиналу; но сколь ни был он точен, вряд ли ему удастся избежать порицаний иных персон, не терпящих, чтобы кто-то вникал в глубь их сердец, и почитающих себя вправе препятствовать знанию других, ибо в них нет желания познать самих себя. Что говорить, в этих «Максимах» содержатся такие истины, свыкнуться с которыми человеческой гордыне весьма трудно, и почти не может быть, чтобы она против них не восстала или чтобы они не навлекли на себя осуждение недовольных. Для последних я помещаю здесь письмо, мне данное; оно писано после появления рукописи, когда каждый хотел высказать свое мнение по ее поводу. Мне кажется, оно достаточно отвечает на основные возражения, вызываемые «Размышлениями», и разъясняет взгляды их автора. Кроме того, из него видно, что их содержание – сжатое изложение морали, согласной с мнением многих отцов церкви, а посему автор имел все основания полагать, что невозможно сбиться с пути, идя вослед таким поводырям, и что нельзя ему воспретить рассуждать о человеке так же, как рассуждали они. Но если почтение к ним не станет преградой для недовольства критиков, если их не смутит, что, осуждая эту книгу, они осудят мнение сих великих мужей, то я прошу читателя не следовать их примеру, не давать первому порыву сердца увлечь за собой дух и, насколько возможно, не позволять себялюбию влиять на его суждение; ведь если он станет сверяться с этим чувством, от него трудно ждать благосклонности к «Максимам»: поскольку себялюбие там представлено развратителем разума, оно не преминет восстановить его против них. Но следует иметь в виду, что подобное предубеждение – лишь доказательство их правоты, и убедить себя, что более всего об истинности «Размышлений» свидетельствует горячность и казуистика их противников. Действительно, любому здравомыслящему человеку трудно будет поверить, что их гонители имеют какие-либо резоны, помимо тайной заинтересованности, гордыни и себялюбия. Одним словом, читателю хорошо бы внушить себе, что ни одна из максим к нему не относится, и, хоть может показаться, что они содержат все общие истины, он – единственное из них исключение; поручусь, что тогда он первый будет готов под ними подписаться и посчитает, что они не так уж суровы к человеческому сердцу. Вот все, что я имею сказать об этом сочинении в целом. Что касается того, как оно могло быть организовано, то было бы желательно, чтобы перед каждой максимой был обозначен ее предмет и чтобы они располагались в большем порядке; но для этого бы пришлось все переставить в данном мне списке; а так как многие максимы посвящены одной материи, то я поступил так, как мне советовали, и составил указатель, чтобы было удобней их отыскать.

Нередко то, что мы принимаем за добродетели, есть совокупность различных действий и интересов, сведенных вместе фортуной или нашей собственной предприимчивостью: случается, что не целомудрие делает женщин целомудренными и не доблесть придает мужчинам доблести.

Нет более великого льстеца, чем себялюбие.

Несмотря на все открытия в краю себялюбия, там остается немало неизведанных земель.

Себялюбие расторопней самых расторопных в мире.

Продолжительность наших страстей зависит от нас не более, чем продолжительность нашего существования.

Страсть часто делает человека бойкого дураком, а самых глупых – бойкими.

Эти великие и славные деяния, ослепительные подвиги, которые политики изображают следствием великих замыслов, обыкновенно зависят от свойств характера и страстей. Так, война между Августом и Антонием, которую объясняют их честолюбивым стремлением к господству над миром, была, возможно, одним из проявлений ревности.

Страсти – единственные ораторы, которым дано всегда убеждать: в них есть некое природное мастерство, чьи законы безупречны. Поэтому человек неискушенный, но страстный, убеждает лучше равнодушного краснобая.

Страсти несправедливы и небескорыстны, поэтому следовать им опасно и опасаться их следует даже тогда, когда они кажутся умеренными.

Человеческое сердце беспрестанно порождает страсти, так что падение одной – почти всегда возвышение другой.

Нередко страсти порождают собственную противоположность: скупость может привести к расточительности, а расточительность – к скупости; люди проявляют стойкость по слабости и отвагу из трусости.

Как ни упрятывай страсти за внешним благочестием и добродетельностью, их неизменно видно сквозь завесу.

Для нашего самолюбия куда несносней осуждение наших вкусов, нежели убеждений.

Людям не только свойственно забывать благодеяния и обиды, они ненавидят тех, кому обязаны, и не держат зла на обидчиков. Воздать за добро и отомстить за зло кажется им кабалой, с которой трудно смириться.

Милосердие государей – часто всего лишь умелый способ снискать народную любовь.

Милосердие было возведено в добродетель, однако порой оно вызвано тщеславием, иногда ленью, часто страхом и почти всегда и тем, и другим, и третьим.

Умеренность счастливых кроется в спокойном расположении духа, которое приносит удача.

Умеренность – страх зависти или презрения, которые становятся уделом тех, кто опьянен удачей; или суетное желание покрасоваться силой духа; а в людях, высоко вознесшихся, – желание казаться выше собственного успеха.

Нам всем хватает сил, чтобы выносить чужие несчастья.

Невозмутимость мудрых – не более чем умение замыкать волнения в сердце.

Осужденные на казнь порой остаются невозмутимы и выказывают презрение к смерти, однако это – свидетельство страха посмотреть ей прямо в лицо. Можно сказать, что для их духа эта невозмутимость и презрение – то же, что повязка для глаз.

Философия без труда берет верх над бедами минувшими и грядущими, но горести нынешние побеждают философию.

Немногие знают смерть. Обычно с ней мирятся не обдуманно, а по глупости и в силу обычая; в большинстве же своем люди умирают потому, что от смерти нельзя воздержаться.

Когда великих сокрушают длительные невзгоды, делается ясно, что их питала сила честолюбия, а отнюдь не величие души, и что, за вычетом гигантского тщеславия, герои – те же люди.

Благосклонность фортуны требует большей добродетели, нежели ее враждебность.

Ни солнце, ни смерть не допускают долгого взгляда.

Люди нередко похваляются даже самыми преступными страстями, однако зависть – страсть малодушная и постыдная, в которой никто не решится признаться.

Ревность в чем-то оправданна и справедлива, ибо это – стремление уберечь нашу собственность или то, что мы таковой считаем, а зависть – бешеное озлобление против чужого достояния.

Чинимое нами зло приносит нам не столько ненависти и преследований, как наши добрые качества.

В нас больше силы, нежели воли: нередко, почитая что-то невозможным, мы просто пытаемся оправдаться в собственных глазах.

Когда бы мы не имели недостатков, нам не было бы столь радостно подмечать их у ближних.

Ревность питают сомнения; она превращается в бешенство или исчезает, как только сомнения переходят в уверенность.

Гордыня никогда не бывает внакладе и не терпит убытков, даже отрешившись от тщеславия.

Не имей мы собственной гордыни, не приходилось бы сетовать на чужую.

Все люди равны в своей гордыне, разнятся лишь средства и способы ее проявления.

Природа, в заботе о нашем благополучии столь мудро устроившая наши телесные органы, еще наделила нас гордыней – по-видимому, чтобы избавить от мучительного сознания нашего несовершенства.

В наших предостережениях людям оступившимся больше гордыни, нежели доброты; мы отчитываем их не столько затем, чтобы исправить, сколько затем, чтобы убедить в своей праведности.

Мы даем обещания, сообразуясь с собственными надеждами, а исполняем их, сообразуясь с собственными страхами.

Интерес говорит на всех языках и надевает любые личины, в том числе и незаинтересованности.

Иных интерес ослепляет, другим служит путеводным светом.

Слишком усердные в малом обычно утрачивают способность к великому.

У нас не довольно сил, чтобы вполне следовать собственному разуму.

Человек нередко считает, что управляет собой, меж тем как что-то управляет им; и пока умом он стремится к одной цели, сердце незаметно увлекает его к другой.

Сила и слабость духа – выражения неудачные: речь всего лишь идет о хорошем или дурном устройстве телесных органов.

Прихоти нашего нрава куда причудливее капризов судьбы.

Привязанность или безразличие философов к жизни – не более чем разные пристрастия их себялюбия, спорить о которых так же не стоит, как о пристрастиях в еде или в выборе цветов.

Наше расположение духа предрешает ценность всех даров фортуны.

Отрада не в вещах, а в пристрастиях: мы счастливы, обладая тем, что любо нам, а отнюдь не тем, что находят привлекательным другие.

Мы не бываем ни столь счастливы, ни столь несчастливы, как нам представляется.

Те, кто убежден в собственных достоинствах, почитают необходимым казаться несчастными, дабы внушить себе и всем остальным, что удостоены гонений судьбы.

Ничто не должно так умалять наше довольство собой, нежели сознание, что сейчас мы порицаем то, что в другое время одобряли.

Сколь ни были бы розны жребии, существует некая взвешенность благ и бед, их уравнивающая.

Как ни была бы благосклонна природа, героев она создает не в одиночку, но лишь совокупно с фортуной.

Презрение к богатству философов – тайное стремление поквитаться с несправедливой судьбой, пренебрегая тем, чего она их лишила; так они оберегали себя от унизительного влияния бедности; так, окольным путем, они достигали почета, которого им было не дано добиться богатством.

Ненависть к фаворитам есть, в сущности, любовь к фавору. Выказывая презрение к тем, кто его имеет, мы умягчаем и утишаем свою досаду на его отсутствие; мы отказываемся преклониться перед ними, ибо не имеем возможности вырвать у них то, что им приносит всеобщее поклонение.

Чтобы завоевать положение в обществе, приходится идти на все, дабы показать, что оно уже нами завоевано.

Людей прельщает величие собственных деяний, которые, однако, чаще всего объясняются не великими замыслами, а случайностью.

Похоже, что у наших поступков есть свои счастливые и несчастливые звезды, которым они обязаны львиной долей похвал или порицаний, им достающихся.

Не бывает случаев ни до такой степени несчастливых, чтобы люди предприимчивые не извлекли бы из них выгоды, ни до такой степени счастливых, чтобы особы неразумные не смогли бы обратить их в убыток.

Тем, кому покровительствует фортуна, все впрок.

Счастье и несчастье человека не менее зависят от его нрава, нежели от жребия.

Искренность есть откровенность. Ее можно найти мало в ком, обычно мы сталкиваемся с искусным притворством, которое призвано внушать доверие окружающим.

В отвращении ко лжи нередко можно угадать едва заметное стремление сделать наши утверждения более весомыми и внушить безусловное доверие к нашим словам.

Истина приносит не столько добра, сколько ее видимость – зла.

Нет похвал, которых не удостаивалось бы благоразумие. Меж тем оно не может быть порукой даже в самом пустяковом деле.

Путному человеку стоит выстроить свои интересы по ранжиру и заниматься ими по порядку. Этому нередко препятствует алчность, которая заставляет нас гнаться за многими вещами одновременно, поэтому, слишком страстно устремившись к несущественному, мы упускаем самое существенное.

Ладность для тела – что здравый смысл для ума.

Дать определение любви не просто. Можно лишь сказать, что для души – это стремление властвовать, для духа – внутреннее сродство, для тела – скрытое и утонченное желание после многих церемоний обладать тем, что любишь.

Если существует чистая, без примеси иных страстей любовь, то это та, что скрыта в глубинах сердца и нам самим неведома.

Никакое притворство не в силах надолго скрыть любовь, коль она есть, или создать ее видимость, коль ее нет.

Нет людей, что не стыдились бы своей любви друг к другу, уже друг друга не любя.

Если судить о любви по большей части ее проявлений, она скорее схожа с ненавистью, нежели с дружеством.

Можно отыскать женщин, не имевших галантных похождений, но трудно среди них найти ту, у которой было лишь одно.

Любовь одна, но с нее есть множество различных слепков.

Любовь, как пламя, живет постоянным трепетом; она умирает, стоит ей перестать надеяться и страшиться.

Истинная любовь как явление духов: все о ней говорят, но мало кто видел.

Любовь одалживает свое имя бесчисленному множеству связей, ей приписываемых, к которым она причастна не более, чем дож к делам Венеции.

У большинства людей любовь к справедливости – всего лишь страх подвергнуться несправедливости.

Молчание – самое надежное прибежище для тех, кто в себе не уверен.

Мы столь непостоянны в своих привязанностях в силу того, что душевные качества познаются с трудом, а умственные – легко.

Мы не способны ничего любить, что с нами не связано, и, предпочитая себе друзей, мы лишь угождаем собственным вкусам; однако одним этим предпочтением дружба истинна и совершенна.

Примирение с врагами – не более чем стремление улучшить собственное положение, усталость от войны и страх перед дурным оборотом вещей.

Люди зовут дружбой общежительность, взаимное уважение интересов и обмен услугами: это не более чем коммерция, в которой себялюбие непременно надеется что-нибудь выгадать.

Куда постыдней не доверять друзьям, чем быть ими обманутым.

Мы нередко убеждаем себя, что любим тех, кто нас могущественней; меж тем как наша привязанность зиждется лишь на интересе. Предаваясь им, мы стремимся не к их благу, а к своему собственному.

Наше недоверие оправдывает чужой обман.

Люди не могли бы долго жить обществом, когда бы друг друга не обманывали.

Наше себялюбие преувеличивает или преуменьшает достоинства наших друзей в зависимости от того, насколько мы ими довольны; об их качествах мы судим по тому, как они с нами ладят.

Все сетуют на память и никто – на свой рассудок.

В повседневном обращении мы чаще пленяем своими недостатками, нежели достоинствами.

Когда величайшее честолюбие наталкивается на совершенную невозможность добиться желаемого, оно просто не подает виду.

Рассеять заблуждение того, кто убежден в собственных достоинствах, – оказать ему не менее дурную услугу, чем тому афинскому безумцу, который считал, что ему принадлежат все заходящие в гавань корабли.

Старики любят давать хорошие советы, находя в том утеху, ибо уже не способны подавать дурные примеры.

Славное имя не возвеличивает, а, напротив, умаляет, если не уметь его достойно носить.

Признак исключительных достоинств: видеть, что они исторгают хвалу даже у тех, кто более всего им завидует.

Неблагодарен и тот, кто менее грешит неблагодарностью, нежели его благодетель.

Заблуждением было считать, что ум и рассудок – вещи разные. Рассудок – лишь мера света разума; этот свет проникает в самую суть вещей, подмечая то, что следует отметить, и выявляя то, что казалось незаметным. Итак, следует согласиться, что все следствия, приписываемые рассудку, происходят от силы света разума.

Все хвалят свое сердце, но никто не решится похвалить свой ум.

Учтивость ума состоит в мысли достойной и утонченной.

Галантность ума – умение с приятностью говорить лестные вещи.

Случается, что некоторые идеи являются уму в столь завершенном виде, который вряд ли бы был доступен его искусству.

Ум всегда в дураках у сердца.

Все, кто отдает отчет в собственном уме, не отдают отчета в собственном сердце.

Люди и дела обладают собственной точкой перспективы. На некоторые, чтобы верно их оценить, следует смотреть с близкого расстояния, о других можно судить лишь издалека.

Разумен не тот, кого случай навел на ум, а тот, кто ум понимает, умеет распознавать и ценить.

Для настоящего знания вещей нам необходимо знание всех подробностей, а коль скоро их число почти бесконечно, то наши знания всегда поверхностны и несовершенны.

Один из родов кокетства – выказывать полное его отсутствие.

Ум не способен долго играть роль сердца.

Вкусы юности переменчивы, ибо кровь горяча, вкусы старости неизменны, ибо вошли в привычку.

Ничто не раздается так щедро, как советы.

Чем больше мы любим возлюбленную, тем ближе к тому, чтобы ее возненавидеть.

Изъяны ума множатся к старости, как и изъяны лица.

Бывают браки хорошие, но нет упоительных.

Мы безутешны, когда нас обманывают враги и предают друзья, однако, случается, без всякого неудовольствия поступаем так же сами с собой.

Обманывать себя, того не замечая, столь же легко, сколь трудно обмануть других так, чтобы они того не заметили.

Как мало искренности в обычае просить и давать советы! Тот, кто спрашивает совета, почтительно внимает суждениям друга, но помышляет лишь о том, чтобы добиться одобрения своих намерений и ручательства своим поступкам. Тот же, кому оказано доверие, отвечает на него горячим и бескорыстным попечением, хотя зачастую дает советы ради собственной славы или преследуя свои личные интересы.

Самая утонченная хитрость – уметь притворяться, что мы попадаем в расставленные нам ловушки, ибо легче всего обмануть того, кто считает, что обманывает других.

Намерение никогда не обманывать чревато опасностью часто бывать обманутым.

Мы так привыкли прикидываться перед другими, что прикидываемся даже перед собой.

Предательства чаще совершаются по слабости, а не по обдуманному желанию.

Добро нередко вершат ради того, чтобы иметь возможность безнаказанно творить зло.

Нам удается противостоять страстям скорее по их слабости, нежели по нашей крепости.

Мы не знали бы довольства, когда бы вовек не обольщались.

Самые ловкие люди весь свой век осуждают хитрости, чтобы пустить их в ход, если представится благоприятный случай и особая выгода.

Постоянные уловки указывают на ограниченность ума, и почти всегда тот, кто прикрывается ими с одной стороны, разоблачает себя с другой.

В уловках и предательствах сказывается недостаток предприимчивости.

Вернейший способ быть обманутым – считать себя хитроумней всех прочих.

Чрезмерная тонкость есть ложная изысканность, а истинная изысканность заключается в основательной тонкости.

Иной раз довольно быть неотесанным, чтобы не поддаться на обман предприимчивого человека.

Слабость – единственный изъян, не поддающийся исправлению.

Самый малый недостаток женщин, безоглядно предающихся любви, – то, что они предаются любви.

Много легче быть мудрым для других, нежели для себя.

Хороши лишь те копии, что выставляют напоказ нелепости дурных оригиналов.

Наши истинные качества никогда не бывают столь достойны насмешек, как те, что мы себе приписываем.

Временами мы столь же отличаемся от себя, как от всех прочих.

Иные люди вовек бы не влюблялись, когда бы не слыхали о любви.

Мы мало говорим, пока в нас не заговорит тщеславие.

Мы с большей радостью себя оговорим, нежели не будем о себе говорить.

Вот одна из причин, почему так немного находится людей, чей разговор разумен и приятен: большинство держит в уме собственные речи и мало кто действительно отвечает собеседнику. Самые умелые и обходительные обычно ограничиваются тем, что изображают на лице внимание, пока им что-то говорят, хотя их взгляд и ум где-то блуждают, а затем торопливо возвращаются к тому, что собирались сказать; им не приходит в голову, что столь сильное желание себя ублажить – не лучший способ завоевать чужие симпатии или переубедить собеседника, и что умение хорошо слушать и отвечать – высшее достижение в искусстве беседы.

Умный человек нередко бы оказывался в затруднении, не будь вокруг глупцов.

Мы часто похваляемся тем, что не знаем скуки; и, будучи весьма тщеславны, не желаем признаваться, что мы сами – не лучшая компания.

Великие умы умеют много выразить в немногих словах; напротив, дар умов ничтожных – много говорить, ничего не сказав.

Когда мы раздуваем чужие добродетели, то отдаем дань не столько их достоинствам, сколько собственным чувствам; мы стремимся обратить на себя хвалы, которые на первый взгляд им расточаем.

Люди не любят хвалить и никогда никого не хвалят без определенного расчета. Похвала – лесть искусная, тонкая и скрытая, в разном смысле угождающая и тому, от кого она исходит, и тому, к кому она обращена. Один видит в ней дань собственным достоинствам; другой – способ выставить напоказ свою непредвзятость и проницательность.

Мы часто прибегаем к отравленным похвалам, дабы рикошетом выявить недостатки тех, кого восхваляем, прямо указать на которые не решаемся.

Обычно хвалят лишь ради ответной похвалы.

Немногие столь мудры, чтобы предпочесть полезное им порицание предательской хвале.

Некоторые упреки – похвала, а иные похвалы – оговор.

Отвергать похвалы – стремиться их удвоить.

Желание быть достойным похвал, которыми нас награждают, укрепляет нашу добродетель; когда же хвалят наш ум, отвагу и красоту, то это способствует их умножению.

Куда трудней не дать собой вертеть, чем управлять другими.

Когда бы мы себе не льстили, чужая лесть не шла бы нам во вред.

Достоинства – дело природы, их применение – дело фортуны.

Фортуна нас избавляет от многих недостатков, от которых не мог бы избавить разум.

Одни люди отвращают, несмотря на достоинства, другие – привлекают, несмотря на недостатки.

Есть люди, единственное достоинство которых – умение к месту говорить и делать глупости; но все идет насмарку, стоит им изменить поведение.

Славу великих людей всегда необходимо соизмерять с тем, какими средствами они ее добились.

Лесть – фальшивая монета, имеющая хождение лишь в силу нашего тщеславия.

Недостаточно иметь великие достоинства, надо уметь ими распоряжаться.

Деяние может быть блестящим, но оно не должно считаться великим, коль не является следствием великого замысла.

Нужно соблюдать некую пропорцию между нашими действиями и намерениями, если мы хотим использовать все заложенные в них возможности.

Умение искусно использовать посредственные способности невольно вызывает уважение и зачастую приносит больше славы, нежели истинные достоинства.

Есть несчетное количество случаев, когда, по-видимому, нелепый образ действий имеет скрытые резоны, в высшей степени мудрые и основательные.

Куда легче казаться достойным должностей, которых не занимаешь, чем тех, что отправляешь.

Наши добродетели приносят нам уважение людей достойных, а наша счастливая звезда – всей прочей публики.

Свет чаще вознаграждает видимость достоинств, нежели сами достоинства.

Скупость в большей мере противоположна рачительности, нежели щедрость.

Надежда, пусть самая обманчивая, все же отрадным путем ведет нас к последнему приделу наших дней.

В то время как лень и робость удерживают нас в повиновении долгу, честь за это нередко возлагается на нашу добродетель.

Трудно судить, является ли ясный, искренний и честный образ действий проявлением порядочности или сметливого расчета.

Добродетели поглощаются расчетом, как реки морем.

Если хорошо рассмотреть, к чему приводит скука, то обнаружится, что она вынуждает нас отступать от долга более корысти.

Любопытство бывает различных видов: это или заинтересованность, побуждающая к познанию того, что может оказаться нам полезным; или гордыня, жаждущая познать то, что прочим неведомо.

Терпеливо сносить случившиеся невзгоды – лучшее применение нашему духу, чем гадать о возможных бедах.

Постоянство в любви – непрекращающееся непостоянство, благодаря которому наше сердце перебирает все качества любимой особы, отдавая предпочтение то одному, то другому; так что это постоянство есть непостоянство, уловленное и замкнутое в одном предмете.

Постоянство в любви бывает двух родов: либо в том, кого любишь, все время находишь новые основания его любить, либо соблюдаешь постоянство из тщеславия.

Упорное постоянство недостойно ни хвалы, ни порицания, ибо это не более чем длительность пристрастий и чувств, которую самовольно не убавить и не прибавить.

Нам так милы новые знакомства не потому, что старые прискучили, а перемены приносят удовольствие, но потому, что нас разочаровывает нехватка восхищения в тех, кто нас хорошо знает, и мы надеемся с избытком найти его в тех, кто с нами еще не слишком хорошо знаком.

Порой мы слегка жалуемся на друзей, чтобы вперед оправдать собственное легкомыслие в их отношении.

Наше раскаяние – не столько сожаление о причиненном зле, сколько опасение, что оно может к нам вернуться.

Есть непостоянство, идущее от легкомыслия или недостаточности ума, внимающего любым сторонним мнениям, но есть и иное, более простительное, которое вызвано разочарованием.

Пороки входят в состав добродетелей, как яды в состав целебных снадобий. Благоразумие их соединяет, смягчает и успешно использует против жизненных невзгод.

К чести добродетели следует признать, что самые большие несчастья людей – те, что накликаны их преступлениями.

Мы признаемся в недостатках, чтобы искренностью покрыть ущерб, который из-за них понесли в мнении окружающих.

У зла, как у добра, свои герои.

Не все, у кого есть пороки, навлекают на себя презрение; но оно ожидает всех, у кого вовсе нет добродетелей.

Имя добродетели не менее полезно в погоне за выгодой, нежели пороки.

Здоровье души не крепче телесного; и тот, кто, по-видимому, далек от страстей, так же рискует быть ими охвачен, как человек в добром здравии – занемочь.

Похоже, что каждому человеку от рождения природа отмеряет предел его добродетелей и пороков.

Лишь великим позволительно иметь великие недостатки.

Можно сказать, что пороки поджидают нас на жизненном пути, как хозяева постоялых дворов, у которых нам приходится останавливаться; и я сомневаюсь, что будь нам дозволено пройти этот путь вторично, то опыт научил бы нас их избегать.

Когда пороки оставляют нас, мы льстим себе мыслью, что сами их оставили.

У болезней души случаются рецидивы, как у телесных немощей. То, что мы принимаем за исцеление, чаще всего – лишь передышка или смена недуга.

Душевные изъяны, что телесные раны: с какой заботой ни пытаешься их залечить, рубец остается, и всегда есть опасность, что они вновь откроются.

Всецело предаться пороку нам, случается, мешает лишь то, что у нас их много.

Мы с легкостью забываем собственные ошибки, когда они известны лишь нам самим.

Есть люди, в которых не заподозришь зла, пока не убедишься собственными глазами; однако нет никого, в ком, узрев зло, следовало бы удивляться.

Мы восславляем одних, чтобы умерить славу других. Иной раз принцу де Конде и г-ну де Тюренну доставалось бы менее похвал, не будь желания подвергнуть одного из них порицанию.

Желание сойти за человека дельного нередко мешает им стать.

Добродетель не заходила бы так далеко, когда бы ей не сопутствовало тщеславие.

Тот, кто думает, что способен все обрести в себе и обойтись без других, немало заблуждается; однако тот, кто считает, что другим без него не обойтись, заблуждается куда сильнее.

Люди мнимо достойные скрывают собственные недостатки от окружающих и от самих себя. По-настоящему достойны те, кто знает и признает свои изъяны.

Человек истинно достойный ни на что не претендует.

Женская суровость – еще один убор и украшение, которое они добавляют к своей красоте.

Женская порядочность – желание сохранить доброе имя и покой.

Тот человек поистине достойный, кто готов всегда быть на виду у других достойных людей.

Сумасбродство сопровождает нас во все возрасты жизни. И если кто-то кажется благоразумным, то лишь потому, что его сумасбродства соразмерны летам и состоянию.

Есть люди пустые, сами то понимающие и бойко тем пользующиеся.

Живущий без сумасбродств не столь благоразумен, как ему представляется.

Старея, делаешься и сумасбродней, и благоразумней.

Есть люди, похожие на куплеты, что поются лишь к случаю.

Большинство людей судит о человеке лишь по тому, насколько он в моде и каково его состояние.

Жажда славы, страх позора, намерение составить состояние, желание сделать нашу жизнь удобной и приятной, стремление принизить других – таковы нередко причины доблести, столь славной меж людьми.

Доблесть простых солдат – опасное ремесло, за которое они взялись, чтобы прокормиться.

Безупречная доблесть и законченная трусость – две редко встречающиеся крайности. Между ними есть много места для прочих разновидностей мужества, в которых не больше взаимного сходства, нежели в человеческих лицах и нравах. Есть люди, которые охотно рискуют в начале дела, но быстро растрачивают свой пыл и падают духом, если оно затягивается. Есть и такие, что исполняют налагаемый обществом долг, и тем ограничиваются. Одни не всегда способны совладать со страхом; другие иной раз могут поддаться общей панике; третьи бросаются в бой, поскольку не решаются остаться на своем посту. У некоторых привычка к малым опасностям укрепляет дух и предуготовляет к более серьезным испытаниям. Этот храбро держится под ударами шпаги, но страшится мушкетных выстрелов; а тот не теряет уверенности под выстрелами, однако опасается схватиться с врагом на шпагах. У всех видов мужества есть общая черта: когда спускается ночь, умножая страх и укрывая как славные, так и бесславные деяния, то это способствует большей осторожности. Кроме того, существует еще одна предосторожность, свойственная всем без исключения; ибо не найти человека, который показал бы все, на что способен, не будучи уверен выйти из переделки. Из чего явствует, что страх смерти отнимает какую-то частицу доблести.

Безупречная доблесть: без свидетелей вершить то, что можно было бы совершить перед всем миром.

Бесстрашие – необыкновенная сила души, возносящая ее над сомнением, смятением и тревогой, которые способен вызвать вид серьезной опасности; именно благодаря этой силе герои сохраняют спокойствие и ясность ума в самых непредсказуемых и ужасных катастрофах.

Лицемерие – дань уважения добродетели, воздаваемая пороком.

На войне по большей части идут навстречу опасностям ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы поддержать честь. Но мало кто согласен все время рисковать так, чтобы исполнился замысел, во имя которого приходится рисковать.

Тщеславие, стыд, в особенности же темперамент – таковы зачастую составляющие мужской доблести и женской добродетели.

Желание сохранить жизнь, желание добиться славы; именно поэтому храбрецы, чтобы избежать гибели, проявляют не меньше ума и ловкости, нежели сутяги – стремясь уберечь свое состояние.

Чуть начали года клониться, и уже заметно, в чем слабость того или иного человека и что окажется роковым для его тела и души.

Признательность сродни добропорядочности торговцев: ею зиждется коммерция; и мы платим не потому, что это справедливо, а чтобы легче найти людей, которые дадут нам взаймы.

Не все, кто возвращает долг признательности, могут тем самым надеяться быть людьми признательными.

Ошибка в расчетах на признательность за оказанные услуги объясняется тем, что гордыня дающего и гордыня принимающего не могут сойтись в цене благодеяния.

Чрезмерное рвение расплатиться за услугу – своего рода неблагодарность.

Удачливые люди неисправимы: они убеждены, что правда непременно на их стороне, меж тем как фортуна благоприятствует их не лучшему образу действий.

Гордыня не желает одалживаться, а самолюбие – расплачиваться.

Добро, которое мы видели от того или иного человека, обязывает нас к терпимости, когда он чинит нам зло.

Нет ничего заразительней примера, самые благие и самые дурные наши поступки всегда вызывают подражание. Добрым делам мы подражаем из чувства соревновательности, дурным – по природной злобе, которую держал в плену стыд, но высвободил пример.

Стремиться быть мудрым в одиночестве – великое безумие.

Как бы мы ни объясняли наше горе, чаще всего оно вызвано поисками выгоды и тщеславием.

В горе бывает много лицемерия. Иногда, горюя об утрате дорогого человека, мы оплакиваем самих себя, жалея о его добром к нам отношении, печалясь об умалении собственного благополучия, довольства и веса в обществе. И слезы, предназначенные мертвым, на самом деле льются по живым. Я называю это лицемерием, ибо подобной горестью мы сами себя вводим в заблуждение. Однако встречается и другой, не столь невинный вид лицемерия, призванный обмануть всех вокруг: таково горе тех, кто желает прославиться своей беспредельной и неуемной скорбью. Когда всепоглощающее время умеряет истинную боль, они упорствуют в рыданиях, сетованиях и вздохах; напускают на себя мрачный вид и стараются всеми своими поступками показать, что конец их горести положит только смерть. Обычно это плачевное и утомительное тщеславие встречается у честолюбивых женщин. Их пол преграждает им все пути к славе, что заставляет их искать известности, выставляя напоказ безутешную скорбь. Бывают и другие слезы, чей источник не глубок, они легко льются и легко высыхают: так плачут, чтобы прослыть чувствительными, чтобы вызвать жалость, чтобы быть оплаканными; наконец, чтобы не позорить себя отсутствием слез.

Упорное сопротивление самым резонным мнениям чаще бывает продиктовано гордыней, нежели недостатком ума: первые места уже заняты теми, на чьей стороне правда, а соглашаться на последние желания нет.

Мы легко смиряемся с невзгодами друзей, если таким образом получаем возможность проявить наше к ним сочувствие.

Когда мы трудимся ради чужого блага, то может показаться, что доброта обошла себялюбие и заставила его позабыть о самом себе. Меж тем это самый надежный путь к достижению собственных целей: это все равно как ссуживать с лихвой под видом подарка; таким хитроумным и тонким способом купишь кого угодно.

Не заслуживает похвал доброта того, кто не имеет силы быть злым: иначе это не более чем лень или безволие.

По большей части не так опасно чинить вред людям, как неумеренно осыпать их добром.

Ничто так не льстит нашей гордости, как доверие великих мира сего, ибо мы видим в нем дань нашим достоинствам, не замечая, что чаще всего оно объясняется тщеславием или неспособностью хранить секрет.

О привлекательности, когда она в разладе с красотой, можно сказать, что это – некая симметрия, законы которой неведомы; это тайное согласие, которое есть в чертах, в красках, во всем облике.

Кокетство есть основа любого женского нрава. Но не все пускают его в ход, ибо кокетство иных сдерживает страх или рассудок.

Люди нередко стесняют окружающих, считая, что не способны их стеснить.

Вещей по сути невозможных не так много; чтобы добиться успеха, нам чаще недостает прилежания, а отнюдь не средств.

Высший толк состоит в том, чтобы знать вещам цену.

Большая смекалка уметь скрывать свою сметливость.

Нередко то, что кажется великодушием, оказывается замаскированным честолюбием, которое презирает мелкие выгоды ради великих.

Та преданность, которую мы по большей части видим в людях, есть измышление себялюбия, с помощью которого оно внушает к себе доверие. Это всего лишь способ возвыситься над остальными и сделаться хранителем важнейших тайн.

Великодушие всем пренебрегнет, дабы всем обладать.

В звучании голоса, во взгляде и во всем облике человека не меньше красноречия, нежели в подборе слов.

Настоящее красноречие – сказать все, что необходимо, и не более, чем необходимо.

Иным к лицу их недостатки, других же портят их добрые качества.

Довольно заурядно видеть перемену вкусов, но весьма необычно – смену наклонностей.

Желание выгоды приводит в действие все добродетели и пороки.

Нередко самоуничижение – не более чем притворное покорство, с помощью которого покоряют других; это одно из ухищрений гордыни, унижающейся ради возвышения; и хоть ей подвластны многие преображения, лучше всего ее скрывает и способствует заблуждению маска самоуничижения.

Каждое чувство имеет свои, одному ему свойственные интонации, жесты и гримасы. От их славного или скверного, приятного или неприятного сочетания зависит, нравится нам человек или нет.

Во всяком ремесле люди напускают на себя особый вид и строят гримасы, чтобы казаться теми, за кого хотели бы сойти. Посему можно сказать, что общество состоит из одних гримас.

Степенная важность – церемонность тела, чье предназначение – утаивать изъяны ума.

Хороший вкус зависит скорее от способности к суждению, нежели от ума.

Отрада любви в том, чтобы любить; поэтому тот, кто одержим страстью, счастливей того, кому она отдана.

Учтивость есть желание встречать учтивость и почитаться человеком воспитанным.

Воспитание, которое обычно дают молодым людям, – еще одно благоприобретенное себялюбие, в них посеянное.

Нет страсти, над которой себялюбие было столь же властно, как над любовью; мы всегда охотней жертвуем покоем любимого существа, нежели своим собственным.

Именем щедрости нередко называется тщеславие одаривать других, к которому мы более привязаны, нежели к тому, что отдаем.

Сострадание нередко бывает предощущением собственных бед в чужих несчастьях. Это предусмотрительная забота о тех невзгодах, которые нас могут постичь; мы помогаем другим, чтобы при случае они не могли отказать нам в помощи; поэтому, строго говоря, наши им услуги – добро, которое мы загодя себе предназначаем.

Узость ума рождает упрямство; мы с трудом верим в то, что находится за пределом нашего кругозора.

Было бы заблуждением считать, что лишь такие безудержные страсти, как честолюбие или любовь, способны верховодить остальными. Победительницей, несмотря на всю свою вялость, нередко оказывается лень: она берет власть над всеми жизненными устремлениями и поступками, она незаметно разрушает и поглощает все страсти и добродетели.

С легкостью верить дурному, не пытаясь толком разобраться, – проявление гордыни и лени. Все хотят найти виноватых и не желают затруднять себя рассмотрением проступков.

Мы даем отвод судьям при их малейшей заинтересованности в деле, и мы хотим, чтобы наша добрая слава и репутация зависели от суждения людей, нам враждебных либо из зависти, либо по предубеждению, либо от малой просвещенности; и вот ради их одобрения мы рискуем покоем и жизнью.

Не существует людей настолько сметливых, чтобы понимать все зло, которое они творят.

Честь, уже завоеванная, – залог той, что предстоит завоевать.

Молодость – беспрестанный хмель, горячка рассудка.

Ничто не может быть унизительней для тех, кто удостоен великих почестей, чем неустанная забота быть восхваляемыми по пустякам.

Есть люди, к которым благосклонен свет, однако у них нет иных достоинств, помимо пороков, способствующих общежительности.

В любви прелесть новизны – что вешний цвет; она придает ей сияние, которое легко меркнет и более не возвращается.

Природное добродушие, столь кичащееся своей отзывчивостью, нередко оказывается удушенным ничтожнейшим расчетом.

Разлука умеряет умеренные страсти и увеличивает великие: так ветер задувает свечи, но раздувает пожар.

Женщины зачастую думают любить, на самом деле не любя. Увлечение интригой, оживление, придаваемое галантными ухаживаниями, естественное желание испытать радость быть любимой и затруднительность отказа – все убеждает их, что это страсть, на самом же деле это – кокетство.

Нередко случается, что посредники в переговорах вызывают недовольство, ибо им свойственно забывать об интересах друзей ради успеха самих переговоров, который, как честь счастливого предприятия, становится их собственным.

Когда мы преувеличиваем привязанность к нам наших друзей, то в нас говорит не столько признательность, сколько желание заставить всех оценить наши собственные достоинства.

Благосклонный прием, встречающий тех, кто лишь вступает в свет, зачастую вызван тайной завистью к тем, кто уже занимает там прочное положение.

Гордость, вселяющая в нас столько зависти, нередко помогает ее же обуздать.

Случается, что замаскированный обман столь достоверно изображает истину, что не поддаться ему было бы заблуждением.

Иной раз требуется не меньше толка, чтобы уметь воспользоваться добрым советом, нежели для того, чтобы самому себе его дать.

Некоторые дурные люди были бы не столь опасны, когда бы не имели в себе ничего хорошего.

Великодушие вполне отвечает своему прозванию; однако можно добавить, что это – здравая гордость и благороднейший путь к славе.

Невозможно в другой раз полюбить то, к чему уж более нет любви.

Нам удается найти несколько решений одному делу не столько по плодовитости ума, сколько по его ограниченности: мы хватаемся за все, что представляется нашему воображению, и не можем сразу остановиться на самом лучшем.

В иных делах, как и в иных недугах, целебные средства способны вызвать обострение; большое искусство – знать, когда прибегать к ним опасно.

Подчеркнутая простота – тонкий обман.

Недостатки нрава более многочисленны, нежели недостатки ума.

У человеческих достоинств – своя пора, как у плодов.

О человеческом нраве, как о большинстве построек, можно сказать, что у него есть разные стороны: одни приглядные, другие неприглядные.

Умеренности не может принадлежать честь борьбы с честолюбием и победы над ним: встреча между ними невозможна. Умеренность есть душевная томность и лень, честолюбие же – деятельность и пылкость.

Мы неизменно любим тех, кто нами восхищается, и отнюдь не всегда тех, кем сами восхищаемся.

Мы далеки от понимания собственных желаний.

Тяжело любить тех, кого мы ничуть не уважаем; но не менее тяжело – тех, к кому питаем больше уважения, чем к себе.

Телесные туморы обращаются положенным им путем, незаметно подталкивая и обращая нашу волю; они струятся совокупно и поочередно имеют тайную над нами власть: так что их влияние сказывается во всех наших поступках, хоть мы себе в том не отдаем отчета.

У большинства людей признательность – не более чем тайная жажда привлечь еще большие милости.

Люди по большей части с радостью возвращают мелкие услуги, многие бывают признательны за умеренные, но на крупные почти все отвечают неблагодарностью.

Иные безумства распространяются, как зараза.

Немало людей презирают благосостояние, но мало кто умеет им жертвовать.

Обычно мы можем позволить себе не верить очевидному лишь при очень малой личной заинтересованности.

С какими бы похвалами о нас ни отзывались, мы не находим в них ничего для себя нового.

Мы часто извиняем тех, кто нам докучает, но не можем извинить тех, кому докучаем.

В наших преступлениях винят расчет, которому нередко должна принадлежать слава наших добрых дел.

Не встречает неблагодарности тот, кто в состоянии благотворительствовать.

Нет ничего постыдного в том, чтобы наедине с собой себя похвалить, однако нелепо делать это в чужом присутствии.

Умеренность возвели в добродетель, дабы ограничить честолюбие великих и быть утешением людям ничем не примечательным, имеющим незначительное состояние и незначительные достоинства.

Есть люди, призванные быть глупцами, которые творят глупости не только по собственному желанию, но и по велению судьбы.

В жизни бывают случаи, благополучно выйти из которых можно, лишь обладая некоторой долей сумасбродства.

Если и есть те, за кем не замечено ничего смешного, это лишь значит, что никто в них как следует смешного не искал.

Любовникам потому не скучно вместе, что они все время говорят о себе.

Отчего нам хватает памяти, чтобы в мельчайших деталях удержать происшествия, с нами случившиеся, и ее же оказывается недостаточно, чтобы запомнить, в который раз мы их пересказываем одному и тому же человеку?

Неумеренное удовольствие, которое мы испытываем, говоря о себе, должно бы внушать опасение, что мы отнюдь не доставляем его тем, кто нам внимает.

Открыть сердце друзьям нам обычно мешает не столько недоверие к ним, сколько отсутствие доверия к себе.

Люди слабые не могут быть искренни.

Нет большой беды в том, чтобы оказывать услуги неблагодарным, а вот быть обязанным человеку бесчестному – невыносимо.

Есть средства излечить безумие, но нет никакой возможности выправить превратный ум.

Никому не удастся долго сохранять должные чувства по отношению к друзьям и благодетелям, если все время позволять себе толковать об их недостатках.

Восхвалять государей за добродетели, которых у них нет, – безнаказанно их оскорблять.

Мы более склонны любить тех, кто нас ненавидит, нежели тех, кто нас любит более, чем нам того хотелось.

Презренен лишь тот, кто того страшится.

Наше благоразумие не менее зависит от прихоти фортуны, нежели наше благосостояние.

В ревности больше любви к себе, нежели просто любви.

В иных несчастьях, когда утешить нас оказывается не под силу разуму, мы, бывает, утешаемся просто по слабости.

Насмешка бесчестит более бесчестия.

Мы признаемся в мелких недостатках, чтобы тем самым убедить, что не имеем крупных.

Зависть более непримирима, нежели ненависть.

Порой бываешь убежден, что тебе ненавистна лесть, когда тебе ненавистно лишь то, как ее преподносят.

Люди прощают, покуда любят.

Быть верным возлюбленной трудней, когда она благосклонна, чем когда она жестока.

Женщины до конца не знают своего кокетства.

Не испытывая отвращения, женщины не бывают безоговорочно суровы.

Женщины менее способны справиться с кокетством, нежели со страстью.

Обман в любви почти всегда обгоняет опасения.

Любовь бывает столь непомерной, что она исключает ревность.

С некоторыми добрыми качествами то же, что с чувствами: те, кто их начисто лишен, не способны их видеть или понимать.

Когда мы ненавидим отчаянной ненавистью, это ставит нас ниже тех, кого мы ненавидим.

Мы ощущаем радости и беды лишь в меру своего себялюбия.

Ум большей части женщин скорее пособляет сумасбродству, нежели рассудительности.

Юные страсти не более противны спасению души, нежели старческое безразличие.

Речь края, где был рожден, остается в уме и в сердце, как и на языке.

Чтобы стать великим, нужно уметь до конца воспользоваться своей фортуной.

Большинство людей, как и растений, обладают скрытыми свойствами, которые выявляет случай.

Обстоятельства делают нас известными другим и, главное, самим себе.

Не может быть порядка ни в уме, ни в сердце женщины, когда они не в ладу с ее темпераментом.

Лишь в тех мы находим здравый смысл, кто придерживается нашего мнения.

Любя, нередко сомневаешься в том, во что более всего веришь.

Величайшее чудо любви – исцеление от кокетства.

Мы горько досадуем на тех, кто с нами лукавит, ведь они считают себя сметливей нас.

Разрыв труден, когда любви больше нет.

Почти всегда испытываешь скуку с теми, с кем скучать непозволительно.

Человек достойный может влюбиться, как сумасшедший, но не как дурак.

Есть недостатки, которые, если с толком пустить их в дело, блещут сильней добродетели.

Иногда теряешь тех, о ком скорее сожалеешь, нежели печалишься; а иногда – тех, о ком скорбишь, но без малейших сожалений.

От всего сердца мы обыкновенно хвалим лишь тех, кто нами восхищается.

Людей малого ума слишком задевают мелочи; людям большого ума они видны, но не чувствительны.

Смирение – истинное основание христианских добродетелей: без него все наши недостатки остаются с нами, укрытые гордыней от окружающих и нередко от нас самих.

Измены должны убивать любовь; ревность неуместна, когда для нее есть основания. Лишь те достойны ревности, кто избегает ее пробуждать.

Нас куда больше возмущают мелкие неверности по отношению к нам, нежели самые крупные, допущенные по отношению к другим.

Ревность всегда рождается вместе с любовью, но не всегда с ней умирает.

Большинство женщин оплакивают смерть возлюбленного не только потому, что его любили, но ради того, чтобы казаться еще достойней его любви.

Чужое насилие бывает нам менее мучительно, нежели то, что мы вершим сами над собой.

Каждому известно, что не подобает вести разговоры о собственной жене; однако не каждый знает, что еще менее допустимо вести разговоры о себе.

Иные добрые качества, будучи даны нам от природы, перерастают в недостатки, другие же, будучи благоприобретенными, вовек не достигают совершенства. Так, например, рачительность при распоряжении своим состоянием или доверием должна диктоваться разумом; напротив, доброта и доблесть – природой.

Какое бы недоверие ни вызывала у нас искренность собеседника, мы неизменно верим, что с нами он правдивей, чем с прочими.

Мало найдется порядочных женщин, которым не прискучило бы их призвание.

Большинство порядочных женщин – тайный клад, который пребывает в целости лишь потому, что его никто не ищет.

В насилии, которое совершаешь над собой, чтобы побороть любовь, часто больше жестокости, нежели в суровости тех, кого любишь.

Нет трусов, которые бы всегда знали полную меру своего страха.

Это почти всегда вина тех, кто влюблен, – не отдавать отчета, что их уже не любят.

Большинству молодых людей кажется, что они естественны, когда на самом деле они плохо воспитаны и грубы.

Иной раз мы льем слезы, которые нас самих вводят в заблуждение, сперва повергнув в заблуждение всех прочих.

Считать, что возлюбленную любят за ее любовь, – великое заблуждение.

Посредственные умы обычно осуждают все, что выше их понимания.

Настоящая дружба истребляет зависть, а настоящая любовь – кокетство.

Самый крупный недочет проницательности не в том, чтобы не достигнуть цели, а в том, чтобы промахнуться.

Можно давать советы, но нельзя внушить правильный образ действий.

Когда наше достоинство идет на убыль, то убывает и вкус.

Фортуна делает зримыми наши добродетели и пороки, как свет – окружающие нас предметы.

Насилие, которое мы совершаем над собой, чтобы сохранить верность любимому человеку, ничем не лучше измены.

Наши поступки – как заданные рифмы в буриме: каждый подставляет под них то, что заблагорассудится.

Желание поговорить о себе и представить наши недостатки с выгодной стороны – вот, во многом, наша искренность.

Стоит удивляться лишь тому, что мы еще способны удивляться.

Почти в равной мере тяжело угождать и тогда, когда любовь велика, и тогда, когда ее больше нет.

Никто не бывает столь часто не прав, как те, для кого эта мысль нестерпима.

Из глупца хорошего человека не выкроить.

Если тщеславие не опрокидывает добродетели, то хотя бы заставляет их пошатнуться.

Чужое тщеславие для нас невыносимо тем, что уязвляет наше собственное.

Легче отказаться от выгоды, нежели от увлечения.

Фортуна никому не кажется так слепа, как тем, кто от нее не видит добра.

С фортуной надо обходиться как со здоровьем: когда хорошо – наслаждаться, когда плохо – терпеть и не прибегать к сильным средствам без крайней необходимости.

Буржуазный вид может порой затеряться в армии, но не при дворе.

Можно быть хитрей того или этого, но нельзя быть хитрей всех.

Порой не так больно быть обманутым любимым человеком, как перестать обманываться на его счет.

Первому возлюбленному долго не дают отставку, если не берут второго.

Нам не хватает смелости одним махом утверждать, что мы лишены недостатков, а наши враги – достоинств; однако в частностях мы весьма к этому близки.

Из всех недостатков нам легче всего согласиться с ленью; мы убеждаем себя, что она сродни всем мирным добродетелям и что остальные она не столько разрушает, сколько на время лишает действенности.

Есть величие, от фортуны не зависящее: это нечто неуловимое, что нас выделяет и словно бы указывает на великое предназначение; это нами самими незаметно назначенная ценность; именно это завоевывает почтение окружающих и возносит нас выше, нежели происхождение, сан или даже достоинства.

Есть достоинство без величия, но нет величия без того или иного достоинства.

Величие для достоинства – что убор для красавицы.

Чего меньше всего в галантности, так это любви.

Фортуна порой возносит нас за счет наших недостатков, и заслуги иных докучных людей не находили бы вознаграждения, когда бы не желание от них отделаться.

Природа укрыла в недрах нашего духа дарования и способности, нам самим неведомые; выявить их могут лишь страсти, которые порой сообщают нашим взглядам большую определенность и законченность, чем это доступно искусству.

Мы новички в каждом возрасте нашей жизни, и нам нередко недостает опыта, несмотря на любое количество лет.

Кокетки почитают необходимым явно ревновать своих возлюбленных, чтобы скрыть зависть к другим женщинам.

Почему-то нам кажется, что те, кто попадается на наши хитрости, не столь заслуживают насмешки, как мы сами, когда нас обводят вокруг пальца.

Для тех, кто когда-то был привлекателен, в старые годы самая опасная нелепость – забывать, что это было когда-то.

Нам часто приходилось бы краснеть за наши лучшие поступки, если бы мир мог видеть, из каких побуждений они совершаются.

Величайшее достижение дружбы не в том, чтобы не скрывать от друга свои недостатки, но в том, чтобы открыть ему глаза на его собственные.

Любые недостатки простительней того, как их скрывают.

Какой бы позор мы на себя ни навлекли, почти всегда есть возможность восстановить доброе имя.

Не может быть долго приятен тот, чей ум однообразен.

Безумцы и глупцы видят то, что им вздумается.

Ум порой помогает нам отважно делать глупости.

Живость, с годами лишь возрастающая, недалека от безумия.

В любви тот, кто исцеляется первым, исцеляется верней.

Молодым женщинам, если они не хотят прослыть кокетками, и мужчинам в летах, если они хотят избежать насмешек, не следует рассуждать о любви так, будто это может иметь к ним отношение.

Когда мы занимаем должности ниже наших достоинств, то можем показаться гигантами, но в должностях, слишком для нас высоких, куда чаще кажемся карликами.

Нам часто кажется, что мы стойко переносим постигшие нас несчастья, принимая за стойкость упадок духа; мы терпим беды, не решаясь взглянуть им в лицо, как те трусы, что дают себя убить, не решаясь обороняться.

Беседе более всего способствует не ум, а доверие.

Все страсти заставляют нас совершать ошибки, но любовь толкает на самые нелепые.

Немногие умеют быть стариками.

Мы приписываем себе недостатки, противоположные тем, что имеем: так, будучи слабы, хвалимся упрямством.

Проницательность внешне схожа с прорицанием и потому более льстит нашему тщеславию, нежели все прочие способности ума.

Очарование новизны и длительность привычки, несмотря на всю свою противоположность, равно делают нас нечувствительными к недостаткам друзей.

Немало встречается друзей, которые заставляют разочароваться в дружбе, как и людей набожных, которые отвращают от благочестия.

Мы с легкостью извиняем недостатки друзей, нам не мешающие.

Любящие женщины легче прощают большие промахи, нежели мелкие измены.

На склоне любви, как на склоне лет, еще живешь для скорби, но уже не для радостей.

Ничто так не препятствует естественности, как желание казаться естественным.

От всего сердца хвалить славные свершения – в какой-то мере их разделять.

Верный знак прирожденного величия – отсутствие врожденной зависти.

Если друзья нас обманули, то мы вправе равнодушно встречать знаки их дружбы и тем не менее должны быть чувствительны к их бедам.

Фортуна и норов правят миром.

Куда легче знать человека вообще, нежели в частности.

Судить о достоинствах человека следует не по его высоким качествам, но по тому, какое он им нашел применение.

Благодарность бывает столь горяча, что мы ею не только расплачиваемся за полученные услуги, но оставляем в долгу своих друзей, сполна возвратив им причитавшийся долг.

Мы ничего не желали бы так страстно, когда бы досконально знали, чего желаем.

В своем большинстве женщины мало чувствительны к дружбе, ибо она кажется пресной тем, кто знаком с любовью.

В дружбе, как и в любви, счастье скорее в том, чего не ведаешь, нежели в том, что знаешь.

Мы тщимся вменить себе в заслугу те недостатки, от которых не хотим избавляться.

Самые неистовые страсти временами дают нам передышку, честолюбие же терзает нас всегда.

Старые безумцы куда безумней молодых.

Слабость в большей мере противна добродетели, нежели порок.

Муки стыда и ревности оттого так пронзительны, что их не облегчить тщеславием.

Благопристойность – самый малозначительный и самый чтимый из всех людских законов.

Уму правому не так тяжело подчиняться умам превратным, как их направлять.

Когда фортуна застает нас врасплох, давая нам великое назначение, к которому мы постепенно не продвигались и не стремились своими помыслами, то бывает очень трудно сохранить достоинство и держаться так, как будто мы его заслуживаем.

Нередко наша гордыня разрастается за счет иных недостатков, от которых нам удалось избавиться.

Нет более неуживчивых глупцов, чем те, в которых есть ум.

Нет такого человека, который бы считал, что всеми своими качествами уступает тому, кого более всего уважает.

В делах важных следует не так стремиться к умножению возможностей, как к использованию уже имеющихся.

Не может быть, чтобы мы пошли на столь невыгодную сделку, отказавшись от всего хорошего, что о нас говорится, в обмен на то, чтобы не говорилось и ничего дурного.

Каким бы дурным судьей ни был свет, он нередко более милосерден к мнимым достоинствам, нежели несправедлив к истинным.

Иной раз, даже будучи не без ума, можно оставаться глупцом, но это невозможно при наличии рассудка.

Мы бы только выиграли, показывая себя такими, какие есть, нежели пытаясь казаться такими, какими не являемся.

Наши враги ближе к истине в суждениях о нас, нежели мы сами.

Есть множество средств, чтобы исцелиться от любви, но ни одного верного.

Мы не вполне представляем, на что толкают нас страсти.

Старость – тиран, под страхом смерти запрещающий все радости юности.

Гордыня, вынуждающая нас осуждать те недостатки, от которых мы себя почитаем избавленными, велит нам презирать и те добрые качества, которых мы лишены.

В сочувствии несчастьям наших недругов больше гордыни, нежели доброты; мы им выражаем соболезнование, чтобы дать почувствовать, насколько мы их выше.

Существует некий перебор радостей и горестей, который превышает нашу способность что-либо ощущать.

Невинности трудно найти столько же покровителей, сколько преступлению.

Из всех безудержных страстей женщинам менее всего не пристала любовь.

Тщеславие чаще заставляет нас идти наперекор собственным вкусам, нежели разум.

Некоторые дурные качества образуют великие таланты.

К тому никогда не стремишься пламенно, к чему стремишься одним умом.

Всем нашим качествам, как в дурном, так и в хорошем, свойственна некоторая сомнительность и неопределенность, и почти всегда их определяют обстоятельства.

Первая страсть женщины отдана возлюбленному, все прочие – любви.

Как и прочие страсти, гордыня имеет свои странности; так, нам стыдно признаться в ревности, но мы кичимся тем, что ревновали и что не лишены этой способности.

При всей редкости настоящей любви, она не столь редка, как настоящая дружба.

Немного есть женщин, чьи достоинства долговечней красоты.

Наша откровенность во многом бывает обусловлена желанием вызвать сочувствие или восхищение.

Наша зависть всегда долговечней, чем счастье тех, кому мы завидуем.

Твердость, которая помогает не поддаваться любви, также помогает ей быть пылкой и продолжительной, меж тем как люди слабые, в вечном смятении желаний, почти не бывают ею исполнены.

Воображение не в силах измыслить столько противоречий, сколько их от природы заложено в каждом человеческом сердце.

Лишь те, кто тверд, способны на истинную мягкость; люди же на первый взгляд мягкие зачастую попросту слабы и легко впадают в язвительность.

Робость – недостаток, упрекать в котором опасно, если хочешь от него излечить.

Нет ничего редкостней истинной доброты; те же, кто на нее претендует, обычно просто покладисты или слабовольны.

Из лености или упрямства наш разум следует тому, что для него несложно или приятно; поэтому наши знания всегда ограниченны, и никто покамест не брал на себя труд расширить свой разум и довести его до пределов возможного.

В нашем злоречии обычно больше тщеславия, нежели злого умысла.

Пока сердце еще волнует остаток былой страсти, в нем больше склонности к новой, нежели по полном исцелении.

Испытавшие великие страсти всю жизнь и рады и не рады, что нашли исцеление.

Людей, не ищущих выгоды, все же больше, чем людей, не ведающих зависти.

В нас больше умственной, нежели телесной лени.

Спокойный или беспокойный нрав определяется не столько важными событиями нашей жизни, сколько удобным или неприятным сочетанием заурядных мелочей.

Как ни дурны люди, они все же не осмеливаются представать врагами добродетели, и когда хотят предать ее гонению, то притворно уверяются в том, что она мнима, или приписывают ей преступления.

Любовь нередко сменяют на честолюбие, но от него нет возврата к любви.

Крайняя скупость почти всегда просчитывается; нет страсти, которая бы чаще удалялась от цели и над которой столь же в ущерб будущему было властно настоящее.

Скупость нередко приводит к обратным результатам; очень многие жертвуют своим состоянием ради сомнительных и отдаленных надежд, другие пренебрегают крупными выгодами, которые ожидают их в будущем, во имя сегодняшних мелких интересов.

Людям как будто не хватает уже имеющихся недостатков; они добавляют к ним разные странности, по-видимому, считая, что это их украшает, и развивают их с таким усердием, что те в конце концов превращаются в природные недостатки, искоренить которые они уже не в силах.

Люди намного лучше, нежели считается, отдают отчет в собственных промахах; заметьте, что когда им случается рассказывать о своих действиях, они никогда не попадают впросак: себялюбие, обычно ослепляющее, тут служит им светочем и так оттачивает их разумение, что они обходят молчанием или переиначивают даже самые незначительные детали, которые могли бы вызвать порицание.

Необходимо, чтобы вступающие в свет молодые люди были робки или легкомысленны: вид уверенный и сдержанный обычно оборачивается дерзостью.

Ссоры не были бы столь долговечны, когда бы вся вина была на одной стороне.

Ни к чему быть молодой, когда нет красоты, ни красивой, когда нет молодости.

Иные люди столь легковесны и пусты, что им в той же мере недоступны настоящие недостатки, что и истинные достоинства.

Первое галантное похождение женщины обычно не в счет, пока за ним не последовало второе.

Иные люди столь поглощены собой, что, даже полюбив, они умудряются заниматься собственной страстью, а не ее предметом.

Сколь бы ни была отрадна любовь, она более привлекает тем, как проявляется, нежели сама по себе.

Ум малый, но правый со временем приедается меньше, нежели большой, но превратный.

Ревность – величайшее из зол, менее всего пробуждающее сожаление у тех, кто был ему причиной.

Сказав о мнимости многих явных добродетелей, стоит добавить несколько слов о ложном презрении смерти. Я говорю о презрении к смерти язычников, которые похвалялись черпать его в собственных силах, без упований на иное, лучшее существование. Однако стойко принимать смерть или выказывать к ней презрение – большая разница. Первое встречается не так редко, второе же, как мне кажется, никогда не бывает искренним. Хотя много было написано о том, что смерть не является злом; и есть множество примеров как героев, так и людей слабых, эту мысль подкрепляющих. Однако я сомневаюсь, чтобы человек здравомыслящий этому верил; ведь уже по тому, сколь трудно внушить это другим и себе, видно, что это задача не из легких. Можно иметь те или иные основания для отвращения к жизни, но не для презрения к смерти; и даже те, кто решается умереть по собственной воле, не считают это пустячным делом, и, подобно остальным, ужасаются и отвергают смерть, стоит ей явиться к ним не тем путем, что был ими избран. Перепады мужества, случающиеся у многих смельчаков, объясняются как раз тем, что смерть по-разному являет себя их воображению и иногда кажется более близкой, нежели в другое время. Случается, что, сперва презрев неведомое, они начинают страшиться ведомого. Поэтому, если мы не хотим считать ее величайшим злом, необходимо избегать думать о ней во всех подробностях. Ибо больше всего ловкости и отваги в тех, кто под разными благовидными предлогами не позволяет себе ее созерцать. Всякий человек, способный ее видеть такой, какова она есть, ужасается. Вся стойкость философов сводилась к тому, что смерть является необходимостью. Они считали, что лучше по доброй воле направить свои стопы туда, куда не направляться невозможно; и, не имея способа увековечить свое существование, были готовы на все, чтобы увековечить свою славу и спасти от гибели то, что может послужить ее залогом. Поэтому, чтобы не терять достоинства, не стоит говорить себе все, что мы по этому поводу думаем: положимся более на собственный темперамент, нежели на все эти слабые доводы, призванные убедить нас, что мы можем сохранять равнодушие при приближении смерти. Честь встретить смерть с мужеством, надежда быть оплаканным, желание оставить славное имя, уверенность в избавлении от жизненных невзгод и прихотей фортуны – лекарства, отказываться от которых не надо. Однако не следует считать, что они всесильны. Они нас ободряют, как на войне вид обычной ограды нередко ободряет тех, кому надо подобраться к месту, откуда ведется огонь. Издали кажется, что за ней можно будет укрыться; но вблизи оказывается, что от нее мало толку. Не стоит льстить себе надеждой, что вблизи смерть будет иметь тот же вид, что издалека, и что наши чувства, имя которым – слабость, довольно закалены, чтобы выдержать это самое жестокое из всех испытаний. К тому же, лишь плохо понимая принцип действия себялюбия, можно рассчитывать, что оно нам поможет считать пустяком то, что непременно должно его уничтожить; что же касается разума, в котором мы полагаем найти опору, то у него не хватит сил, чтобы внушить нам желаемое. Напротив, чаще всего нас предает именно он, и вместо того, чтобы исполнить нас презрением к смерти, лишь обнажает весь ее грозный ужас. Единственная услуга, которую он может оказать, – посоветовать отвести взор и приковать его к чему-то постороннему. Катон и Брут избрали для этого предметы возвышенные. А вот один лакей, которого казнили не так давно, удовольствовался тем, что начал плясать прямо на эшафоте, где его должны были колесовать. Побуждения у них были различными, однако результат оказался одним. Ибо сколь ни было бы велико расстояние меж великими людьми и обычным людом, известно множество случаев, когда и те и другие одинаково принимали смерть; с той неизменной разницей, что когда презрение к смерти выказывают великие, их ослепляет жажда славы; что же касается простолюдинов, то у них это – следствие ограниченности ума, в силу чего они не осознают, сколь велико их несчастье, и могут думать о постороннем.

Себялюбие – любовь к себе или во имя себя; оно заставляет людей поклоняться самим себе и, если фортуна тому способствует, тиранить окружающих; помимо себя, оно ни в чем не имеет успокоения, припадая к вещам посторонним, как пчела к цветам, лишь затем, чтобы извлечь из них то, что ему потребно. Нет ничего неистовей его желаний, потаенней его намерений, сноровистей его образа действий; его гибкость невообразима, способность к превращениям затмевает любые метаморфозы, а утонченность – химические соединения. Глубину его бездн не измерить, их мрак не пронзить. Там оно укрыто даже от самых проницательных глаз, незаметно обращаясь то в одну, то в другую сторону. Там оно нередко самому себе неприметно; там оно зачинает, вскармливает и взращивает, само того не ведая, целый рой привязанностей и неприязней, иные из которых столь чудовищны, что, когда они являются на свет, оно само не может или не решается их признать. Из тьмы, его скрывающей, образуются его нелепые представления о себе; от нее проистекают все его ошибочные, невежественные, тупые и вздорные взгляды на собственный счет; из-за нее оно полагает, что его чувства умерли, когда они всего лишь дремлют, или, решив отдохнуть, воображает, что более не пошевелится, или, пресытившись, внушает себе, что утратило вкус к желаниям. Но эта непроницаемая мгла, которая скрывает его от самого себя, не мешает ему видеть то, что находится за ее пределами; этим оно схоже с оком, которое способно видеть все вокруг, а к себе слепо. В касающихся его существенных интересах и важных делах, которым оно отдается целиком, всей неистовой силой желаний, оно все видит, чувствует, слышит, воображает, подозревает, во все проникает и все угадывает; так что невольно начинаешь думать, что каждая из его страстей наделена собственной магической способностью. Нет ничего глубже и сильней его привязанностей, и ему не удалось бы с ними расстаться, даже если бы ему угрожали самые ужасные несчастья. Но порой оно быстро и почти без усилий совершает то, чего не могло от себя добиться на протяжении многих лет; правдоподобно будет предположить, что оно само разжигает свои желания куда больше, нежели красота или достоинства того, чем оно жаждет обладать; что ценность и притягательность желаемому придает его собственный вкус; что оно гоняется лишь за собой и, преследуя то, что ему по нраву, следует лишь собственной прихоти. Все в нем противоречиво: оно разом покорно и властно, искренне и притворно, милосердно и жестоко, отважно и робко. Его склонности столь же многообразны, как многообразен его нрав, заставляющий его стремиться то к славе, то к богатству, то к наслаждениям; эти склонности меняются вместе с летами, положением и опытом; однако много их или мало – ему все равно, ибо при желании и по необходимости оно может делить себя между несколькими или всецело предаваться одной. Оно непостоянно: помимо перемен, вызванных посторонними причинами, их бесконечный рой подспудно плодится в нем самом; ему свойственно непостоянство непостоянства, легкомыслия, любви, моды, утомления и отвращения; оно прихотливо: порой с невероятным пылом и усердием добивается того, что ему не пойдет впрок, а иногда и того, что для него – прямой вред, лишь бы удовлетворить свой каприз. Оно имеет свои странности: прилежно предается пустейшим занятиям, находит удовольствие в зауряднейших делах и не умеряет гордыни даже в самых постыдных. Оно присуще всем возрастам и сословиям; оно живет повсюду, питаясь всем и ничем; приноравливаясь к тому, что есть, и к тому, чего нет; оно проникает даже в ряды тех, кто ведет с ним бой, и исполняется их намерениями; что поразительно, с ними оно испытывает к себе ненависть, желает себе погибели и даже трудится над собственным уничтожением. Иными словами, у него одна забота – быть, а быть оно готово хоть собственным врагом. Поэтому не следует удивляться, что временами оно содружествует с самой суровой строгостью и так отважно с ней объединяется во имя собственного изничтожения, ибо развоплощаясь в одном месте, оно утверждается в другом; может показаться, что оно отреклось от желаний, на самом же деле – временно их ограничило или просто поменяло; и даже когда оно повержено и вроде бы побеждено, оно торжествует в собственном поражении. Таков портрет себялюбия, чье существование являет собой одно огромное и длительное треволнение; море – вот верный его образ, постоянные приливы и отливы волн – вот точная картина бурной неразберихи мыслей и вечных порывов себялюбия.

Все наши страсти – всего лишь различные степени жара или холода нашей крови.

Умеренность в удаче – боязнь позора из-за собственной несдержанности или же страх потерять то, что имеешь.

Умеренность как воздержание: и хотелось бы откушать еще, да боязно, что будет плохо.

Всяк осуждает в другом то, что другие осуждают в нем самом.

Гордыня, словно ей прискучили ухищрения и череда преображений, уже в одиночку переиграв все роли человеческой комедии, надменно роняет маску и обнаруживает свое истинное лицо; поэтому, собственно говоря, надменность – сиятельное явление гордыни.

Для того чтобы быть способным к малому, необходимо предрасположение, противоположное тому, что требуется для таланта к великому.

Знать, какова мера твоего горя, – это уже род счастья.

Мы не бываем ни столь несчастны, как нам кажется, ни столь счастливы, как рассчитывали.

В несчастьях нас часто утешает некое удовлетворение от того, что нам позволительно казаться несчастными.

Когда бы мы могли поручиться за свою фортуну, то смогли бы отвечать за свои поступки.

Как можно поручиться за свои грядущие желания, когда в точности не знаешь, чего хочешь в данный момент?

Любовь для души любящего – что душа для тела, в которое она вдыхает жизнь.

Справедливость есть опасение, как бы у нас не отняли то, что нам принадлежит; отсюда признание и уважение интересов ближнего и старательная забота о том, чтобы не причинять ему ни малейшего вреда; этот страх удерживает человека в пределах родового или фортуной посланного состояния; не будь его, люди бы непрестанно совершали набеги на чужую собственность.

У судей, проявляющих умеренность, справедливость – не более чем пристрастие к возвышению.

Несправедливость клянут не из отвращения к ней, но из-за приносимого ею ущерба.

Первый порыв радости, который мы ощущаем при виде счастья друзей, объясняется отнюдь не нашей природной добротой или дружескими чувствами; он вызван себялюбием, которое льстит нам надеждой, что и нам улыбнется счастье или что из их удачи нам можно будет извлечь какую-нибудь пользу.

В злосчастиях лучших друзей мы всегда находим нечто нам не неприятное.

Людская слепота – опаснейшее следствие гордыни: подпитывая ее и умножая, она лишает нас знания того, какими средствами можно было бы облегчить наши беды и избавить нас от недостатков.

В том более нет ума, кто оставил надежду найти его в других.

Философы, в особенности Сенека, своими наставлениями не покончили со злыми деяниями: они возвели из них крепость гордыни.

Самые мудрые мудры лишь в делах несущественных, в том же, что для них важно, – почти никогда.

Самое утонченное безумие рождается из высокой мудрости.

Воздержание – забота о здоровье или неспособность слишком много вместить.

Всякое человеческое дарование, как и всякое дерево, имеет свои особенности и дает плоды, лишь ему свойственные.

Ничто не забывается так легко, как то, о чем уже нет сил твердить.

Скромность, которая как будто уклоняется от похвал, всего лишь жаждет более тонких восхвалений.

Мы клеймим порок и превозносим добродетель лишь исходя из собственных интересов.

Себялюбие – причина тому, что наши льстецы никогда не бывают лучшими в этом деле.

Никто не делает различий между существующими разновидностями гнева, меж тем как есть гнев легкий и безвинный, рождающийся от пылкости нрава, а есть другой, в высшей степени преступный, который, в сущности, есть буйство гордыни.

Не те души велики, в которых меньше страстей и больше добродетели, нежели в обычных, но те, в чьих замыслах больше величия.

Природная свирепость совершает меньше жестокостей, нежели себялюбие.

О наших добродетелях можно сказать то же, что один итальянский поэт сказал о женщинах, чья честность нередко сводится к умению поддерживать ее видимость.

Свет обычно зовет добродетелью некое фантомное порождение наших страстей, которому присваивается доброе имя, чтобы можно было безнаказанно творить все, что пожелаешь.

Свои недостатки мы признаем только из тщеславия.

В человеке ни добра, ни зла не бывает в избытке.

Те, кто не способен на великие преступления, с трудом решаются подозревать в них прочих.

Пышность похорон больше говорит о тщеславии живых, нежели о чести мертвых.

Сколько бы ненадежным и пестрым ни казался этот мир, в нем можно заметить некую тайную связь, некий раз и навсегда установленный Провидением порядок, благодаря которому все идет как положено и следует своему предназначению.

Неустрашимость должна быть в сердце того, кто участвует в заговоре, а чтобы быть стойким меж опасностей войны, довольно одного мужества.

Пожелай кто-нибудь объяснять победу с точки зрения ее родословной, он бы столкнулся с искушением назвать ее, подобно поэтам, дочерью Неба, ибо, как ни ищи, ее происхождение не может быть земным. Ведь к ней ведет множество деяний, вершащихся не ради нее, а ради личных интересов всех тех, из кого состоят армии, и эти люди, стремясь к собственной славе и возвышению, добиваются этого поистине великого и всеобщего блага.

Невозможно поручиться за собственную отвагу, если никогда не сталкивался с опасностями.

Подражание никогда не бывает удачным, и во всякой подделке нам неприятно ровно то, что чаровало в естественном виде.

Весьма трудно отличить общую, на всех распространяющуюся благожелательность от большой ловкости.

Чтобы иметь возможность никогда не отступать от добра, необходимо, чтобы все вокруг были уверены, что у них не получится безнаказанно причинять нам зло.

Нередко убежденность в том, что вызываешь приязнь, – самое верное средство вызвать неприязнь.

Вера в себя во многом рождает нашу веру в других.

Есть некий общий поворот, который изменяет направление умов, равно как и судьбы мира.

Истина есть основание и принцип совершенства и красоты; любая вещь, какова бы ни была ее природа, некрасива и несовершенна, покуда в истинной мере не является тем, чем должна быть, и не имеет все то, что должна иметь.

Иные прекрасные творения более блистательны в незавершенном, нежели в чересчур законченном виде.

Великодушие – благородное усилие, которое совершает гордыня, возвращая человеку власть над самим собой, благодаря чему он может властвовать над всем.

Роскошь и слишком большая утонченность государств – верный знак грядущего упадка, ибо когда все частные лица пекутся лишь о собственных интересах, они не заботятся о благе общества.

Лучшее свидетельство тому, что философы, твердившие, что в смерти нет зла, отнюдь не были в том уверены, – это мучения, на которые они себя обрекали, дабы гибелью обессмертить свое имя.

Из всех страстей мы менее всего отдаем себе отчет в лености; меж тем это страсть пылкая и злокозненная, хотя ее неистовство неощутимо, а причиняемый ею вред глубоко скрыт; но если внимательно приглядеться к ее действию, то очевидно, что она постоянно и единовластно управляет нашими мнениями, интересами и удовольствиями; это рыба-прилипала, которая способна приковать к месту даже большие суда, это мертвый штиль, который более опасен для важных начинаний, нежели подводные камни и яростные шторма; в этом ленивом покое душа находит много тайного очарования, он незаметно понуждает ее отложить все страстные стремления и решительные намерения; посему, чтобы дать истинное представление об этой страсти, следует сказать, что лень схожа с блаженством: она утешает душу во всех ее потерях и заменяет ей все блага.

Легче подхватить любовь, когда не любишь, нежели от нее отделаться, когда любишь.

Многие женщины отдаются скорее по слабости, нежели под влиянием страсти; поэтому предприимчивые кавалеры чаще добиваются своего, нежели прочие, хотя могут и не быть самыми привлекательными.

В любви не любить – самое верное средство быть любимым.

Искренность, о которой умоляют друг друга влюбленные, дабы ведать конец взаимности, в меньшей мере нужна им для уверения, что любви больше нет, чем для подтверждения, что она еще есть, ибо они пока не услышали обратного.

Правильней всего было бы сравнить любовь с горячкой; в обоих случаях мы не властны ни над тем, какова будет ее сила, ни над тем, какова будет ее длительность.

Самое большое дело для людей не слишком дельных – уметь подчиняться чужому руководству.

Не обретя покоя в себе, бесполезно искать его вне себя.

Поскольку ни полюбить, ни разлюбить по собственной воле невозможно, то любовникам ни к чему сетовать на переменчивость возлюбленных, а тем – на их ветреность.

Когда любовь делается в тягость, мы испытали бы облегчение, узнав, что нам изменяют: это бы освободило нас от нашей верности.

Как можно рассчитывать на то, что кто-то сохранит наш секрет, когда мы сами не способны его сохранить?

Никто так не торопит других, как люди ленивые, когда, пресытившись ленью, хотят казаться спорыми.

Не замечать охлаждения друзей – свидетельство нашей малой к ним дружбы.

Короли чеканят людей, как монеты, своей волей назначая им цену, и мы вынуждены принимать их по установленным расценкам, а не по их истинному достоинству.

Есть преступления, которые утрачивают свою преступность и даже обретают славу из-за огласки, численности и чрезмерности. Именно поэтому обкрадывать государство – проявлять расторопность, а несправедливо захватывать чужие земли – делать завоевания.

Много легче положить предел собственной признательности, нежели своим надеждам и желаниям.

Теряя друзей, мы порой сожалеем о них не потому, что ценили их достоинства, но потому, что они были нам полезны и были о нас хорошего мнения.

Приятно разгадывать других, но неприятно быть разгаданным.

Томительная болезнь – сохранять здоровье чрезмерной строгостью распорядка.

Всегда боязно видеть того, кого любишь, только что полюбезничав на стороне.

Следует перестать скорбеть о собственных ошибках, когда имеешь силы в них признаться.

Поскольку счастливей всех в мире тот, кто довольствуется малым, то с этой точки зрения, более всего несчастны вельможи и честолюбцы, которых может осчастливить лишь множество разнообразных благ.

Хитрость – убожество способностей.

Философы осуждают богатство лишь из-за нашего дурного им распоряжения; однако от нас зависит, как мы его приобретаем и используем, и вместо того чтобы им подпитывать и умножать пороки, как дерево, подбрасываемое в огонь, питает и множит пламя, нам стоило бы посвятить его добродетелям, тем самым усилив их блеск и привлекательность.

Падение ближнего приятно и друзьям, и недругам.

Каждый считает себя хитрей прочих.

У тщеславия столько видов, что все не перечесть.

Мы слишком охотно верим в подлинность собственных добродетелей, и это порой не позволяет нам верно судить о сентенциях, в которых доказывается лживость человеческих добродетелей.

Мы всего страшимся, ибо смертны, и всего жаждем, словно бессмертны.

Господь наделил людей разными талантами точно так же, как рассадил по свету разные деревья, и у всякого таланта, как и у всякого дерева, – свои свойства и свои, лишь ему присущие плоды; именно поэтому на самом замечательном грушевом дереве не вырасти даже плохонькому яблоку, и самому прекрасному таланту не произвести того, что может сделать дарование среднее, но иного рода; из этого следует, что браться за максимы, не имея в себе крупицы этого дара, так же нелепо, как думать, что в цветнике, где не были высажены луковицы, вдруг расцветут тюльпаны.

Вот убедительное доказательство тому, что человек был создан не таким, каким ныне стал: чем больше он входит в разум, тем больше внутренне стыдится неразумности, низости и развращенности собственных чувств и наклонностей.

Когда другие скрывают от нас правду, не стоит чувствовать себя оскорбленными, ибо мы сами так часто скрываем ее от себя.

Старания философов, стремившихся внушить нам презрение к смерти, лучше всего доказывают, сколь она грозна.

Можно подумать, что черт намеренно пристроил лень на грани многих добродетелей.

Предел добру – зло; предел злу – добро.

Мы охотно осуждаем недостатки других, но это редко способствует исправлению наших собственных.

Радости и беды, выпадающие на нашу долю, влияют на нас не своими размерами, а тем, в какой мере на них откликается наша чувствительность.

Все те, кто столь высоко ставит свое фамильное благородство, обычно не столь высоко ставят то, на чем оно было основано.

Верное средство против ревности: убедиться в основательности собственных опасений; ибо это кладет конец либо жизни, либо любви; средство жестокое, но более милосердное, нежели сомнения и подозрения.

Трудно понять, насколько люди в целом схожи или отличны друг от друга.

Восставать против максим, которые разоблачают человеческое сердце, людей заставляет то, что все боятся разоблачения.

Человек до такой степени жалок, что, любыми способами стремясь к удовлетворению своих страстей, постоянно сетует на их тиранство; ему равно нестерпимы и их насилие, и то усилие, которое надо сделать, чтобы высвободиться из-под их ярма; его отвращают как собственные пороки, так и лекарства против них; и он не способен примириться ни с горестями своего недуга, ни с тяготами исцеления.

Чтобы покарать человека за грехопадение, Господь дозволил ему сделать своим кумиром себялюбие, дабы оно терзало его во всех насущных делах.

Надежда и страх нераздельны: не бывает ни страха без надежды, ни надежды без страха.

Те, кого мы любим, почти всегда имеют над нами большую власть, нежели мы сами.

Мы без труда убеждаем себя в чужих недостатках, поскольку желаемому верится легко.

Душа себялюбия – интерес, и если тело без души слепо, глухо, лишено сознания, бесчувственно и бездвижно, то и себялюбие, если лишить его собственного интереса, будет слепо, глухо, бесчувственно и бездвижно; именно поэтому человек, ради собственной выгоды готовый перевернуть небо и землю, мигом превращается в паралитика, когда речь заходит о чужих интересах; этим объясняется внезапное забытье и временная смерть тех, кому мы толкуем о своих делах, как и их быстрое возвращение к жизни, когда к нашему рассказу добавляется нечто, их затрагивающее; поэтому, беседуя, мы нередко видим, как наш собеседник то теряет сознание, то приходит в себя, в зависимости от приближения или удаления его интереса.

Похвалы всегда раздают с расчетом на выгоду.

Та или иная страсть – всего лишь то или иное пристрастие себялюбия.

Крайняя скука помогает нам разогнать скуку.

Хулы или похвалы чаще всего удостаивается то, что в данный момент принято хулить или хвалить.

Трудней всего быть красноречивым тогда, когда говоришь из страха замолчать.

Если у так называемой силы отнять желание удержать и страх потерять, то почти ничего не останется.

Фамильярность – ослабление почти всех правил общежития, приносимое в общество распущенностью, дабы мы пришли к тому, что именуется удобством. Это одно из проявлений себялюбия: желая все приноровить к нашей слабости, оно освобождает нас от благого подчинения требованиям добронравия, которые из-за его стремления сделать их для нас более удобными вырождаются в пороки. Этому послаблению скорее поддаются женщины, от природы более слабые, нежели мужчины, и они же в большей мере от него теряют: оно ослабляет влияние и уважение, внушаемое их полом, и, можно сказать, лишает добродетель львиной доли ее прав.

Шутка – приятная веселость ума, которая живит разговор и, будучи любезна, помогает завязать дружеские связи, в противном же случае расстраивает их. Она более на стороне того, кто шутит, чем того, кто ее терпит. Эти состязания в остроумии всегда поощряют тщеславие; поэтому те, кто не умеет их поддержать, и те, кого вогнал в краску намек на их недостатки, в равной степени считают себя оскорбленными, как будто потерпели постыдное поражение, простить которое они не в силах. Это яд, который в чистом виде убивает дружбу и пробуждает ненависть, однако если разбавить его приятными вымыслами и льстивой похвалой, будет способствовать ее обретению или сохранению; с друзьями и с людьми слабыми следует его использовать умеренно.

Многие хотят себе благочестия, но никто не желает смирения.

Физический труд избавляет от духовных мук; вот почему счастливы неимущие.

Истинно лишь то умерщвление плоти, что совершается в тиши; иначе его умягчает тщеславие.

Смирение – вот алтарь для жертвоприношений, угодных Господу.

Мудрецу для счастья довольно малости, глупец же ни в чем не находит удовлетворения; именно поэтому люди в подавляющем большинстве несчастны.

Мы лезем вон из кожи не столько ради обретения счастья, сколько ради того, чтобы все считали нас счастливчиками.

Во много раз легче заглушить первое желание, нежели удовлетворить все последующие.

Мудрость для души – что здоровье для тела.

Раз великие мира сего не в силах дать нам телесное здоровье или душевное спокойствие, это значит: мы слишком дорого платим за то, что они могут нам предложить.

Прежде чем всеми силами к чему-то стремиться, следует разобраться, насколько счастлив тот, кто уже этим обладает.

Истинный друг – величайшее из всех благ, о приобретении которого мы менее всего задумываемся.

Влюбленные видят недостатки своих возлюбленных лишь тогда, когда иссякает действие их чар.

Благоразумие и любовь не созданы друг для друга: чем больше любви, тем меньше благоразумия.

Ревнивая жена порой приятна мужу: он постоянно слышит речи о том, что более всего ему любо.

Сколь жалостен удел женщины влюбленной и добродетельной!

Мудрец предпочтет устраниться, чем побеждать.

Изучать людей более необходимо, нежели изучать книги.

Счастье или несчастье обычно приходит к тому, у кого его уже избыток.

Мы порицаем себя лишь ради того, чтобы нас похвалили.

Нет ничего более естественного и более обманчивого, нежели уверенность в том, что тебя любят.

Нам отрадней вид тех, кто нами облагодетельствован, нежели наших собственных благодетелей.

Намного трудней скрыть настоящие чувства, нежели изобразить те, которых нет.

Возобновленная дружба требует больших стараний, нежели та, что не прерывалась.

Человек, которому никто не по нраву, несчастней того, кто сам никому не по нраву.

Ад женщины – старость.

Низости и пресмыкание придворной знати перед министрами, далеко не столь сановитыми, – трусливые выходки отважных людей.

Благородное достоинство не имеет единого выражения, но выражается во всем без исключения.