Вера Богданова

Семь способов засолки душ

Душа первая

выдох первый

— Скоро приедем, — говорит он, выезжая из Новосибирска на трассу. «Староалтайск» написано на синем указателе. Сколько именно километров осталось, Ника рассмотреть не успевает, но число трехзначное. Кажется, не так уж скоро, но ей много чего по жизни кажется, поэтому она не спорит.

Например, ей кажется, что водителя зовут Рома. Переспрашивать и уточнять она не хочет, к тому же сама Ника представилась Мариной — сегодня она чувствует себя как всамделишняя Марина. Рома наверняка знает ее настоящее имя, но тоже не уточняет из вежливости. Возможно, ему просто плевать: его дело довезти ее до пункта назначения, а там пусть она называет себя кем угодно, хоть Изабеллой, как вино.

Рома забрал ее прямо от корпуса. Ему дали заехать на территорию больницы, и он поставил пикап напротив крыльца. Сам курил рядом, щурясь от ветра. Между крыльцом и машиной Ника успела сделать лишь два глотка зимнего воздуха, по одному на шаг: раз, два, дальше Рома распахнул дверь с пассажирской стороны. Эти ледяные глотки Ника вспоминает все одиннадцать часов дороги. Рада она куда-то ехать или нет? Пожалуй, нет: возвращаться в родной город она не собиралась. Но от нее по жизни мало что зависит: за нее планируют, решают, а дальше можно лишь подстраиваться.

На полу заднего сиденья лежит пакет, в нем резиновые сапоги с засохшим наростом грязи на подошвах. Окно Ника приоткрыть не может — стеклоподъемник жужжит вхолостую. Рома говорит, что механизм сломан, и опускает стекло со своей стороны. Воздух с улицы приобретает Ромин привкус: табак, дешевый выветрившийся парфюм, пот, жареное мясо и еще что-то, чего она не может разобрать. Что-то знакомое из детства, вроде прелой травы на осеннем болоте в лесу.

Роме на вид лет тридцать, и он похож на крупного рыжеватого пса. Взгляд у него тоже песий — не той побитой дворняги с помойки, а пристальный взгляд сторожевой собаки, которая неподвижно наблюдает и потом бросается, не лая. В его компании спокойно. У самых страшных людей, которых Ника знала, были добрейшие глаза.

Когда их пикап подрезают на трассе, Рома спокойно набирает скорость, обгоняет подрезавшую их «шкоду», встраивается перед ней и резко тормозит. Затем еще раз. «Шкода» догоняет их по соседней полосе, разбрызгивая жидкий грязный снег. Водитель опускает стекло, что-то кричит, но ветер комкает слова, уносит прочь. Рома молча выворачивает руль, притирает «шкоду» к отбойнику. Та виляет, бьется бортом, отстает.

— Верещатель нужен? — спрашивает он и, заметив Никино недоумение, добавляет: — Ну, радио.

Ника качает головой. Ей интереснее звуки вокруг: влажный шорох шин по грязи на дороге, урчание двигателя, тиканье поворотника, шум ветра, когда он сгибает голые деревья на обочинах. Мутное, как больной глаз, небо всматривается в происходящее внизу, в травинки и петли грунтовок. Оно опускается ниже и скоро сомкнется с плоской землей. До самого горизонта пусто, а дальше землю и облака сшивают горы, подкрашенные закатом, розовым, как клубничный зефир, который Ника помнит с детства. Склоны подтаивают, прячутся за вечерней дымкой.

— Красивые горы, — говорит она.

— В Республике Алтай? Красивые, да, — отзывается Рома. — Хочешь съездить? До Горно-Алтайска от нас часа четыре, в принципе реально одним днем.

Ника закручивает вязаный край отрезанного пальца на своей перчатке. Дурная привычка, из-за которой край лохматится быстрее и перчатки чаще приходится менять.

— Я про вот эти, — она кивает на клубничные склоны на горизонте. Те приветственно подрагивают, как мягкий живот.

Рома всматривается в ту сторону, переводит взгляд обратно на Нику.

— Ясно, — говорит.

Темнеет. Из зимних сумерек выпрыгивают крупные, будто надутые буквы, складывающие слово «Староалтайск». Машина летит по длинному четырехполосному мосту над Обью, крутится на развязке, едет вдоль реки, прочь от центра города.

— Пробки, — поясняет Рома.

Ника следит, как панельные дома сменяются домами частными, деревенский частокол — низкими заборами промзон, заправками, полем. Они выезжают к городку-сателлиту и кирпичным хрущевкам, на перекрестке их встречает стела с гигантским профилем Ленина. Ниже по стеле вьется широкая металлическая лента красного цвета, совсем как на советских открытках в честь Дня Победы. Стела, город и перекресток, углы и свет, ложащийся на них, очень знакомы. Ника-Марина никак не может ухватить воспоминание и рассмотреть подробнее: где и когда она была здесь?

За перекрестком Рома сворачивает в лес. Фонари заканчиваются. Сосны и ели растут близко к дороге, кажется, еще немного, и начнут чесать крышу машины ветками. Далеко впереди, за призрачной границей света фар, что-то перебегает трассу.

Они проезжают под остатками пешеходного моста, на нем растянут баннер «Трасса здоровья» и пожелание многих километров. Узнавание нарастает, как гудок приближающегося поезда. Голова пульсирует, мигрень наползает неотвратимо, как грозовая туча, Нику вот-вот стошнит. В больнице ей выписали таблетки на этот случай, блистер лежит в нагрудном кармане куртки.

— Останови здесь, — просит она, и Рома съезжает на обочину, хрустит коробкой передач. Он поворачивается к Нике. Половина его лица освещена, а половина откушена тьмой — совсем как у Ленина на стеле. Только глаз поблескивает.

— Укачало?

Она хочет сказать нет, потом кивает. Иногда проще соврать, чем объяснять, в чем дело.

— Сейчас вернусь. Дай сигарету.

Рома делится «пэл мэлом» из мятой пачки.

Сначала Ника курит, стоя на снегу в ярко-желтом свете фар, будто на него разлили масло. Мысы ее ботинок тоже будто в масле. Она рассматривает Ромин пикап: потрепанный, двери поцарапаны, открытый кузов, в который можно положить лося. Мимо проносятся машины, поднимают воздушные волны, и те бьют Нику в бок, толкают к лесу. Она не курила, пока была в больнице, и мир слегка плывет. Боль в затылке усиливается.

Докурив, Ника находит в кармане блистер с обезболивающим, глотает таблетку. Натягивает шапку, заправляет под нее пряди коротких вьющихся волос. После включает фонарик на телефоне, лезет через сугроб на обочине. Ты куда, кричит вслед Рома из машины. Ника кричит, что в туалет, обходит покосившуюся беседку для пикника. Она заходит в лес медленно, как в ледяную воду, и трогает пальцами ног невидимое дно. Тьма намерзает на лицо слоями. В раструбы высоких ботинок забился снег и теперь тает, отчего щиколоткам холодно.

Свет фонарика ложится на указатель лыжной трассы. Ника погружает руку в снег под ним, и пальцы упираются в голую кость, ниже проваливаются в пустые глазницы. Череп косули — все еще на месте, надо же. Ника выключает телефон. Достает блистер с обезболивающим, проглатывает таблетку.

Ветер свистит, и что-то звенит, как подвески на качающейся люстре. Глаза привыкают к ночи, та светлеет. Проступают контуры деревьев, пульсируют в такт сердцебиению.

За деревьями движется тень — коренастая, большая, на холке горб.

Медведь.

Ника не шевелится. Медведь беззвучно обходит ее по дальнему кругу. В какой-то момент он скрывается из виду, его тень сливается с другой тьмой, и Ника вновь одна. Шарф от дыхания намок, теперь он липнет к подбородку.

— Выходи, — говорит она.

Хрустально звенит слева. Тьма уплотняется, и чей-то взгляд изучает Нику, она чувствует его щекой.

Если включить фонарик, то слабый мазок света выхватит пепельные волосы, белую женскую грудь и живот, татуировку на левом боку, темную, будто волглая полость, нарывы на бедрах и сгибах локтей. И белая кожа будет искриться, как заиндевевший лес зимой. Будет сиять.

Это если включить, но телефон с фонариком лежит в кармане.

Темнота липнет к пуховику, втекает через ноздри…

— Ника! Ника, твою мать! — доносится крик Ромы.

Все-таки знает ее имя, надо же.

Ника вздрагивает, моргает. Вдруг чувствует, как во рту расползается медикаментозная горечь. Мороз кусает лицо, немеет кончик носа. Хруст сминаемого снега приближается, по синеватому насту вытягиваются две тени — одна принадлежит Нике, другая Роме. Кроме них в лесу нет никого.

Ника оборачивается и щурится от фонарика, направленного в лицо.

— У тебя все нормально? — Рома явно интересуется не самочувствием.

— Просто задумалась.

— А лучше тебе думается хуй знает где в лесу. Я понял, не дурак.

Он пропускает Нику вперед, сам идет следом, судя по тихой ругани — проваливаясь в снег.

Увидит ли он Белую деву, если обернется? Отблеск света в ее распахнутых глазах, подернутых молочной пеленой, две точки в плотной лесной тьме.

Вряд ли.

— Зря всполошился, я не сбегу, — поясняет Ника через плечо. — Я же не ебанутая. Дашь еще сигу?

выдох второй

Чем старше Ника становится, тем растеряннее ведет себя при встрече мама. Она много и беспомощно смеется, будто совсем не понимает, как себя вести. Хотя с чего бы ей понимать.

Последний раз они виделись года два назад, мама приезжала в Омск. Из-за таблеток Ника помнила происходящее довольно смутно, одни размытые тени, никаких деталей или слов. Мамин голос будто капал из белесого ничто, созданного препаратами, спрашивал, не хочет ли Ника перебраться к ней поближе. Хотя нет, она говорила «к ним», а уж «к ним» Ника точно не собиралась. Ей прекрасно жилось в отдельной квартире, в другом городе, без посторонних глаз и посторонних правил. Она наблюдалась у нанятого мамой психиатра, плохого ничего не делала. Просто захотелось больше свободы — она имеет право, она так посчитала. Почему девушка считается недееспособной, если она в состоянии проживать одна?

Хороший вопрос. Большая ошибка.

Мама звонила раз в месяц, будто вела статистику — с какой частотой Ника оказывается в больнице? Как она себя чувствует — лучше, хуже, так же? Будто ставила галочку в перечне дел, переводила на карточку денег и прощалась еще недели на три. Но теперь, после того как Нику чуть не сбил поезд, все поменялось.

Нику нашли ночью у ж/д станции. Она была в одной пижаме и повторяла, что на рельсах лежит мертвая девушка, которая сияет. Девушки никакой не обнаружили, сиял над рельсами фонарь, а Нику госпитализировали. И за нее решили взяться — по крайней мере, сделать вид.

— Отлично выглядишь. — Ника обнимает маму. Ей тоже неловко — смыкать руки вокруг маминого тела, сокрытого мягким свободным джемпером, и чувствовать под ним узкую спину и по-птичьему тонкие ребра, которые, кажется, легко сломать, если обнять чуть крепче. Мамины темные волосы завиты и пахнут лаком. Сама мама пахнет стиральным порошком, каким-то экзотическим цветком и беспокойством. Она обнимает Нику в ответ и бормочет что-то про то, что Ника, должно быть, замерзла, ей нужно горячего чаю, раздевайтесь же скорее, такой мороз, такая лютая зима в этом году, и у Ники вдруг больно сворачивается внутри, ей хочется уйти, закрыться, спрятаться.

Ее муж, Китаев, пахнет сигаретами, кожаным салоном дорогого авто, лекарственной травой. Он плотный, как двухсотлетний дуб, и обнимать его не страшно, скорее невозможно — руки у Ники слишком коротки. Когда он улыбается, в его рту поблескивает золотой зуб. Китаев шутит, что зуб поможет опознать его тело, если когда-нибудь потребуется. Еще он говорит, что он предприниматель — обычно так называют тех, кто получает деньги некрасиво по разным на то причинам. Китаев же просто не распространяется о крупной сети алтайских продуктовых магазинов, которой он владеет с девяностых. На него работают все бывшие менты, именно он сводит нужных людей с другими нужными людьми.

Ника разувается, снимает верхнюю одежду. Поправляя перчатки, идет на мамин зов. Из прихожей выходит в зал с двумя диванами и несколькими креслами, в центре комнаты ковер, журнальные столики на львиных лапах, старомодный бар, гардины прикрывают большие окна в пол. За залом столовая — с обеденным столом, таким длинным, как будто здесь заседает областная дума. С размахом, как в девяностые. За столовой кухня — не меньшего размера.

Мама моет заварочный чайник, рядом с раковиной стоит открытая банка с крупнолистовым чаем. Ника склоняется над ней, и от терпкого запаха по спине бегут мурашки. В больничке такой не заваривают, в больничке безвкусное пойло янтарного цвета из алюминиевых чайников.

Мама нарезает хлеб, спрашивает, как дела у Ники. Те, разумеется, идут по-прежнему, да, Ника пьет таблетки, нет, не пропускает дни, нет, сейчас голова не болит. Мама рассказывает, как они с Китаевым недавно ездили на свадьбу к дочери подруги, Рита, помнишь ее?

Ника качает головой. Встает поближе, наблюдая, как ловко нож отделяет ломти хлеба.

Мама говорит, что свадьба была красивая, церемонию провели на природе, невеста совсем юная, только окончила школу, и жених не старше, молодые крепкие души.

Ника моргает. Цепляет из-под перчатки на левой руке тонкую резинку, какой обычно стягивают пачки денег, щелкает ею по запястью. Укус боли возвращает Нику в тело, которое начало растекаться, теряя форму.

— Как тебе наш район? — продолжает мама.

— Я не успела рассмотреть, темно.

— Потом можем погулять. Я на этой неделе занята, но на следующей выкрою вечер, покажу тебе все. Договорились?

Ника кивает, хоть ей не очень хочется смотреть на это «все». Ей нормально просто гонять чаи на кухне. Чтобы заполнить паузу, она заводит пустой неловкий разговор о том, удобный ли район, холодно ли здесь зимой, давно ли они с Китаевым живут здесь.

— Лет шесть, — отвечает за маму Китаев. Ника даже не заметила, как он вошел. — И ты можешь звать меня Толей.

Ника отлично знает, как его зовут.

— Хорошо не папой, — говорит она и садится в кресло у окна, откуда видно всех собравшихся: Китаева у выхода с кухни, маму, выкладывающую колбасную нарезку на блюдо, Рому, который притулился на табурете у барной стойки. Ника придвигает пузатый стакан с водой. Тот скребет дном по стеклянной столешнице, отчего Китаев едва заметно морщится. Она закуривает, стряхивает пепел в стакан. Пепел качается на поверхности, как поплавок.

— Много смолишь? — спрашивает Китаев. — Голос хриплый.

— Нет, — отвечает Ника. — Кричала много, когда меня в больничке током били.

Она закатывает глаза, раскидывает руки и ноги и мелко трясется, изображая судороги.

— Очень смешно, — вздыхает мама. Она открывает форточку и машет в ее сторону руками, выгоняя дым на улицу. Дым не слушается, свивается кольцами под потолком. — Сними перчатки, жарко, — говорит она, устав махать.

Ника ловит взгляд Ромы и качает головой.

— Да не снимай, нормально все, — Китаев закуривает. — Маш, мне тоже зябко, с открытой форточкой-то. Пускай сидит как хочет. Добрались нормально?

— Без приключений, — отвечает Рома. Немногословный, Ника такое уважает.

Чайник щелкает, вскипев. Ника тянется к банке с чаем, но мама мягко возвращает ее на место.

— Ты отдыхай, я заварю сама.

Ника садится обратно, ждет, разглядывая кромку леса за окном. Рома и Китаев тем временем обсуждают пробки и развязки на шоссе, стоимость бензина, Омск и омичей. Мама наливает чай, накрывает стол по-новогоднему, хоть праздники закончились месяц назад: миска с оливье, куриные голени из духовки, колбаса, сыр, ваза с фруктами. Суп в придачу. Ника накладывает себе всего по чуть-чуть и старается есть не слишком быстро, но не получается. Остатки супа выпивает прямо так, из миски. Бросает в кружку сахар, дует на чай в нетерпении. Мама поглаживает ее по плечу, когда проходит мимо: то ли проявление нежности, то ли знак не торопиться.

— Мы взяли тебе квартиру недалеко отсюда, — говорит она, — можно пешком дойти. Или Рома отвезет. Если что-то нужно, тоже говори ему. Ты же поможешь, Ром?

Она улыбается Роме. Идея быть нянькой ему явно не нравится, но он сдержанно кивает — конечно, Мария Леонидовна, все, что попросите.

— Я сама справлюсь, — заверяет Ника. — Жила же как-то в Омске.

— Сперва лучше, чтобы кто-то помогал. Осенью тебе было хуже, и сейчас ты только после больницы.

— И пешком все-таки далековато, — тихо добавляет Рома. — Через Поток.

Ника отводит взгляд, рассматривает сахарницу из толстого хрусталя. Отпивает чай, согревая им нутро и пальцы. Через Поток она ходить бы не хотела, это правда.

И ехать тоже, честно говоря, но спустя час посиделок на кухне и полчаса прощаний Ромина машина сворачивает именно туда. Дорога не расчищена, и они ползут мимо двухэтажных бараков в младенческо-розовой глазури штукатурки. Окна темные, пустые.

— Их расселили, старые дома. Программа реновации, часть уже снесли.

Рома кивает на кирпичную высотку, она блестит стеклянными фасадами, совсем не сочетается с остальным районом. Между опустевших бараков светятся одноэтажные пристройки-магазинчики: продукты и цветы. Как будто на кладбище вдруг затеплилась жизнь.

— Вы же на этой улице жили раньше? — спрашивает Рома. — В каком доме?

Ника указывает на один из бараков, оставшийся позади. Рома оборачивается, всматривается в стекло заднего вида, и Нике хочется сказать, чтобы он смотрел вперед, ведь машина продолжает ехать. После долгой дороги ей не улыбается еще на несколько часов застрять в травмпункте.

— Мне остановиться?

— Нет. Езжай дальше, пожалуйста.

Рома пожимает плечом, да бога ради, мол, не надо волноваться.

— Давно не была в Староалтайске?

Она прикидывает количество лет, проведенных в Омске, проблески нормальной жизни и провалы госпитализаций. В лечебнице годы спрессовываются в один бесконечный день. За ее стенами тоже все однообразно, не имеет цели, смысла, вкуса — ну, почти все.

— С две тысячи седьмого где-то, — отвечает Ника, устав подсчитывать.

— Двенадцать лет? — Рома присвистывает. — Много.

— Возможно.

Молчание.

— Парень есть?

Ника поворачивается к Роме, подняв брови.

— Внезапная смена темы.

— Я не в этом смысле… Просто, ну ты понимаешь, поддерживаю разговор.

— У тебя отлично получается. Нет, парня нет.

— Дети?

— Ты сейчас серьезно?

— Дети могут быть у кого угодно.

— Да, и это печально. Ты знаешь, после чего меня клали в психушку?

Рома кивает. Если он и раздражен, то умело это скрывает.

— Тогда должен понимать, что вопрос говно.

И должен знать о ее семейном положении.

Сама Ника Роминым положением не интересуется. Она отворачивается к окну и смотрит, как снег липнет к боковому зеркалу, забивается в углы, ввинчивается между резиновой прокладкой и стеклом, подбирается к Нике. Деревья пляшут голые в свете фонарей.

— Отец любил лес, знаешь, — говорит она.

выдох третий

Отец любил лес, знаешь. Он мог выйти из дома рано утром и идти по пять, по шесть часов. В ленточном бору он ориентировался прекрасно. Там даже мне все было понятно — просеки и просеки, продольные и поперечные, лесная жизнь, разобранная на неестественные равные участки. Найдешься даже ночью при желании. А в самую непролазную чащу, куда-нибудь в предгорье, он брал с собой компас и иногда сверялся с ним. Потом говорил: надо немного на восток, и шел на солнце, которое выпутывалось из подлеска и поднималось бледной точкой над деревьями. Затем по одним ему известным признакам выбирал какое-нибудь дерево, садился у его корней и закрывал глаза.

Я садилась в траву напротив, копируя его позу, и смотрела, как солнце ведет узким лучом по его редеющим волосам, стянутым на затылке в хвост, смуглому лбу и поросшим рыжеватой щетиной щекам. Как по камуфляжным штанам ползают бабочки и муравьи. Казалось, тело отца тихо гудит. Казалось, стоит оставить его так, и лес вберет его в себя, муравьи растащат его, спрячут во мхе, в метелках хвоща и под влажной подгнившей хвоей на земле. Иногда он брал с собой бубен и стучал в него, раскачиваясь с закрытыми глазами. Иногда с нами был кто-то третий, из «Сияния», но они не умели медитировать: постоянно ерзали, вздыхали, посматривали на отца и на меня. Иногда он заставлял их петь священные мантры «Ом», или дышать, как дышат сосны, или ходить по шишкам босиком, через поляну, широкими кругами. Настоящий праздник для клещей.

Я помню, как одна из послушниц села рядом с отцом и положила руку на его бедро. К нему многие хотели прикоснуться, но она сделала это с каким-то особенным вызовом. Как будто имела на него право. Она знала, что я все вижу и остальные видят. Не открывая глаз, отец сказал ей, что теперь ее дух не воссияет никогда и нечего ей делать с нами. Девушка расплакалась, сказала, что себя накажет, но отец был неумолим. Она ушла, и больше я ее не видела.

После медитации отец вставал и говорил мне: пойдем, Оюна. Не знаю уж, зачем он выбрал мне бурятское имя. Мне кажется, ему просто нравилось поступать и говорить не так, как все, и никакой причины для этого не требовалось. Например, когда его спрашивали, откуда он, отец любил рассказывать, что его мать была буряткой и общалась с духами. Другим он говорил, что ненец, третьим — что родом из Хакасии, а четвертым отвечал, что разницы нет, откуда человек, главное — какой в нем дух.

В этом он был прав. Разницы, откуда приехала бабка, и правда не было. Я нашла ее фотографии в коробке на антресолях. Понятия не имею, чего я ожидала после рассказов отца, наверное, что бабка будет в шаманской шапке и костюме с мелкими круглыми бубенчиками. Но она была невысокая, узкая как воронье перо, с короткой стрижкой, в обычном платье по колено — советский дух все уравнял. На одной фотографии они с дедушкой стояли в парке, тонущем в черно-белом летнем солнце. Дедушка в рубашке, свободных брюках, с волосами, зачесанными набок, щурился и чуть заслонял бабушку, будто ревновал ее даже к камере.

Они умерли с разницей в год — сначала дедушка, потом бабушка. Никого из них я не застала. А после смерти отца нашла его паспорт: место рождения — Саратовская область.

Отец говорил, что бабка лечила любые болезни. Он сам часто лечил. Однажды я сильно заболела: температура поднялась так, что потолок и стены спальни стали извиваться, висевшие на них маски тибетских демонов щелкали зубами, пульсировали алым, ковры на стенах открыли пыльное ворсистое нутро, ловцы духов тревожно звенели, покачиваясь, звенели и бубенцы на отцовском костюме на стойке-вешалке. Все слилось в тошнотворный калейдоскоп, пахнущий горелыми травами, звучащий как горловое пение, и меня стошнило. Послушница из «Сияния», которая в тот день дежурила у нас по дому, разыскала отца. Он принес кусок сырого мяса, стал меня им обтирать. До сих пор помню, какое оно было холодное и скользкое. Вечером мама сварила из него щи, а отец их вылил и сказал, что есть это нельзя. Он ходил за мной в Нижний мир, так он сказал, и вытаскивал меня по частям, а мясо впитало плохое из тела физического. Он сказал, что это особая шаманская болезнь, и она еще меня нагонит, но попозже. Пока я не готова.

На следующий день я выздоровела.

Когда мы гуляли, отец рассказывал про деревья и приметы, учил различать следы зверей. Вот этот можжевельник — правильный, говорил он, будет хорошо дымить, а этот брать не надо. К тому предгорью не ходи, там близко Нижний мир, ты видишь череп? Да, говорила я, глядя на отполированный дождями череп косули с небольшими рожками. Он лежал у корней деревьев и глядел на меня в ответ. Череп охраняет границу, показывает, что дальше идти не надо, дальше только я могу, уточнял отец. Иногда он начинал про духов, божества, силу, особое сияние, которое исходит только от самых чистых душ, увидишь, — глаза его горели, когда он погружался в лично созданную химеру из верований и религий, — но это мне уже не было интересно. Мне не нравилось.

Еще он научил меня пользоваться компасом. Я держала увесистый холодный корпус на ладони и поворачивалась вокруг своей оси, чтобы стрелка указала на север. Хотя мне и без компаса все было понятно, мы же столько раз там проходили: взять немного на восток, где зимой лыжня…

Что? Нет, не та лыжня, где мы остановились. Про нее я не хочу говорить. Нет, мне не страшно, просто неприятно. Вспоминаешь ее — и тут же вспоминаешь остальное. Но это неправда, что я не чувствую страха совсем. Иначе меня бы из дурки не выпустили.

Кстати, как меня оттуда выпустили сейчас? Раньше я лежала дольше. Это Китаев? Я так и думала.

Так вот, про лес. Один раз отец велел мне подождать, а сам пошел с послушницей в глубину, причем не по тропе, а вбок, проваливаясь в свежий снег. Послушница несла с собой пакет пшена, бутылку водки, пучок сушеных трав и сверток алой ткани. Отец сказал, они сейчас вернутся.

Мне было лет пять. Сначала я просто ждала, смотрела на заиндевелые деревья. На солнце казалось, что их стволы покрыли сияющей пудрой. Мне подарила такую соседка по палате на прошлый день рождения. Пудру до этого явно использовали, пуховка была грязная. Но все равно приятно.

Было холодно. Отец и послушница долго не возвращались. Я замерзла и стала ходить туда-сюда, почувствовала чей-то взгляд, обернулась и увидела за кустами медведя, шагах в десяти от меня. Да, шатунов нужно опасаться, знаю. И знала тогда, но он же ничего не делал, тот медведь. Он просто стоял, смотрел на меня, а я смотрела на него. Мне нравились его глаза, они были похожи на янтарные капли. И мех казался таким мягким и теплым, а мне было холодно, ты помнишь.

Медведь развернулся и не спеша двинулся вглубь леса. Я пошла за ним, стараясь ступать в его следы. Иногда я промахивалась и проваливалась в снег по колено. Тогда медведь останавливался и ждал, пока я выберусь, наблюдал, как я неловко путаюсь в ногах. Не знаю, сколько мы так брели, но в итоге вышли на поляну. Посреди нее стоял огромный сруб с узорами на балках. Бревна, из которых он был сложен, потемнели от времени, окна были заколочены, дверь закрыта. Медведь поднялся по деревянным ступеням на крыльцо — я думала, доски проломятся под его весом, — толкнул дверь носом и зашел внутрь. Я понимала: он хочет, чтобы я последовала за ним. Но я медлила. Тот дом пах влажной разрытой землей и звучал как вкрадчивый шепот.

Я так и не узнала, что внутри. Стоило мне подойти к крыльцу, как меня нашел отец. Он был один.

Ты что здесь делаешь, спросил он. Я же сказал ждать.

Мы гуляли, ответила я.

С кем?

С медведем.

Отец встревожился. С каким медведем? Где он?

Видишь следы? Я указала себе под ноги. Большие лапки.

Отец внимательно осмотрел снег. И куда ведут большие лапки, спросил он.

В дом, сказала я.

Увидев приоткрытую дверь сруба, отец замер. Что-то беспокоило его, он будто хотел туда зайти. Но вместо этого он взял меня за руку, повел обратно к тропе, и больше мы в тот лес — в ту часть леса — не возвращались.

выдох четвертый

Теперь Ника живет на пятом этаже панельной девятиэтажки, с видом на другие бело-синие девятиэтажки, детскую площадку, парковку и магазин «Продукты». Через зеленую дверь она следует за Ромой в столь же зеленое сумрачное нутро подъезда. Внутри пахнет куриным супом, теплой сыростью, доносится голос Якубовича — он ликующе кричит, раскатывая буквы, слышны аплодисменты, музыка, кто-то лопочет в микрофон.

Места в узкой кабине лифта немного. Ника молча разглядывает недобритые волоски на Ромином подбородке с впадинкой посередине. Воротник толстовки желтый там, где бьется пульс на шее. Запах пота делается резче.

Сам же Рома старается смотреть куда-то поверх нее, моргает чаще обычного. Возможно, ему неприятно, что Ника вот так на него пялится. Возможно, ему не нравится, что она стоит к нему вот так близко. В любом случае, его эмоции интересуют Нику меньше, чем недобритые волоски и пятна на воротнике. На этаже она пытается угадать, за которой из дверей живет теперь: рыжей деревянной в банном стиле, черной дерматиновой, коричневой или — что очень вряд ли — покрытой лаком, рядом с которой камера звонка.

Рома выбирает черную. Отпирает верхний замок и вручает Нике колечко с двумя ключами и магниткой для домофона. Единственная лампочка в коридоре горит тепло и тускло, ее свет напоминает свет фар Роминой машины. Видна дверь в ванную, в глубине комнаты угадываются очертания стеллажа и дивана, свет отражается на плоском экране телевизора. С другой стороны коридора вход в небольшую спальню. На полу паркет елочкой, ношеные тапочки трех размеров, половая тряпка вместо придверного коврика. Небогато, но чисто.

Рома стоит за порогом. Ждет приглашения или прощания, понимает Ника не сразу.

— Спасибо, дальше я сама, — говорит она.

Рома кивает, передает Нике ее сумку. Не очень ясно, он расстроен или нет.

— Если что — звони.

По его просьбе Ника проверяет, сохранился ли номер в мобильнике — Рома звонил ей, когда забирал из больнички. Он сбегает по лестнице, его топот постепенно стихает внизу. Когда подъездная дверь хлопает, Ника закупоривается в квартире, прямо в ботинках идет в комнату, стягивая перчатки. Татуировка на тыльной стороне правой ладони чешется — как будто у Ники началась аллергия на воду, местный воздух, весь этот город.

В квартире два спальных места: диван в зале и кровать-полуторка из разряда пыточных, которые для одного спящего великоваты, а для двух нормальногабаритных человек уже малы. На кухне гарнитур, в гарнитуре дохлый таракан, его Ника смахивает в ладонь и выбрасывает в форточку. В шкафах две тарелки, кастрюля и сковорода. В холодильнике пусто, нужно бы купить продуктов, но Ника не помнит, есть ли у нее деньги. На карте они точно закончились.

Ника ставит сумку на кровать, вынимает по очереди:

две чистые футболки

три пары сменных трусов

носки

колготы

свитер

расческу

зубную щетку

таблетки одни

таблетки другие

рецепты

пустую упаковку из-под блестящей пудры

паспорт и медицинский полис

кошелька нет.

Таблетки Ника выкидывает. Невыносимо плавать в похмельной несознанке, когда с утра не можешь встать, весь день спишь и ночью тоже, болтаешься в мутной отрыжке дня без свежих мыслей. Поэтому обезволивающее летит в мусор, а обезболивающее остается, оно пригодится.

Ника идет обратно в коридор, проверяет карманы куртки. Когда она находит кошелек, во входную дверь звонят. Ника молча глядит на черный дерматин без намека на глазок.

В дверь звонят снова, затем стучат — не сильно.

Затем скребутся.

Ника присаживается на корточки, следит за дверью. Боль в висках пульсирует и нарастает.

Ручка опускается, дверь не спеша приоткрывается. В образовавшейся щели видна зеленая подъездная стена.

Ника зажмуривается.

Оттягивает резинку на запястье.

Щелкает. Кожу обжигает.

Когда она открывает глаза, дверь снова заперта.

В кошельке есть пятьсот рублей, хватит на чай, сахар, лапшу и бутерброды. Вместо аперитива у Ники обезбол, который она запивает водой из-под крана в ванной. Натягивает перчатки, берется за дверную ручку и, после недолгой паузы, выходит.

Привет, найди мне мастера сделать глазок в двери, она записывает голосовое Роме.

выдох последний

Был и еще случай, кстати.

Когда мне исполнилось три года, мама устроила меня в детский сад. Он находился на окраине леса, был окружен метровым зеленым забором, а на воротах красовались нарисованные медведь, зайка и лиса. Их краску ежегодно обновляли, потому что к лету она выцветала, как выцветает прошлогодняя листва. Двухэтажное здание сада было сыроватым и прохладным зимой, но все равно уютным, и в нем пахло едой и какао. С утра меня отводила мама — она постоянно торопилась, хоть и не работала. Забирал меня папа или кто-то из послушниц. Группа в это время была на послеобеденной прогулке, и я старалась гулять поближе к воротам, чтобы первой увидеть, что за мной пришли, и отправиться домой.

В один из дней за мной пришел мужчина. Он подозвал меня и сказал, что папа задержался и прислал его. Я — дядя Коля, он сказал. Темное лицо и впалые глаза дяди Коли напомнили мне одного из папиных друзей, с кем он ходил в лес. В нашем доме всегда было много гостей, Коли сменялись в секте Толями, и я спокойно относилась к незнакомцам. Дядя Коля протянул мне широкую ладонь. Пойдем, сказал он. Папа ждет.

Я взяла сумку и вышла за ворота. Дядя Коля повел меня к перекрестку, а медведь, лиса и зайка смотрели нам вслед. Дальше он свернул от пятиэтажек в сторону гаражей. Он хмурился и сжимал губы, словно боялся выпустить что-то наружу.

Все правильно, сказал наконец дядя Коля, не глядя на меня, но явно ко мне обращаясь. Он забрал ее у меня, я заберу у него тебя. Зуб за зуб, ты понимаешь?

Я не понимала. Дядя Коля шел все быстрее. Он держал меня за руку и встряхивал, как куклу, а я молчала, не зная, что ответить. Я за ним не успевала, цепляла ногами битые кирпичи и щебенку. Мне не было страшно, просто холодно — начал моросить дождь и ветер противно дул в лицо. Еще я хотела в туалет.

Зуб за зуб, повторил дядя Коля.

За спиной послышались быстрые шаги. Меня ухватили за шиворот и отбросили назад. Я упала, больно ударившись затылком.

Когда я поднялась на ноги, дядя Коля уже лежал на земле молча. Над ним склонился папа, он что-то делал с дядей Колей, затем отбросил в сторону кирпич, замер, тяжело дыша и будто оценивая сделанное. Потом он взял меня на руки и понес прочь. А дядя Коля остался лежать в дорожной колее у гаражей, раскинув длинные ноги.

Что он сделал, спросил папа. Он что-нибудь тебе сделал?

Ничего, честно ответила я. Папа ко мне присмотрелся.

Испугалась, спросил он.

Я помотала головой.

Ударилась, когда упала, ответила я, но это, по мнению отца, особой травмой не считалось.

Больше в детский сад меня не отводили, а в школу провожали. Даже когда отец умер. Даже когда я перешла в девятый класс. Даже, судя по всему, теперь, да?

Ладно, извини. Ты-то здесь ни при чем вообще.

Теперь мне кажется, что самым испуганным там был отец. Он велел не рассказывать о случившемся маме, сказал, она может расстроиться.

Отец любил маму.

Отец любил лес.

Отец убивал людей. Ну, ты, наверное, и так знаешь.

Душа вторая

выдох первый

Кустарник расчерчивает предгорье, как прожилки жира — мраморное мясо. Местность лишь кажется ровной, но на деле это полоса препятствий из кочек и темных участков льда в низине — похоже, весной здесь разливается болото.

Рома замечает косулю слишком поздно. Стреляет — сначала показалось, что она упала, но нет, дальше несется через кустарник. Рома стреляет еще раз, когда косуля перебегает открытый участок. Опять мимо.

— Сука…

Рома вытирает нос перчаткой, приседает, ждет. Ведет стволом влево, потом вправо.

Рация кашляет.

— Ромео, как дела? — спрашивает из нее дядя. — Ты где?

— Поднимался к елкам.

— Что-нибудь видел?

— Чуть дальше три перехода, один свежий. Но снега по яйца. Только что была коза, ушла.

Он отпускает тангенту, облизывает губы. Затем вызывает повторно:

— Мне к вам идти? Или домой? Скоро снег повалит.

— Не. Оставайся на месте. Если что — гони козу ко мне. Я не промажу.

— Или ко мне, — хохочет глава администрации, и Рома от души желает, чтобы шестидесятилетнему ослу снова защемило спину. Еще совсем недавно тот брал длительный отпуск, лечился и всячески страдал, жаловался Китаеву всю дорогу от Староалтайска до предгорий. Рома решил пристрелить себя в тот день, когда он сам начнет вот так разваливаться.

С горизонта накатывает непроглядная взвесь. Ветер набирает силу, рокочет турбиной. Кустарник цепляет ветками куртку, водит ими по спине, будто пальцами. Свет синеет. Небо сливается со степью окончательно, снежная крупа летит в лицо, застревает в ресницах и бровях — буран конкретный. Рома приглушенно матерится.

Ведет стволом влево, потом вправо.

Он и поехал на косулю только потому, что обещал. Сразу всех предупредил, что испортится погода. Но дяде было плевать. Если Китаев Анатолий Семенович сказал, что будет охота, значит, охота будет и погода под Анатолия Семеновича подстроится. И плевать, что сам он еле держится на ногах.

Если Китаев сказал присматривать за ебанутой дочкой Дагаева, значит, надо за ней присматривать. С какой-то стороны, это Роме на руку — хоть Ника ведет себя так, словно ей все должны. Не отвечает на вопросы. Представляется чужими именами, каждый день разными. Даже дома ходит в черных перчатках с отрезанными пальцами. Смотрит исподлобья, иногда разглядывает что-то в пустоте у Ромы за спиной. Он пару раз оборачивался, но усилием воли заставил себя этого не делать. Ее шиза, ее проблемы. С другой стороны, кто знает, каким бы вырос Рома, будь его отец сектантом, шарлатаном и садистом.

На охоту они выехали перед рассветом: Рома, дядя и его старые друзья — начальник полиции, первый замглавы администрации города, сам глава и еще пара бизнесменов, поднявшихся на псевдоэлитных турбазах. Все в оранжевых жилетах, как будто собрались перекладывать асфальт в степи, они тряслись в буханке до предгорья, тащились по плоской вымороженной местности с вкраплениями одиноких изб, глядя друг на друга и еле тлеющий рассвет.

Глава администрации потащил с собой собак. Рома это не поддерживал. Охоты на косулю с гончими редко бывают успешными, косули просто срываются с места на большие расстояния по прямой, гончие бегут за ними, уходят со слуха и привет, не дозовешься. Так можно их и потерять — но кто бы Рому слушал? Он смотрит на собак, лежащих на полу. Одна, заметив Ромино внимание, постучала кривым, видимо сломанным, хвостом по дну буханки.

Китаев постоянно с кем-то переругивался по телефону, пока связь не пропала. «Что, опять?» — поинтересовался замглавы, и Китаев поморщился. Сказал: ну они хотят себе бизнес отхапать, это понятно. Просто ищут предлог. А девочка, тихо спросил кто-то, и Рома прислушался. Девочка-то здесь теперь.

Китаев неопределенно покачал головой, покосился на Рому. Что девочка? Девочка ничего, в порядке.

На этом все умолкли. Добравшись до места, оформили документы и разошлись по точкам.

…Доносится эхо выстрелов, и Рома поворачивается на звук, шумно дышит в шарф. Затем идет по собственным следам вдоль склона, на подъем, выбирается в бурю.

Косуля выскакивает прямо на него, даже целиться не нужно, Рома просто стреляет на испуге, отшатнувшись, и лишь потом понимает, что произошло. Следом из-за гряды выбегает гончая, крутится у ног Ромы, повиливая сломанным хвостом.

— С полем, — сообщает Рома в рацию.

В ответ помехи, обрывки голосов.

Косуля лежит, выгнув шею, бежево-серо-белая, как зимняя степь вокруг. Она подергивается, чиркает копытом по окровавленному снегу. Смотрит на Рому одним глазом, влажным и темным, как у Ники.

Рома нехотя вскидывает карабин, целится ей в голову. Но косуля дергается в последний раз и испускает дух сама.

— С полем! — доносится крик. Дядя идет к нему, машет рукой, галлюциногенно-оранжевый на фоне пурги и снега. За ним бредут еще двое, несут тушу.

— Сколько вышло?

— Одна, — отвечает Рома, не уточняя, что она чуть его не затоптала.

Дядя подходит, хлопает его по спине, оценивает косулю. Все еще не может отдышаться. На бровях собрался иней, лицо раскраснелось.

— У нас две. Сначала козел вышел, поскакал наверх. Срезали. А потом коза, эта к тебе ушла. Ты бы ее обратно, к нам.

Рома даже не интересуется, как дядя себе это представляет, он устал и уже вернулся бы в Староалтайск. Единственное, чего он хочет, так это спросить у дяди и у начальника полиции о Светке — движется ли дело? Он только ради этого и ехал.

Китаев встает над косулей, расставив ноги. Пытливо смотрит сверху вниз.

— А ты говорил возвращаться. — Он щерит зубы и приподнимает морду косули стволом винтовки. — Гля какая.

Косуля смотрит на Рому мертвым карим глазом.

Зацепок нет, говорят в буханке по дороге в Староалтайск. Как в воду канула, но надежда есть, ищем, Рома, ищем и обязательно найдем.

выдох второй

Дядя Толя Китаев помогал маме, сколько Рома себя помнил. Мама воспитывала их со Светкой одна, и дядя периодически приезжал, то денег подкидывал, то присылал кого-нибудь из своих ребят починить кран. Мама приходилась ему троюродной сестрой, какая-то вода на киселе, но других родственников в Староалтайске у него не осталось. Дядя продолжал их проведывать, даже когда мама открыла свой бизнес и у них появились деньги, много денег. Даже когда сам он заболел и приезжал лысым, без бровей с ресницами. Рома тогда его не узнавал, от Китаева осталась угловатая тень. Через год он вылечился — чудом, говорил, сияя.

Светке Китаев тоже пытался помогать, но там разве поможешь.

От мыслей о сестре горло сжимает, как после долгого бега на холоде. В животе сворачивается тревога. Рома открывает бардачок, смотрит на пачку сигарет — специально убрал, чтобы не мозолила глаза. Он давно пытается бросить, эта попытка длится уже четыре дня. Сто восемь часов, говорит ему приложение на телефоне.

То, что у матери гости, Рома понимает, еще не коснувшись звонка. Просто чувствует, что что-то не так. В коридоре стоят женские высокие сапоги на квадратном каблуке, на банкетке свален незнакомый пуховик. Пахнет парафином, дешевыми палками-благовониями и горелым деревом.

— Она совсем одна, в холодном месте, там снег… — доносится до Ромы, а дальше он ничего уже не слышит, потому что ярость закладывает уши. Не разуваясь, он идет через проходную большую комнату на кухню.

Свет выключен. Мать сидит к Роме спиной, напротив молодая женщина в черном платке с цветами. На блюде перед ней разложены обугленные щепки, женщина в платке водит над ним руками. Услышав Ромины шаги, она распахивает глаза и хмурится.

— Вы портите энергию, — говорит она строго. — Подождите в комнате.

Рома молча берет блюдо — то самое, на котором мама каждый Новый год раскладывает бутерброды с красной икрой и копченой семгой, — и стряхивает щепки и угли на пол. Пепел разлетается по кухне. Затем аккуратно, но крепко Рома берет женщину за локоть и выводит в коридор.

— С нее пятнадцать тысяч, — сообщает женщина, обуваясь.

— Пиздуй отсюда и скажи спасибо, что ментов не вызвал, — отвечает Рома.

Женщина хочет возразить, но, встретившись с ним взглядом, уходит.

— Еще три сеанса, и она нашла бы Свету! — заявляет мать, когда Рома возвращается на кухню. Она включила свет, рассеяв эзотерический полумрак. Теперь видна кастрюля супа на плите, две чашки из-под чая, купюры, прижатые блюдцем. — Мы были близко!

Тут Рома не выдерживает и срывается на крик. Что еще три сеанса, и эта, мать ее, оставила бы мать его без денег. Что экстрасенсы и гадалки Светку не вернут. Что они скорее обнесут квартиру, когда-нибудь это случится точно, обнесут или заставят переписать на не пойми кого. Что — «хватит»? Мать, раньше ты отдавала деньги Светке, а теперь спускаешь всё на шарлатанов. Дядя же ищет, он обязательно ее найдет.

Да что ты говоришь такое, возмущается мать. Я ей давала на еду. И ей тяжело было найти работу, как ты не понимаешь, она была больна, ты такой жестокий, Рома, иногда, она вот о тебе заботилась. Мама опускается на корточки и собирает щепки и угли в блюдо, и Рома отворачивается. Как будто снова оказался посреди бури на предгорье. Какой же он жалкий, честное слово: и этот его крик, и этот его страх.

Ты не любил Светку совсем, говорит мама, сметая сор веником, и это совсем несправедливо. Рома вылетает из квартиры. На улице он достает сигареты из машины и закуривает, глядя в плоское темное небо, которым их всех накрыли.

Все повторяется: он то спаситель, то бесчувственный мужлан. Что бы он ни делал, нет правильных решений и нет конца.

выдох третий

В детстве Светка любила чистить для Ромы орехи. Он помнит залитую солнцем кухню — другую, тесную, в квартире, похожей на фанерную коробку. Мама принесла пакет сырого арахиса, и Света с трудом отделяла ядра от рыжей кожуры и раскладывала перед Ромой. Они были пресными и с трудом жевались, но Рома жевал их все равно, потому что вкусного больше в доме не было. Потом мама объяснила, что орехи нужно жарить, тогда шелуха истончится и слезет сама. На кухне было жарко, за окном кружился снег, а Рома и Светка помешивали арахис на дне глубокой чугунной сковороды. В Роминой памяти нет крашеных стен и деревянного окна, через которое сифонило, бугров старого дивана, на котором он спал. Но навсегда остался запах орехов и масла, мамин смех и мультики по телеку размером с обувную коробку.

Когда Роме было семь, Светка приводила его из школы и разогревала еду. Мама пропадала на работе, она строила бизнес для их общего лучшего будущего. Светка сажала Рому за стол на кухне, вытаскивала из холодильника кастрюлю с супом или сковороду со вчерашними макаронами с котлетами, ставила на плиту. Они обедали, Рома мыл посуду, Света проверяла его уроки.

У них было их тайное место — заброшенная изба в частном секторе. Она была холодной, без стекол в окнах, с выломанной дверью. Они любили садиться на кухне за длинный стол, друг против друга, как на переговорах, и делали вид, будто это особняк, и на столе куча еды, мебель красивая, у них у каждого по комнате, а то и по две.

Когда Роме было десять, он впервые увидел Светку с парнем. Парень Роме сразу не понравился. Он носил длинные патлы и постоянно причесывал их узкой засаленной гребенкой. На переменах он поджидал Светку у кабинетов, таскал ее рюкзак и тащился сам за ними от школы до дома, душнил о геологии, «Короле и Шуте», панках в целом и как они прикольно пили с пацанами в гаражах. А Светка словно не слышала, какой же это бред, не желала вникать, наверное. Она кивала, улыбалась. В какой-то момент Рома не выдержал и, вместо того чтобы подождать Свету у школы и пойти вместе домой, сбежал в заброшку. Там он смотрел в хмурое небо за окном и тихо страдал, пока Светка его не нашла. К тому времени она успела оббежать все окрестные улицы, проверить дом три раза и два раза пореветь. Она села за стол переговоров и стала убеждать Рому, что нет, она его не бросила, не бросит никогда, как он мог подумать. С тех пор Рома регулярно убегал — особенно когда у Светки заводился парень.

Когда материн бизнес пошел в гору, светлое будущее наступило. Они переехали с Потока в хороший район, ездили на море, Светке с Ромой купили новые вещи по размеру, приставки. У них появились собственные комнаты, где скапливались секреты.

Светка хорошо училась, сплошные четыре-пять, похвальные грамоты, роли в школьных спектаклях. Она любила долго висеть на телефоне: утаскивала его в комнату, закрывала дверь, шепталась и хохотала с подругами, пока мама стуком и криком не вызволяла телефон обратно.

В какой-то момент, после очередной Роминой обиды, Светка не пришла. Рома прождал в заброшке допоздна, от злости разбил хлипкие стулья и двинул домой. После Светка пояснила: Рома, хватит. Ты вырос, и я тоже. Если ты хочешь обижаться — обижайся, твои проблемы, я больше не буду бегать по району и тебя искать. На ее шее покачивался бубенчик — один из двух подарков нового парня, первой настоящей Светкиной любви. О втором Рома и мама узнали чуть позже.

Теперь Роме двадцать пять, Светка пропала, а мама только рыдает.

Он помнит актовый зал, утренник с большими буквами «С 8 марта» на бархатном занавесе сцены. Перед этим занавесом Светка — звонкая, яркая, в простом голубом платье, которое мама ей купила специально к выступлению. Светка поет — она прекрасно пела — отчаянно, как в последний раз, и даже без микрофона ее песня долетает до последних рядов, где сидит Рома.

— Я б вдул, — говорит кто-то мечтательно сзади. Рома поворачивается к старшекласснику, но тот не замечает, он смотрит не отрываясь на сцену, на Светку. Все смотрели.

Только в их мечтах кто-то из них мог ей вдуть. Она была недосягаема. Она была идеальна.

У Светки было все. Чего ей не хватало?

выдох четвертый

Путь до ближайшего продуктового занимает десять минут, пять из которых Ника петляет по окрестным дворам. Она обходит стихийную стоянку: машины передними колесами забрались на обледенелые заносы у тротуара. Идет мимо гаражей: нежно-голубых и нежно-зеленых по задумке, серых на практике. Со стены улыбаются нарисованные солнце с лучами-каплями и рыбка из мультика «Русалочка». Щека у солнца испачкана черным, будто нефтью мазнули. На лбу у рыбки объявление: рабочий дом, работа жилье питание оплата от 400 рублей. Ниже еще одно, цвета битого кирпича: помощь людям нарко- и алкозависимым, не рабочий дом, жилье, питание, Русский Эзотерический Центр «Белое солнце».

Спасем.

Поможем.

Адрес, телефон.

Хмыкнув, Ника идет дальше.

У проезжей части нужно пройти вдоль длинного дома с почтой, центром йоги и аптекой. В центре йоги большие окна, через которые Ника видит потолки, приделанные к ним крюки с узкими лентами для занятий стретчингом. В зале готовятся к тренировке женщины — собирают волосы в хвосты, машут руками, разминаясь.

Перекресток Ника переходит наискосок, к давно не работающей будке таксофона: внутренности исписаны маркером, трубка от телефона отрезана, провод висит как мышиный хвост. За ним она, «Милена-Эр», отпрыск сети магазинов Китаева. Внутри пахнет землей и овощами, урчат холодильники с молочкой. Ника берет две пачки чая и красный гробик рафинада. Вспомнив, что нужно есть вовремя, она добавляет в корзину кило картошки, масло и сосиски. К кассе пробирается через хозяйственный отдел, косится на полку с косметикой. Пакет ей нужен, да, оплата картой, вам спасибо.

Обратно по тому же маршруту: таксофон с отрезанной трубкой, перекресток, аптека. В залитом светом окнах центра йоги висят без движения женщины: руки вдоль туловищ, головы набок, ленты затянуты на шеях, лица скрывает тень.

Ника отворачивается, идет дальше, жмурясь от яркого свежевыпавшего снега. Дома сует пустой пакет под раковину к другим пустым пакетам, заваривает чай.

«Привет, приехала?» — приходит сообщение. Отправитель записан как Аникин. Ника смахивает уведомление с экрана, ждет чая, слушает тихое шуршание за раковиной — должно быть, тараканы.

Вообще Аникина зовут Андреем, он старше Ники на пять месяцев и шестнадцать дней, они считали как-то. Но по дурацкой привычке она зовет его по фамилии, как будто они все еще в школе. После переезда Ники в Омск они долго не общались, а лет пять назад он вышел на связь. Ника тогда лежала с обострением, Андрей писал ей в больницу, развлекал как мог. Они стали общаться каждый день, с утра до ночи. Ника даже рассказала Андрею о том, что видит иногда. Боялась, он испугается и перестанет ей писать, были такие люди. Но он лишь ответил, что, наверное, тяжело так жить, и больше не возвращался к этой теме.

Когда Андрей узнал, что Ника едет в Староалтайск, он дико обрадовался, говорил, что город изменился, что ей точно понравится, и они договорились встретиться. Но Ника забыла ему написать первой, хоть и обещала. И нет, город не изменился.

Телефон жужжит снова. Ника думает, что это опять Аникин, но это уведомление: новое письмо на почте.

Ваш дом на берегу реки ждет вас.

Ника рассматривает эмодзи рядом с темой письма: домик, закат и искры (или, может, это фейерверк). Обычно строительные компании ей не пишут, как-то не довелось к ним обращаться. Обычно она даже не открывает письма со спамом. Просто очищает ящик парой кликов, поискав в нем счета или сообщения от врача — хотя обычно тот пишет ей в мессенджер.

А здесь — ее ждет дом. На берегу реки.

Внутри векторный рисунок обещанного дома: два схематичных этажа коричневого цвета, небольшой сад, забор, за забором лес. Ниже фото: узкий берег, над рекой склонилось дерево, крона отражается в тихой и темной воде. Лес за территорией старого санатория. Неужели там разрешили застройку?

На этом берегу могли бы жить и вы.

Летом так приятно искупаться в реке.

Ника перечитывает последнее предложение, включает телевизор, чтобы хоть как-то разбавить тишину. Идет ситком: папа сообщает маме, что они едут в поход. Дети рады: мы будем купаться, ура, мы будем купаться. Папа несмешно шутит и смеется, мама смеется, дети смеются, смеются невидимые зрители за кадром. Ничего интересного. Ника листает ленту новостей.

Душа третья

выдох первый

Знай Рома, что Ника вздумает вот так вот искупаться, никуда бы от нее не отошел. Хрен бы вообще куда повез. Хотя теперь-то что, сам виноват. Мать позвонила, а он перепугался, думал, срочное, думал, оставит на минуту-две, ничего же страшного не произойдет. Мать, как оказалось, увидела новость про девушку-самоубийцу — на этот раз на ж/д путях, легла на рельсы, — и рыдала в трубку. Рома успокаивал ее: не, ну ты чо, это не Светка, Света жива, она просто проебалась в каком-нибудь притоне — нучтотыговоришьтакоеромачтотыговоришь — да все в порядке с ней. Будь это Светка, тебе бы уже набрали. Со мной связались бы. Нас бы вызвали на опознание, у них же есть Светкины приметы, ты же знаешь, я мотаюсь к ним, держу руку на пульсе, они нас помнят, дядя Толя их просил.

Когда мать позвонила, на долю секунды Рома поверил — Светку нашли. Поэтому он отбежал, решил не ждать. Накатил страх, что нашли мертвой. И надежда, что нашли живой. И желание, чтобы все это завершилось наконец уже хоть как-то, чем-то.

В итоге из-за его невнимательности чуть не отъехала другая девушка, которую ему доверили. Которую он сам, долбоеб, привел на берег к полынье. И Ника отъехала бы точно, не выплыла — в длинном пуховике-то.

Он обернулся раз — она сидела на корточках у берега, снимала на телефон дерево и реку. Обернулся два — а Ника уже в воде, бульк и привет. Рома еле успел подбежать и ухватить ее за руку. Не вывихнул, спрашивал потом. Рукой можешь шевелить? Ника кивала, глядя куда-то сквозь него.

Там, где ветки около берега в воду уходят, лед слабый, говорил, стаскивая с Ники ее мокрый пуховик и набрасывая ей на плечи свой. Кого пытался успокоить? Себя, наверное.

Склон скользкий и еще лед слабый, говорил, поддерживая Нику, когда они спешили через лес к машине. Ничего, сейчас согреешься и даже чихать не будешь. Спустя какое-то время не выдержал и подхватил ее на руки, так было быстрее. Она прижалась к его шее холодной щекой, что-то шептала про луну, и Рома постоянно спотыкался о кочки под снежными заносами, боялся уронить.

Когда тело вынимали, налили воды, склон наверняка скользкий, потом присыпало снегом, и еще этот лед слабый, вот ты и соскользнула, повторял он, сажая Нику в машину и выкручивая печку на полную.

Ника его не разубеждала. Она стучала по мертвому экрану телефона пальцем. Мобильник не реагировал, Ника все равно стучала. Рома подумал — ну, пиздос воскрес, когда дядя узнает — а он узнает — Рома огребет по полной.

Оказавшись в квартире, Ника скинула одежду на пороге, рядом с ботинками, и прошла в ванную, оставляя на паркете мокрые следы и зябко втягивая голову в плечи. Завитки коротких темных волос облепили шею, смуглая спина сужалась к подтянутым и узким бедрам. Рома представлял себе пациентов психбольницы по-другому — зеленоватых, измученных таблетками. Но жилистая как мальчик-подросток Ника скорее была измучена тренировками.

Пока она грелась под душем, Рома осмотрел квартиру. Из личных вещей он заметил лишь пудреницу — лежала на подоконнике на кухне. Вещи в гардеробе занимали половину полки. Холодильник пустой. В тот день он его заполнил и пожарил картошку — единственное, что он умел готовить, кроме пельменей. Выйдя из душа, Ника удивленно подняла брови, съела всю картошку с черным хлебом и, коротко поблагодарив Рому, ушла спать. То, что произошло на берегу, они не обсуждали.

Продукты в итоге испортились, Ника не готовила. Она и в квартиру впускала не сразу — Рома подолгу звонил и стучал, затем перестал, понял, что нужно сразу набирать на телефон. Тогда Ника откроет дверь.

Мария Леонидовна приезжала пару дней назад. Ходила осторожно, как кошка по новой территории, все оглядела, от чая отказалась. Ника следовала за ней, стояла близко, касаясь матери локтем, но обнять решилась лишь на прощание и после заперлась в спальне. Возможно, Марии Леонидовне тоже было неуютно: в квартире у Ники чисто, но чистота эта нежилая, похожая на чистоту в отделе мяса после мытья кафеля сансредствами. Оставаться там не хочется совершенно.

Снова звонок — мать. Она снова говорит о девушке на ж/д путях. Они связывались с тобой, Рома? Никто со мной не связывался, мама, отвечает Рома, стараясь говорить тише, это не Света, я же сказал тебе. Мама постепенно успокаивается, и Рома торопится проститься. Но поздно:

— Где именно ее нашли? Ту девушку.

Ника стоит у двери в спальню, скрестив руки на груди. В одних трусах — видимо, переодевалась, но забыла, что собиралась сделать. С ней это бывает. Роме нравятся ее сиськи — небольшие, с мелкими острыми сосками. На тыльной стороне ладони растянутый и выцветший синеватый круг, будто шариковой ручкой рисовали. В нем круг поменьше, линии, галочки-птицы, человек, еще что-то мелкое и выцветшее, не разобрать.

Ника ловит Ромин взгляд.

— Отец набил, — говорит она. — Для защиты. У него была такая же.

— Это же сколько тебе было? Десять?

— Одиннадцать.

У Ромы в голове не укладываются татуировка и возраст. С историей Дагаева и его семьи всегда так: когда кажется, что хуже быть не может, она становится еще безумнее.

— А мама как на это? — спрашивает он. — Что отец тебе татухи набивал?

Ника пожимает плечами.

— Как и на остальное. Если папа что-то делал, значит, это нужно. Так где ее нашли?

Девушку нашли на ж/д путях. Точнее, как нашли — наехали. И новость как будто не совсем об этом, заголовок: «Коллапс на перегоне Власьево-Апатьевск». Поезд ждал три часа, три часа вытаскивали тело. Судя по всему, самоубийство, а не несчастный случай — девушка лежала на рельсах задолго до прибытия поезда. Личность не установлена.

Ника оперлась плечом на стену, слушает, как Рома зачитывает новость. Ее взгляд становится цепким и темным. Менее сексуальный вид и менее сексуальный повод сложно придумать, но у Ромы все равно встает.

— На перегоне Власьево-Апатьевск, — повторяет она. — Понятно.

Рома снова рассматривает украдкой Никину татуировку. Обычно Ника скрывает ее под перчатками с отрезанными пальцами. Не хочет вспоминать о прошлом? Боится? На ее месте Рома бы тоже боялся.

— Скажи, ты что-то увидела там, у реки? — спрашивает он.

Ника отлипает от стены и возвращается в спальню, молчаливая, как тень от занавески.

Роме нравятся ее сиськи.

Роме не нравится ее манера общаться.

Хлопает дверца гардероба.

— Ты не заваришь чаю? — доносится из сумрака.

выдох второй

Рома рубит свиную полутушу. Изгиб ярко-красного позвоночника, белые ребра, прослойка сала. На свиной коже чернильно-синее овальное клеймо с тремя парами цифр внутри. Рома разрубает его, подхватывает кусок. Делит остальное еще на семь частей, сразу по пищевым категориям.

На квадраты кафеля прикреплена копия советского плаката «Как разделывать свиную тушу», схема в профиль: грудинка, ребра малые, окорок, шея — карта неведомого мясного континента. На северо-востоке — раздавленная муха.

Рынок на Титова гудит, просыпаясь. Слева расставляет банки с соленьями Зуля. Зуле под шестьдесят, она живет с взрослой дочкой, недавно внучка родилась, и Зуля угощала всех печеньем и конфетами.

Напротив прилавок с птицей, им заведует Адам. Адам родом из Новосибирска, работает в паре с кузеном, с ними Рома бегает к служебному входу курить.

Когда появляются покупатели, Рома старается закруглиться побыстрее и свалить. Он не хочет, чтобы знакомые видели его на рабочем месте. Ошметки мяса, кожи, жира, вонючая колода, щепки, замытый пол, урчащие холодильники — так себе антураж. Рома вообще начал работать на рынке случайно. В институт не поступил, — ему и не хотелось. Таксовал, находил еще подработку. Потом, когда Светка ушла в секту, устроился к Китаеву на время. Но нет более постоянного, чем временное, и вот — Рома здесь уже третий год. Его не напрягает — более-менее свободный график, недалеко от дома, платят достаточно. Бывшая съехала, никто больше не будет спускать ползарплаты на рестораны и помаду, а одному ему много не надо — пельмени, дошик, сосиски с гречкой, есть мясо с охоты и фермы, опять же.

С ним в паре работает Наташа: Рома привозит мясо, рубит, а она продает. Они даже один раз переспали, чисто по дружеской пьяни. Наташе под сорок, она любит поболтать с клиентами. Стоя в измазанных жиром и кровью перчатках, она отточенным движением головы отбрасывает темные волосы за плечо — из принципа не носит шапочку, даже когда грозят проверками, — и обсуждает с постоянными клиентами погоду, цены, политику и Меркурий, который снова ретроградный. Когда клиентов нет, она болтает с Ромой.

— Слышала про бабу на реке?

Наташа кивает.

— Даже видела пару раз. Подруга моей подруги. — Добавляет, заметив Ромино удивление: — Ходили на йогу вместе.

— И что, какая она была?

— Странная. Не очень разговорчивая. Девушка как девушка. А что?

— Не стремно, что она взяла и вот так сунула голову под воду?

— Слушай, бывают и более стремные вещи, — отвечает Наташа, поправляя металлические лотки с мясом.

— Говорят, она плотно сидела на чем-то.

— Говорят, что кур доят, мой дорогой. Я за ней такого не замечала. Милая девушка, светлая душа. — Она указывает на Ромин мобильник. — У тебя телефон мигает.

Рома вытирает руки, хватает трубку. На проводе Китаев.

— Ромео, привет. — Он тяжело, с присвистом дышит, похоже, идет по улице. — Как там Вероника?

Рома отвечает, что все нормально, умолчав о купании в зимней Алейке. Он надеется, что Ника тоже об этом не расскажет.

Это его «нормально» Китаева не успокаивает, он расспрашивает Рому, что Ника ела, куда она ходила, с кем говорила, узнал ли ее кто-нибудь на улице.

— Таблетки пьет? — интересуется он.

— Да.

— Ну и отлично. Заедешь сегодня на ферму?

Китаев просит разведать, как там дела, и захватить подписанный договор на поставку мяса. Говорит, на письма и звонки на ферме уже третий день не отвечают, что странно — позавчера Рома забирал у них товар, и все было в порядке.

Ехать на ферму Рома решает на грузовике-рефрижераторе. Он больше любит гонять на своем пикапе, тот и удобней, и идет уверенней, но Рома подумал, вдруг потребуется отвезти на точку мясо. Это не в тягость, ему нравится быть за рулем. Когда он перемещается из пункта А в пункт Б, он чувствует себя живее. Вообще часто накатывает желание сесть в тачку, выбраться в тонкую утреннюю зыбь за городом и гнать куда глаза глядят, и никаких холодных скользких туш на колоде, поебать на все…

Животноводческая ферма находится в получасе езды от Староалтайска. Одно из четырех предприятий компании «Мелонг», все разбросаны по области. Два кислотно-желтых коровника и птичник как будто нарисованы на сером зимнем поле. Рома ставит машину у одного из них, идет в административный двухэтажный корпус. Поднимается по лестнице, на стенах фотографии в рамках: лес, шаман в полном облачении стоит, вскинув бубен к небу, ветки деревьев с ленточками, танцующая девушка.

На втором этаже Роме говорят подождать, потом ведут в другую комнату, где есть диван для гостей. Рядом с диваном кофемашина, чашки — одна с остывшим черным чаем, банка с травяным сбором. Дальше стеллаж с журналами о скотоводстве, стопки бумаг, подшивки, за которыми прячется темно-синяя книжица в мягкой обложке. На истрепанном корешке едва различимая надпись: Путь к сиянию, Леонид Дагаев.

Рома хочет взять ее, но в кабинет заходит прыщавый тип в дубленке и облаке одеколона. Он мельком оглядывает Рому, бросает на диван шапку, со вздохом допивает чай из кружки. Договор не будет подписан на старых условиях, говорит он, мы все обсудили. Если Китаев не согласен с новой ценой, ничего тут поделать нельзя. Вода, кофе, чай?

Рома от всего отказывается, прощается, уходит.

Засранцы, пыхтит Китаев в трубку. Забыли, кто их ебет и кормит. Сам разберусь, короче.

От матери десять неотвеченных и ветка сообщений. Она снова паникует, сидя в одиночестве в квартире, просит Рому приехать, есть у нее какая-то новая информация и новая идея, а Рома ее идеи ненавидит. Обычно они заканчиваются встречами с шарлатанами и поездками в очередной притон. Рома пишет ей, просит подождать до вечера, без него никуда не ехать.

Но когда он добирается, в квартире уже пусто. Из шкафа в прихожей исчезла шуба. Ни шубы, ни зимнего пуховика, в котором мать обычно ходит. Под зеркалом лежит записка: «Уехала в Рассвет».

Мать отвечает на звонок — на фоне глухой стук бубна, горловое пение, гудки машин — и сбивчиво объясняет, что в магазине встретила знакомую. Та сказала, что видела Свету в конце августа, Света звала ее в ДК «Рассвет», на встречу шаманского общества. Мать посмотрела в интернете, и вот же совпадение, как раз сегодня у них какой-то ритуал. Поэтому она поехала туда опрашивать присутствующих, может, Свету видел кто-нибудь еще.

Рома прикидывает: нужно срочно ехать в тот ДК, вытаскивать мать, пока она не пообещала каким-нибудь проходимцам сто миллионов за информацию. Потом поспрашивать самому — аккуратно. Может, местные и правда Свету знают, ничего исключать нельзя. Потом отвезти мать домой и успокоить.

Господи, какой пиздец.

Звонит Ника, как будто Роме мало.

— Мне нужно вызвать мастера, — говорит она без лишних предисловий. — Врезать глазок, помнишь?

Как всегда безапелляционный тон. Рома уже и думать забыл про ее глазок, не до него.

— Я не могу сейчас. Давай завтра.

Рома быстро объясняет про ДК, мать и шаманский ритуал, надеясь, что Ника отстанет. Светку он не упоминает.

Ника о чем-то думает, время идет. Рома сжимает телефон сильнее.

— Я с тобой, окей? — говорит она наконец. — Заедешь?

— Слушай, тебе там точно делать нечего. Тебе зачем?

— А чем мне еще заняться?

Рома представляет, как он мечется между матерью в осаде очередных мошенников и Никой в истерике.

Она молчит. Рома почти слышит тиканье часов, щелканье секундной стрелки.

— Китаев сказал, что я могу тебе звонить, если что-то потребуется, — напоминает Ника. — Так ты заедешь?

Спустя двадцать минут она прыгает в Ромину машину, впустив стеклянный уличный мороз и выбросив сигарету, пристегивается и широко улыбается.

— Поехали.

выдох третий

Роме семь.

Он сидит на кухне у шаманки. Ему скучно. Ему хочется домой, по телику скоро мультики. От запаха паленого можжевельника, которым их окуривают, Рому подташнивает. Еще пахнет чебуреками: в смежной с кухней комнате сидит крепкий, бритый налысо мужчина и ест, изредка вытирая пальцы о смятую салфетку.

Шаманка дует на камни в сложенных ладонях, что-то шепчет. На ней соболиная шапка под цвет волос, бирюзовый халат с оранжевым кушаком. Рукава халата подбиты мехом. Ей около пятидесяти, но Роме она кажется бабкой. Шаманка говорит, что родилась в стойбище в горах возле границы с Монголией, по-русски она изъясняется с трудом. Мама еле к ней попала: очень много желающих, много вопросов, на которые нужен ответ. Мама спрашивает про бизнес.

Шаманка водит сложенными ладонями над столом, бросает камни. Те раскатываются по скатерти. Затем она собирает камни в кучки на белом платке: в некоторых кучках по три камня, в некоторых по два. Она отвечает маме, что ей скоро не нужен будет бизнес. Нога у тебя как привязана, тяжело, тяжело таскать, говорит она, топая правой ногой под столом. К ноге дочь твоя привязана, к руке сын, они направят твою жизнь. Тебе надо двигаться вперед, говорит она с сильным акцентом. Смотрит на Свету, касается ее плеча.

— А тебя ждет свет, — говорит она.

— Свет, тебя ждет свет, — хихикает Рома, и мама шикает на него.

— Какой свет? — спрашивает она.

— Верхнего мира.

Шаманка заворачивает камни в платок и выходит из кухни — сеанс окончен. Мужчина с чебуреком провожает мать и Рому со Светой к выходу.

После Света несколько раз спрашивала маму: а Верхний мир — это хорошо? Она гордилась тем, что шаманка ее выделила, коснулась ее плеча.

В старших классах сестра стала поздно приходить домой. Сперва мама не замечала — она сама часто задерживалась на работе. Рома ужинал в одиночестве, делал уроки под бурчание телика и крики «Ленинграда» и изо всех сил держался, чтобы не доложить маме о мутном типе, который подвозил Светку в одиннадцать. О запахе сигарет на Светкиной куртке — хотя мать сама могла его почуять. Мать искренне старалась интересоваться ими, вот только детские секреты так и остаются в детских комнатах.

В обмен на молчание Светка жарила ему картошку — он обожал хрустящую и не любил толченку. Рома чистил картофелины, Светка нарезала их соломкой и отправляла в подсолнечное масло на сковороду. Картошка падала в кипящее масло и начинала шипеть и щелкать, кусалась мелкими плевками. Потом Светка посыпала ее нарезанным зеленым луком и укропом, и Рома уминал все вместе с черным хлебом.

С расширенными зрачками Рома увидел Светку позже, когда ее выгнали из института. Жизнь быстро скатывалась в бездну — р-раз, и ты уже на дне, и остальные тоже.

Рома пробовал следить за Светкой в духе лучших детективов: записывал номера машин, в которые она запрыгивала, искал их через знакомых, знакомые которых работали в патрульной службе. Мутного типа звали Скопенко, чаще всего Света была с ним. Скопенко был увешан бусами, никогда не расчесывал длинные патлы, редко брился и душнил. Светкин типаж. Она с придыханием говорила, что Скопенко ну столько всего знает, такой он умный и серьезный, а однажды по секрету рассказала, что он видит духов. Он — ученик великого человека, которого предали и убили, но его дух жив, и нет, это не Христос. Скопенко познакомил ее с людьми. Он показал ей путь в иные миры, ведь нашей реальностью все не ограничивается, здесь лишь тлен, все, что вокруг, — на этом Светка обвела рукой квартиру с дорогой мебелью, с музыкальным центром, с техникой, — все это неважно.

Со Скопенко она и подсела на вещества и бред.

Светка изменилась: перестала есть мясо, сильно красила глаза, окуривала дом вонючими щепками, умывалась по десять раз на дню, при этом что-то шепча в ладони. Легонько шлепала себя по щеке, когда у нее по привычке вырывалось «слава богу», и говорила, что это лишние слова, отсылка к несуществующему богу, а реальный бог — он внутри нас. Наверное, Скопенко рассказал ей это. Он даже сделал ей предложение, но до загса они так и не дошли. Она зачитывала Роме избранное из брошюр, звала его с собой на ритуалы в лес. Рома отказывался.

Теперь ему двадцать пять, Светка пропала, а мама только рыдает.

Их жизнь превратилась в нескончаемую спасательную операцию. Мама продала бизнес, ей стало некогда им заниматься. Постепенно перестала общаться с друзьями — возможно, те сами перестали с ней общаться, ведь разговоры были лишь о Свете: как ей помочь, она снова пропала, она появилась, ей лучше, она сорвалась, она снова пропала. Переехала в квартиру поменьше, на оставшиеся деньги купила по квартире Роме и Светке.

Свою квартиру Светка продала: когда Рома пришел туда, в ней жили другие люди. Иногда Рома видит Скопенко на районе, тот приезжает в собственный шиномонтаж. Вылупляется из скользкого вида черной машины, вечно разговаривает по телефону, жестами показывая работникам, что нужно сделать с его тачкой.

За последние годы Рома повидал много притонов. Матери давали адрес, кто-то говорил ей, что «может быть, там наркоманы» или «возможно, там сектанты», и она обрывала Роме телефон, просила сходить, проверить, нет ли там Светки. С наркоманами было проще, притоны опознать легко: вырезанные замки во входных дверях, а иногда дверей и нет, использованные шприцы, ложки с нагаром, пузырьки, осколки ампул; спящие на лежаках, уже мало похожие на людей; содранные обои, пластиковые пакеты с мусором, разбросанные прямо на полу. Круглосуточно задернутые шторы, вонь. Чаще всего Рома нарывался на торчков: пару раз огребал сам, несколько раз огребали торчки. Он мог хитрить и не бычить, прикинуться своим, но это быстро надоело. Иногда Светка и правда находилась, тогда Рома забрасывал ее на плечо, как мешок, или обхватывал обеими руками и приподнимал, будто снимал тушу с крюка, тащил в машину, вез к матери.

С сектантами сложнее: ведут себя тихо, ничего не нарушают, знают свои права, на вопросы не отвечают — совсем как Ника.

С октября Рома ездит в ОВД как на работу. Просиживает в коридорах, ждет и уже по выражению лица начальника отдела понимает, что никаких подвижек нет. На опознание его вызывали дважды: первый раз у девушки вместо лица было месиво, сказали, кто-то бил ее головой об пол. Рома понял, что это не Светка, по родинкам на шее и руках. Вторая задушила себя пакетом — странная формулировка и странный способ покончить с собой. Хотя Рома в этих способах не спец. Обе употребляли: серая кожа и кости, гнойники, гематомы, нарывы, посиневшие фаланги пальцев. Наркоманок искать отказывались, клеймо зависимой не оттирается, и сколько Рома ни утверждал, что Светка могла бросить, на него лишь сочувственно смотрели. С мета самостоятельно не слезают, сказал ему кто-то. Вы же понимаете.

Кто-то говорит, что Светка наверняка жива, скорее всего, боится домой возвращаться. Не нужно накручивать себя раньше времени. К тому же, она так однажды пропадала и после объявилась: Рома пришел с работы, а Светка сидела на лестнице. Она помылась, поела, о себе рассказывала мало, упомянула новый путь, что теперь-то она все точно поняла и жизнь ее будет другой. Она и правда выглядела по-другому, чуть здоровее, но с нездоровым блеском в глазах и бубенчиком на шее. Сказала, что ей запретили общаться с родными, если они не ищут просветления. Но ты же меня не бросишь, спрашивала, ломая всякую логику, и Рома отвечал, что нет, не брошу никогда. Рома особо не вникал в ее рассказы об энергиях и духах, только оценивал состояние, гадал, принимает или нет. Нажарил ей картошки, покормил. Потом вышел за сигаретами, вернулся, а в квартире уже не было ни Светки, ни Роминого ноутбука. Вместо него на столе лежала брошюра «Ступени возвышения. Путь к счастью», автор — некий Александр Соул. По телефону, указанному в той брошюре, сообщили, что никакой Светы не знают.

Возможно, со дня на день Светка опять будет сидеть у его двери.

Возможно, после этого она снова пропадет с чем-нибудь ценным. И пусть.

выдох четвертый

Небо укрывает город темным блюдом. Мороз крепчает, и город хрустит под его тяжестью, стекленеет и искрится свежим снегом. «С Новым 2019 годом!» — кричат красные буквы над козырьком ДК. Люди заходят внутрь медленно, по одному — открыта лишь одна створка двери, у которой стоит парень в шапке с перьями и окуривает каждого можжевельником. Рому подташнивает.

Нутро у ДК теплое и душное, выстланное красным бархатом, обитое советским деревом. Вдоль стен на раздвижных столах разложены брошюры и эзотерические книги, амулеты на шнурках, всё по сто пятьдесят рублей, вода заряженная в пузырьках по триста, шарфы и перья, буддистские браслеты, четки, камни для правильного фэншуя. Плакат с рекламой лекции Ананда Архата, гуру из Непала, лечит все, раскрывает чакры, встречу организовывает ООО «Белое солнце». «Добро пожаловать в Алтайский край», гласит другой плакат у раздевалки — как будто Алтайский край начинается именно здесь, со стальных крючков и курток.

— Добро пожаловать, — тихо повторяет Ника и, поймав удивленный взгляд Ромы, вскидывает брови: — Что?

У Ромы нет вопросов, ему не до них совсем. Не раздеваясь и не обратив внимания на окрик очередного ряженого, он идет к двойным дверям, ведущим в зал.

В зале приглушен свет. Странная смесь запаха старых библиотечных книг, дыма, пота собравшихся людей висит в сумраке, впитывается в потертый бархат кресел. Внизу сцена и небольшой экран. По проходам бродят ряженые в шкурах с бубнами — назвать их шаманами язык не поворачивается, — они стучат, они поют, они танцуют, звеня колокольчиками, нашитыми на костюмы.

Нет ни одного свободного места, зал переполнен, многие стоят у стен. Глаза закрыты, Роме кажется, что кто-то вообще спит. Одна из женщин безостановочно рыдает, вцепившись в подлокотники. Другая крестится после особенно сильных ударов в бубен. Мужчина рядом с ней вращает головой, как будто разминается на уроке физкультуры — вверх-вниз-вбок, голова того и гляди свинтится с шеи. Роме и жалко их, и брезгливо. Это лишь бизнес, думает он, и ему еще сильнее хочется встряхнуть этих людей, вытолкать на мороз, чтобы пришли в себя.

Ника взирает на происходящее бесстрастно: на плачущую женщину, на мужчину в трансе и шаманов с бубнами. Так ученый наблюдает за экспериментом, который подтверждает давно полученные данные.

— Надо же, как все знакомо, — говорит она Роме на ухо, пока он высматривает мать.

— А ты? — спрашивает Рома.

— Что — я?

— Ты в это веришь?

Ника пожимает плечами.

— Это не имеет значения, — отвечает она. — Многие вещи просто происходят, веришь ты в них или нет.

Рома наконец замечает мать. Та стоит у сцены, неловко оперлась на стену, — у нее всегда болит спина, — и терпеливо ждет, пока шаманы не отголосят. В руках она держит лист А4 в файле: Светкина фотография, распечатанная на цветном принтере, это Рома знает. Мать раздала много таких, он сам раздавал и расклеивал.

Он оставляет Нику, спускается к матери. Плотный мужчина в кожанке пытается Рому выпроводить — «нельзя мешать молебну», — но Рома отпихивает его и наталкивается на старуху в шапке из совиных перьев. Та вскидывает голову, заглядывает ему в лицо. На миг кажется, что у нее лишь тьма в глазницах. Рома быстрей ее обходит, трогает мать за плечо, показывает в сторону выхода — пойдем.

Мать сопротивляется — нужно же поспрашивать, вдруг кто-то Светку видел. Тут шум, звон и пение стихают, и на сцену поднимается смуглый коренастый мужчина в свободной накидке, из-под расшитого края которой видны джинсы.

Здравствуйте, дорогие друзья, говорит он, я очень рад вас всех видеть. Давайте поприветствуем друг друга аплодисментами.

Звучат аплодисменты.

Я улыбаюсь сейчас вам, а вы улыбнитесь мне. Ну же! Смелее! У нас у всех сегодня должно быть замечательное настроение, потому что есть повод! Внутри каждого из нас есть очень ценное сокровище.

Мужчина касается своей груди.

Ни у кого такого нет, только у вас. Оно только ваше. Это ваш дух. Душа, как некоторые называют. Душа притягивает силу — вашу силу. Все три части человеческой души, которая воплощена в теле и совмещена с телом, имеют свои источники силы. Сила течет из Верхнего мира, откуда мы все пришли, и естественным образом наполняет каждого из нас. Чем светлее душа, тем больше силы она притягивает, я рассказывал об этом на собраниях.

Все мы хотим быть успешными, творческими и талантливыми, добиться целей, успеха, покорить вершины. Но иногда мешают обстоятельства, мешают лень, страх, неуверенность, сомнения, отсутствие поддержки. Мы забываем про источник силы, который внутри нас. А он всегда с нами, нужно лишь раскрыть его. Освободить его, направив к свету.

Мужчина кладет ладонь себе на макушку.

Вы чувствуете ее тепло? Вот здесь, макушкой.

Да, отвечает ему нестройный хор из зала.

Прислушайтесь еще раз. Вы чувствуете?

Да, отвечают ему уже громче.

Нас ждут тяжелые времена, говорит мужчина, и одна из шаманок начинает стучать в бубен. Духи Нижнего мира, духи болезней и смерти проникают в наш мир. Но я вижу свет! Он близко! Он стекает на нас! Вы все сияете! Мы все сияем! Вы видите это? Видите?

Он закрывает глаза, раскидывает руки в стороны. Люди в зале повторяют за ним. Кто-то начинает улыбаться, кто-то плачет.

Мы все придем к свету, если будем держаться друг друга!

Рому тошнит сильнее. Он видит непроницаемое лицо Ники, и на ум невольно приходит старое фото Дагаева — тот стоит у костра, огонь выбелил его лицо, узкие глаза как черные прорези маски.

Тем временем мать трогает сидящую с краю женщину в ярком платке с розами, показывает ей и розам фото Светки. Женщина возмущена:

— Не надо тут вопросов задавать! Я не для того пришла!

— Сколько можно отвлекать людей? — вмешивается другая. — Не мешайте обряду!

Выгоните ее уже отсюда, кричит кто-то, и Рома сам ведет мать к выходу. Мать умоляет задержаться, поспрашивать людей еще, это же зацепка, и следующие полчаса они ждут в холле ДК. Ника, явно скучая, рассматривает какую-то бумажку. Заметив интерес Ромы, вручает бумажку ему.

«Уважаемые коллеги! — написано там. — В субботу 12.02.2019 проводим обряд поклонения Орной Тэнгэри! На березах, на четыре стороны света! Будем просить удачи и благополучия, раскрывать внутренний источник».

Место проведения: Староалтайск, ДК «Рассвет», ниже телефон.

Рома возвращает рекламку Нике.

— Ты зачем одна поехала? — спрашивает он у матери. — Меня бы дождалась, я бы сам.

— Времени не было, Ромочка. Вдруг она сюда придет?

От надежды в глазах матери Роме делается больно. У него надежды мало, больше вопросов: где, как, кто виноват? Куда пропало тело? Хотя некоторых из тех, кто виноват, Рома и так знает.

— Ты продала шубу?

— Пока нет, просто убрала на балкон. — После секундной паузы мать меняется в лице. — Рома! Даже если бы я и продала, это не твое дело! Моя шуба, хочу — продаю, хочу — вообще выкину. Это просто неприлично…

Рома извиняется — и правда, что это он психует, матери тоже непросто. Мать извинения принимает и наконец замечает, что они не одни.

— Лариса, — представляется Ника и протягивает руку. Мать неловко ее пожимает, представляется тоже. — Кто это? У вас на фото.

— Дочка моя. Пропала в сентябре, ушла в секту.

Ничего себе, какой кошмар, а Рома мне совсем не рассказывал, говорит Лариса-Ника.

— Где вы работаете, Лариса?

— Я редактор газеты в Москве. Приехала сюда к родственникам.

Мать глядит на Ларису-Нику по-другому, заинтересованно.

— Да что вы! Скажите, а ваша газета крупная?

— «Московский комсомолец», — не задумываясь отвечает Лариса-Ника.

Мать явно оценивает «МК» — и правда крупная газета, столько возможностей.

— Скажите, а как у вас в газете разместить заметку о нашей Свете? — спрашивает она уже ласковее. — У нас тут много пропадает в Староалтайске. Даже мой таролог сказала, что дело здесь нечисто, здесь насильственная смерть, а она женщина проверенная, знаете.

Ника кивает, выспрашивает подробности — как будто издевается. В какой-то момент Рома отзывает Нику в сторону.

— Ты чо меня калишь? Отстань от матери, окей?

— Я к ней и не пристаю, просто поддерживаю разговор. Что-то не так?

— Да все не так! Ты могла ей хотя бы представиться нормально, а, Лариса? А не издеваться. Херово ей, ты понимаешь? Не место и не время для твоих приколов.

Ника смотрит ему в глаза как ящерица, не мигая.

— В чем для меня должна быть разница между твоей матерью и остальными? — спрашивает она. — Сегодня я для всех Лариса.

Ритуал, похоже, завершился — зал покидают люди, сонно щурятся. Мать ходит между ними, снова показывает фото, все, с кем она говорит, качают головами. Роме хочется вывести ее скорее, стыд припекает его изнутри — за нее, за себя, что не может успокоить мать. Он забирает у нее файл и показывает его сам. Говорит матери сесть и подождать, но она следует за ним и поясняет, что вот девушка, не видели ее? За ними тенью бродит Ника.

Одна тетка — высокая, в узком пуховике, похожем на трубу, — строго отчитывает мать, грозит ей пальцем, говорит, что матери повезло, что она непосвященная. А то получила бы от Виталия Андреевича, говорит тетка. Ритуалу мешать нельзя.

Мать растерянно приоткрывает рот, говорит, вы понимаете, горе, дочка пропала, ищем. Рома велит тетке следить за языком и отчитывать своих детей, если те еще не убежали, а тетка только рада поскандалить. Ника их слушает, переводя взгляд с тетки на мать, с матери на Рому, с Ромы на тетку. Затем трогает тетку за плечо, отчего та вздрагивает.

— А где найти Виталия Андреевича? — спрашивает Ника.

— Еще одна. Тебе зачем? Там где-то, в зале, сходи сама да посмотри.

Ника с пониманием кивает.

— Обряды вам не очень помогают, да? И не помогут, — она указывает за теткину спину. — За вами же дух ходит. Говорит, вы ему должны.

Тетка оборачивается. За плечом, разумеется, нет никакого духа, лишь посетители и гардеробщицы в поту, с чужими куртками в руках. Но тетка все равно вздрагивает, будто узнала кого-то в той толпе, уходит. Ника безмятежно провожает ее взглядом.

— У отца научилась людей пугать? — спрашивает Рома.

— Вот это было грубо, — Ника поднимает брови. — Я что плохого сделала сейчас?

— Вдруг у нее теперь инфаркт будет?

— Значит, все-таки есть совесть у человека. Почему ты не говорил мне о Свете?

— Потому что это не твое дело.

Ника задумчиво кивает, садится на освободившуюся лавку у раздевалки, закидывает ногу на ногу, что-то читает в телефоне, проматывая страницы пальцем. Зал выпускает все больше людей, они скапливаются у гардероба, как в мембране фильтра, затем выходят в снежный сумрак, бегут дальше по своим делам. Выходит и смуглый человек в костюме шамана, тот самый, со сцены. В жестком искусственном свете он выглядит старше. Заметив Нику и Рому, он спешит к ним, звеня бубенцами, — наверное, тот самый Виталий Андреевич. Рома готовится защищать мать, но шаман обращается к Нике.

— Эй, тебе сюда нельзя. Вставай и уходи отсюда.

— Не «эй», а Лариса Анатольевна, — отзывается Ника, даже не собираясь вставать.

Мать тем временем хватает шамана за рукав, сует ему под нос фото Светки — скажите, вы видели ее, вы видели? Он отмахивается, раздраженно сбрасывает руку, снова пытается выгнать Нику, указывает ей на выход. Ника не шевелится, рассматривает шамана пристально, как рассматривала людей в зале.

— Мне можно куда угодно. А вам задали вопрос, — тихо, но внятно говорит она. Кивает на Светкино фото. — Девушку ищут. Не видели?

Шаман игнорирует вопрос, продолжает Нику выгонять, Рома его оттесняет, вокруг собираются люди. Ника наконец поднимается, застегивает пуховик и все-таки выходит.

— Не любит журналистов, — она поясняет матери уже на улице, пряча нос в шарф.

За ними торопится патлатый и тощий тип, набрасывая на ходу осеннее пальто. Впалые темные глаза блестят, и Рома сжимает кулаки, хочет втащить, хотя бы превентивно. Какой-то нескончаемый дурдом, зря он согласился взять Нику.

Тип окликает ее, за что-то сбивчиво извиняется. Послушай, я не хотел, повторяет он, но Ника отворачивается, делает вид, будто его не знает. Тип, поджав губы, уходит, но недалеко — встает поодаль у черной «камри».

— Это кто? — спрашивает Рома.

Ника закуривает — чиркает зажигалка, лицо на миг озаряется желтым — и пожимает плечами.

— Чувак из «Сияния». Не знала, что он все еще проводит семинары. Думала, их всех пересажали.

Рома на миг подвисает, сопоставляя ряженого из ДК и жуткую историю «Сияния».

— Я про него, — подбородком он указывает на патлатого типа. Тот стоит у машины, пялится на Нику печальными воловьими глазами.

— А, это. Это друг детства.

Друзей из такого детства надо отстреливать на подлете, так Рома для себя решил.

— И за что он извинялся?

— Да кто ж его поймет, — Ника пожимает плечами. Все она знает, но молчит, и Рома, обозлившись, топает к типу.

— Только попробуй толкать ей свою хрень, — говорит он. — Только попробуй. Я за тобой слежу.

— Какую хрень?

— Любую! Мет, меф, траву, кокос, пиздеж про высшие силы и душу.

Рома напирает. Они одного роста, но Роме достаточно плюнуть, чтобы переломить патлатого типа пополам. А переломить хочется, выпытать все о его кентах-сектантах.

— Я и не думал. Я даже не пью, — отвечает тип и протягивает руку. — Меня Андрей зовут, а вас?

Рома его руку игнорирует, разворачивается, возвращается к матери с Никой.

— Ну, герой, — говорит Ника и садится в машину.

— Как ты ее встретил? — громким шепотом спрашивает мать, когда Ника захлопывает дверь. — «Московский комсомолец»!

— Не «Московский комсомолец», мама, — цедит Рома сквозь зубы. — Это дочка Марии Леонидовны.

Глаза матери округляются.

— Та самая?

Рома кивает.

— То есть она не журналистка? — Мать уже не шепчет.

Рома кивает снова.

— Мать сектантка, отец маньяк, столько лежала в психушках. И ты с ней таскаешься? Совсем с ума сошел!

— Скажи это дяде Толе, он попросил.

Ника наблюдает за ними из машины. Встретившись с Ромой взглядом, она отворачивается — похоже, все слышала.

— Не понимаю, зачем они ее держат вот так, — продолжает мать. — Ей нужно ложиться и лечиться, а не разгуливать по Староалтайску. Слишком они ее жалеют.

— Это говоришь мне ты? — спрашивает Рома. — Ничего себе.

Мама темнеет лицом, молча садится в машину. Рома, предвкушая веселую поездку, следует за ней.

Патлатый Андрей за ними наблюдает.

выдох пятый

Каждое утро, где бы она ни находилась, Ника начинает с физической нагрузки. В новой квартире она расчистила место в зале между шкафом, диваном и тумбой с телевизором. Отжимается, глядя на елочку паркета, на сор в щелях между дощечками.

Девятнадцать, двадцать…

Когда она отжимается — не по чуть-чуть, а до изнеможения, чтобы пот капал с носа на паркет, — она возвращается в собственное тело и чувствует реальность. Мир обретает плотность и постоянную форму. Нет мыслей. Нет галлюцинаций. Нет ничего, кроме гудящих мышц, соринок в паркетных щелях, счета.

Двадцать девять, тридцать. Перерыв. Еще подход.

Обычно физуха помогает, но не сейчас. Ника думает о Роминой сестре. На фото та была полуразмыта — ее явно вырезали с общего снимка и увеличили. Тонкие губы, растянутые в улыбке, светлые волосы, затуманенные грустные глаза с длинными ресницами, на шее бубенчик. У нее был потерянный вид. Они все были потеряны, а в «Сиянии» терялись еще больше.

Жива ли она?

Три, четыре, пять…

Ника находилась под водой секунд пять, так сказал Рома. Но для нее время как будто замерло, секунды вмерзли в пространство, как в лед на речной поверхности вмерзает хвоя. Стемнело, и откуда-то сверху — а может быть, снизу — стал приближаться свет. Точка превратилась в медную монетку, потом в буддистский гонг, и выросла в лунный диск. Ника падала на него, в подернутый тенью кратер.

Она выбросила руки над собой, чтобы смягчить удар. Пальцы провалились в воздух, правую руку кто-то ухватил, потащил, и Ника упала вверх — на замороженную землю, на место Нади, кашляла водой.

Десять, одиннадцать, двенадцать…

Что с ней произошло тогда? Сердце пульсировало, и мыслей не осталось никаких. Она будто оцепенела. Совсем не рациональное поведение в опасной ситуации, с Никой давно такого не было. Похоже, духи Нижнего мира вернули ей страх.

Уже дома она скинула мокрую одежду и вновь полезла в воду, в душ, смотрела, как грязь стекает по ногам. На шею под волосами налипла водоросль, Ника сбросила ее в воду. Направила на нее струю из лейки, но водоросль, извиваясь, плыла от слива к Никиным босым стопам. Ника потянулась к раковине за телефоном, но телефона не было. Снаружи по коридору протопал Рома, шумел закипающий чайник, хлопнул холодильник.

Ты колбасу, сыр ешь, спросил Рома из-за двери. Я схожу куплю. Что-то еще нужно?

Мне срочно нужен новый телефон, крикнула Ника в ответ, спешно выбираясь из ванной, а та трескалась, из-под эмали вываливались темные комья ила.

Двадцать семь, двадцать восемь…

Телефон Рома купил. Видимо, боялся, что Ника настучит Китаеву.

Ромина мать даже не попрощалась. Но это ничего, Ника привыкла. Многие реагировали так, когда узнавали, кто она. Смотрели, как будто Ника показала им нечто отвратительное, будто она тоже сводила людей с ума, насиловала, прятала тела, вымогала деньги. Они видят ее настоящую, лишь когда она играет роль.

Впервые Ника назвалась чужим именем в старших классах в новой школе в Омске. Она хотела посмотреть, каково это — быть чистым листом. Каково это — быть лишь собой, а не проекцией новостной ленты и чужой тьмы.

Тридцать семь, тридцать восемь…

Правда, в школе это быстро раскрылось. Нику вызвали к директору, рассказывали, как нехорошо врать и вводить в заблуждение одноклассников и учителей. На словах все это звучало красиво и логично, но на деле никто из преподавателей не знал и знать не хотел о зоне отчуждения, которая образовалась в классе вокруг Ники позже. Никому не было дела до того, что спустя пару месяцев живые друзья сменились мертвыми: стали чаще приходить Надя, Лена и Айта, смотрели из зеркал, стояли в школьных коридорах. В общем, Ника мало ходила в школу. За пару месяцев до выпускного начались такие приходы, что она отправилась в больницу, а вышла уже недееспособной. Китаев, с которым мама к тому времени успела съехаться, на этом настоял, очень переживал за Никино здоровье.

Шаманская болезнь, так назвал ее состояние Андрей вчера. Написал, что Нике нужно пройти инициацию, принять свою силу, иначе та ее погубит. Ника ничего ему не ответила. После их встречи она вообще на его сообщения не отвечает. Ей кажется, что пишет их оборотень в личине Андрея, а не сам Андрей.

Сорок девять, пятьдесят… Примерно столько духов видит Ника. Руки дрожат…

Мама ругалась, она считала, что это стыдно — менять имя, это признак трусости, отказ от отца. От великого человека, ты не понимаешь, Ника, никто не понимал, насколько он велик. И ты не можешь, не должна от него отказываться. Возможно, поменяй Ника имя совсем, все было бы по-другому. Она поменяла бы его и сейчас, и имя, и фамилию, вот только ей не разрешат. Свободы нет, только таблетки.

Руки подгибаются, Ника падает на паркет. Лежит на прохладной дощечке ухом, а из дощечки что-то постукивает мерно. Будто под ней кто-то есть и Ника слышит его сердце.

Может, она слышит собственное сердце?

Может, это она лежит под паркетом, удобно спрятанная от посторонних глаз?

Она идет в душ. Намыливается, посматривает на дверь ванной. Каждый раз, когда она отводит взгляд, ей кажется, что дверь приоткрывается. Кто ждет за ней, Надя или Айта? А, может, Света?

кап-кап — говорит ей протекающая лейка душа.

Ника вытирается, вздрагивает, заметив кровь на полотенце. Это всего лишь месячные.

кап-па-кап-па — говорит лейка душа.

Ника ищет прокладки в косметичке, но прокладок ожидаемо нет, не купила впрок. Ника подкладывает туалетную бумагу, сложенную в несколько слоев. Надо дойти до магазина.

па-па-мо-жет — говорит протекающая лейка душа.

— Заткнись, — велит ей Ника и идет на кухню.

Вторая вещь, которую обычно не могут испортить никакие галлюцинации, — это чай. Вода закипает, Ника вытряхивает из заварочного чайника заварку, моет его, ошпаривает кипятком, насыпает столовую ложку крупнолистового черного чая, заливает водой, сверху фарфоровую крышку. Чайник следует повернуть носиком влево, но если слева раковина, то Ника поворачивает носик вправо — слив раковины кажется зловещим, темное, дурно пахнущее отверстие, в котором может что угодно жить.

Пока чай заваривается, Ника чертит меловые полосы от тараканов по стенам и углам. В дверь кто-то звонит один раз. Ника не реагирует, аккуратно лепит пластиковую ловушку под раковину, косится на телефон. Телефон молчит, значит, не Рома, можно даже не идти к двери.

«Ты что-то увидела там, у реки?» Роме вряд ли бы понравился ее ответ. Ника может увидеть что угодно где угодно, и описывать это нормальным людям — только их расстраивать. Ее дело наблюдать, как причудливо выгибается реальность, изредка показывая изнанку, временные слои и тени, похожие на те, что остаются от людей на стенах после ядерного взрыва.

«Света употребляла?» — спросила Ника у Роминой мамы в ДК. Та неохотно кивнула. Нике очень хотелось в тот момент сказать, что все в порядке, что Свету найдут, стандартные слова, короче. Но эта бусина на шее, зависимость и Виталий Андреевич не оставляли шансов. И эти письма. Письма, да, теперь уже два, с одного электронного адреса, похожего на бессмысленный набор букв и цифр.

Она снова открывает полученный три дня назад имейл: сервис бронирования ж/д билетов, во вложении фото. На нем станция, ж/д пути, край продуктовой палатки. «Не успеете оглянуться, а вы уже приехали». Ника искала в интернете перегон, где девушка недавно бросилась на рельсы — станция Октябрьская. На фото в спаме та же станция, только ограждения свежепокрашены и снято оно летом.

Что-то шуршит за плинтусами и кухонными тумбами. Ника не глядя бьет ногой по плинтусу, шуршание стихает.

Она нажимает «ответить», пишет: привет, папа. Как там, в Нижнем мире? Нашел мой страх? Затем открывает переписку с Андреем. Там собралось еще десять неотвеченных: извинения, мемы, вопросы ни о чем. Вместо ответа Ника пишет: нужна помощь.

Зачем ей это? Не ее дело, Рома прав.

Но это единственное, на что она хоть как-то может повлиять.

Ника возвращается в почту, снова и снова бездумно обновляет страницу. Пальцы покалывает и голова тяжелая. Близкая мигрень дает о себе знать камнем в затылке, который тянет вниз, держит у земли.

Шуршание делается громче, что-то скребется за плинтусом, грызет его изнутри. Нужно купить яда для мышей, думает Ника. И больше ловушек от тараканов.

В ящик падает новое письмо.

Капитальный ремонт в вашей старой квартире, недорого.

Письмо и правда про ремонт аварийных квартир, например в домах поточного способа застройки, сколько их в Староалтайске, целый район, взгляните. Чтобы не возникло неожиданных проблем, обезопасьте вашу собственность прямо сейчас, вызовите нашего мастера, проверьте состояние труб, проверьте состояние стен. Сделать это легко, просто напишите нам. У нас сияющие скидки, торопитесь.

Ссылка на сайт компании не работает, запрашиваемой страницы не существует. Ника смотрит на фото ванных комнат и кухонь, сделанных под ключ, а те подрагивают, выгибаются к Нике вместе с экраном телефона, пахнут плесенью, гнилыми перекрытиями.

Ника знает, чего от нее хотят.

выдох шестой

В Алтайском крае молодая женщина покончила с собой, бросившись под поезд

Староалтайск, 2004

Инцидент произошел в четверг в 21:00. Свидетели утверждают, что женщина спустилась с платформы станции Гурино и добровольно легла на рельсы перед прибывающим поездом. Машинист затормозить не успел. Пострадавшая скончалась на месте. Ее личность устанавливается.

Движение поездов в направлении станции Апатьевск было прекращено в 21:10.

Душа четвертая

выдох первый

Рома проваливается по щиколотку в плотный скрипучий холод. Снег пористый, присыпан обломками веток, корой, мелким сором. Березы растут из склона, как седые редкие волосы. Рома считает их стволом карабина — ведет влево, затем вправо.

Движения нет.

Чуть дальше, под соснами, наст тоньше, недавно по нему бежали косули и заяц. Снег прошивают алые точки — кровь? Рома идет по ним и замечает поодаль глубокий след. Свежий. Медвежий.

Рома осматривается. Хватается за рацию и убавляет громкость, чтобы не зашипела не вовремя и не привлекла внимание. Пальцы не слушаются, и дело совсем не в морозе. Позиция плохая, с медведем карабин вряд ли поможет, это не косулю срезать. Но Рома вжимает приклад в плечо так, что сводит руки и спину.

Большие лапки, шепчет Никин голос над плечом, мочку уха обдает теплом. Рома резко оборачивается, оглядывает снежные мягкие заносы, черные стволы деревьев — пусто.

В лесу тихо. Хорошо, что на этот раз никто не притащил собак — знакомый из-за них погиб. Собака была трусливая, необученная, сперва раздразнила медведя, а потом побежала искать защиты у хозяина. Медведь за ней, ну и задрал обоих.

Что там советуют при встрече с шатуном? Притвориться мертвым? С голодным зверем это вряд ли сработает. Испугать тоже не получится. Нужно скорее возвращаться, причем тем же путем. Найти укрытие.

Минуты тянутся. Медведя не видно, и Рома нажимает тангенту:

— Это Ромео. Походу, тут шатун.

— Что? — тут же отзывается дядя. — Ты его видишь?

— Нет, только следы.

Рацию тише сделай, встревают остальные, где находишься, пизди поменьше и вернись к машине.

— Нахожусь у елок, выше от точки, где разошлись.

— Куда ведут?

Рома поворачивается к следам.

Следов нет, снег ровный. Крови тоже нет. Поднимается ветер, сосны шумят, будто смеются.

Он откашливается, вытирает глаза тыльной стороной рукавицы. Некрасиво вышло. Но он же точно видел…

— Отбой, — говорит наконец. — Показалось.

Рация тихо матерится, дядя тоже говорит отбой и велит пить таблетки по утрам.

Рома спускается к исходной точке. У него вдруг разом кончился заряд. Пусть дядя ищет себе другого клоуна, а с него хватит. Курить хочется адски, Рома пятый день без сигарет.

Телефон в кармане жужжит — сообщение от Ники. Сообщение содержит фото. Подумав, Рома все-таки стаскивает рукавицу зубами, открывает мессенджер, и в животе змеей скручивается холод.

Он увеличивает фото, еле сдерживается, чтобы не попросить Нику снять лицо трупа поближе. Может, ему снова просто кажется, а Нике там находиться небезопасно. Он хочет и не хочет знать одновременно.

Не трогай ничего, он пишет. Выходи, жди в ближайшем кафе, напиши, в каком будешь. Я выезжаю.

Подумав, он пересылает сообщение Китаеву. Китаев тут же перезванивает.

— Где она, блять, это дерьмо нашла?

выдох второй

Ника поступила, как и было велено: нашла ближайшее кафе — душную пиццерию «О соле мио» с пластиковыми столами и стульями. Заказала только черный чай, расплескала его, не донеся чашку до рта, поставила обратно. Положила руки на стол и тут же убрала их на колени — как будто руки на столе могли вызвать мертвую девушку Нике в компанию. Как будто Ника могла залить собственной кровью ребристый белый пластик. По телевизору над барной стойкой шел футбольный матч. Его прервали на рекламу, и заиграло: папа может. Затылок пронзила боль, и на мгновение вместо лица бородатого мужчины, нареза́вшего в рекламе колбасу, почудилось лицо отца.

Через час, когда за окном пиццерии успело стемнеть, приехал Рома, Китаев и еще двое незнакомых Нике мужчин — видимо, помощники Китаева. Вместе они пошли к заброшке. Рома был как на иголках. Китаев велел ему стоять внизу, с Никой, и почему-то он послушался.

Иди с ними, сказала Ника. Вдруг это она? Ты же хотел узнать.

Но Рома мотнул головой и молча курил одну за одной. Среагировал лишь на сообщение от Андрея — заглянул через Никино плечо, когда она писала ответ.

— Что ему надо? Набрать ему, сказать, чтобы отвалил?

Ника убрала телефон в карман.

— Нет. У него друг есть, может помочь.

— С чем? — спросил Рома, но Ника отмолчалась.

Теперь они сидят на кухне у мамы и Китаева. Все, кроме мамы, курят. Маме Китаев налил коньяку, сам выпил водки. Ника пьет чай. Рома смотрит в кафель над раковиной, будто считает плитки. Закипает мясо с подливой в кастрюле.

— Я понимаю, — говорит мама. А когда она говорит таким тоном и касается Никиной руки вот так, то понимает она единственное: Ника снова обострилась. — Я понимаю, но послушай, это просто самоубийства.

— Да, но почему они именно так поступили? Помнишь, как было?

— Тебе кажется. Да, места примерно те же, но самоубийцы в принципе похожи, и способов себя убить не так уж много, если подумать.

— Я думаю, их кто-то убеждает сделать это. И кто-то шлет письма мне.

Мама явно не верит.

— Это наверняка те, кто нам звонил тогда, — повторяет Ника. — Они до сих пор меня преследуют, ты знаешь, мама?

— Я знаю, — отвечает мама ласково. — Но они ничего тебе не сделают.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Мама пожимает плечами.

— Ну я же живу в этом городе, и ничего.

Вот и Нике интересно, как так получилось, что мама спокойно ходит по улицам. С отцовскими связями и связями Китаева, похоже, можно все. Белая кость Староалтайска.

Головная боль приходит незаметно, наползает, как тень на солнечный склон. Тихо пульсирует, заполняет череп непроглядным едким дымом.

— Плохие души сами себя топят, понимаешь? — говорит ей мама. — Для этого им не нужен другой человек. Я знаю, это тяжело принять, но, милая, ты не виновата в том, что сделали с собой те девушки.

Рома возражает — правда же слишком много совпадений. Китаев тихо велит ему не лезть.

— Совпадений с чем? — спрашивает мама. — Простите, но это же просто спам. Я не хочу ничего сказать, но… — Она тянется через стол и берет Нику за руку, морщится, касаясь перчатки. — Ника, дорогая, я понимаю, ты соскучилась по старой квартире и хотела ее проведать…

Ника качает головой — ничего она не хотела, век бы не видела. По маме она соскучилась, это да, но не более того.

— …а там самоубийца. Может быть, тоже поклонница отца. Тебе нельзя ходить по таким местам, только ворошишь старое. Это плохо сказывается на твоем здоровье. Ты пьешь таблетки?

— Я в порядке, мама!

— Ну будешь тут в порядке…

Не шатайся по улицам пока, говорит Китаев. Он велит Роме проследить за Никой, как будто тот — нянька или сторожевой пес.

Сними уже эти перчатки, советует ей мама, они такие грязные. Она подливает чаю.

Ника с жадностью пьет, но это не помогает. Головная боль нарастает, ухает, как лопасти ветряных мельниц. Реальность тускнеет, пульсирует в такт ударам сердца, дробится на пиксели, звуки становятся глухими.

Через открытую дверь виден зал, длинный кожаный диван. На нем сидит отец, глядит на Нику. Ему все еще тридцать три, он не постарел ни капли, одет в клетчатую рубашку, в которой Ника видела его в последний раз. Он улыбается, встает с дивана, уходит в коридор.

Ника осматривает собравшихся — они видели? Китаев в телефоне, Рома считает кафель, мама что-то ищет в холодильнике.

— Твой отец никуда не уходил, ты понимаешь? — говорит она, ее лица не видно за хромированной дверцей.

— Что ты сейчас сказала? — переспрашивает Ника.

Мама удивленно оборачивается.

— Я спросила, что ты будешь: борщ или второе сразу?

— Борщ, — после секундной паузы отвечает Ника и торопится в коридор. Спиной она чувствует взгляды.

Теперь ее точно вернут в дурку. От одной мысли о таблетках, которыми ее будут пичкать, сводит зубы. Теперь ей точно не поверят. А она? Себе она может верить?

Коридор похож на пустую глотку: узкий, сумрачный. Воздух стоит в нем, как вода в заброшенном бассейне. В дальнем конце кто-то ждет, но, присмотревшись, Ника понимает: это просто вешалка, серо-черный нарост старых курток и пальто.

— В порядке? — Рома выглядывает из зала. Вот лучше бы подумал о себе, на нем лица нет.

Ника кивает, достает блистер с обезболивающим из куртки, показывает Роме.

— Голова болит. Сейчас вернусь.

Он исчезает на кухне, оттуда доносится тихое бубубу Китаева, тот снова учит всех жить.

Ника кладет таблетку в рот. Ожидая, пока подействует, она сворачивает в ближайшую комнату, которая оказывается спальней — необжитой, судя по всему гостевой. Ника будто попала на страницу интерьерного журнала: кровать с высоким изголовьем, массивный туалетный столик с трехсторонним зеркалом, кресло, встроенный шкаф, римские шторы, постеры на стенах. Тонко пахнет ароматическим маслом. Ника подходит к окну в пол, смотрит на заснеженный сад. Вдоль расчищенных дорожек мягко горят фонари. Вдалеке пруд, поверхность которого замерзла, рядом беседка. Деревья и кусты в гирляндах — Новый год здесь продолжается и в феврале, похоже.

Что-то шуршит за плинтусами и в шкафах, воздух звенит, и Ника оборачивается.

В кресле у двери сидит, закинув ногу на ногу, отец. Приложив палец к губам, он исчезает.

выдох третий

Москва, 2007

По данным правоохранительных органов, для полного подавления воли в «Сиянии» применялись психологическое насилие, а также групповое употребление наркотических средств, изнасилования. В результате у некоторых членов секты развились тяжелые психические заболевания.

После смерти Дагаева так называемые наставники скрылись. Нескольких арестовали, среди них сослуживец Дагаева, бывший директор местного универмага и владелец городских парикмахерских. Все это он открыл на деньги, полученные от последователей секты.

По слухам, наставников в «Сиянии» было гораздо больше, но подтверждений этому следствие не нашло.

Душа пятая

выдох первый

В день похорон был плотный снегопад. Кремировать Свету Рома с матерью не захотели, но попрощаться все равно не удалось — хоронили в закрытом гробу, «чтобы лик покойной остался в вашей памяти нетронутым», как им сообщили в бюро. Из родственников практически никто не смог приехать, все живут далеко. Пришли две Светкины одноклассницы, подруги матери, ее соседки и Скопенко, который выбрался из спортивной тачки на пять минут, пожал всем руки, даже матери, вручил Роме конверт и, прежде чем Рома сообразил, что произошло, уехал восвояси. Из-под манжеты на правой руке Скопенко выглядывала татуировка — черный полукруг, какие-то линии, галочки, будто ребенок рисовал.

В конверте оказалось пятьдесят кусков пятитысячными купюрами. Сперва Рома хотел поехать на скопенковский шиномонтаж и всучить деньги обратно. Но потом передумал, вспомнив пустое предложение жениться и то, как заходил к Скопенко пару месяцев назад, просил хоть что-то рассказать — где можно поискать, откуда могли взяться Светкины брошюры, — но получил только «сочувствую, мужик». Подумав, Рома решил после поминок на досуге пробить Скопенко покрышки, все четыре.

Внезапно приехала Наташа с рынка. Вся в черном, глаза обведены подводкой — жирнее, чем обычно, как будто после похорон по расписанию был клуб. Она шла с трудом, цепляясь каблуками за узкую кладбищенскую тропку, несла две гвоздики, которые подвяли и безутешно качали бутонами.

Рома и парни из похоронки тащили гроб, снег бил в лицо, а в груди разливался холод. Он кристаллизовался изнутри, и инородная структура колола ребра, подпирала горло.

Рома будто до сих пор находится в морге. «Вы — заявитель по делу Светланы Баевой?» — уточнили у него на входе, проверив паспорт. Рома кивнул. «Пройдемте». И Рома пошел, чувствуя себя так, словно его тоже вот-вот вскроют. Перед опознанием устроили целый допрос: кем приходилась ему покойная, когда он видел ее в последний раз, помнит ли он, во что была одета и обута Света. Особые приметы: татуировки, шрамы, родинки — татуировок Света не делала, шрамов Рома не помнил. От фото ее тела у Ромы осталось странное впечатление — казалось, он смотрел на работу умелого таксидермиста. Светино лицо как будто натянули на каркас.

Дальше были длинный коридор, кафель, тело на каталке. Ступни связаны бинтом, на пальце ноги бирка. Откинули голубую простыню, и Рома кивнул: да, она. Потом показали одежду. Круглого, похожего на железную бусину бубенчика среди них не было. Рома даже про него спросил — нет, не находили.

Все это время он запрещал себе эмоции. Представлял, что смотрит документальное кино, тру-крайм. Он отвечал на вопросы, говорил только по делу, кивал. Потом вышел из морга, вспомнились орехи на сковороде, Новый год, прогулки, речка, школа, и тут уже вынесло напрочь, полчаса трясло.

Могла ли Светка покончить с собой? Да, она принимала наркотики. Да, она сильно расстроилась, когда вылетела из института. Но вскрыть себе вены? О смерти она говорила лишь со смехом — что когда-нибудь умрет из-за конфет «Коровка». Их она ела десятками, оставляя следы из рыжих фантиков.

Доля наркозависимых в общем числе суицидов по области за последние четыре года не превышает 6,5 процентов, вспоминает Рома статистику, которую зачем-то читал недавно. 95 процентов из них мужчины, доминирует самоповешение. Самопорезы составляют 9 процентов.

Что если Света ждала его? А он так и не пришел. Глупая мысль, конечно, откуда бы он понял, но вина все равно разъедает Рому изнутри, как будто он мог прийти в ту квартиру вовремя и поговорить, возможно переубедить. Он представляет, как Светка садится за стол, как садилась много раз в другой, их заброшке, и сидит в тишине. Затем достает из сумки нож и режет себе вены.

Нашли ли нож в том доме? Была ли сумка? Если нет, то куда они делись?

Рома и парни из похоронки несут гроб через метель, опускают в заготовленную яму — долбили ее сутки: срезáли верхний слой бензопилой, прогревали с помощью костра. За утро земляные комья вновь окаменели, грохают о крышку гроба, вот-вот ее проломят. Мать воет, ее подхватывают, усаживают на лавочку у соседней могилы. Рядом ее подруга, на нее плач накатывает волнами: она то успокаивается, то беззвучно рыдает. Когда Рома был мелким, она тайком подсовывала им со Светкой конфеты, набивала ими карманы и подмигивала: это наш секрет.

Рома же понимал, что Светка мертва. Что этим дело кончится. Он знал, когда увидел у нее на шее бубенчик. Когда искал подробности о тренингах в оставленной Светкой брошюре. Когда пришел к Китаеву просить о подработке в «Мелонге». Он понимал уже тогда и просто хотел убедиться, что не ошибается.

Рому трогают за локоть, возвращают в пасмурное настоящее. Наташа заглядывает ему в лицо. Ее глаза темны, как воды подо льдом Алейки. Она спрашивает, как обнаружили тело. Света правда покончила с собой? Рома неохотно кивает.

А правда, что ее нашла дочка Дагаева?

Рома пожимает плечами.

Говорят, что да. Удивительно. Как она узнала-то вообще, где сестру твою искать?

Рома делает глубокий вдох. Пожимает плечами снова.

Ты же с ней общаешься, да?

Ему хочется спросить, откуда Наташе об этом известно, ведь сам он не рассказывал. Но не успевает, сбивается, заметив краем глаза движение. В старой части кладбища в мягкой морозной дымке идет медведица. Она посматривает на собравшихся, втягивает воздух, поднимая черный нос. Рома смотрит на нее, готовый разогнать весь похоронный вой и потащить мать к машине, петляя между оградами — как быстрее? Он и не помнит дорогу, тут лабиринт. Но медведица топает дальше, скрывается за пеленой снегопада и исчезает — будто и не было.

Рома долго еще всматривается в ту сторону. Слышит шепот за спиной — одна соседка говорит другой: помните, осенью в Октябрьском районе наркоманку нашли. Месяц лежала в заброшке. Надела на голову пакет и задохнулась.

На нее шикают, но разговор все равно продолжается.

Соседи организовали дежурство.

Это хорошо.

Да мало тут хорошего.

Говорят, она в секте была.

Может, и в секте, может, тоже наркоманка, кто их разберет сейчас.

А вы читали новости сегодня? Шамана убили. В ДК камлал по средам. Зарезали в его же доме, представляете? Во Власихе жил.

Господи прости…

Люди совсем с ума посходили. Уж святого человека-то за что? Он бездомным и наркоманам помогал, общежитие организовал.

Ну уж святой, ты загнула… Язычники.

Вот и допомогался. Они же его небось и зарезали. Говорят, расчленили.

Ужасно, говорят, как свинью разделали.

Рома ежится, ловит на себе внимательный Наташин взгляд.

Наркоманы, продолжают бабки. Продают же всякую гадость на улицах. Пишут, наркотик новый появился.

Может, Светка тоже на него подсела? Вот и того.

Дочка Дагаева в городе. Что если Светку она порешила? Ее папаша гипнозом занимался, сатанистом был, такую жуть творил, во всех газетах писали. Девки мерли…

— Когда Света умерла, Ники Дагаевой не было в городе, — громко говорит Рома. — Лежала в дурке, справка есть. А теперь можно уже варежку закрыть, тут не скамейка у подъезда, бля.

выдох второй

Ника отжимается: пять подходов по тридцать.

Пьет чай.

Пьет таблетки: сегодня болит за глазами, сильно, и ощущение, будто они вот-вот выскочат из черепной коробки от давления.

Проверяет холодильник — еды нет. Ника решает не идти в магазин, сегодня есть не очень хочется.

Она садится на диван, поджимает ноги, чтобы те не мерзли. Около часа листает новости в телефоне под белый шум работающего телевизора. Иногда из телевизионных недр всплывает что-то неожиданное и даже интересное. Вообще, говорит ухоженная женщина интервьюеру, декоративность должна начинаться после шестидесяти.

Как это, уточняет интервьюер, поднимая бровь.

Очень просто: декоративные цветы, декоративные собачки, декоративные мужчины — декоративное существование нужно лишь в зрелом возрасте. А до шестидесяти нужно гореть. Женщина смотрит прямо в камеру, медленный зум на ее идеальные скулы, тонкий нос и глаза, подведенные пепельным серым. Нужно жить на полную катушку, ты понимаешь, Ника?

Ника понимает, не нужно так орать. Толку-то от этого понимания. Она возвращается к новостной ленте — отличное средство от скуки, в мире все время что-то происходит, можно скроллить сутки напролет.

На экране телефона поверх новостей всплывает уведомление: получено письмо. Отправитель будто следит за Никой и дает о себе знать, лишь когда она остается одна. Электронный адрес тот же. Ника пыталась выяснить, кто это, просила Андрея проверить — у него есть человек, который занимается продажей данных. Ничего, ящик анонимный.

Только для вас и только сегодня! — указано в теме.

Ника думает, открывать или нет. Но иконка с письмом жжется, сама подставляется под пальцы. Внутри реклама противопожарных систем:

…проводка в старых домах на чердаках…

…ряд правил, которые обеспечат пожарную безопасность объекта…

…работы должны проводиться компетентными сотрудниками в соответствии с правилами пожарной безопасности. У нас молодые амбициозные специалисты…

…бесплатно проведем полный аудит пожарной безопасности объекта…

…будем сопровождать при проверках пожарного надзора…

…дадим цену на 10 процентов ниже текущего договора…

…мы готовы помочь вам…

…скидки закончатся 20.02 в 22:00, спешите.

И адрес компании: находится в Староалтайске. Ника ищет нужный дом по навигатору. Он существует, но в нем ни единого офиса.

20.02 — это сегодня. На часах 21:00.

Ника набирает Роме — номер недоступен. Наверное, он все еще на поминках. Стоит ли вообще его дергать в такой момент? Взвесив все за и против, Ника пишет ему сообщение, глотает еще одну таблетку, одевается теплее и торопится в сторону автовокзала.

Идти не очень далеко. Сталинский трехэтажный дом похож на ржавый торт «Наполеон» — угол осыпался, обнажив каменные наслоения разных оттенков. Фасад пересекает глубокая трещина. С крыши капает, там тает снег — потепление накрыло Алтайский край. Дом напоминает бараки на Потоке, но не расселен — недостаточно аварийный, по мнению властей. В некоторых окнах горит свет, слышны голоса, шкворчит масло и пахнет жареной картошкой. Ника прячет нос в шарф — вдруг сильно захотелось есть.

Дверь подъезда подперта обломком кирпича. Ника заходит. Под лестницей свалены санки и ледянки, на первом этаже сплошь жилые квартиры, никаких офисных помещений. На втором тоже. Картошка, судя по запаху, стала подгорать.

На последнем этаже Ника закуривает. Откуда-то доносится тихая музыка, обычный индийский лаунж, который любят включать в массажных салонах и лавках с благовониями.

Когда Ника собирается уйти, наверху раздается стук, будто что-то тяжелое поставили на пол. Слышны всхлипы, плач. Ника поднимает голову — лаз на чердак открыт.

— Есть здесь кто? — кричит она, не имея ни малейшего желания забираться по ржавой лестнице.

— Помогите, пожалуйста, — доносится сверху девичий голос. Ника бросает сигарету, торопливо лезет на чердак.

Там холодно и сумрачно, ярко горит лежащий на полу мобильник, музыка играет из него. Сквозь дыры между деревянными стропилами пробивается свет фонарей, разрезает сумрак на слои. Под слоями сидит девушка лет двадцати: в руке зажигалка, с пуховика капает. В нос бьет вонь бензина — рядом пустая канистра.

— Я так виновата, — говорит девушка, глядя в телефон. — Я не хотела. Я очень старалась, поймите. Я домой хочу, я хочу к маме, к маме, к ма…

Она переводит взгляд на Нику, и ее зареванное лицо вдруг разглаживается.

— А, это ты, — говорит она другим, спокойным голосом. — Хорошо, что ты пришла. Смотри, как я сияю.

Чиркает кремень, и Ника цепенеет. Просто смотрит, как занимаются куртка и волосы девушки, огонь проглатывает ее тело в момент. Ника в панике озирается. Нет ни песка, ни снега, ни воды, одни деревянные перекрытия. Ника бросает сигарету, на четвереньках ползет к девушке, набрасывает на нее свою куртку, но и та вспыхивает — проклятый синтепон.

Дым, гарь, запах паленого мяса. Ника задыхается.

Она выбирается с чердака, спускается, стуча во все двери, кричит «пожар» и «вызовите скорую», вываливается на улицу вместе с дымом и вызывает скорую и пожарных сама. В окнах загорается свет, хлопают двери. Прохожие останавливаются, кто-то снимает происходящее. А Ника никак не может отделаться от запаха горелого мяса, она им пропиталась и наелась. Лицо все мокрое, и, лишь сняв перчатки и вытерев его, Ника понимает, что это слезы. Она снова звонит в скорую, деревянным голосом ей отвечают, что машина выехала, ждите, не надо истерик, девушка.

К Нике подходят люди, спрашивают, что с ней, вызвала ли она пожарных, кто-то бежит в подъезд, кто-то отдает Нике куртку — она стоит в одной футболке. Наружу торопятся жильцы.

В конце дома, за припаркованными у тротуара машинами, стоит медведица. Она глядит на Нику, на суетящихся людей, и не спеша заходит за угол.

выдох третий

— Меня зовут Яна, я родственница погибшей Светланы Баевой.

Начальник УМВД Староалтайска Александр Яковлевич Широков машет на нее рукой.

— Прекрати. Я знаю, как тебя зовут и кто ты, Вероника Леонидовна. Садись давай.

Ника заходит в кабинет, закрывает за собой дверь. Из стула для посетителей и кожаного кресла, стоящего в углу, выбирает кресло.

От горящего дома Нику увезли в отделение, где задавали кучу вопросов: что произошло, как она оказалась на чердаке, как зовут погибшую, откуда Ника ее знает, откуда бензин, — я же сказала вам, что я ее не знаю, отвечала Ника, и про бензин не знаю тоже. Полицейские не поясняли ничего — они и не были обязаны. Письма их тоже не впечатлили, они без особого интереса сообщили, что проверят. Потом, видимо, пробили, кто Ника такая, и вообще оставили в допросной комнате, забрали телефон, сказали, свяжутся с родителями. Но мама и Китаев все не ехали, а чуть позже Нику отвели этажом выше, где ее ждал Широков.

Ника не видела его лет десять. За прошедшие годы он чуть оплыл и теперь будто придавливает собой не только кресло, в котором сидит, но и стол, на который опирается локтями, и даже пол в комнате не кажется столь же тяжелым и плотным, как Широков. Лицо желтоватое, под глазами мешки, взгляд тусклый, усталый, но не злой. На безымянном пальце левой руки кольцо «спаси и сохрани».

— Как ты выросла, смотри-ка. Чай, кофе? — спрашивает Широков. — Сам не сделаю, но вон там чайник с чашками.

Он показывает в угол комнаты, где на небольшом холодильнике стоят электрический чайник, пакетики, чашки и ложки. Как в больничной палате.

— Нет, спасибо.

— Сразу к делу, значит? Хорошо. — Он прихлопывает слово «хорошо» ладонью. — Чего не сидится дома?

Ника снова рассказывает про спам, наводки в письмах, снова видит скепсис.

— С какой целью ты виделась с Бардаховым?

— С Якутом?

Широков кивает.

— А почему спрашиваете?

— Не могу сказать.

— Ну а я не помню ничего. Все как в тумане.

Широков качает головой.

— Давай без этого. Ты же встречалась с ним дважды, последний раз на этой неделе, вы вместе уехали.

— Знаете, я вот только одно помню. Что вы не можете говорить со мной без опекунов.

— Все верно.

— Тогда почему мамы или Китаева здесь нет?

Широков вздыхает, откидывается в кресле, скрестив руки на груди.

— Слушай, мы с тобой сейчас просто болтаем, как старые знакомые. Не под запись.

— Поддерживаю, — кивает Ника. — Поболтать я готова. Делу сектанток дали ход? Нашли, кто тут у вас доводит девушек до самоубийства?

По лицу Широкова идет мелкая рябь. Занавеска за спиной Широкова колышется, за ней кто-то стоит.

— Ты о чем?

— Одна в реке утопилась, другая вскрыла вены на Потоке. Разве вы не в курсе? Почему о них не говорят?

— А чего о них говорить? Наркоманки кончают с собой, вот это новость.

— И никого не интересует, почему это происходит?

— Да почему это должно кого-то интересовать? Ты город видела? Это тебе не Сочи. Чему ты удивляешься? Не хватило денег на дозу, поругалась с парнем, за косичку дернули, мало ли ситуаций… И кто они были? Девушки неблагополучные. Ты мне про реку говоришь… — Он находит в стопке на столе папку, раскрывает. — На реку у нас пришла… Петрова Анастасия Рафаиловна девяносто пятого года рождения. Не замужем, детей нет, состояла на учете в диспансере. — Он отрывает взгляд от страницы. — Смотри-ка, прямо как ты. Образование среднее, постоянного места работы нет, жила с отцом, год назад ушла из дома.

— Куда ушла?

— Да кто ж ее знает куда. Где-то по впискам моталась, наверное. У мужика, может.

— Она тоже ходила в «Белое солнце»?

— «Белое солнце»? Это те, что в «Рассвете»?

— Да, секта. Все девушки увлекались нью-эйджем, шаманизмом.

— Тем более, чего ты от них хочешь? Такие только и топятся. И секта — очень громко сказано. Сидят в ДК и молятся.

Сощурившись, он всматривается в Нику.

— Ты поэтому к Бардахову ходила?

— Я искала Светлану Баеву. Мне сказали, что она была в секте.

— Так. Это тебе Бардахов сказал, где она с собой покончила?

Ника качает головой.

— Ты общалась с кем-нибудь еще из «Сияния»?

Ника вспоминает Андрея, его глупый смех.

— Нет.

Из-за занавески за спиной Широкова показывается узкая женская рука. Она сжимает ткань, сдвигает ее в сторону.

— Самоубийства… — Широков вздыхает. — А где их нет? Вот настоящая проблема у нас в городе — наркомания. И наркоманки, которые себя поджигают по чердакам. День города на носу, а тут такое, все на ушах стоят.

— Особые староалтайские наркотики, наверное? После которых бензином обливаются. Она сказала, что виновата, просила у кого-то прощения.

— И что? Имена называла?

— Нет.

— Ну и что здесь искать, скажи мне? — Широков опирается на стол, склоняется ближе к Нике, наставив на нее палец. — Хочешь добрый совет? Не лезь туда, куда не просят. Прекращай играть в детектива, Шерлок. Это в романах у нас следствие ведут все кто ни попадя, от санитарки до монтера, а в жизни на это есть следственные органы. У нас всё под контролем.

— Не сомневаюсь.

Из-за занавески показываются длинные темные волосы, сероватый лоб, белесый глаз, разбитый нос, второй глаз заплыл — Айта. Ее не стало перед Никиным десятым днем рождения.

— Я бы хотела, чтобы вы завели дело, — говорит Ника. — Расследовали. Может, до самоубийства их доводят, как в «Сиянии»?

— А ты правда хочешь, чтобы я расследовал? Вот серьезно.

— Конечно.

— То есть хочешь присесть.

— А я-то здесь при чем?

Широков понимающе улыбается, мол, нашла кому вешать лапшу.

— Мало кто в курсе, что ты здесь, но слухи расходятся быстро. Дочка Дагаева в городе. Может, это ты ту бабу подожгла? Заманила на чердак, облила бензином и того. А Толя тебя отмазывает, как дурак. Может, ты такая же чокнутая, как папаша твой, а? Труп нашла в заброшке. Это совпадение или кто-то тебе сказал, что он там?

— Я же говорю про письма.

— Письма, да. Ты говоришь со спамом. И что на это скажет суд, а?

Айта выходит из-за занавески, встает за спиной Широкова. Лицо ее разбито, нос свернут набок, хрящ торчит белым наростом. В руке у Айты кусок сырого мяса.

Широков оборачивается, смотрит сквозь Айту.

— Что там?

Ника качает головой.

— Ничего. Вы помните Айту?

Широков замирает, внимательно смотрит на Нику.

— Какую?

— Айта. Разбила себе голову в загородном доме.

Он помнит, это заметно. Снова оборачивается на занавеску, складывает два и два.

— Значит, галлюцинируешь вовсю.

— Просто я шаманка. Шаманская болезнь, астральный мир. Мы с Якутом это обсуждали. Он сказал, что здесь место силы, духи громче говорят.

Широков хмыкает.

— Слушай, ну я знал, что все плохо, но не подозревал, что настолько. Тебе, может, опять прилечь в больничку, отдохнуть? Тут и здоровый человек кукухой поедет, труп найти, потом еще самоубийца, пожар…

— Это не мне решать. Если захотят, положат сразу же. А Айту вы должны помнить. Вы же к ней приезжали.

— Ты все перепутала. И это не твое дело, — повторяет Широков с нажимом.

— С каких пор оно стало не моим?

— С тех пор, как помер твой отец. Оставь это. Лечись, живи спокойно.

— Вы к нему ходили.

— К нему ходили все.

— Не все ходили так, как вы.

Широков щурится.

— А ты сейчас одна живешь, получается? — спрашивает он. — Или с тем парнем? Забыл имя, все время к тебе приезжает. А, брат Баевой. Как у них дела? Видел его мать недавно. Она работает тут неподалеку.

Ника молчит, представляет, как Ромина мать возвращается из магазина, тащит пакеты, старается не навернуться на ледяных заносах. Что если кто-то ударит ее по голове? Или толкает, и она падает на лед. На ограждение у тротуара. На ступеньку. Падает с моста — самоубийство, так потом скажут. Дочь схоронила и не выдержала.

— Толя делает все, чтобы тебе было хорошо, — говорит Широков. — Прикрывает тебя как может, как родной отец за тебя впрягается. Цени это. Пришли мне эти письма, если они так тебя тревожат. Посмотрю, что там за отправитель.

Айта склоняется к Широкову, прижимается синей щекой к его щеке. Смотрит на Нику и прикладывает палец к губам.

— Они не сохранились, — отвечает Ника. — Показалось, наверное. Мне часто кажется всякое.

— Вот и умница, — улыбается Широков. — Но если что-то будет, ты мне сообщи, хорошо?

Ника кивает.

На этом Широков отпускает Нику — похоже, выяснил все, что хотел. Ну или просто убедился, что никто ей не поверит.

— Забыла спросить о вашем здоровье, — говорит она на прощание. — Как оно?

— Как обычно, хорошо, — устало отвечает Широков. Айта сжимает мясо в кулаке, оно сочится темной кровью.

— Доброго вечера, — говорит Ника.

— До встречи, — она слышит вслед.

На улице Ника закуривает. Ее до сих пор потряхивает. Заметив на стене ларька объявления о шаманском обществе и помощи заблудшим душам, Ника лезет через говно и грязь к стене, отдирает их, обрывки бросает в лужу. Под изумленными взглядами прохожих возвращается обратно на тротуар. Один останавливается рядом. Ника оборачивается, набрав воздуха, чтобы послать куда подальше, но выдыхает — перед ней стоит Аникин. Он рассматривает ее вымазанные по щиколотку ботинки.

— Что? — огрызается Ника.

Андрей качает головой — ничего, мол.

— Еще одна девушка. Подожгла себя, ты представляешь?

— Если дух человека слаб, с этим ничего не сделаешь, — говорит он словами мамы. — Вот твой дух силен.

— Как вы меня задолбали. Андрей, это не игры.

Он подает Нике бумажный носовой платок, но с таким слоем грязи на ботинках тот вряд ли справится. Ника оттирает подошвы о ледяной нанос у парапета, оставляет полосы.

— Кто говорит про игры? Я сразу, как тебя увидел, почувствовал великую силу. Ты говоришь про свои видения — но это же норма. Тебя избрали, шаман-предок посылает тебе дьяволов. Нужна инициация.

— Большое спасибо, но мне нужны таблетки и терапия. И не только мне, кстати… Ты знал, что в две тысячи первом в Москве фанатики задушили девочку? Шесть лет ей было. Собственные мать и бабка постарались, им, видите ли, сказали, что если ребенок умственно неполноценен — значит, он проклят Богом.

— Сумасшедших много, к сожалению, — меланхолично замечает Андрей. — Не в обиду. Думаю, такие истории везде есть.

— Это точно. Ваню помнишь? Сколько было Ване, девять?

Андрей вздрагивает, словно его ударили.

— Ника, нет.

— Изгнали они бесов. Ты помнишь, что он кричал тогда?

— Прекрати.

— Конечно же не помнишь, потому что он не мог кричать.

— Ника, хватит!

Андрей закрывает лицо руками — совсем как в детстве. С минуту он стоит так. Ника молчит, прохожие торопливо проходят мимо.

Когда Андрей отнимает руки от лица, он вновь спокоен.

— Для чего ты вернулась?

— Не знаю. Возможно, для того, чтобы этот пиздец повторился.

— Мне кажется, что духи предков привели тебя не просто так.

Ника не хочет идти у него на поводу. Но, видимо, придется.

— Хорошо. Допустим, я здесь не просто так, а для того, чтобы не дать причинить зло. Та девушка, которую нашли в заброшке, вот каково ее родным? Она не должна была умирать, Андрей. И остальные тоже не должны. Они же сами себя наказывали постоянно, помнишь? И из-за чего? Из-за того, что пара мудаков возомнили себя богами?

Предатели будут страдать сильнее всех, повторял Дагаев. Те, кто доносит на братьев и сестер своих, кто выдает тайны наших ритуалов, кто мешает сиять другим, — эти нелюди будут умирать тысячи лет и не воссияют никогда. И бесы будут рвать их.

— Андрей, — говорит Ника, касаясь его пальцев. Те холодны, как будто давно остыли. Андрей моргает, смотрит на машины, светофор и УВД, пытается не слушать, это видно, но Ника ловит его взгляд. — Андрей, мне очень нужна твоя помощь.

выдох четвертый

— Я, блять, говорил следить за ней. Что непонятного?

Рома не знает, что ответить. Что тут скажешь? Он обосрался — хоть никому не обещал дежурить у ее подъезда сутки напролет. Ника уехала, не предупредив. Она была уверена, что отправила сообщение, он видел — она не врала, вот только сообщений отправленных не было. «Наверное, связь была дерьмо, какой-то сбой», — в итоге сказал Рома. Ника кивнула, хоть оба прекрасно знали, что это, конечно, сбой связи, но совсем другой.

И Роме, честно говоря, плевать.

Китаев ходит от угла дома к беседке, где курит Рома, и обратно. Они вышли поговорить полчаса назад, и все это время говорил один Китаев. На него Роме плевать тоже.

— Двадцать четыре часа в сутки, ты понял? Ноздря в ноздрю. Спи, блять, на ее диване, если понадобится. Она должна сидеть в квартире. Сейчас не нужно ей высовываться.

— Почему?

— Она пьет свои таблетки? — Китаев игнорирует его вопрос.

— Да, конечно, — врет Рома. Вот уж что он точно не будет контролировать. Нике самой виднее, что и когда пить, а он не медсестра.

— Я сутки в отделении провел, — продолжает Китаев, — перед каждым ссаным клоуном ползал. Чего тебе стоило ее запереть? Еще и шамана грохнули. Я его знал, нормальный мужик был. Кишки по всем стенам, просто больной пидор какой-то это сделал, у меня других слов нет. А эта разгуливает по чердакам. Рома, блять! Я понимаю, Светку схоронили, тебе не до того вообще. Мои соболезнования, кстати. Но ты хоть скажи: дядь Толь, не могу сейчас. И я, конечно, идиот, надо было попросить кого-нибудь еще.

Рома извиняется. Он просит не заменять его — Ника ему доверяет, а кто знает, как она отреагирует на чужого человека. Или же как человек со стороны отреагирует на нее, скажет какую-нибудь обидную глупость.

Из-за смерти шамана Рома не переживает. Он спрашивает, нужна ли помощь с договором «Мелонга», в чем там проблема. Китаев отнекивается.

— Ромео, ну зачем тебе это сейчас? — говорит он. — Я туда не особо лезу, попросил ребят договориться. Ты отдыхай пока.

На этом он не успокаивается и идет отчитывать Нику, хотя, по мнению Ромы, ей это нужно ей меньше всего. Мария Леонидовна, похоже, считает так же: Толя, ну она не виновата, что больна. Толя, ну они же сами, эти сумасшедшие, ты видел их? Может, и правда письма пишут, заманивают.

— Заманивают — чтобы что, Маша? — рявкает Китаев.

Мария Леонидовна разводит руками.

— Чтобы обратить на себя внимание. Поклонницы ее отца, ты же их видел.

Китаев отмахивается от жены и ее аргументов.

— Я еле тебя отмазал, ты хоть понимаешь? — обращается он к Нике. — Второй раз оказываешься рядом со жмуром.

Ника сидит и помешивает чай, смотрит неотрывно в чашку.

— Меня не от чего отмазывать, — говорит. — Я ничего не делала. Я…

— Открыла спам и по спаму нашла ебанутую метамфетаминщицу. И письмо не сохранилось. Ну и кто поверит, что это не ты ее подожгла?

— Кто угодно, имеющий мозги. Зачем бы мне это делать?

— А просто так! Потому что ты из дурки вышла! Потому что ты дочка Дагаева. Куда тебя несет? А если тебя выследят родственники девочек из «Сияния»?

Ника поднимает голову, смотрит на Китаева долго и бесстрастно.

— Странно, что вас это вдруг заволновало. Об этом вы не думали, когда привезли меня сюда? Мама, почему вам не мажут говном дверь? Просто любопытно.

— Потому что она не высовывается лишний раз, — отвечает за Марию Леонидовну Китаев.

А Мария Леонидовна ведет себя, будто на семейном ужине: накладывает Роме еще картошки и твердит, что сейчас кто только не ходит к шаманам, гадания на таро, снятие порчи, астрологи — это же все безобидно. Иногда мне кажется, что люди не замечают собственных путей к спасению, говорит она, ты ешь, Ромочка, ешь.

На этом Рома не выдерживает и снова бежит во двор курить. Начинается снегопад, небо заволокло, и солнце светит сквозь облака, как через молоко. Лес за забором гудит, и что-то тонко звенит, как будто ветер приносит звук бубенчиков издалека.

Когда Рома возвращается, на кухне тишина. Китаев пьет, Мария Леонидовна листает что-то в телефоне. Ника сидит спиной ко всем, глядит в окно, и Рома на миг путает ее со Светой, вздрагивает — ему как будто длинную иглу под ребро всадили.

— Я хочу найти работу. Хотя бы на полдня, что-нибудь простое. Например, в магазине.

Китаев фыркает. Мария Леонидовна качает головой:

— Нет, солнышко, ну куда ты устроишься?

— Люди с диагнозами работают, они могут находиться в обществе.

— Заболевание — это же целый спектр. У тех людей, может, легкая форма. И что если кто-нибудь тебя узнает?

Ника не отвечает, пьет чай, все еще глядит в окно. За снегопадом бродит медвежья тень — Рома моргает, тень исчезает, показалось.

На прощание Китаев вручает Нике кусок мяса в белом пакете: с охоты, приготовишь. Мясо Ника выбрасывает сразу же, в урну у ворот. Сев в машину, она поворачивается к Роме. Нет и следа усталости.

— Мне жаль, что так вышло. Я про Свету.

Удивленный, Рома кивает. Хочет сказать спасибо, но Ника продолжает:

— Я знаю, с кем она общалась последние полгода. Поедешь к ним со мной?

выдох пятый

Детей нужно приучать к труду — так говорили в «Сиянии». Поэтому каждый ребенок старше пяти лет всегда был занят. Андрей с братом разносили брошюры, рассовывали их по почтовым ящикам. Еще они возили тележку, на которую складывали все, что видели. Я ходила с ними, тоже цепляла мусор палками, и это было весело. Один раз мы нашли дохлую кошку. Мы долго стояли над ней и думали, мусор перед нами или нет, все же когда-то это было живое существо. У костра рассказывали, что все живые существа связаны между собой и угодны Великому духу. Кошка воняла, мухи жужжали, мы решали — и решили кошку закопать.

Собирала мусор я не очень долго — нас увидели послушницы и рассказали все отцу. Андрея с братом высекли скакалкой, меня же просто отчитали. Я не должна была работать. Отец сказал, что я — будущее тело Великого аватара, следующая ступень эволюции и надежда для всех последователей воссиять. В общем, собирать мусор меня больше не звали, и из-за этого казалось, что я какая-то неправильная и дефективная, раз не могу работать наравне со всеми.

Игрушки были под запретом, поэтому обычных — тараканьих — детей с их яркими машинками и куклами мы громко презирали. Однажды Андрей по большому секрету сказал мне и брату, что нашел за кустами робота из лего и не бросил его в мусорную тележку, а оставил на земле. Мы сразу же пошли за те кусты. Там и правда лежал крохотный серый робот. Руки и ноги у него были на шарнирах, голова снималась. Мы играли в него по очереди, построили ему домик из камней и листьев. А на следующий день брата Андрея замучила совесть, и он доложил обо всем папе. Андрея снова секли скакалкой, чтоб изгнать злых духов. Брата за чистосердечное признание не наказывали. Меня тоже не наказали, за мной присматривал Великий дух.

Поздней весной и летом дети учились трудолюбию на дачах старших наставников. Кормили там два раза в день, поили травяным сбором. Я ныла маме и папе, что тоже хочу, что дома скучно, и папа разрешил мне поехать с Андреем. Нас отправили на дачу к старшему наставнику Белому шаману Нанаке, как он просил себя звать. В мирской жизни его звали Василием Дмитриевичем, у него была пара строительных магазинов, шесть соток, деревянный дом из двух комнат и залысина, окруженная седым венчиком волос. На его переносице росла коричневая родинка, похожая на сытого клеща. Ее я рассмотрела хорошо, когда Василий Дмитриевич склонялся рядом и показывал нам, как полоть морковь.

С нами поехала послушница Снежана, рослая девушка с крепкими рабочими руками. Когда солнце перекатывалось на другую сторону участка, а тени бронзовели, Василий Дмитриевич звал Снежану помочь ему по дому. Снежана нехотя откладывала тяпку и заходила в дом на полчаса-час. Эти полчаса нам нравились — за нами не присматривали, и мы могли не полоть грядки и не собирать смородину, а ловить жуков и бабочек, сражаться на яблоневых палочках и гладить кошек, у Василия Дмитриевича их было две.

Кстати, Ваня тоже собирал смородину. Я разве о нем не говорила?

У нас с Андреем был друг. Он был худенький и смуглый, с кожей цвета летней полуденной тени. Он быстрее всех бегал и набивал тележку мусором, очень старался.

Один раз, когда мы играли, Ваня сидел на окне и вдруг замахал кому-то рукой.

Внизу стоял мужчина, махал Ване в ответ. На миг он отвернулся, провел ладонью по лицу, снова махал.

Это кто, спросили мы с Андреем.

Это папа, сообщил Ваня.

Мы не успели разглядеть Ваниного папу — в комнату вбежала его мама, стащила нас с подоконника. Слезь с окна, сказала она Ване, с папой нам нельзя общаться, помнишь? Он отступник.

Ванин отец приходил уже в который раз, упрашивал Ванину мать образумиться, вернуться — или вернуть ребенка. Верить в Великого духа он не желал, поэтому был изгнан из семьи — точнее, семья ушла от него в «приют».

Пойдем, я тебе кое-что покажу, сказала Ванина мать с чуть перекошенной, будто приклеенной, улыбкой, взяла Ваню за руку и увела из комнаты. Мы с Андреем сразу бросились к подоконнику, было жутко интересно, стоит там Ванин папа или уже нет. Его уводили трое учеников отца, они скрылись под кронами тополей, и больше мы его не видели ни разу.

Если близкий не разделяет твоих взглядов, то он тебе не близок, так говорил отец.

Родители Андрея были близки друг другу и верны секте. Они разъезжали в газельке по области и вместе вели семинары. Моей мамы тоже вечно не было дома, она приобщалась к свету: уходила на ритуалы, в медитацию, в астрал, в йогу, в общение с новыми членами «Сияния». Ей нравилась роль первой леди. Роль матери не была такой почетной. Мне слоняться по квартире было скучно — мой вечный аргумент, — поэтому Андрей с братом стали сидеть у нас. Андрей забавно краснел, когда послушницы садились рядом с ним в своих чулках в сетку и поддразнивали, называя его будущим шаманом. О, ты будешь великим шаманом, смеялись они, во-от с таким вот пером.

Уже в Омске я узнала, что мама Андрея покончила с собой. Не помогли ей семинары и брошюры.

Был еще один закон: если ребенок непослушен, значит, в него вселился злой дух.

Провинности бывали разные, не каждая оказывалась симптомом худшего, но в некоторых случаях проводили ритуал. Наказание придумывали наставники — не давать еду, заставлять молиться сутки напролет, всякое могло быть, — а родители исполняли.

Ваня был очень самостоятельный. Он не спрашивал разрешений, не стеснялся говорить что думал, смеялся над шаманами, был неудобным, в общем. Андрей сказал, что Ваня встретился с отцом. Это и привело к несчастью.

Андрей тогда зашел за мной — постучал в дверь, весь красный и запыхавшийся от бега, и сказал: пойдем скорее в Юбилейный, из Вани будут доставать злых духов. Я надела сапоги — лето близилось к концу, затянулись дожди, — и мы побежали по грязи и лужам в парк. Ты его знаешь, он до сих пор заросший, заблудиться можно. А в те годы там был реальный лес.

Ритуалы послушники проводили на поляне, минутах в пятнадцати от хижины бомжей. Не добегая, мы свернули с тропинки и пробрались к месту ритуала через кусты. Тут же промокли — с веток за шиворот капала вода.

Людей было не очень много: шаманы-наставники, несколько послушниц и Ваня с мамой. Ваня лежал на земле, его мама сидела рядом и пела мантры. Затем достала что-то из тканого мешочка — травы, наверное. Она вложила их Ване в рот, накрыла ладонью. Продолжила петь, другие подпевали.

Они пели еще минут десять после того, как Ваня замер. Как-то не заметили, наверное, что его нос закрыт.

Мало кто знает — точнее, мало кого интересует, — что в глубине Юбилейного парка есть теплотрасса и коллектор, крышка которого до сих пор не приварена. Иногда мы с Андреем заглядывали внутрь, звали Ваню. Бросали ему всякое, от мелочи до кирпичей. Те падали в мокрую тьму, плюх-плюх.

Я до сих пор не могу понять, почему я молчала. Я постоянно задаю себе этот вопрос. Не было ужаса, не было паники, я и не поняла сперва, что происходит. И ждала, что кто-то из взрослых скажет, остановит, обратит внимание на то, как Ваня дергает ногой, синеет.

Возможно, остальные тоже ждали, но смелых не нашлось.

выдох шестой

Вообще-то Андрей сказал, что сам не знает Светиных друзей, но можно попробовать найти их на семинаре. Спустя пару дней он позвонил и сообщил: сегодня будет сбор в лесу. Туристы, новички, я ничего не обещаю, но нужные люди могут заглянуть туда.

Договорились встретиться у Ромы, тот настоял. Рома долго и молча пил чай, сжимал челюсти, будто проверял зубы на прочность. Ну, голова не жопа, когда-нибудь пройдет, хмуро сообщил Рома, заметив в руках у Ники обезбол. Поблагодарив за участие, Ника стала ходить по квартире, маясь от мигрени.

Диван был разложен, укрыт выцветшей простыней, поверх лежало скомканное одеяло и две подушки, зарядка от телефона. На подоконнике журналы об охоте, в стопке двенадцать штук, на полу рядом с диваном Ника заметила еще два. Рядом сложенная палатка, коробка с написанным на ней номером, в коробке ножи и топорик. Из-под них выглядывал носок. К стене за шкафом был прикреплен узкий оружейный сейф чуть ли не с Нику высотой. В коридоре под вешалкой две пары сапог, на вешалке плащ, куртка, жилетка, бейсболка — все подряд.

Ванная комната у Ромы тоже была холостяцкой: на полу хрустел песок, на стиралке высилась гора одежды. На крючке у раковины висело одно полотенце, наверное для всего — и лица, и рук, и тела. Из общего порядка выбивалась шеренга бутылок: три средства для мытья сантехники, два для стирки, одно для эмали, два спрея для зеркал и стекла. В стакане над раковиной стояли две зубные щетки: синяя и оранжевая. На стакане пять голубых цветочков, один заляпан зубной пастой. Самой зубной пасты не было видно.

Интересно.

— Ты с кем-то живешь?.. Две зубные щетки, — пояснила Ника в ответ на удивленный Ромин взгляд.

— Нет. — Он махнул рукой. — Друг приезжал из другого города на пару дней, забыл.

— Мне, в общем-то, все равно. Я просто спросила, мало ли, помешаю здесь…

— Да я тебе говорю, это друг.

Рома молча собирался дальше, Ника его не трогала. Один раз вдруг спросил про Китаева, откуда Ника его знает. При встрече с Андреем протянутую руку не пожал, пробормотал: «Гондон штопаный», обошел Андрея по кругу и двинулся к машине. Нику заставил сесть сзади: «Еще не хватало, чтоб этот черт за мной маячил». Никто спорить не стал.

Они выехали из города. Миновав пару деревень и железнодорожный переезд, проехали километров пятнадцать, не меньше (три светофора, пять перекрестков, потом лес, деревья Ника не считала), свернули в сосновый бор и через сотню метров встали. Пошли пешком.

И вот — они стоят у огромного костра, похожего на погребальный, в компании туристов и сектантов разных возрастов, а молодой шаман с выбритыми висками рассказывает им про тайны духов и кормление огня. Туристов и новичков видно сразу: те все подряд фотографируют, радуются каждой дури, озираются на тени. «Бывалые» подпевают, греются травяным отваром из термоса. Ника и Рома тянут из одной бутылки газировку.

— Это просто этнографическое представление, — тихо, чтобы не отвлекать собравшихся, говорит Андрей. — Проводим его для новеньких и туристов.

Ника и Рома кивают, не отрывая взгляда от шамана. Тот «глотает огонь»: раскаляет нож в костре и быстро касается им языка несколько раз.

— Я в школе так бычки тушил, — тихо произносит Рома, но кое-кто оборачивается, улыбаясь. — Тут главное не кончик прижигать, а дальнюю часть языка, тогда горячее не чувствуется.

— Значит, духов огня ты уже укротил, — отвечает Ника.

— И духов нужно накормить, поблагодарить их снова! — восклицает шаман и выливает в огонь оставшуюся половину бутылки водки. Огонь пыхает и тут же утихает. — С внутренней стороны бубна раньше крепили семь проволочных скобок или стержней с подвесками, которые обозначали семь кругов Вселенной. Посмотрим на сам бубен. — Шаман подносит бубен ближе к костру. — Здесь мы видим три части: Верхний мир, — он показывает на верхнюю часть бубна, — Нижний мир, — на нижнюю, — и три слоя земли, которые отделяют небесный мир от подземного. В Верхнем мире расположены солнце, луна, планеты, звезды и светлые души. — На этих словах Рома косится на Нику, она снова кивает. — Шаман путешествовал по небу с весны до осени. А с осени до весны небо замерзало. В Нижнем мире мы видим духа-покровителя шамана, — Ника ничего не видит в сумерках, — русалок, злых духов, вещих черных птиц. Нижний мир на этом бубне прорисован подробнее, потому что он предназначен для путешествий в Нижний мир. Туда шаманы отправляются, чтобы исцелять больных или провожать души умерших.

На отцовском бубне был медведь. Медведь принадлежит Нижнему миру, ты же знаешь, Оюна? Он бродит в ночной, темной части. Возможно, это был очередной его бред, смесь фантазий и прочитанного. Каша в голове, фантазия на тему аватара с Ориона.

Ника смотрит на замерзшее небо. Луна неспешно выползает из-за облака, она ущербная, подтаяла с правого бока.

— Две дуги, состоящие из пяти полос каждая, между которыми расположены точки-звезды, изображают радугу. Часто изображали и…

— Млечный путь, — тихо заканчивает за него Ника.

— А ниже могут быть «небесные девы» — дочери Ульгеня, помощницы шамана. Своими плясками они отвлекали злых духов от шамана.

Послушниц часто называли дочерями Ульгеня.

Среди собравшихся сидит Надя, вытягивает босые ноги к костру, греет их. Бесполезно — с них все равно капает вода.

— Шаманское дерево — это личное дерево жизни каждого шамана, он получает его от духов. С помощью него он может попадать на небо и в подземный мир. А если дерево погибнет, то шаману тоже смерть.

Приходят новые люди. Андрей указывает на парочку — смотри, вот они. Светины знакомые определенно были здесь раньше: раскачиваются в такт ударам в бубен, повторяют за шаманом фразы, подыгрывают ему, отвечая на вопросы. Давай я буду говорить, предлагает Андрей. Ника не против.

Но Светины знакомые молчат. Мало ли здесь было Свет, да и у всех тут свои прозвища. Рома бесится, выдает себя недовольным выражением лица. Шпион из него так себе.

— Как выбрать бубен? — спрашивает ведущий.

Ученики часто задавали этот вопрос отцу.

Главное, объяснял отец, для чего бубен нужен: для работы с одним человеком или с группой, для обрядов, для выступления на концертах, просто для себя. Если работаете в помещении, то нужен бубен небольшой. А если исцеляете кого, работаете с телом человека, то подойдет большой диаметр, возможно с ворсом.

— На звук. Нужно на звук смотреть, — кричит одна из бывалых. — Если звук нравится, то и работать с ним легко.

— Это правда, — кивает ведущий. — Бубен, который только натянули, всегда звонкий. Чем дольше с ним работаешь, тем глубже он становится. Вот у меня светлый бубен, для чистого волшебства. Кожа горной козы, корпус из сибирской сосны. Рукоять — веревочная обвязка, колотушка из массива можжевельника…

Начинается реклама: делаем бубны на заказ, для чистого волшебства, легкие, смелые, звонкие, само воплощение луны в ваших руках, самые верные проводники во все миры, рисунок, цвет и форму бубна можно выбрать, как подсказывает сердце, на самом деле нет определенных правил, только закажите. Ника закатывает глаза, ей скучно.

Шаман бьет в бубен и поет, что-то хрустально звенит на ветру, подпевают девичьи голоса. Ритм ускоряется, и Нику будто мажет, она щелкает резинкой по запястью.

— А теперь загадка! — восклицает молодой шаман, с усмешкой оглядывая собравшихся. — Кто был первым человеком на Луне?

Армстронг, тут же сообщает кто-то новенький, еще не слышавший эту историю. Леонов? Гагарин? Белка и Стрелка, марсиане.

— Шаман, — отвечает Ника. Все смотрят на нее.

— Правильно! — восклицает шаман, как будто Ника выиграла автомобиль. — Какая вы молодец! На луне виден шаман с бубном. — Он ведет пальцем по желтоватой коже бубна, натянутой на обечайку. — Но как именно шаман попал туда? Говорят, что давным-давно шаман отправился к луне спросить, отчего в их поселении бабы не рожают. Луна мудрая, Луна должна была знать, как справиться с этой бедой. А мать Луны ей говорит: шаману здесь ходить нельзя. Раз он, шаман, пришел, пусть твоим мужем будет. Так шаман стал мужем Луны — приклеился к ней, и его теперь даже отсюда видно.

Ника стаскивает перчатку с правой руки, смотрит на круг, такой же, как на картонке у шамана: луну, человека на ней, птиц и демонов Нижнего мира под ними.

— А может, вы знаете еще одну историю? — вдруг обращается шаман к Нике. — Я впервые вас здесь вижу, но что-то мне подсказывает, что вы можете многое рассказать.

— Я? Нет.

— Ну, может, все-таки? Расскажите, откуда вы? И как попали в нашу семью?

Взгляды собравшихся снова устремлены на нее, от этого делается неуютно. Ника косится на Андрея, его молчание злит. На себя она злится тоже. Кто просил ее выступать? Она не нанималась тут работать.

— Так я уже рассказывала в декабре. — От дыма голова трещит еще сильнее. — Мы ритуал проводили, помните?

— Ритуал? — Ведущий теряется.

— Да. Вы не подскажете, когда подействует? Просто уже месяц прошел, а стало только хуже. Может, проведем еще один? У меня, правда, больше денег нет, но я займу.

Надя беззвучно смеется.

Не смеются «бывалые» друзья Светы, пристально смотрят на Никину руку, что-то шепчут Андрею. Андрей кивает. Надя рядом с ними слушает, касаясь Андрея мокрым плечом. Кивает тоже — Нике.

— Твою сестру привела девушка по имени Синичка, — говорит Андрей Роме позже. — Лично ее не знаю, но знаю «приют», в котором она сейчас живет.

выдох седьмой

Ты хочешь послушать про Китаева — я это поняла и с первого раза, не нужно намекать. Но для того чтобы рассказать его историю, придется начать издалека. С первого человека на Луне.

Отец говорил, что Луна спасла его. Однажды он пошел на рыбалку и попал в беду — провалился под лед. Духи Нижнего мира тут же схватили его за ноги, потащили на дно, стали рвать на куски. Луна увидела, что аватар Великого духа попал в беду, и «притянула» — но не забрала себе, а оставила на земле.

Не знаю уж, насколько его история правдива — при мне отец ни разу не рыбачил. Но рассказывал об этом он очень живо, каждый раз с новыми подробностями.

Отец говорил, что теперь луна — его божественный помощник, и попросил выбить сцену спасения на металлической пластине для своего костюма. Эту же сцену он изобразил на одном из своих бубнов, а после на тыльной стороне кисти.

Он набил ее и мне после того, как я долго болела. Сказал, шаманская болезнь пришла ко мне слишком рано. И чтобы злые духи не навредили мне, пока я не готова, луна за мной присмотрит.

Злых духов после этого стало только больше, кстати.

Он говорил, что тогда, утопая, он побывал в загробном мире, что это зеркальная копия земли. Там все наоборот: все ходят вверх ногами, разбитые вещи становятся целыми, а целые — разбитыми, тот, кто был стар, становится молод, неудачник обретает удачу, а тот, кто был болен, — исцеляется. Поэтому человека можно исцелить, спустив в тот мир и оставив его хворь там. Авторская методика.

За этим и пришел к нему Китаев. Он был одним из первых. Врачи сказали, что стадия запущенная, его не спасти, но Китаев не сдавался. Перепробовав все методы традиционной медицины, он пошел по знахарям, шаманам, и так познакомился с отцом. Он почти переехал в наш дом, побрился налысо, молился, морил себя голодом, готовился к особому ритуалу, который отец проводил не для всех.

Я потеряла его из вида на время, не очень обращала на него внимание, но мама потом рассказывала, что после ритуалов «Толе сразу полегчало». Толя стал старшим наставником и лучшим спонсором, Толя привел к отцу своих друзей. Широкова отец тоже лечил, уже бесплатно.

Часто вспоминаю вот такое, не знаю, может, мне приснилось. Многое смешалось. Я помню ночь. Мне не спится, я иду по коридору, держу своего зайца. Коридор длинный, потому что дом большой — только на первом этаже шесть комнат, четыре из них «для просветления», так говорит папа. Я пересчитываю их каждый раз, люблю считать. Вот, например, у меня во дворе четыре березы, паркуется пять синих машин, ступеней до лифта двадцать.

Так вот, я шла по коридору. Мне папин лесной дом не нравится, и маме тоже, я это слышала однажды. Этот дом полон чужих людей, не так давно в него приезжали из милиции, проверяли документы, выворачивали ящики из шкафов, забрали папу на ночь, а после отпустили. Этот дом плохо пахнет, в нем слишком много призраков.

Те двери для просветления заперты снаружи на щеколду. Папа не разрешает их открывать, но за одной я слышу стон. Сдвигаю щеколду, нажимаю ручку.

На полу в центре комнаты сидит Айта. На ней совсем нет одежды. Она часто дышит, вся блестит от пота. Она обнимает себя руками, будто ей холодно, откидывает голову и выгибается. Затем резко наклоняется и что есть силы обрушивает голову на выложенный плиткой пол. Снова. И снова. Брызги разлетаются по стенам, остаются на моей пижаме. Я кричу. Айта замирает, затем поворачивает ко мне залитое кровью лицо.

Она улыбается.

Смотри, говорит она, смотри, как я теперь сияю.

выдох последний

Помни, ты — новый аватар Великого духа, инструктирует Андрей в машине. Ты выше их всех. У тебя сотни имен. Ты говоришь с духами. Ты левитируешь. Ты видишь их предков до десятого колена.

Рома угрюмо молчит на заднем сиденье. Теперь за рулем Андрей, решили взять его машину: Ромин пикап слишком приметный.

— Ну и на кой хрен эти шпионские игры? Свое имя ты не скрываешь, — ворчит Рома всю дорогу до «приюта». — И, может, не надо размахивать татуировкой, как проездным в автобусе? Придут фанатики, наделают из тебя амулетов.

— Таким у нас не занимаются, — отвечает Андрей. Рома скептически хмыкает.

Нужный «приют» они находят быстро. Прячется он в одной из немногих жилых высоток на окраине Староалтайска — так-то город малоэтажный, стелется по плоской земле. Рядом лесополоса, завод, шоссе. К ним выходит образец среднестатистического парня: среднестатистическая стрижка с челкой, поношенные джинсы, пуховик, наброшенный на футболку с логотипом группы Queen, битые кроссовки, потухший взгляд человека, который уже видел все, что мог предложить ему этот мир, и не нашел того, чего стоило бы ждать. Фамилия Липницкий. Ни единого намека на то, что перед ними, если верить сайтам «Белого солнца» и «Силы Клеопатры», заместитель аватара в Среднем мире, Пятый шаман Алтая, великий жрец, специалист по йоге и исцелению, смотрящий за «приютом» в этой многоэтажке Дмитрий Белый Волк. У него больше десятка духов, говорит им Андрей, Липницкий важно кивает. Это серьезно, кивает Ника в ответ, стараясь не заржать, и подает ему руку без перчатки, татуировкой вверх. Липницкий касается ее лбом. Ника строго расспрашивает, как идет жизнь в «приюте», как себя чувствуют послушницы и ученики. Она хотела бы увидеть все лично, все ли в том «приюте» так, как завещал аватар Великого духа Леонид Дагаев. Конечно-конечно, кивает Липницкий и пропускает их в подъезд.

«Приют» оказывается притоном на девятом этаже.

В квартире их встречает девушка по имени Синичка — невысокая, нездорово худая, с раскосыми глазами, густо обведенными серебряными тенями, зрачки расширены. Ей лет двадцать от силы, на шее бубенчик на тонкой цепочке. Липницкий, видимо, предупредил ее, что гости важные, поэтому Синичка низко кланяется и предлагает показать «приют».

Экскурсия начинается с кухни. Рядом с плитой самодельный алтарь, уставленный свечами, присыпанный сухими растениями. Через окна почти не проникает свет, ночь здесь не заканчивается. Воздух вязкий, тяжелый, слишком плотный, чтобы им дышать, пахнет по́том и горелой едой.

— На самом деле, еще я хотела спросить о моей подруге, Свете Баевой, — говорит Ника. — Ты помнишь Свету Баеву?

Синичка недоуменно смотрит на Нику.

— Ведану, — подсказывает Андрей.

Да, Ведану Синичка помнит. Была продвинутая, жила в «приюте» до сентября.

До сентября, уточняет Ника и переглядывается с Ромой. Света убила себя позже, после начала морозов. Где же она была до смерти?

— Мы совершали ритуалы в одинаковые фазы Луны, — сообщает Синичка, все еще улыбаясь. — В какой-то момент в сентябре, — она точно не помнит в какой, у нее был недельный сеанс общения с духами тогда, — Ведану вызвал кто-то из учителей. Она собралась, уехала и не вернулась.

— А она что-то говорила об этом? Тревожилась, может?

— Нет, она была очень рада. Это большая радость, когда учитель тебя отмечает.

Ты тоже вся такая радостная, хоть поводов немного, думает Ника.

— А что значит «продвинутая»? — интересуется Рома.

— Значит, говорила с духами и была готова воссиять, — отвечает Синичка. — Смотрите, вот у нас алтарь. Красивый, правда?

— А где говорят с духами?

— Для этого есть специальные «приюты». Там в комнатах нет мебели, иногда нет окон и связи. Ничего не должно отвлекать.

— Ты помнишь адрес?

Синичка качает головой.

— А вот тут шкаф, в котором мы держим травы. — Видно, что она проводит экскурсию уже не в первый раз.

— Скажи, а остались какие-нибудь вещи Све… Веданы? Или, может, она упоминала кого-то, с кем она виделась часто?

Синичка не знает. Вещей нет.

Ника косится на Рому, тот мрачнеет.

— Может, подождешь снаружи? — шепчет она.

Рома бросает в ее сторону злой взгляд.

— Откуда у тебя это? — он вдруг указывает на бубенчик на шее Синички.

— Ведана подарила для защиты от злых сил. Ей передала Черная шаманка. — Синичка широко улыбается. — Шаманка дает их избранным, тем, кто точно воссияет.

— Черная шаманка? — переспрашивает Ника. — Кто это?

Синичка смотрит на нее, как будто этого не знает только идиот.

— Вы, конечно. Спасибо вам большое за подарки, мы почитаем вашего отца. А вот здесь, — она заходит в зал, — Ведана спала.

Из мебели в зале только узкий диван-книжка, на котором теперь спит мужчина: храпит, лежа лицом вниз и свесив руку с края. На потертом ковре свернулись клубком две девушки в леггинсах и майках, похоже, тоже спят. Послушницы «Сияния» спали урывками — ведь ночью было столько важных дел: обряды, танцы, выпивка. Днем тоже немало: уборка, очищение, готовка.

Из телефона на подоконнике звучат нью-эйдж песнопения. На стенах рисунки углем: солнце, луна, дом, лес, человек с головой птицы. Вбиты гвозди, на которых обереги и талисманы, старый календарь с изображением Байкала, плетка, одежда. В угол комнаты свалены игрушки: деревянные машинки, кубики, пирамидка из блоков.

— Здесь дети? — спрашивает Ника. Она встречается взглядом с Андреем, тот разводит руками.

Замешкавшись, Синичка нехотя кивает.

Она ведет Нику и Рому в дальнюю комнату. Детей двое. Девочка лет десяти спит на матрасе, брошенном на пол, укрытая розовым и чистым, будто из другого дома, пледом. Мальчику примерно пять, он играет в телефоне, на Нику не отвлекается.

Рома за Никиной спиной еле слышно матерится.

— Нормально у вас тут, — он говорит Андрею. — Вы не фанатики, ага, вы просто нелюди ебáные.

— Об этом я ничего не знал, — шепчет Андрей ему в ответ.

— Ага, конечно.

— И… давно? — спрашивает Ника у Синички.

— Анечка и Максим живут у нас где-то полгода.

— А Анечка ходит в школу?

Синичка впервые хмурится, говорит, что школа — это путь ко злу, Анечка на домашнем обучении, мы с ее мамой решили, что так лучше.

— Где их мать? — спрашивает Ника. Они идут обратно в зал с диваном-книжкой. Матери у Анечки и Максима разные, те самые женщины, которые дремали на ковре. Они просыпаются, смотрят на Нику с неподдельным удивлением, называют имена, которые им дали — непроизносимые и странные. Они нашли семью, они так говорят. Одну недавно бросил муж, работает в колл-центре «Белого солнца» (даже такой есть, удивилась Ника, целый колл-центр), вторая рано родила, похоронила мать, работа тоже в интернете. Они на пути к сиянию, они стараются, исполняют ритуалы, голодают, молятся. У них немытые волосы и обломанные ногти.

Можно написать заявление на проверку этого притона — но кто будет проверять? Можно написать журналистам, но матери с детьми просто переедут. Они дееспособные, у них работа есть.

Но все же просто, вдруг понимает Ника и повторяет то, что слышала в детстве сотни раз: ту интонацию, те же слова и те же жесты.

Я — новый аватар Великого духа, дочь Второго мессии, наследница гуру Калки, человека шестой расы, проводника мудрости, передавшего мне знания о связи между всеми формами жизни. Я помню прошлое, я вижу будущее, могу изгибать пространство, могу дать жизнь и забрать ее, вот знак Великого аватара, Великого духа, он знал, что я понадоблюсь вам, он так сказал — ты будешь им нужна, ты к ним придешь, увидишь, что они потеряны, и разбудишь их. У вас было тяжелое, черное время, у тебя, и у тебя, и у тебя, говорит она мужчине, ты поднимись с дивана, этот диван не заслужил тебя; смотрите на меня, вы много страдали, и я страдала, потому и вижу твой истинный свет, и твой свет, и твой, проснитесь же, ваше страдание окончено, да, потому что ваше сияние с вами, дети — вот ваша сила, взрастить свое сияние вы можете, только взрастив их, берите их, живите мирно, как живут другие, и больше не возвращайтесь в этот дом, потому что вы уже сияете, потому что через детей уже заговорил с вами и Великий дух, и Дух матери, и Дух воды, и Дух огня, так завещал целитель и учитель, энергетический воин, всеобщий муж, спускающий с Небес и возносящий на небеса, намо ратна трая я нама арья джняна сагара вайрочана ба йоха ранзая татхагатая архатэ самьяксам будхая нама сарва татхагвата тэ архатэ тэсамьяксам будхэ тэнмо арья авалоките шварая бодхисатвая махасатвая махакаруникая тадьятха ом дара дара дири дири дуру дуру итти вэтэ тсале тсале патсале патсале кусуме кусуме варэ или мили тзи ти зола мапанае соха.

— Видишь, — говорит Андрей уже в машине. — Духи не зря тебя вернули.

Душа шестая

выдох первый

Староалтайск, 2005

ОБРАЩЕНИЕ

Мы, члены АООО «Родительский комитет», эксперты по проблемам сектантства, психологи, медики, журналисты, представители общественных организаций г. Староалтайска, органов государственной власти, участники Второго регионального родительского Форума 19‒20 сентября 2002 г., секция «Семья и религия» и XIII Международных семейных чтений 24‒26 марта 2005 г., заявляем об опасности, исходящей от деструктивных сект под руководством Дагаева Л.П.

Их деятельность представляет собой агрессивную экспансию, наносит вред физическому и духовному здоровью людей, провоцирует религиозно-политический экстремизм, создает угрозу семье, обществу и государству.

Обращаем особое внимание на широкое распространение шаманских центров, привлекающих аудиторию заявлениями о реабилитации наркоманов, алкоголиков, лиц без определенного места жительства и граждан, освободившихся из мест лишения свободы, а также их активной деятельности под видом антинаркотической профилактики населения. На практике такие центры представляют собой пункты по вербовке в секты новых членов, где у пациентов вырабатывается устойчивая психологическая зависимость от псевдодуховных практик. При этом данные учреждения не имеют необходимых медицинских лицензий, официально проверенных методик реабилитации, а их работа не соответствует утвержденному Министерством здравоохранения РФ положению о деятельности реабилитационных центров.

Спекулируя на наркоугрозе в Алтайском крае, деструктивные секты под видом профилактических мероприятий проводят вербовочные акции в образовательных учреждениях, не имея разрешительных документов от Министерства образования РФ.

Новосибирск, 2003

По мнению Дагаева, от влияния неверующих родственников нужно избавляться. Также следует избавляться и от детей, если они непослушны и «носят в себе злой дух».

Сам Дагаев воспитывает дочь-младшеклассницу. Нашему корреспонденту удалось с ней немного поговорить. Кажется, что девочка отстает в развитии. Учителя комментариев не дали, но родители некоторых одноклассников девочки сообщили, что в школе она появляется редко, ведет себя неадекватно, зачастую агрессивно. Дружит только с детьми из секты.

Официальные лица комментировать деятельность «Сияния» отказались.

Распознавать журналистов я научилась не сразу. Первый был похож на продавца из палатки рядом с домом. Я так и подумала, что это он.

— Вероника? Вероника Дагаева? — спросил он.

Я кивнула, перестала раскачиваться, притормозив ногами. Под качелями поднялась туча пыли. Между пальцами в босоножках заколол песок.

Сколько тебе лет, спросил журналист, и я ответила, что девять.

Дальше он спросил, кем работает мой папа. Вопрос был глупый, о чем я и сказала дяде — конечно же аватаром Великого духа, истинным гласом Высшего разума. Дядя не обиделся и кивнул. В руке он держал черный диктофон, но я тогда не знала, что это. Я подумала, что это портативное радио. На боку диктофона горела красным лампочка.

Дядя сел передо мной на корточки. Взгляд у него был очень добрый, как будто он меня давно знал. Может, он приходил к нам в гости, а я просто забыла?

— Куда обычно папа ездит? — поинтересовался он. — Где обычно он собирается с друзьями?

Иногда в лесу, ответила я, ковыряя мысом сандалии песок. Иногда на речке.

Там, где бывший санаторий, уточнил дядя.

Я пожала плечами, теребя пластырь на тыльной стороне правой ладони. Место, которое я вспомнила — тот сруб в лесу, — не был похож на санаторий, и папа запретил о нем говорить. Папины дела были громкими, как пение и крик. Липкими, остро пахнущими, как запах бензина и пота в машине, как водка, как дым можжевельника, как ручка ножа. Как крыша большого дома в глубине леса. Деревянного, с узорами на балках и покосившимся крыльцом, рядом с которым видно сплетение корней, лежащий мусор, обломки досок, чьи-то кости.

Дядя вытащил из нагрудного кармана фото, на нем была девушка, похожая на Лену — одну из старых папиных послушниц.

— Скажи, ты видела вот эту девушку?

— Да.

Журналист вздрогнул, бросил взгляд на диктофон и красную лампочку, которая горела.

Где ты ее видела?

Она гуляла с остальными, ответила я.

А давно ты ее видела?

Я снова пожала плечами.

Весной, сказала я через какое-то время. После Восьмого марта, мы отмечали в школе.

А кто-нибудь еще гулял с ними? Приходил домой? Может быть, какие-то мужчины?

Журналист вытащил из кармана еще фото, на нем был Китаев, только лет на десять моложе. Я хотела кивнуть, и тут заметила, что к нам через площадку несется мама: халат распахивался от широких шагов, лицо искажено гневом. Она кричала, дядя поднялся с корточек и принялся что-то объяснять, разводя руками. А мама — ну ты ее видел же, мухи не обидит, — хлестнула его ремнем. Я серьезно. Кожаным отцовским ремнем. Журналист стал угрожать, что обо всем расскажет в милиции. Мама ответила, что пусть рассказывает и заодно передает привет Александру Яковлевичу. А вечером кто-нибудь из «Сияния» зайдет к нему домой, родных проведать. После этого журналист спорить не пытался и сбежал. А я с тех пор одна на качелях не качалась.

Журналист явно был не из Староалтайска: местные к нам не приставали. Они как будто нас не замечали. То, что «Сиянием» стали интересоваться за пределами области, отца воодушевило, а многих напугало. «Нужно быть осторожнее», — слышала я однажды, когда отец и старшие наставники выпивали на кухне. Голос принадлежал Китаеву. А может, то был Широков. «Лишнее внимание нам ни к чему».

Да мы все время привлекаем внимание, так ответил отец. Объявления в газете — это что? Я несу свет и знание, мои ученики сияют, а тех, кто сияет, никто не смеет трогать. Никто на свете.

Меня за разговор с журналистом не наказали. Никто не смел поднимать на меня руку, даже мама. В тот день она просто посмотрела на меня, как будто я точный надежный инструмент, который вдруг сломался. Долго говорила с духами на кухне, просила защитить меня. Мама всегда так делала, когда думала, что ее никто не слышит и не видит.

Как-то раз я заглянула во время молитвы на кухню. На табуретках рядом с мамой сидели две бабушки, плотные, невысокие, в халатах и цветных платках. Они поглаживали маму по спине серыми пальцами. Одна обернулась ко мне. Ее глазницы были пустыми и сухими, как лесные дупла. После этого я никогда не заходила к маме, когда та говорила с духами. Запиралась в маленькой комнате, и проезжающие под окном машины рычали, как огромные псы с желтыми глазами.

выдох второй

Староалтайск украшен флагами — День города, вспоминает Ника. В ближайшем продуктовом многолюдно: пятница, вечер. Она берет большую пачку чая, задерживается в хозяйственном отделе, у полки с дешевой косметикой и компактными пудрами по триста рублей. Их золотистые упаковки похожи на плоские камушки с речного дна. Ника касается бархатистой поверхности, на пальце остается рыжий след. Цвет совсем не ее, но купить все равно хочется.

Заметив пристальный взгляд мужчины у полок с туалетной бумагой, Ника натягивает перчатку и торопится на кассу. Уже по дороге ругает себя: нашла кого смущаться, мужика в полосатой шапочке.

Что за ней следят, Ника понимает лишь у своего двора. Шагах в десяти идет тот самый мужчина в смешной полосатой шапочке и расстегнутой кожанке не по погоде.

— Вероника? — спрашивает он.

— Елизавета, — отвечает Ника. — А вы кто?

— Меня зовут Юрий, я из журнала «Алтайские новости».

— Не слышала о таком.

— Мы выходим только онлайн. Но у нас популярный телеграм-канал, мы быстро развиваемся.

— Не сомневаюсь.

— Скажите, вы здесь живете?

Ника перебирает в кармане ключи в поисках брелока от домофона. Голова болит ужасно, спазмы накатывают волнами.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Я ищу человека, девушку. Веронику Дагаеву. Помните, дело «Сияния», вот это все?

— Нет.

— Очень громкое дело. Мне сказали, что Дагаева переехала сюда. У вас не появлялись новые жильцы в подъезде?

— Откуда же мне знать, я же не консьержка.

— Ну вдруг видели. Девушка-то опасная, вам лучше повнимательнее быть.

Ника зевает.

— Юра, — говорит она, — я работаю с девяти до девяти шесть дней в неделю. Я себя-то в зеркало не вижу.

На этом она прощается, потому что спать пора, поздно, спросите у кого-нибудь еще. Юрий кивает, поправляет шапочку.

— Знаете, вы напоминаете ее, — говорит он напоследок. — Дагаеву.

— Жаль, что не Анджелину Джоли, — отвечает Ника.

Она заходит в подъезд, поднимается на этаж. Квартира пахнет едой, с кухни доносится звон и стук. Рома готовит что-то тушеное с мясом и картошкой.

— Как сходила? Все в порядке?

— Да, — отвечает Ника, вручив ему пакет. Заваривает чай, садится, пьет обезбол. Ее тень змеится по столу, тянется к чашке, Ника прихлопывает тень ладонью.

Пока Рома готовит, она от скуки принимается зачитывать желтые заголовки, которые завтра же утонут под сплетнями о звездах и статьями о внешнеполитической ситуации.

Странно, но сколько Ника ни ищет информацию о девушках-самоубийцах, о конкретных случаях, например о самоубийстве Роминой сестры, она ничего не может найти. Просто какие-то безымянные жертвы безымянного наркотика. Как сказал Широков, что тут расследовать?

Внимание на секты обращает лишь новосибирская онлайн-газета. «Возвращение „Сияния“?» — задает она вопрос и после длинного экскурса в историю «Сияния» отвечает.

Душа последняя

выдох первый

Есть целый спектр — так сказал мне врач. Вокруг нас ходит много дееспособных шизофреников, стоящих на учете или вообще не диагностированных.

Где я в том спектре? У меня есть опекун, значит, я нахожусь в самой беспросветной части. С восемнадцати лет я живу одна и до сих пор не умерла — значит, не в худшей.

Головные боли пришли с первыми месячными. Они наползали, как грозовой фронт, сначала закручивались на границе затылка, после разрастались в голове, вытесняя глаза и мозг.

Примерно тогда же пришли духи.

Помню, я делала уроки. Буквы разбегались по страницам, никак не собирались в предложения, не лезли в голову, которая болела. В новой школе я старалась хорошо учиться, но в итоге все время нагоняла, то одно пропускала по болезни, то другое. Мама целыми днями торчала на работе — у нее была смена в гостинице, она стояла на ресепшене. Я сидела дома в тишине — друзей у меня не было, телевизор не включала, любые звуки были невыносимы. Я налила чаю, достала из серванта анальгин, разгрызла таблетку, чтобы быстрее подействовала, и горечь наполнила рот.

В коридоре висело зеркало в толстой раме из серебряного пластика. Мне нравилось в него смотреться. Когда никто не видел, я красила губы маминой алой помадой и позировала, будто я — актриса на красной дорожке в Голливуде. Ты сейчас наверняка смеешься. Помада мне, между прочим, шла.

Я покрутилась перед зеркалом, обернулась на него, приняв красивую позу. Другая Ника в зеркале обернулась чуть позже, покачала головой и указала пальцем на входную дверь.

Спустя миг в дверь постучали. Снаружи был отец.

Правда, он к тому моменту был мертв уже два года.

С зеркалами всегда чудилось всякое. В конце концов мама выкинула их все, оставив лишь в своей комнате и в ванной, — маленькое, сбоку от раковины, потому что, когда оно висит над ней, мне сложно умываться. Я намыливаю лицо или наклоняюсь, чтобы ополоснуть его, а сама жду: вдруг, когда я выпрямлюсь и загляну в зеркало снова, за спиной будет стоять кто-то еще? Или мое лицо будет другим. Или другая Ника укажет на дверь, и замок щелкнет, открывшись. Чем меньше отражающих поверхностей в квартире, тем лучше.

Иногда я слышала, что в дверном замке поскрипывает ключ. Иногда — что дверь приоткрыта, а в щели за нею темнота еще большей плотности. Я смотрела на ту щель, а через щель на меня смотрело что-то, кто-то.

Были машины, которые подолгу стояли у нашего дома. Из них никто не выходил, а после они просто уезжали.

В Староалтайске до переезда были странные люди, которые звонили в дверь и предлагали помощь. Мама не открывала, заглядывала в глазок и отходила. Она их презирала. Тараканы, тихо говорила. Предатели.

В Омске было куда спокойнее. Там мы поселились в двухкомнатной квартире, похожей на нашу старую. Недалеко был диспансер, в нем неплохие врачи. Много чего было — и много чего не было.

С Дагаевым мама всегда говорила «мы»: «мы подумали и решили» значило, что он решил, а она доносит его решение до адресата. Она говорила его фразами, жила по его графику и не желала обсуждать его преступления. До сих пор делает вид, будто ничего не произошло, заметил, да?

Но в Омске от маминого «мы» осталась только буква «ы».

Мама скучала по отцу. На тумбочке в ее спальне стояло фото отца в тюрбане, с разглаженным отретушированным лицом. Мама выискивала во мне его черты, подмечала, когда я потягивалась как отец или моргала так же. Предлагала меня накрасить. Возиться с косметикой мне было неинтересно, и, когда я отказывалась, мама говорила: поразительно, как же ты себя не любишь.

Она ходила со мной к врачам, не давала мне вставить и слова. Она лучше знала, как у меня болит голова и что мне помогает. Один раз ворвалась в кабинет — думала, мы с психиатром что-то от нее скрываем. У меня тоже в тот момент разыгралась паранойя, я перестала понимать, действительно ли в кабинете сидит врач, а если и сидит, то вдруг мы правда что-то замышляли?

Мама любит контролировать, так она чувствует себя спокойнее. Но властных мужчин она любит сильнее — спасибо всем духам, выдуманным и настоящим.

Китаев снова появился в нашей жизни в две тысячи десятом. Мне только исполнилось шестнадцать.

В день нашей встречи мне разбили нос. Я сбежала с уроков, сидела на заднем дворе, и ко мне прицепились девчонки из параллельного. Обзывали по-всякому, приставали, потому что считали меня странной. Они не знали про Дагаева, так что было не так больно. Те девочки меня толкнули, я упала, и они сбежали — то ли испугались вида крови, то ли мужчины, который подошел.

— Давай-ка я отведу тебя домой, — сказал он. — Я друг твоей мамы. Зови меня Толей.

Он протянул мне руку.

— Я помню, как тебя зовут, — сказала я и встала сама. До дома шла, держась от Китаева чуть в стороне, чтобы, если потребуется, сразу бежать. На этот раз отец меня не спас бы. Но Китаев вел себя спокойно, лишь поднялся со мной до квартиры и рассказал матери, что произошло — звучал его рассказ так, будто он отбил меня как минимум от группы гопников. Мама даже прослезилась и позвала его пить чай.

Китаев стал нас навещать. Говорил, что по делам в Омске, но дела его всё не заканчивались — как не заканчивались продуктовые пакеты с красной икрой, цветы и деньги в конвертах. Он рассказал маме про записанные на нее и на меня активы. Она тут же уволилась из гостиницы и заявила радостно, что теперь работать вообще никогда не будет. Великий дух нас спас, Ника, я знала — он придет. В юридических вопросах она не шарила и, если бы не Китаев, не полезла бы выяснять, так и сидела бы за стойкой регистрации. Он стал для нее посланником отца. Наш спаситель, так она сказала мне однажды и помолилась за Китаева на кухне.

Он беспокоился о моем здоровье, спрашивал, обследуют ли меня регулярно. Примерно в то же время головные боли усилились. Один раз меня накрыло конкретно: вместо произнесенных слов я слышала лишь приглушенный стук, словно в животах у говорящих прятались бубны. Меня увезли в больничку. Китаев долго беседовал с мамой за закрытыми дверями, в чем-то убеждал, мама выходила с заплаканным лицом. В итоге очень быстро комиссия и суд постановили, что мне нужен опекун — и после совершеннолетия. Всегда.

Китаев как-то пришел в гости, когда мамы не было дома. Сели пить чай — мама меня учила, что любого гостя нужно напоить, даже если этот гость тебе противен. Так положено. Китаев начал издалека, о погоде, природе, жизни в Омске, врачах, и наконец задал неожиданный вопрос: где мне будет лучше, в Староалтайске или в Омске? Я, конечно же, сказала, что мне нравится в Омске.

Хорошо, сказал он, тонко улыбаясь. Я понял.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мама уехала с ним — «мы посоветовались с Толей и решили», так она сказала. Я была ему за это благодарна. Я была им в тягость, они мне тоже. Жить одной приятнее. К ним в гости я не ездила — во-первых, мне страшно. Это мне передалось от мамы: она не летала сама, как-то рассказывала мне о самолете, который загорелся в воздухе, и десять минут до столкновения с землей все пассажиры задыхались. Во-вторых, мама и Китаев боялись, что я в полете что-нибудь выкину. Отпускать с незнакомыми людьми меня в машине страшно, приезжать самим им тоже было сложно, сплошь дела.

Я пробовала завести друзей. Иногда видела статьи о «Сиянии» — мои одноклассники из Староалтайска все еще давали интервью, в которых называли меня психопаткой. В больничке я познакомилась с девушкой. Она была моей ровесницей, а с ровесниками я сходилась редко. Она мне напомнила Надю — много смеялась, шутила, излучала отчаянную, нечеловеческую радость, подарила мне блестящую пудру. Мы обменялись телефонами, договорились встретиться «на воле». Она была уверена, что мы еще увидимся. Но когда я набрала ей через две недели, ответил печальный незнакомый женский голос: «Риты больше нет».

В том году лето в Омске было очень жарким. Я слышала, у вас было, наоборот, аномально холодно, а у нас — двадцать шесть – двадцать восемь градусов. Квартира напоминала включенную духовку. Я распахнула окна, задернула занавески, чтобы солнце не жарило, но все равно не помогало. Тогда я села на балконе, в уголке тени, и ловила слабый ветерок. За аллеей на набережной реки фотографировались свадебные пары, выпускали голубей, осыпали друг друга конфетти. Они как будто находились в отправной точке, из которой возможно только далекое счастливое плавание. Медленно текла Омь, за ней виднелся речной порт, не очень живописный.

Я набрала маме. Она не ответила.

Я спустилась на два этажа и позвонила в дверь пожилой соседке. Мы познакомились на лавке у подъезда. Я сидела, смотрела какое-то видео на телефоне, соседка села рядом и вслух пожаловалась, что сумка тяжелая. Я поняла намек и предложила донести, с тех пор иногда ходила для нее в продуктовый. Но на этот раз, когда соседка открыла дверь, за ней были живые голоса, детские визги, стук посуды, пробежали дети, лукаво на меня поглядывая. Вам нужно что-нибудь, спросила я. Нет, дорогая моя, сказала она улыбаясь, сегодня приехали дети. Кивнув, я отступила и вернулась к себе.

На кухне в той квартире мне нравилось сидеть и пересчитывать кафельную плитку на фартуке над раковиной. Одна желтоватая, одна не отмывается, две с щербинами, двадцать штук ополовиненных. Чуть больше чем один процент.

Я выпила таблетку и легла на диван — на такой жаре даже отжиматься было тяжело. Свет за окном забронзовел, день убывал. Снаружи проносилось время: листья вырастали и опадали, снег таял, самолеты летели, люди умирали и женились, рождались дети, и лишь я оставалась в неизменном положении — на диване, смотрела на обои, которые поклеила сама пять лет назад. Город менялся под людей, мое тело меняло форму под диван.

Мобильный зажужжал. Я думала, это мама, но на экране был незнакомый номер.

Ника, спросили. Это Вероника?

А вы кто, ответила я.

Ника, скажите, как вас найти? Моему сыну поставили диагноз, ему очень плохо. Ваш отец вылечил моего брата много лет назад. Вы не могли бы…

Я сбросила звонок. Когда тот же номер позвонил еще раз и еще, я выключила телефон совсем. Я даже симку не могла сменить без мамы и ждала, когда они с Китаевым что-то решат.

Примерно тогда я все-таки собралась написать письмо.

В больнице я видела психологический журнал, в нем был описан случай, когда мужчина доказал свою дееспособность. Его подкинули в дом ребенка, оттуда перевели в детский дом, потом в психоневрологический интернат. Им толком никто не занимался, читать-писать он умел с трудом, поэтому его признали необучаемым, поставили диагноз. В восемнадцать его отправили уже во взрослый интернат, а в тридцать заочно лишили дееспособности. Я прочитала про редакцию 284 статьи ГПК РФ, которая разрешала лишать дееспособности заочно, без его присутствия, но в две тысячи девятом ее признали неконституционной.

Все это очень вдохновляло, особенно комментарий советницы по правам человека в статье. Само название — комиссия по переосвидетельствованию на предмет дееспособности — звучало здорово.

И я написала письмо.

Мне даже ответили, сказали, что рассмотрят обращение.

А в декабре ко мне пришел отец, впервые за много лет. Ждал на диване, в своей клетчатой рубашке, с татуировкой на руке.

Пора домой, сказал он и исчез.

А потом меня нашли на ж/д путях. Дальше ты знаешь.

выдох второй

Душа должна пройти через одиночество, так говорил отец. Она должна мучительно погибнуть, исчезнуть, чтобы вырасти.

Лишения. Только лишения заставят душу воссиять.

В комнате ровный бетонный пол и голые стены, покрытые бугристыми слоями старой краски, которая когда-то была белой. На стенах следы пальцев, темные мазки крови, как будто давили комаров, вытертые сопли, выщербины от ударов, в них видны слои другой краски. В углу на полу тонкий матрас без простыни или подушки.

В комнате холодно.

В комнате висит тишина, нарушаемая лишь шумом воды за стеной, кран скрипит, когда его проворачивают. Но когда Ника стучит в ту стену или кричит, никто ей не отвечает. Далекий звук города едва сочится через заколоченное, давно не мытое окно. Оно выходит на крыши пятиэтажек, над ними вальсирует снег. Поверх окна решетка, этаж высокий, девятый или десятый, не выбраться. Воздух здесь неподвижный, пахнет чужим по́том, чужими громкими мыслями, которые гудят, гудят, гудят…

Она слышит голос Китаева. Или слышала вчера? Сколько прошло времени?

Я Маше объяснял тогда, что для ее же безопасности, говорит Китаев. У нее диагноз, ну кто поверит?.. А в Омске она письма катала, начала самодеятельность. Нам надо было привезти.

Ты же обещал, что проблем не будет, а тут такой пиздец, отвечает незнакомый Нике мужской голос. Уже газеты подключились. И у ребят вопросы, много вопросов. Говорят, наследница Дагаева вернулась.

Да ну не будет она в это лезть.

Уже влезла, Толь. Ее заберут допрашивать, и все. Там же сразу поймут, что это не она, не та комплекция.

А мы тут тоже ни при чем. Где доказательства?

Пара тихих неразборчивых фраз, журчание ручья, пение дýхов, щелчок зажигалки.

Это недопонимание, мы разберемся. Уже разбираемся. Пока на Ленина подержим.

А дальше что, Толь? Чего ее держать? Реши вопрос.

Ника открывает глаза. Переворачивается, хочет встать на кулаки, чтобы отжаться, но получается всего пять раз. Лишь после она понимает, что на ней нет одежды.

Голова кружится, но не болит.

Она в одной из съемных квартир секты, это очевидно. Интересно, Света просветлялась здесь или в другом месте?

Ника пробует отжаться еще. На этот раз выходит десять.

Пить хочется. Короткий день заканчивается, и в комнате сгущается тьма. Освещения нет.

Когда становится совсем темно, в комнату заходят — кто именно, не видно, свет из коридора слепит. Ника может различить только невысокий мужской силуэт. Он пересекает комнату, сует Нике в руку прохладный стакан. Она с жадностью выпивает залпом все, что в него налито, и лишь после чувствует на языке химическую горечь. Ее мутит, тошнит, она валится на матрас.

Дверь закрывается.

Потолок кружится, как барабан в стиральной машине.

Ника лежит, слушает другие голоса, какой-то из них принадлежит ей, он мужской.

Зима — это небытие, время для мертвых.

Русло реки ветвится, создает образ дерева.

Вода — символ хаоса и Черного шамана.

Есть пиво «Староалтайский шаман», Ника недавно видела в магазине. Сколько нужно его выпить, чтобы просветлиться?

В пещере Аю-Таш, должно быть, холодно.

На вдохе втяните в себя энергию денег, призовите Духа-хозяина Злата, сон и деньги мне в руку, повторите во второй день лунного цикла, наморатнатрая я намобагаватешагджамуне тата гатая архате самьяксамбуддаядадъята ом.

Мог ли отец вернуться не в своем теле?

В своем ли Ника теле?

Она соскальзывает в живую, дышащую, велюровую на ощупь тьму, падает через сплетение корней, бьется о них боками.

Ника приподнимает голову. Она лежит в реке, из той реки зачерпывают воду, вливают Нике в рот, прохлада стекает по горлу. Нике просверливают уши, Нику кладут в большую глиняную миску, на дне той миски запекшаяся кровь. Ты станешь шаманкой, черной как тучи и земля, говорят ей голоса. На шею ей надевают петлю из веревки, ведут куда-то очень далеко. Под ступнями колкая хвоя, шишки, трава, холодная грязь, вода, сухие листья, снег.

Ее приводят на поляну. Горит костер, поляна вся в снегу. Семь наставников в деревянных масках стучат в бубны, танцуют посвященные послушницы. Луна висит над ними операционной лампой. Ника идет мимо собравшихся. Ветер свистит между деревьев, оставляя на них свой шепот, тени ветвей проглядывают сквозь голубоватый снег как вены. Нику привлекает то, что дальше. Впереди ее ждет что-то захватывающее, родное и при этом неизведанное. Сияющее.

Рядом идет медведица.

Привет, говорит ей Ника. Ты пойдешь со мной?

Медведица толкает ее в бок шершавым носом, и Ника снова падает — в тепло, на пол.

Кроме нее в комнате есть кто-то еще, Ника видит его очертания, подсвеченную часть лица — он сидит на стуле и играет в телефон. Затем прерывается и прикладывает мобильник к уху.

— Да все как обычно, — говорит. — Ну сегодня ночью вряд ли, это слишком…

Лес проступает сквозь него, как будто комната — лишь изображение проектора, наложенное на сосновые стволы. Позади него в лесу Ника видит женщину с синими губами. Женщина держит за руку мальчика лет восьми.

Телефон гудит еще раз.

— Да? А. Да, я понял. Адрес сейчас пришлю.

Он кладет трубку, матерится, что-то пишет в телефоне. Женщина и мальчик все еще стоят за ним.

— Почему они вдвоем? — спрашивает Ника, и ее сторож вздрагивает.

— Что?

— Женщина за твоей спиной. Почему она с ребенком?

Глухое молчание. Наверное, она попала в точку. У каждого есть тайна.

Мужчина начинает что-то быстро набирать в телефоне.

— Ты знаешь, кто я? — Ника приподнимается на локте. — Знаешь, кого ты держишь здесь?

Он на мгновение перестает печатать.

— Убери телефон, — говорит ему Ника.

Мужчина не слушается, пальцы снова стучат по экрану.

— Они не найдут покоя, пока ты с ними не пойдешь. Я, аватар Великого духа в Среднем мире, говорю тебе — ты не верил по-настоящему. Тобой владела алчность…

Он резко встает, выходит, забрав табурет с собой. Щелкает замок.

Ника ложится на спину, раскинув руки и ноги. Над ней мерцают звезды зимнего леса, слышны бубны шаманов, шумят сосны, звенят бубенчики на ветках. Спокойно, как в утробе матери. Ника ловит золотые нити в воздухе, сплетает из них покрывало и набрасывает его на себя, засыпает на время.

Она просыпается от ругани за дверью. Мужской голос говорит: вы что здесь, охуели, вас вообще здесь не должно быть, у вас свои дела, свои обязанности, вот и пиздуйте их решать, ты меня не слышишь, что ли, это что, эй, ты что делаешь, опусти, а ты чего стоишь, выведи его, бл…

Что-то стучит, упав, хрипит, а Ника снова проваливается в лес. Она ведет пальцами по стволу сосны, кора теплая, податливая, Ника раздвигает ее руками — та подается с чавканьем — и забирается внутрь.

Она пробуждается от щелчка замка. По комнате ползет свет, достигает Ники, лижет ее пальцы. В дверях стоит высокий ворон в тренировочном костюме. Его круглый глаз размером с Никину ладонь, клювом он цепляется за дверной косяк. В руках Ворон держит телефон.

Он приглашает Нику выйти. Она встает, идет к двери, но выход ускользает, отпрыгивает в сторону. Ника хватается за руку Ворона, идет за ним по коридору. Они в пустой однушке, на кухне свалены коробки: в ближайшей к Нике гирлянды шприцов, порошки и таблетки. У раковины чипсы, банка газировки, три пачки сигарет, одна пустая. За столом сидит бывший Никин охранник, положив руки на спинку дивана. Он показывает Нике свои внутренности, и ей хочется его прикрыть. Она сама, конечно, часто забывает про одежду, да что там, прямо сейчас стоит голая посреди кухни, но оголяться так вот — это чересчур.

Свою одежду Ника находит в пакете рядом с мусоркой. Там же лежат ботинки. Ника одевается. Изучает алого охранника, тот смотрит в потолок и улыбается, вытекает на пол потихоньку.

Ворон набрасывает ей на плечи мужскую куртку с вешалки. Оттуда же Ника цепляет шапку. Мама говорила ей все время: не ходи без шапки, застудишь уши.

— Я хочу к маме, — говорит Ника.

— Нельзя, — отвечает Ворон.

Они спускаются к машине. Ворон стягивает ей руку жгутом и что-то колет внутривенно, бормочет: сейчас отпустит, потерпи. Ника вздыхает, наблюдает, как над многоэтажкой, откуда они выбрались, кружат серые тени, летят шаманы, скачут олени.

Ворон смотрит на нее круглым глазом, приоткрывает клюв. Затем заводит машину, и они выезжают на проезжую часть, а дорога вздыбливается, собирается гармошкой, тащит их обратно к дому, а потом бросает вперед, чуть ли не в столб, и Ника взвизгивает.

— Что? — испуганно спрашивает Ворон, тормозя.

— Ничего, просто неожиданно было. Как на американских горках. Всегда хотела прокатиться, знаешь.

Ника заглядывает в бардачок. В нем брошюры: тренинги, диагностика проблем с работой и личной жизнью, энергетическая чистка, восстановление каналов, снятие программ. Телефонный номер — набор цифр такой же, как в адресе приходящих Нике писем. Рядом фото: Андрей в белой рубашке и клетчатом галстуке, как будто ведет прием в домоуправлении.

— Снятие программ — это для телевидения, да? — хохочет Ника.

— Родовых программ, — отвечает Ворон. — Извини, что недоглядел, — добавляет он. — Я должен был знать, что они так поступят.

Ника молчит, наблюдает за людьми, которые идут спиной вперед, а время их переливается по сосудам, которые пронизывают небо. Откуда-то сверху слышна вибрация двигателей — между сосудами, не задевая их, летят обратно самолеты, несут бледных пассажиров в исходные точки их жизней, в родительские дома и детские кровати. Все возвращаются.

— Они недостойны, — продолжает Ворон. — Они извратили таинства и откровения Великого духа, которые нам открылись. Посмотри на них: сидят на таблетках и уколах, цепляются за жизнь, ходячие мертвецы. Они больные, ими управляют злые духи. Заедали чужой век и продолжают заедать.

— Людей убивать нельзя, — говорит Ника назидательно.

Ворон качает головой.

— Это не убийство. Это ритуал.

Они молчат. Асфальт и лед бросаются под колеса их автомобиля.

— Ты многих вдохновила.

— Я?

— Мы ждали наследницу. И ты нам показала, как должно быть. — Ворон обводит рукой магазины, мелькающие вдоль дороги. — Знаешь, сколько из этого принадлежит тебе?

Ника качает головой, ей наплевать. Светофор мигает ей, ей улыбается трамвай. Стеклянные витрины гремят светом, машины несутся всё быстрее, их многоцветный рой влечет и жалит звуком, и живость не кончается вокруг, а длится до автовокзала.

Рейсовый ночной автобус похож на жука: тонированное стекло как глаза, а тело белое с черной полосой. На нем написано: «Староалтайск — Новосибирск». Внутри горит свет, сидят пассажиры — жук их сожрал.

Ника может ровно стоять. Это неплохо.

Ворон сует ей в руки туго набитый рюкзак — не ее старый, этот гораздо вместительнее — и велит ехать. Дает билет, небольшой, как кассовый чек из магазина.

— Отправится в ноль пятьдесят пять.

Ника обнимает Ворона, перо щекочет глаз.

— Береги себя, — говорит она. — Не убивай людей.

— Я постараюсь, — отвечает Ворон. — В Новосибе не задерживайся.

В автобусе она садится у окна. В рюкзаке пухлый конверт, паспорт — с ее фото, на имя Марины Аникиной. В конверте сто тысяч налом. Остальное место занимает ее одежда, среди сложенных вещей Ника нащупывает обечайку — бубен.

Когда автобус трогается, она машет Ворону, машет автовокзалу, машет Потоку, Юбилейному парку и Алейке, машет Оби, проезжая над ней по мосту.

Хочется спать. Перед тем как отключиться, Ника видит буквы у шоссе: «Староалтайск». Рядом стоит медведица. Она провожает автобус взглядом и не спеша заходит в лес.

выдох третий

Красивых решений нет. Их просто не бывает, думает Рома, собирая вещи. Но ощущение все равно мерзейшее. Как крыса убегает.

По дороге домой он встретил у шиномонтажа Скопенко — стянутого кожаной курточкой не по размеру. Рома подумал — честное слово, он сперва думал, — захлопнул багажник, подошел к Скопенко и ебнул ему по лицу. Скопенко отшатнулся, прижал руку к скуле. В ответ не полез, натуральное чмо.

— Ты чего?.. — растерянно спросил он.

— Привет тебе от Светы, — ответил Рома и навесил снова, так, что Скопенко упал и уже не встал. Кто-то из работников выглянул из шиномонтажа и тут же скрылся — видимо, Скопенко паршивый шеф.

Теперь Рома вспоминает это и камеры у парковки Китаева и в который раз себя ругает. Думает, увозить мать или нет, ей же не дадут житья в Староалтайске. Он ходит, заталкивая вещи в дорожную сумку — решил ехать налегке.

Звонит Андрей:

— У меня есть адрес, — говорит он.

Рома записывает — это в соседнем районе, ехать минут двадцать. Андрей уже там и ждать не хочет, вдруг что произошло.

— Не лезь туда пока! — велит ему Рома, сбегáет к машине, кидает сумку в багажник.

Он едет, представляя жуткие картины: как Ника прыгает из окна. Или лежит в крови. Или просит о помощи, а после поджигает себя или ее поджигают. Вдруг Андрей спугнет тех, кто ее держит, или спровоцирует какой-нибудь пиздец?

По адресу находится панельная девятиэтажка, похожая на ту, в которой жила Ника. Рома поднимается на последний этаж. Дверь нужной квартиры приоткрыта, за ней горит свет. Тишина.

Рома заходит. Справа комната, пустая — в прямом смысле, в ней нет ничего, кроме матраса. Налево от входной двери кухня, Рома тихо идет туда, попутно заглянув в ванную: унитаз с ржавыми потеками на стенках, на дно ванны свалены ножи и пилы для разделки мяса. Рома не сразу понимает, что они в крови.

На кухне его ждет мужчина. Он полностью раздет, с пальцев ног капает на пол, брюшная полость вскрыта. На животе вырезан «фартук», извлечены кишечник, почки, печень, желчный пузырь, разложены на столе, будто на рыночной витрине. Под стол натекла темная, густо пахнущая смертью лужа.

В коридоре кто-то шаркает. В дверях стоит Наташа в расстегнутом пуховичке, осматривает квартиру без интереса. Увидев Рому, она вяло машет ему рукой.

— Тут пахнет, — говорит она, морща нос. — Они бы хоть полы помыли, я не знаю…

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает Рома. Голос предательски дрожит. — Блин, звони ментам. Это пиздец.

Наташа молча улыбается. Поднимает палец — подожди, мол, — делает шаг назад, в подъезд, и жутким голосом кричит:

— Помогите! Помогите! Полиция, на помощь!

Эхо ее крика мечется по подъезду, и Рома сбегает за ним, вываливается в слепящий снежный холод и спешит к машине.

выдох четвертый

В мифах ненцев и селькупов небо разделено на семь ярусов, а подземный мир — на семь слоев льда. На Алтае верят, что Верхний мир от Нижнего отделяют три слоя земли, и есть еще горизонтальное деление — четыре стороны света.

Мир Средний, по мнению отца, поделен на семь соблазнов, и худший из них — соблазн материального достатка.

Последний раз я видела Дагаева у нас в квартире на Потоке. Он вернулся рано, позвал меня на кухню выпить чаю. Выглядел странно: суетился, путался в словах.

— Они хотят меня убрать, — сказал он, заглядывая в заварочный чайник. — Всеми овладела алчность, похоть. Я же спасаю души, а не… Я их спасал, всех, хоть ты понимаешь это?

Я ерзала на стуле, явно не понимая, о чем папа говорит, но понимая — произошло непоправимое.

— Времени мало, — пояснил отец. Он достал пакетик с сероватым порошком, высыпал его в чайник. Налил чаю себе и мне, дождался, пока я выпью.

Что-то скреблось в нем. Как будто в животе его сидела крыса. Как будто она бегала внутри в поисках выхода, прогрызала в теле лабиринт.

Отец посмотрел в окно.

— Смотри, там Лена.

Внизу, у парка, стояла белая фигура. Она смотрела прямо на нас, мы — на нее. После она превратилась в медведицу и ушла.

— Она теперь в любом лесу хозяйка, — сказал отец. — Мы не уходим никуда с тобой. Мы остаемся здесь, как все великие шаманы. Ты получишь новое имя и новое тело, которое будет сильнее и выносливее старого тела в десятки раз. Ты получишь разум и настоящее зрение, настоящий слух. Когда духи спросят тебя, зачем ты к ним пришла, отвечай: чтобы дали мне разум. Чтобы я стала человеком. Повтори.

Я повторила.

Звук крысиных коготков стал громче, папин голос — тише, свет уходил, и больше ничего, пусто.

Я пришла в себя уже в больнице. Со мной в палате лежали еще три девочки. Одна из них увидела, что я открыла глаза, и позвала врачей. Вскоре приехала мама.

— Где папа? — спросила я.

В ответ она разрыдалась.

— Он спит, — сказала наконец. — Уснул навечно.

Потом были обыски, ну ты помнишь, я уже говорила. Загородный дом опечатала полиция, мама и Китаев потом его продали. Дела завели только на некоторых учеников отца.

Мне поставили диагноз.

Про папу сняли фильм.

А сам он спит.

Возможно, спит во мне.

«Трагедия в тени „Сияния“»

Эпилог

Помнишь, ты предложил мне съездить в горы? Я уже бывала там — ну, почти там, на границе с Республикой Алтай.

Как-то раз родители Андрея взяли нас, детей, с собой в поездку. Мы сели в душный уазик — родители вперед, а мы втроем на заднее сиденье, — опустили стекла и отправились на юг, к берегу реки Чарыш. Горы в той стороне походили на спящих зверей с впалыми боками, и мы ехали между ними медленно, словно боялись разбудить. Деревни прятались в их складках, а на горизонте горы теряли контуры, будто над ними в небе размыли акварель.

Мы въехали в село. Машину припарковали у небольшого пруда, в котором гогоча плескались гуси. Брат Андрея вытянулся на заднем сиденье и уснул — родители оставили двери машины открытыми, чтобы создать какой-никакой сквозняк. Они клеили на столбы объявления, потом заговорили с женщиной у магазина в конце улицы, вручили ей брошюру. Она посмотрела на нас, снова на родителей Андрея и пригласила их в дом.

Мы ждали, изнывая от жары. Андрей гусей боялся и сел на лавочку у неокрашенного штакетника, за которым шумели заросли крапивы и виднелась изба. Я села рядом. Спустя время на улице появилась старуха: она неспешно шла к нам от магазина с тканевой сумкой в руке, узкая, как воронье перо, в платке и легком платье по колено. На платье был узор, который мама называла «огурцы».

Подойдя к нам, старуха опустилась на лавочку, поставила сумку в запеченную солнцем пыль, положила смуглые руки на колени, тяжело выдохнула.

Мы насторожились. Старуха молчала. Долго смотрела на наш уазик, на дом, куда зашли родители Андрея, затем на свеженаклеенное объявление. Его край подрагивал на ветру. «Диагностируем причину проблем с работой и личной жизнью, поможем при алкоголизме и наркомании, совершим обряд и ликвидируем негативное воздействие, наладим связь с предками, сертифицировано» — было напечатано черным по белому.

— Нехорошо, — сказала наконец старуха.

Она поднялась, отлепила лист от столба, сощурилась на поплывший по намокшей бумаге текст, беззвучно зашевелила губами. Затем смяла объявление, бросила в траву.

— Нехорошо, — повторила она и повернулась ко мне. — Ты можешь попросить молоко. Ты можешь попросить еду, водку. Могут принести дар твоему ребенку. Но ты не берешь деньги. Нехорошо.

Я кивнула, не понимая, чем я-то провинилась и почему должна просить еду. Андрей испуганно моргнул, глянул в сторону спящего брата.

Старуха покачала головой, сказала что-то про туристов, сняла проволоку с калитки и скрылась за неокрашенным штакетником и крапивой. Скрипнула и хлопнула дверь.

Стрекотали кузнечики. Гоготали гуси. Муравей полз по рассохшейся серой доске. Я подтолкнула его ногтем, и он побежал быстрее.

Спустя пару минут дверь снова скрипнула и хлопнула. Зашуршала трава. Старуха приоткрыла калитку.

— Иди сюда, — она поманила меня. В руке она держала игрушечного зайца: неказистого, с голубыми пластиковыми глазами-бусинами, сшитого вручную из обрезков белой заячьей шкурки.

Она протянула зайца мне, сказав:

— Это Дьяик.

Я кивнула — Дьяик так Дьяик, я слышала и более странные имена. На ощупь заяц был бугристым, будто вата в нем собралась комками, и влажным. Глаза напоминали лед на реке зимой.

У шамана на пути есть семь препятствий, сказала мне старуха напоследок. Куда бы ни пошел кам, он встретит на пути семь пуудаков. И должен будет выкуп дать. Будут кара кумак и кара талай, но их ты не бойся. Знаешь, куда идешь, — будешь сильнее, чем те, кто заплутал.

Не знаю, дойдет ли сообщение, но я надеюсь, ты меня услышишь. Помни: куда бы ты ни шел и что бы ни случилось — ты окажешься сильнее.

Над сериалом работали

Главный редактор оригинальных проектов Букмейта: Ксения Грициенко

Ответственный редактор: Елена Васильева

Менеджер проекта: Дарья Виноградова