В книге описаны события 1993 года, когда на Пасху в Оптиной пустыни были убиты иноки Трофим, Ферапонт и иеромонах Василий.
Подробно рассказано о ходе расследования, задержании невиновных, поимке убийцы монахов Николая Аверина, об обстоятельствах, связанных с признанием Аверина невменяемым, о том, как шел и чем закончился суд. Рассказ проходит на фоне событий в стране, где не прекращались митинги, омоновцы разгоняли манифестантов и все вскоре закончилось расстрелом Белого дома.
Данное повествование является версией автора, хотя и основано на реальных событиях.
Книга рекомендована интересующимся историей нашего Отечества и проблемой возрождения православной веры.
1.0 - создание
«Свято-Введенская обитель / Оптина пустынь достоблаженная / присно уповающая на милость Богоматери /; и на берегах реки текущей в живот вечный /, взрастила чудное древо старчества / и уподобилася еси граду сошедшему с небес / идеже Бог обитает с человеки, / отымая от очей их всякую слезу…»
«Радуйся, земле, Оптинская, / Заиорданье российское! / Ангелом место возлюбленное, / человеком страна святая. / Дивны красоты твоя / велия слава твоя / бездны обетованные твои. / Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь Бог с тобою…»
«Старец (Амвросий Оптинский) рассказывал: “Сидел бес в образе человека и болтал ногами. Видевший это духовными очами спросил его: что же ты ничего не делаешь? — Бес отвечал: Да мне ничего не остается делать, как только ногами болтать, — люди все делают лучше меня”».
Много воды утекло с тех пор, когда 18 апреля 1993 года в Оптиной пустыни погибли трое насельников монастыря — иноки Трофим и Ферапонт и иеромонах Василий. Многими слухами и домыслами обросли те страшные, потрясшие всю Россию и весь православный мир события.
Автор этих строк оказался в Оптиной в первых числах мая 1993 года по настоятельной просьбе главного редактора журнала «Россияне» Владимира Фирсова[3].
Тогда вся Москва бурлила и обсуждала разгон демонстрации на Ленинском проспекте, а трагедия в монастыре замалчивалась. Владимир Фирсов сказал мне: «Езжай в Оптину… Вот где беда…» и дал рекомендательное письмо от журнала. Я поехал в Козельск. Добрался до монастыря. Меня приняла братия. Игумен Мелхиседек поселил в лазаретной башне за своей кельей. Я жил там, вдыхал жизнь обители и потихоньку собирал материал о трагедии.
Много раз после службы беседовал с батюшкой Илией, который уходил в келью последним, приняв всех жаждавших с ним пообщаться. Говорил с иноком Рафаилом (Романовым), которого приняли в братию с пасекой, он позже стал келейником отца Илии. Общался с отцом Ипатием, соседом отца Василия. Их кельи в деревянном домике находились напротив. Со многими насельниками и послушниками.
Даже встречался с епископом Евлогием[4], которого незадолго до убийства перевели на епископскую кафедру во Владимир, и он посчитал своим долгом в тяжелую минуту приехать в родное гнездо.
Тогда в песке на дорожке к воротам в скит я нашел ключи со следами запекшейся крови. Видимо, это были ключи отца Василия, которые он обронил при нападении на него. Потом в Москве отдал их учительнице Василия, чтобы передала реликвию матери убиенного монаха.
Я продолжал ездить в монастырь, стал там почти своим. Когда состоялся суд, ездил в Калугу, где разговаривал с судьей, который отправил Аверина на принудительное лечение. Встречался с доктором медицинских наук Кондратьевым, который посчитал Аверина невменяемым. Многое тогда узнавал.
После этого шли годы. Прошло тридцать лет, а тема Оптиной не остывала.
События Пасхи 1993 года описывались по-разному. Я с чем-то соглашался, с чем-то согласиться не мог. И вот когда чашу всевозможных придумок переполнило, я съездил в Калугу, просмотрел уголовное дело, поднял свои записки, освежил все в памяти и сел за документальное и вместе с тем художественное повествование. Мною владело желание на основании многочисленных увиденных документов внести больше ясности, удалить шелуху, отсечь накипь со значимого для всех православных людей события. Однако, несмотря на документальность, содержание книги является отражением моего видения тех событий.
Многие фамилии в ней изменены. Прошу извинить, если кого-то задену этой работой, поскольку писал со всем жаром сердца.
Много радостей и испытаний выпало Оптиной пустыни. Ее старцы привлекали самых совестливых, самых благочестивых людей, которые ехали сюда со всех уголков России со своей болью, а кто и с сомнениями в вере, искали духовного утешения. Ее не обошли пути-дороги Федора Достоевского и Льва Толстого, Николая Гоголя и Ивана Тургенева, Петра Чайковского и Федора Тютчева. Сюда шел весь честной народ со своими печалями.
С приходом советской власти Оптиной удалось просуществовать всего несколько лет под видом сельскохозяйственной артели[5], но все же ее закрыли, устроив на этом месте сначала дом отдыха, потом концентрационный лагерь для польских офицеров, затем госпиталь, профессионально-техническое училище, позднее разместили воинскую часть.
В Предтеченском скиту обосновались пионеры.
До революции Оптину пустынь украшали семь храмов, которые при Советах разрушили. Кирпичи пошли на дома. Мраморными плитами с монастырского погоста облицовывали здания. От Казанского храма остались только остовы стен. Во Введенском соборе школяры соскребали со стен росписи. В нем разместили мастерскую, и тракторы гусеницами разворотили пол. А вокруг в кострах жгли иконы. Прежнюю благопристойную красоту сменило запустение с крапивой в человеческий рост.
Местные жители удивились, когда в 1988 году здесь снова появились бородачи в длинных монашеских одеяниях. Власти вернули церкви не только монастырь, но и Шамордино, и насельники восстанавливали обе обители.
Уже летом 1988 года братия Оптиной состояла из отца-наместника, двух иеромонахов, двух иеродьяконов и четырех послушников. Она быстро росла.
Монастырь поднимался из руин, как город после бомбежки, вопреки богоборцам и соседям, которые с завистью смотрели на возрождение обители. И мстили: портили отреставрированные стены, воровали инвентарь, пакостили как могли.
А в Оптину отовсюду съезжались желающие потрудиться на благо веры молодые и пожилые, мужчины и женщины, «закоренелые» богомольцы и люди, начавшие искать путь к Богу.
Сюда везли стройматериалы, кирпичи, блоки. Здесь денно и нощно стучали топоры.
За несколько лет обитель возродилась: забелели былым нежным цветом храмы. Открылся Предтеченский скит. Зазвучали колокола. С молитвами братии и паломников возобновились службы по строгим монастырским правилам.
В 1993 году в Оптиной продолжала кипеть работа: лесами облепили последние, возрождаемые из небытия, храмы. Бурьяны с крапивой вытеснялись за стены монастыря. На хозяйственном дворе гудели тракторы.
А испытания продолжались. И одно из них выпало на Пасху.
17 апреля 1993 года в монастыре возникло столпотворение. Съехались паломники, пришли жители из Козельска и из соседних поселков и деревень. Все спешили во Введенский храм. Кто выстоять службу от начала до конца, кто исповедаться и причаститься, кто помянуть ближних, а кто и просто посмотреть. Народ прозревал после десятилетий богоборчества. Среди мирских попадались и подвыпившие в праздник личности, но на них никто не обращал внимания. Даже от следивших за порядком милиционеров отдавало запашком.
Рядом с собором на дощатом помосте высилась звонница с подвешенными по центру колоколами. За ней у обросшего лесами остова Казанского храма друг к другу липли штабели с кирпичом.
Служба началась с пасхальной Полунощницы. На клиросах пели певчие. Радость переполняла. Все пространство в храме залило светом ламп и свечей. Народ и братия христосовались, лобызались.
Возгласы: «Христос Воскресе!» — «Воистину воскресе!», казалось, сорвут купола.
Среди братии можно было заметить крепеньких иноков Трофима и Ферапонта и выделявшегося своей крупной фигурой иеромонаха Василия.
Инок Трофим носил записки в алтарь. Пробираясь сквозь толпу людей, столкнулся с мальчонкой, который не находил себе места: «Че вертишься, а ну, чтоб тебя здесь не видел», — а потом искал его и извинялся: «Прости… я обидел тебя».
Инок Ферапонт молился у поминального столика. Зажигал и ставил на канун передаваемые со всех концов свечи. С одной свечкой застыл в молитве и стоял, пока огонек не обжег пальцы. Остаток свечи воткнул в отверстие на столике.
Иеромонах Василий исповедовал с утра. К нему тянулась длинная очередь. В волнении подошла паломница из Москвы. Оказывается, приехавший в Оптину друг ее молодости, которому она отказала и вышла замуж за другого, теперь просил ее руки. Тогда он сгоряча женился на первой встречной и со временем расстался с неверующей женой. Москвичка со слезами на глазах подошла к Василию. Отец Василий выслушал и сказал: «Да, это серьезное искушение. Но если достойно его понести, все будет хорошо». Она достойно пронесла. Вскоре после Пасхи друг вернулся к семье, жена стала ходить в церковь, они обвенчались…
Отец Василий исповедал регента, которая не справлялась с послушаниями, столько их свалилось на нее! И отошла от отца Василия с просветленным лицом…
Исповедал иеродьякона, который не смог приготовиться к причастию, а отец Василий ответил шуткой: «А ты будь готов, как Гагарин и Титов», и все получилось всерьез.
Иконописица говорила, как ее оклеветали близкие, и она их не может простить, а батюшка сказал ей: «Не могу допустить до причастия, если не простите…» Простила…
Отец Василий принимал боли исповедников на себя.
Бледный, он чуть не валился с ног, когда его взбодрил иеромонах Филарет, окропив с ног до головы святой водичкой, и отче со стекающими с лица каплями продолжил исповедовать.
Переполненный храм гудел искавшими очищения, исцеления, спасения…
На подъеме прошел Крестный ход в скит. Во время Крестного хода иеромонах Василий выделялся красным облачением. Он нес икону.
Шли монахи. А иноки Трофим и Ферапонт с дьяконом и послушником во всю мощь звонили на звоннице в колокола.
Поток людей обогнул храмы, вышел из монастыря и по лесной дорожке повернул в скит.
Началась пасхальная заутреня и переросла в литургию. В перерывах службы иноки Трофим и Ферапонт опять звонили, и им снова помогал дьякон с послушником.
Пасхальный звон не утихал. Всех распирало ощущение Праздника.
Пели:
Звучало:
Христосовались.
В шестом часу служба закончилась, монастырь стремительно пустел. Пасхальный звон продолжился. Первые два звона исполнили иноки Трофим и Ферапонт с дьконом и послушником, а последний звучал больше десяти минут без инока Трофима. Он ушел в трапезную к братии разговляться.
Мирские растекались по монастырю: кто спешил в гостиницу, кто в скит на другую литургию, кто-то досыпать в келью, а кто-то — на автобус домой.
И не прекращалось пение:
Уехала и милиция.
Отец Василий пришел в трапезную, посидел с братиями за столом, к еде не прикоснулся, лишь попросил кипяточку, которого не оказалось. Он еще собирался в скит исповедовать на литургии. На службу иеромонах всегда шел натощак. Обнялся с иеродьяконом Рафаилом и поспешил переодеваться в келью.
Инок Трофим из трапезной сходил в братский корпус, разговелся пасхальным яичком и вышел на звонницу. Здесь его ждал звонить в колокола инок Ферапонт. И снова полился по округе благовест. Иноки возвещали радостную весть о Христе Воскресшем…
Пасхальный пир продолжался.
Кто-то выходил из монастырских ворот, кто-то задерживался у звонницы послушать ликующий звон.
Не прошло и четверти часа, как колокольный звон сбился.
И оборвался.
В монастыре все закипело.
Выскочили монахи.
Забегали трудники.
Всполошилась охрана.
Одна послушница, вскидывая руки к небу, несвязно пыталась рассказать о происшедшем: как иноки Трофим и Ферапонт звонили, как звон стал утихать, как инок Трофим продолжал ударять в колокол, прочитал молитву: «Боже наш, помилуй нас…», выкрикнул «Помогите!» и осел.
Рядом с ним на полу звонницы лежал инок Ферапонт.
Кто-то закричал: «Скорее в скит! Там батюшек убивают!»
Кто-то: «Туда отец Василий побежал».
Кто-то видел монаха, который стоял на пути к скитским воротам, оцепенев.
Одна паломница заметила мужчину, который около цементного склада снимал солдатскую шинель.
Другая шла в скит на литургию и услышала удар, кто-то спрыгнул с высоты, и потом видела, как от монастырской стены убегает в лес человек.
Нашли третьего монаха. Он лежал на песочной дорожке к скитским воротам. Им оказался иеромонах Василий.
Кто-то склонился над монахами, пытаясь привести их в чувства.
Кто-то кинулся за медицинской аптечкой.
Кто-то принес шинель и повесил на кол на заборе.
Кто-то нашел вельветовую кепку и нацепил на штакетник.
Кто-то увидел у сарая тесак и приказал: «Никому не трогать…»
Вот инока Трофима унесли куда-то…
Отца Василия — в храм…
Братия и паломники окружили духовника монастыря Илию.
— Не может быть и речи о том, что это случайное убийство — это дело рук слуг диавола, — причитал духовник.
Вокруг плакали. А кто-то, пользуясь суматохой, от греха подальше, спешил покинуть монастырь.
Через три часа монастырскую тишину нарушили лай собак и топот ног. Монахи выглядывали из братского корпуса и тут же исчезали. Послушники прятались по комнатам, одни молча стояли около звонницы, другие — на песочной дорожке в скит. То и дело порывистой походкой пересекал обитель игумен Мелхиседек.
Вокруг слонялись милиционеры с автоматами. Остервенело носился оперок, высматривая что-то повсюду. За штабелями кирпичей у Казанского храма чуть съехал в канаву милицейский УАЗ. Ворота монастыря перегородила заляпанная грязью «Волга».
Около звонницы о чем-то говорили двое. Одна, блондинка с высоко зачесанными волосами, в белой рубашке, при галстуке, в плаще поверх кителя, прижимала чемоданчик к ноге. Другой, чуть ниже ростом, брюнет с первой проседью на висках, в свитере и ветровке, стучал портфельчиком себе по бедру. Блондинка вытащила из кармана плаща пачку «Беломорканала», ловко извлекла оттуда папиросу, постучала ею по руке, закурила. Предложила закурить брюнету, но тот достал пачку сигарет из кармана ветровки и закурил сигарету.
К ним, подгоняя автоматом, подвел двух мужичков милиционер:
— Понятые…
Та, что в плаще, бросила папиросу на землю и придавила окурок каблуком сапога, сказала:
— Спасибо, старшина. — И подозвала пальчиком мужчин: — Прокурор-криминалист Грищенко. Калужская областная прокуратура, — представилась и с ухмылкой посмотрела на коллегу: — Мой боевой помощник — следак Мортынов… Важняк…
Коллега засмущался, бросил сигарету, тоже придавил.
Поправил:
— Следователь по особо важным делам…
Грищенко:
— Мы расследуем убийство монахов. А вы будете помогать.
Мортынов:
— Слушаться Железную Ларису надо беспрекословно…
Грищенко расплылась в улыбке.
— Ваши фамилия, имя, отчество…
Один понятой запросто назвался.
— Живете?.. — спросила Грищенко, а услышав ответ, с едкой завистью протянула: — Москвич…
Видимо, сама мечтала о столице, но должностенка не позволяла.
Поставила чемоданчик в ноги, достала из него папочку, из папочки лист, устроила на папке, записала адрес и спросила у второго:
— А вы?
— Из Абхазии…
— Такой дядя — и в Оптину сбег, — захихикала.
В это время в Абхазии шла война[6]: грузины захватили Сухуми, наступали на Гудауту, а абхазы отбивались.
— Вы хотите сказать, — взъелся абхаз, — что я дезертир?
— Да нет, но там ведь бойня…
— А здесь что?!
— Тоже бойня…
Абхазец глянул на автомат милиционера и будто бы проглотил что-то.
Железная Лариса скомандовала:
— В бой, ребята. — Посмотрела на часы на руке: — Итак, сегодня, 18 апреля. 10 часов 21 минута. Начинаем осмотр, — говорила и записывала: — «Время… Местом происшествия является территория монастыря Оптина пустынь города Козельска…» — Прикинула расстояние на глаз, прищурилась на солнце: — «В десяти метрах от центрального храма на юг находится звонница».
— От Введенского собора, — учтиво заметил москвич.
— Какая разница? — бросила Грищенко. — «Звонница представляет собой огороженное штакетником высотой полметра место размером…»
— Святое место, — смутился москвич.
Прокурор-криминалист отставила чемоданчик, прошагала вдоль одной стороны заборчика и потом вдоль другой:
— «…десять на десять метров… деревянный настил… в центре площадки… металлические подпорки с навесом, под которым висят колокола…»
— Была бы колокольня, не случилось… — сетовал москвич.
В монастыре еще не успели восстановить колокольню.
— Москва не сразу строилась… — сказала Грищенко. — Тогда бы мне не пришлось тащиться черт-те куда в такую рань. — И еще выше подняла голову с «башней» волос.
Складки на ее лице говорили о том, как она поизносилась. А кто-то мог подумать, что не выспалась. Или, того пуще, с глубокого похмелья. Ни для кого не являлось секретом, что прокурорские работники заглушали свою непоседливую жизнь крепенькими напитками.
«И не черт-те-куда», — чуть не вылетело у москвича.
Прокурорша огляделась вокруг.
— А где важняк? — спросила.
Увидела, как следователь Мортынов снял с кола на ограде шинель и понес к УАЗу, где присел сержант, в ногах которого вытянулась, положив морду на песок, собака.
— Собачку привезли. Пустят по горячим следам. — Прокурор-криминалист кивнула следователю и продолжила: — «На площадке слева от входа в звонницу стоит деревянная скамья, накрытая байковым одеялом в бело-зеленую клетку». — Подошла вплотную к скамье. — «На полу у скамьи», — записала, потом произнесла: — Жмурик, — и поправилась: — Труп. — И написала: — «…лежит труп мужчины».
— Инок Ферапонт, — прорвался голос абхаза.
— Для меня труп мужчины, — выдала басом прокурорша, так что москвич и абхазец присели.
Продолжила:
— «Труп лежит на спине. Ногами на запад, головой на восток. Руки согнуты, кисти расположены на уровне живота, слегка разведены».
Сухие фразы кололи понятых. Об иноке Ферапонте они подобрали бы более мягкие слова, знали сибиряка с Енисея, который поражал глубиной своей веры и трудолюбием, но стояли, прикусив языки.
— «Рядом с головой трупа, — прокурор-криминалист выделяла голосом слово «труп», — на полу лежит головной убор — клобук. На трупе…»
— На теле, — вырвалось у москвича.
— Я сейчас на-ка-жу… — снова пробасила Грищенко.
В это время опер уталкивал в УАЗ к сидящим на заднем сиденье мужичкам длинноволосого бородача в бушлате, мохнатой шапке и кирзачах.
Тот отмахивался, упирался. Втолкнув бородача, оперок приставил к дверце милиционера:
— Не спускать глаз…
А сержант с собачкой проследовал за Мортыновым по дорожке к скитским воротам. Вот Мортынов остановился, поднес к носу пса лацкан шинели.
— Нюхай, Марк… — скомандовал сержант-кинолог и потом наклонил голову собаки к земле: — Искать!.. Искать…
Ищейка покружила по песку, принюхиваясь к чему-то, пошла вдоль забора, поворотилась, завиляла в обратную сторону.
Кинолог вышагивал за ней, поправляя свисающую сбоку кобуру с пистолетом:
— Марк, след… След!..
Собачка пробежала вдоль келий, выскользнула сквозь дыру в монастырском заборе, кинолог прошмыгнул за ней, свернула на грунтовку в лес.
Сержант вытащил из кобуры пистолет и, держа перед собой, побежал за овчаркой: вдруг напорется на преступника?
Прокурор-криминалист Грищенко достала из чемоданчика фотоаппарат, сделала несколько панорамных снимков звонницы, закинула фотоаппарат за спину. Отмахнула рукой от себя москвича: «Брысь», который отскочил в сторону… Грищенко перебросила ногу с сапожком через изгородку, вовсе не думая о том, что порвет юбку.
«Надо ж, ловко».
Присела около тела инока.
Записывала:
— «…одеты: ряса черного цвета… под рясой шарф… свитер темно-серого цвета… подрясник… — Вытащила из кармана плаща белые перчатки, натянула на руки, одной рукой полезла в глубокий карман рясы: — …в правом кармане подрясника… болоньевая сумка… под подрясником… вязаная кофта».
Собравшиеся вокруг звонницы паломники и послушники сторонились, утирали глаза от слез, а тех, кто хотел посмотреть ближе, отгоняли милиционеры:
— Расходись… Неможно…
Грищенко продолжала:
— «Брюки зеленого цвета с кожаным ремнем, кальсоны, трусы… На ногах обуты кирзовые сапоги…» — склонялась, рассматривала, что-то вымеряла пальцами, потом достала из чемоданчика раскладную линейку, мерила, записывала: — «На правой поле рясы на уровне живота имеется поперечное повреждение ткани… длиной примерно 4,5 см… на свитере примерно 6 см… Ткань в области повреждений пропитана кровью».
«Зарезали…» — терпеливо сносили неожиданное «послушание» понятые.
— «На подряснике… повреждение… на кофте… нательной рубашке…»
Оголила живот инока.
— А нас можно заменить? — вдруг спросил абхазец, глянув на людей вокруг.
— Какой неугомонный! Что, не знаешь, что коней на переправе не меняют? — едко произнесла Грищенко. — У меня каждый день мертвяки…
— А это не мертвяк! — вырвалось у москвича.
— Так, ребяты-демократы. — Распрямилась. — Вы что, хотите к этим злодеям?.. — Посмотрела затяжным взглядом на УАЗ.
В этот момент к машине подбежала собака и, забросив передние лапы на подножку, сунула нос в открытую дверцу к кирзачам бородача и сильно загавкала.
Бородач отдернул сапоги от ищейки.
Кинолог оттащил пса.
Оперок залез в УАЗ и мигом защелкнул на руках бородача наручники.
— Ладно-ладно, — спохватился абхаз, предчувствуя недоброе.
И одернул москвича за руку.
Прокурор-криминалист с улыбкой произнесла:
— Первый кандидат в убивцы есть… Что, продолжаем?
— Продолжаем, — кивнули разом понятые.
Грищенко записывала:
— «…повреждения на теле в области живота сразу же выше пупка… рана… около 6 см… в ране… петли кишечника…»
Пробовала открыть иноку рот, нажимала на светло-фиолетовые пятна на коже, потом перевернула его тело.
«Сильная баба».
На досках выделилось большое бурое пятно.
— «…на задней поверхности трупа в левой поясничной области рана… примерно 5 см…» — говорила то громко, то себе под нос Грищенко.
«Сквозное».
Москвич читал молитву.
Абхазец заторможенно смотрел на секундную стрелку часов на руке инока: она еще двигалась.
Следователь Мортынов вернулся и повесил шинель на кол ограды.
Подошел к коллеге:
— Здесь лежал инок Трофим… — показал на настил с пятнами. — Его унесли…
Прокурор-криминалист продолжала:
— Ясненько… «На юго-западной части площадки звонницы на деревянном полу бурое пятно…».
«Много пятен».
— А вот вещдок! — Грищенко сняла со штакетника кепку: — «На заборе звонницы… висит кепка коричневого цвета из вельвета без козырька».
Покрутила.
— Изымаем… — произнесла и, словно примеряя кепку к понятым, посмотрела на непокрытые головы москвича и абхазца: — Может, из вас кто обронил…
Понятые побелели.
Протянула кепку следователю:
— Пусть по ней поработает собачка…
— Слухаю, — отрапортовал Мортынов.
— Фу, — прокурор-криминалист вытерла рукавом пот с лица.
— Может, передохнем? — спросил москвич.
— Покой нам снится только на том свете… — отрезала Грищенко.
— Вон шинель, — Мортынов показал на солдатскую одежду на столбе ограды.
— Мой друг, вы всегда вперед батьки в пекло…
— Зато бобик забит.
— Знаю-знаю, видела… Не забудь мой сундучок, дружище, — бросила важняку.
Отказать представительнице прекрасной половины человечества, хоть и Железной Ларисе, Мортынов никак не мог. Покорно взял кепку и чемоданчик и теперь в одной руке держал чемодан, а в другой — портфель и головной убор.
Прошли к ограде.
Грищенко продолжала записывать:
— «К востоку от храма находится… огороженный забором в виде вертикальных столбов… Внутри ограды… деревянный крест. На колу ограды… висит солдатская шинель без знаков различий». — Она сняла шинель и, пристально глядя на москвича, спросила:
— Какой размер?
— Да где-то 48‑й… — ответил тот.
— «Шинель 48 размера», — поправила на руке перчатку, сунула руку в карман шинели и выдернула, словно обожглась. — Чуть не порезалась! — разглядывала палец.
Грищенко осторожно вытащила нож.
Лезвие заблестело на свету.
По спине Мортынова пробежал морозец: как он не порезался, когда давал шинель понюхать собаке?
Прокурорша писала дальше:
— «В… боковом кармане шинелки… нож типа клинка… около ручки… выбито “666”». Гляди! — бросила важняку.
Мортынов сжал губы. На его щеках заиграли желваки.
Понятые застыли, словно заледенев.
«Число зверя!»
Мортынов достал из портфеля газету, завернул в нее ножик и спрятал в чемоданчик.
Прокурор-криминалист писала:
— «С внутренней стороны шинелки… накладной карман, на котором белой краской исполнена надпись: “Тухбатуллин М.Ю.”». Чего за цифры? Диктуй!
Мортынов склонился к цифрам, называл:
— «8133888 Иордания».
Грищенко записала и спросила:
— Где тут монастырская власть?
Важняк подсуетился.
— Игумен Мелхиседек, — подбежал круживший невдалеке высокий, худощавый чернявый монах.
— Отче, у вас в монастыре есть такой Тухтукатулин… Тухта… Черт возьми, лучше сами читайте, — повернула карман к игумену.
Тот прочитал и ответил:
— Среди братии нет… А так, посмотреть надо… — Записал фамилию на листке.
— И очень внимательно… И мне списочек покойничков. — Сказала и на ее помятом лице дернулась бровь.
Выезды на убийства вошли в привычку ветерана прокуратуры, но все равно на нервах отражались.
Игумен что-то прогундосил и исчез.
Прокурор-криминалист:
— Изымаем… — передала вещи Мортынову. — «На окраине ограды, на колу, висит самодельная сумка из черного вельвета».
Важняк:
— Прямоугольной формы с двумя матерчатыми ручками.
— Спасибо за подсказочку, дорогой друг, — сказала Грищенко и добавила: — «… ручки… прострочены крупными стежками из черных ниток»…
Потянулась, как спросонья, и:
— Продолжаем экскурс по обители…
«Жуткая экскурсия».
Грищенко:
— Теперь куда?
Следователь Мортынов в одной руке нес пакет с шинелью и сумкой, отдельно держал кепку и портфель. В другой руке — чемоданчик.
— Вон там напали на иеромонаха Василия… — кивнул в сторону песочной дорожки к калитке в стене.
Свернули на дорожку.
Здесь прокурор сменила лист и писала:
— «…на обочине дорожки на земле… наслоение вещества бурого цвета… 50х70 см…» Открой-ка сундучок…
Следователь опустил вещи на землю. Достал из чемоданчика коробочку, в нее по края натолкал слипшийся песок, спрятал в «сундучок».
— Вон склад издательского отдела. Там меч, — показывал свою осведомленность важняк.
Грищенко:
— «Далее участники следственного действия, подойдя к кирпичной ограде монастыря, свернули налево и пошли вдоль ограды… Сзади склада… обнаружен нож типа тесака».
Прокурор-криминалист, зажав пальцами в перчаточках, подняла нож:
— «Рукоятка… обмотана… лентой светло-коричневого цвета… На лезвии ножа… наложения вещества бурого цвета…» И здесь шестерки…
Следователь Мортынов кивнул: в его голове крутились разные версии.
Прокурор записала:
— «…выцарапана надпись “Сатана 666”».
Достала раскладную линейку, измерила:
— «Общая длина ножа 63,5 см… длина лезвия 40 см…»
Понятые с ужасом смотрели на меч.
Мортынов завернул в газету меч, нес в руках вместе с другими вещдоками.
Заглянули в сарай…
— Еще хозяйственная сумка синего цвета… Изымаем…
Остановились у монастырской стены.
Мортынов:
— Здесь видели человека, который прыгал за стену и убегал…
На крыше сарая на рубероиде обнаружили след обуви.
— А ну-ка, вырежи… — скомандовала прокурорша.
Мортынов поднялся по поленице на крышу, вырезал кусок рубероида, завернул в газету и утопил в пакет.
Теперь он обвесился вещдоками, как елка.
Через калитку вышли из монастыря.
— Как здесь дышится… — вырвалось из Мортынова.
Сосны окружали обитель.
— Можно без эмоций? — осадила коллегу прокурор-криминалист. — Самой от всего тошно…
Беспокойный образ жизни удручал Грищенко. Мотаясь по преступлениям, она уже забыла, когда в последний раз ходила на прогулку в лес.
Обошли монастырскую стену.
Грищенко:
— «…примерно в 50 метрах от угловой юго-восточной башни… на внешней стене ограждения монастыря на высоте 1,80 метра от земли на побелке ограды имеются два продольных следа-полоски…»
— Прыгал здесь…
Грищенко:
— «Кроме этого внизу на земле имеется еще след обуви…»
Выдернула фотоаппарат из-за спины и сфграфировала.
Когда прокурор-криминалист и следователь с понятыми вернулись в монастырь, в калитке их ждал игумен Мелхиседек.
— Какие новости? — спросила Грищенко.
— Пока никаких, — сказал игумен и подал листок: — Список убиенных…
Грищенко забрала листок и спросила:
— А где остальные?
Игумен:
— Инок Трофим в бане…
— А где баня?
— Здесь, в монастыре…
— Коллега, — Грищенко обратилась к Мортынову, — не будем даром терять время. Вы с собачкой поработайте с кепочкой, а мы продолжим осмотр… Вещдоки с собой заберите, потом привезете. А мой «сундучок» оставьте, их ребятки понесут. Да? — глянула на понятых.
— Да-да, — хором ответили абхаз и москвич.
И чуть не подрались из-за чемоданчика.
Следователь Мортынов с пакетом вещдоков, портфельчиком и кепкой поспешил к кинологу.
Грищенко с понятыми за игуменом пошла к монастырской бане.
Дверь в баню отомкнул Мелхиседек:
— Входите…
Прокурор-криминалист понятым:
— Закрывайте носы…
Знала трупные запахи в закрытом помещении.
— Время 12 часов 7 минут… — заметила Грищенко, когда зашли в моечное отделение.
Снова устроила на руке папку, сменила лист, записывала:
— «…в банном помещении на лавке лежит труп инока Трофима… Нижняя челюсть подвязана белыми платками с темными рисунками… Труп лежит на спине… На трупе одето: бушлат темного цвета… — Приседала, раздевала. — Под ним ряса… испачканы кровью. Сапоги кирзовые… — Доставала линейку, мерила. — На бушлате со стороны спины имеется повреждение ткани… длиной около 4 см с ровными краями… На рясе на этом же уровне имеется аналогичное повреждение ткани…»
«Сзади били», — окончательно помрачнели понятые.
Мелхиседек молился.
Прокурор:
— «…Туловище и одежда испачканы кровью вниз от повреждения…»
Тем временем в монастыре около УАЗа происходило завораживающее действо. Сержант-кинолог забрал у затолканных на заднее сиденье мужичков головные уборы, снял мохнатую шапку с бородача, разложил на пустырьке рядком.
Взял у следователя Мортынова вельветовую кепку, поднес к носу собачки:
— Марк, нюхай…
И пустил собачку на пустырек:
— Искать!
Овчарка походила-походила и… отошла в сторону. Кинолог занервничал. Снова потыкал в нос собаке кепкой. Марк пошел, походил-походил, вернулся и сел около мохнатой шапки.
— …«по счету», — записал в блокнотик кинолог.
Оперок подскочил и от радости захлопал в ладоши.
— Чего это с ним?.. — Сидевшие в УАЗе переглянулись.
А хозяин мохнатки задергался.
Догадался, к чему все идет, и дернулся, подумывая бежать, но вряд ли мог скрыться в наручниках, и только бледнел.
— Чья шапка? — Мортынов поднял шапку.
— Моя, — глухо произнес бородач.
— Фамилия?
— Карташов, — ответил бородач, теряя голос.
— Имя, отчество…
— Александр Иванович, — произнес еле слышно.
Кинолог записал: «Карташов…»
В ворота монастыря въехали «жигули».
Из них выскочил кинолог-лейтенант с похожей на волкодава собакой.
— На подмогу, — сказал Мортынов сержанту-кинологу.
Лейтенант вальяжной походкой подошел к сержанту:
— Ну что, собачку пускали? — спросил и скомандовал волкодаву: — Рекс, сидеть!
Теперь на пустырьке, как перед расстрелом, стояли пятеро мужиков и среди них бородач в бушлате. В стороне, словно ожидая чего-то, покачивались милиционеры с автоматами.
Когда кинолог-лейтенант дал понюхать Рексу кепку из вельвета, потом скомандовал: «Искать!» и пустил овчарку на людей, пес походил-походил между замершими бедолагами и — никого не отметил. И только со второго пуска остановился и сел около бородача.
Тот закачался.
— Фамилия? — снова спросил Мортынов.
— Карташов… — прошелестел голос того.
Мортынов подошел к бородачу. Пригляделся к бурым пятнам на бушлате.
«Похоже, кровь…»
— Откуда пятна?
Бородач окончательно потерял голос.
Трех опознаний собачками оказалось достаточно, чтобы бородач попал в число стопроцентных подозреваемых.
Осмотрев в бане инока Трофима, Грищенко с понятыми и игуменом вышли на улицу. Понятые не могли отдышаться. Игумен часто крестился.
— Это еще не все… — сказала прокурор-криминалист, поправляя перчаточки. — Где третий жмурик?
Мелхиседек прокашлялся и ответил:
— В морге, в Козельске.
— Тогды туды…
Сняла перчатки. Закурила.
Понятые плотоядно смотрели на прокуроршу, сами желая закурить, но им папироски не предлагали.
Игумен стоял в стороне и отмахивал рукой разлетавшийся дым.
Грищенко покурила, бросила папиросу и притушила каблуком сапога.
— Отче, вы оставайтесь на хозяйстве, — понимала, сколько у игумена хлопот, — а мы в город имени одного парнокопытного…
Оставив игумена в монастыре, наказав Мортынову работать «по горячим следам», Грищенко прошла к воротам и плюхнулась на переднее сиденье «Волги».
— Братец, к Козлам!
— Куда-куда? — вмиг проснулся водитель и схватился за руль. — А, понял-понял…
Понимал прокурора-криминалиста с полуслова.
Понятые забились на заднее сиденье, устроили между собой чемоданчик.
Легковушка отъехала от монастыря и сквозь лесную чащу, громыхая на кочках и рытвинах в асфальте, понеслась в город.
Когда въехали на мост через реку Жиздру, дорогу преградили военные с автоматами.
— Уже армию подняли по тревоге! — Грищенко показала майору с петлицами артиллериста алую корочку: — Калужская прокуратура…
«Волга» рванула вперед.
Водитель:
— Еще бы, зверюга где-то насается!
— Вот утоп бы, тогда не пришлось бы нам насаться… — сказала меланхолично прокурорша.
Водитель:
— Я с багором в речку не полезу…
От шуточек блюстителей порядка у понятых то и дело возникал рвотный позыв.
А за раздольем поймы реки Жиздры из оправы густого леса, зеркала воды и синюшного неба выглядывала Оптина пустынь. Она словно высматривала все вокруг, боясь кого-то не увидеть, что-то проглядеть в глухой тишине.
Прокурорская «Волга» въехала в Козельск, свернула на горку и, поднявшись, завиляла по улочкам к больнице на выезде из города.
В воротах у шлагбаума шатался то ли охранник, то ли бродяга.
— Где тут морг? — спросила Грищенко.
— А тама, — показал в глубину двора с домиками старой постройки. — За прачечной. Через пустырь…
Кое-как нашли санитара, который долго крутил ключом в замке, пока открыл морг.
В морге от зловонного запаха понятых опять замутило, а прокурор-криминалист как ни в чем не бывало снова натянула перчаточки.
Говорила и записывала:
— «14.28… осмотр места происшествия… продолжен в морге… центральной районной больницы, куда из госпиталя был доставлен труп иеромонаха Василия… Трупное окоченение хорошо выражено в мышцах лица, рук, в мышцах нижних конечностей… Трупные пятна расположены на задней поверхности туловища… При надавливании исчезают и восстанавливаются…»
Понятые морщились. Переглядывались.
«Отцу Василию тоже удар в спину. С такой силой, что лезвие вышло спереди. Бил зверь!»
Когда понятые наконец расписались в конце протокола, Грищенко взяла за руку москвича:
— Теперь никому ни-ни, — поднесла палец к своим губам.
— А я что, маленький, не понимаю… — обиделся москвич.
Прокурор пригрозила пальцем абхазу.
«Волга» повезла назад, свернула на спуск и внизу завернула к двухэтажкам козельской милиции.
Расставаясь, москвич осторожно спросил:
— Так я вне подозрений?
На что Железная Лариса разразилась смехом, чем вызвала среди понятых панику.
Абхаз всплеснул руками:
— Еду в Абхазию! Лучше воевать, чем здесь…
Грищенко не сдерживалась:
— Туда тебе и дорога!
Понятые заметались и кинулись к железнодорожному мосту, проскочили под ним и тигулями, дворами через лужайку побежали к реке Жиздре. На повороте поймали попутку и помчали в монастырь собирать пожитки…
Грищенко стянула перчаточки с рук и сунула в карман:
— Вот… Дурью маются, молятся, режутся, а нам разгребай. Ни житья, ни покоя…
— На что учились, на то и пригодились… — прогнусавил водитель.
Он тащил за прокурором-криминалистом чемоданчик.
В Козельске и в его окрестностях развернулась охота. Искали убийц. Хватали кого ни попадя. Вернувшиеся после Пасхи в город паломники собрались на остановке ехать в Москву, но автобус не пришел. Подлетели на машинах военные с автоматами, покидали первых попавшихся на глаза мужчин в кузов и отвезли в милицию.
Приехавших с Пасхи в поселок Сосенский на въезде остановили пэпээсники и набили мужиками отделение милиции.
По деревням шныряли на мотоциклах участковые.
Милиция работала на «опережение», стремясь как можно больше похватать людей, надеясь, что в сети угодит и участник убийства. А люди, наслышанные о том, как выколачивают показания, боясь попасть под раздачу, разбегались, разъезжались, прятались по домам, но все равно к концу дня коридоры козельской милиции забили задержанными.
О трагедии в монастыре молчала пресса. Не обмолвились ни одним словом ни на телевидении, ни на радио, словно ничего экстраординарного не произошло, и случившееся не заслуживает внимания.
Средства массовой информации трубили о схватке властей в столице; о митингах, которые омоновцы разгоняли дубинками; о Чечне, захотевшей порвать связь с Россией; о заварухах на просторах бывшего Союза… В Абхазии танки грузин утюжили Сухуми. В Таджикистане моджахеды прорывались через границу, которую прикрывал Московский погранотряд. Сообщали о начале суда над гэкачепистами[7], только не об обители.
Откликнулся лишь патриарх всея Руси Алексий II.
Он прислал в монастырь телеграмму:
«Наместнику Оптиной Пустыни
Архимандриту Венедикту
Христос Воскресе!
Разделяю с Вами и с братией обители пасхальную радость!
Вместе с вами разделяю и скорбь по поводу трагической гибели трех насельников Оптиной пустыни.
Молюсь об упокоении их душ.
Верю, Господь, призвавший их в первый день Святого Христова Воскресения через мученическую кончину, сделает их участниками вечной Пасхи в невечернем дни Царствия Своего.
Душой с вами и с братей,
Патриарх Алексий II»
Закончив с кинологами, следователь Мортынов поднялся в канцелярию монастыря, занимавшую несколько комнат на втором этаже пристройки рядом с воротами.
Здесь в отдельном кабинете положил в угол мешок с вещдоками, ввалился в кресло и вытащил из портфеля походный паек: пакет с бутербродами и бутылочку воды. Стал раскладывать перед собой на столе бумаги.
Закурил сигарету, собираясь с мыслями, но докурить не успел.
Вбежал опер и положил на стол листок:
— Вот списочек! Их надо допросить в первую очередь…
— Что ж, надо, так надо…
Опер скрылся. Мортынов потушил об угол стола сигарету, заглянул в листок и прочитал первую написанную корявым почерком фамилию:
«Булакова, что ли?»
Выглянул в коридорчик:
— Позовите Булакову…
После минуты тишины оттуда раздалось:
— Такой нет, есть Булгакова…
— Ну, Булгакову-Булакову. — Отбросил листок: — Пишет как курица лапой…
За стол напротив Мортынова присела заплаканная женщина. От усталости она покачивала головой.
— Извините, но мне нужно вас допросить. Что вы знаете о том, что произошло сегодня? — спросил женщину. — Но сначала о вас… Фамилия… Имя. Отчество…
— Булгакова Людмила Андреевна… — тихо заговорила та.
Записал и задал еще вопросы:
— Родились?..
— В 1941 году…
Тоже записал и спросил:
— Где родились?
— В Арзамасе Горьковской области…
— Город церквей…
— Вы были там?
— Куда только ни забрасывало…
Мортынов изъездил полстраны. Участвовал в расследовании дел в Сумгаите, в Карабахе. Наглотался по самое горло, и когда сказали: «Надо ехать в Оптину». — «Ку-куда?» — «В монастырь», он даже не возразил. Подумал, что в монастыре отдохнет, и поехал в командировку без единой задней мысли.
Но отдыхом и не пахло.
Булгакова оживилась:
— У нас Дивеевский женский монастырь открыли…
— Да, сейчас церковь зажила… — сказал и подумал: «Ведь мои коллеги-следователи причастны к гонениям… Сколько батюшек сажали, а кого и постреляли…»
Вздохнул и спросил:
— Итак, где работаете?
— В Твери, в политехническом институте…
— Кем?
— Старшим преподавателем…
«Интеллигентка пожаловала в Оптину».
Спрашивал и записывал ответы.
— Живете тоже в Твери?
— Да…
— Так, сейчас. — Мортынов посмотрел на часы на руке: — Полтретьего…
В графе «Допрос начат» записал: «14 час. 30 мин.».
— Ну а теперь скажите, когда приехали в Оптину пустынь?
— …17 апреля, около 11 часов. Я приехала на Пасху…
— В качестве кого?
— Паломница, — ответила преподаватель, удивившись вопросу.
— А как проходила Пасха?
— А вы разве не были?
Чуть не огрызнулся: «А что мне там делать?», но воздержался от грубого ответа и ответил вежливо:
— К сожалению, нет…
— А почему к сожалению? — заинтересованно подалась к столу Булгакова.
— Тогда бы я знал, что здесь произошло, и вас не допрашивал…
— А, понятно…
— Давайте ближе к делу…
— Давайте… В час ночи 18 апреля 1993 года началась литургия в храме и продолжалась примерно до 4 часов — 4 часов 30 минут. Я была на службе… — говорила преподаватель, борясь с зевотой и прикрывая рот. — После службы часть людей уехала из монастыря, часть укладывалась спать в храме. Я со своей знакомой пошла в скит. За нами пошли батюшка и какая-то девушка. Когда подходили к скиту, времени было 5.20—5.30, кажется, из леса вышли двое парней. Об этих парнях мне сказала знакомая.
Мортынов:
— Какие они из себя?
Булгакова:
— Этих парней я не разглядывала. У одного волосы светлые. Они были возбужденные. Один даже улыбался.
— А какой возраст?
— Оба парня молодые, старше двадцати лет. Шедший за мной батюшка их тоже видел. Когда мы с подругой пришли в скит, я сказала ей, что поеду домой. Стала собираться, затем попросила у батюшки благословения. Он благословил. Я уезжала, так как очень устала, ведь не спала двое суток… Простилась и вышла на дорогу. На дороге мне встретился отец Илий в сопровождении мужчины. Они торопились на службу.
Мортынов вздрогнул. Уже знал, что в монастыре наряду с игуменом Мелхиседеком и наместником Венедиктом духовником был монах Илий. Он когда-то приехал в Оптину из Псково-Печерской лавры. Его боготворили монахи и верующие.
«И его могли убить», — заерзал следователь.
Булгакова продолжала:
— Я вошла на территорию монастыря. Звона не было… Проходя мимо собора, его реставрируют, услышала мелодичный звон колоколов.
«Казанского собора», — понял Мортынов.
Булгакова:
— Около угла собора стояли три или четыре женщины. Они говорили между собой. В это время, я обратила внимание, на звоннице отец Ферапонт и отец Трофим звонили в колокола. А рядом с ними за заборчиком, с левой стороны, стоял человек. Я видела только его силуэт. Он среднего роста. Насколько я рассмотрела, на нем была одета короткая верхняя одежда типа куртки. Этот силуэт как бы «влип» в заборчик.
Мортынов быстро писал.
Булгакова:
— Я зашла в Свято-Введенский собор, взяла с собой две сумки и вышла на улицу. Женщины стояли на том же месте. Как только вышла из храма, сразу обратила внимание на нарушение мелодичности колокольного звона. Меня это насторожило. Я подошла к углу Свято-Введенского собора и увидела на звоннице только отца Трофима. Он в этот момент стал оседать и потом попытался подняться. Сел, старался дотянуться до колоколов, до веревок колоколов. Раздался колокольный звон.
«Бил в набат», — понял следователь.
Булгакова:
— Я услышала, как отец Трофим прочитал молитву: «Боже наш, помилуй нас…» и закричал: «Помогите!» Мне показалось, что человеку стало плохо с сердцем, я крикнула женщинам и побежала к звоннице. Женщины за мной. Я подбежала к отцу Трофиму, тот был мертв.
Хотел спросить: «А с чего взяли, что мертв?», но не стал прерывать рассказ.
Булгакова:
— Я посмотрела на то место, где стоял отец Ферапонт, и увидела его лежащим на полу звонницы мертвым.
«Почему мертвым?»
Булгакова:
— Я закричала в голос, хотела созвать людей. Стали сбегаться люди. Кто-то закричал, что кто-то стоит в стороне. Я увидела, как по направлению к скиту стоит мужчина в монашеской одежде. Я подумала, что это убийца, и стала кричать, что это убийца… Мужчина стоял, как будто окаменел. Я обернулась к людям и стала кричать: «Пойдемте в скит, там батюшки, их убивают». Кто-то сказал, что отец Василий туда побежал. Люди побежали по направлению к выходу из монастыря в сторону скита. Через мгновение кто-то подбежал и стал кричать, что отца Василия убили.
«Выходит, само убийство не видела».
Булгакова:
— После этого я и еще несколько человек побежали к воротам к отцу Василию… Он еще дышал, но через несколько мгновений умер. После этого отца Василия отнесли в храм. Потом приехала «скорая» и повезла его в больницу.
Мортынов не стал спрашивать: почему решила, что отец Василий умер.
Что-то пометил на отдельном листке, еще что-то выяснял, Булгакова отвечала, и он записывал:
«Когда я побежала к звоннице, то крови у отца Ферапонта и у отца Трофима я сначала не увидела. Кровь я увидела уже позже. Каких-нибудь людей, бежавших от звонницы, когда я бежала к звоннице, я не заметила. У меня все внимание было направлено на звонницу и отца Трофима… Уточняю, что после возгласа: “Помогите!” отец Трофим громко закричал… Еще когда я увидела человека в монашеской одежде, я только подумала, что это убийца…»
Следователь спросил о бородаче, которого пометили собаки:
— Знаете Карташова Александра?
— Не-а…
Когда женщина расписалась в протоколе, то спросила:
— Это он убил?
— Не знаю, но разбираемся. Ищем, — резко ответил следователь.
— Разберитесь, найдите. — Паломница вдруг опустилась на колени и сжала руки перед собой в кулак: — Умоляю…
Мортынов встал и подошел к женщине. Хотел ее поднять и сказать: «Не волнуйтесь, найдем», но произнес дежурную в таких случаях фразу:
— Мы сделаем все возможное…
— Я могу идти? — тяжело поднялась с колен преподаватель института.
— Да, если понадобитесь, вызовем…
— Я верю вам, вы найдете… — попятилась из комнаты. — Я буду молиться о вас…
О Мортынове еще никто в жизни не молился. По крайней мере он об этом не знал.
Мортынов походил по кабинету, прокручивая в голове рассказ паломницы. Сел и думал: кто эти два парня на пути в скит, кто «влип» в забор, кто стоял, окаменев, в монашеском одеянии, кто те три или четыре женщины у звонницы, кто знакомая преподавателя, почему сразу решила, что мертвы, — а перед ним уже сидела молодая паломница.
Теперь Мортынов выяснял и заносил в протокол ответы молодки:
«Степанова Людмила Владимировна… 1962… родилась в Грозном… живет в Москве… переводчик… допрос начат 15.05… Приехала 5 апреля 1993… Жила в деревне рядом с монастырем… 18 апреля пошла в монастырь… Примерно в 6.15 услышала звон… в 6.20 звон прекратился… Оглянулась, увидела, как в направлении ворот в скит убегает человек… обратила внимание, что в звоннице инок Трофим пытается приподняться… он держится за колокольные веревки и только благодаря этому не падает… Не доходя метров десяти до звонницы, увидела, что инок Трофим ударяет из последних сил в колокол и читает молитву и сказал: “Помогите”. В этот момент заметила, что рядом лежит еще один человек — Ферапонт».
Следователь потом спросил Степанову:
— Так что про того, который убегал?
— Я поняла, что он ударил чем-то монахов. Я посмотрела в ту сторону, куда он побежал, и увидала двух нагнувшихся людей, и подумала, что это те двое, что ударили Трофима и Ферапонта. Это происходило у стены слева от ворот, которые ведут в скит.
Следователь подумал: «Так что, трое убийц?»
Степанова продолжала:
— Я не разглядела этих людей, так как было далеко и не до этого. Я побежала в храм звать людей на помощь иноку Ферапонту и иноку Трофиму. В храме я разбудила паломников, и мы вместе побежали к звонарям.
— Вы еще видели тех двоих, которые нагнулись?
— Я поглядела на то место, где видела их силуэты, но там никого не было. Все это произошло в течение пяти минут… Отца Трофима братья сразу занесли в храм. А Ферапонту оказывали первую помощь.
«Инока Ферапонта осматривали на звоннице. Трофима — в бане».
Степанова продолжала:
— Минут через пять подошли сестры и сказали, что около ворот, ведущих в скит, лежит отец Василий. Я пошла туда. Кто-то вынес подушки и положил ему под голову. Братья отнесли отца Василия в храм. В это время кто-то из братьев принес шинель и повесил на изгородке. Также нашли нож…
Следователь подумал: «Говорит о трех нападавших, но самого нападения не видела».
Он спросил:
— Вы знаете Карташова — такого бородача в монастыре?
Степанова пожала плечами.
У Мортынова почти каждое дело начиналось с кромешного тумана, и он не удивился потоку вопросов, которые всплыли в деле по убийству монахов.
Его дергали к телефону, который находился в приемной.
Из Калуги спрашивали:
— Кто убийца?
— Да только приехали… — отвечал Мортынов.
— А почему не поймали по «горячим следам»?
— Ловим…
— А версии есть?
— Одна дала показания: двоих видела по дороге в скит… Другая: один убегал, и двое нагнулись у ворот… Уже трое…
— Что за двое? Что за трое?
— И я вот думаю: что за двое и что за трое…
— А, понятно, только расследование начали…
После разговора с одними бросал трубку, а когда позвонил начальник следственного управления, заверил:
— Товарищ Ерков, ищем!.. Да-да, понимаю… Ждут наверху… Не подведем…
Осторожно опустил трубку на аппарат и только потом выматерился.
Чужими руками хотят жар загребать!
Еще бы, каждому хотелось выслужиться и первым доложить наверх, что убийство монахов раскрыто.
Прибегал амёбообразный козельский районный прокурор:
— Ну как, раскрыли?
Кривился от того, что зря спешил.
Ввалился опер:
— Что делать с Карташовым?
— Везите его в отдел. Там Грищенко, она и займется. И вещдоки прихватите, — отдал огромный пакет.
Мортынов допрашивал, потом вносил в протокол:
«Филипова Любовь Викторовна… 1946 года рождения… Родилась в Москве… сотрудник монастыря “Оптина пустынь”… проживаю в Москве… допрос начат 15.50… приехала в Оптину пустынь 14 апреля 1993 года… В 23 часа 17 апреля началась пасхальная служба и закончилась около 6 утра 18 апреля… После службы решила убраться в храме, но поняла, что у меня сил на это не хватит, и отправилась в свою келью, которая находится в угловой башне. Когда шла в келью, из звонницы доносился перезвон, а потом тревожный набат. Тут услышала крики женщин… Я встретила сестру Наталью, которая просила показать, где находится госпиталь. Когда мы шли в госпиталь, сестра рассказала, что в звоннице убили двух братьев. Она заметила, что по дороге, которая ведет к воротам в скит, около деревянных домов лежит монах, закрытый мантией. И клобук закрывает лицо. Из-под мантии виднелась кисть… Я подумала, что человек мертвый. Я сняла клобук, но лица не было видно, так как человек лежал вниз лицом. Я немного откинула верхнюю часть тела и запрокинула на спину. Я узнала и спросила: “Отец Василий, это вы?” Он застонал, и я поняла, что он еще жив. Тут подошли братья и попросили всех женщин отойти».
Когда сотрудник монастыря сказала: «Наталья видела мужчину, который сбросил шинель», Мортынов пометил: «Найти Наталью».
Спрашивал дальше и записывал:
«Я направилась к сараю и видела, как кто-то из мирских нес солдатскую шинель… Зайдя за сарай, я увидела клинок… Он был в крови… Я сказала, чтобы его никто не трогал…»
«У сарая клинок…» — пометил.
На вопрос Мортынова, знает ли она Карташова, вразумительного ничего не сказала.
Сотрудницу монастыря сменил трудник.
«Мустафин Виктор Леонидович… 1956 года рождения… Родился в Грузинской ССР…»
Спрашивать, почему он не воюет в Абхазии на стороне грузин, не стал.
Записывал: «…место жительства монастырь “Оптина пустынь”… хлебопек… допрос начат 17.45… В монастыре три года… В ноябре 1992 я на кухне… появился человек в военной шинели… на кухню не проходил… Я: “Что нужно?” — “Нож на кабана”… У нас такого не было и нет… Через день он пришел повторно…»
Следователь:
— Вы такого трудника Карташова знаете?
— Бородатый…
— Да. Это он приходил в военной шинели?
— Да нет…
Следователь сделал пометки: уточнить о шинели и ноже.
После трудника напротив следователя устраивался громила в рясе с длинными волосами, чуть не раздавил стул.
Следователь записывал:
«Гаджикасимов… Олег Юсиф-оглы… Он же монах Силуан… родился в 1934 году в Баку…»
Подмывало спросить, воевал ли он в Карабахе, где полыхал армяно-азербайджанский конфликт, но не стал уходить в сторону.
В протокол ложилось:
«…проживает в монастыре “Оптина пустынь”… допрос начат в 18.10… является комендантом монастыря… 18 апреля 1993 года около 4.15 часов, когда закончилась служба (перед самым причащением) я в сопровождении паломника Николая Степанова отправился осматривать наружную часть храма. Возле наружной правой части я обратил внимание на стоявшего в одиночестве мужчину в солдатской шинели. На голове кепка без козырька. Кепка мягкая, сделанная, кажется, из велюра. В руках у мужчины была холщовая сумка (в левой руке)».
Услышав про человека в шинели, следователь стал скрупулезно выяснять, а потом записал:
«Меня насторожила необычная поза мужчины, казалось, что он что-то прячет в области паха или мочится. Я подошел к нему и спросил, что он тут делает. Мужчина сделал какое-то движение, словно хотел что-то выбросить или забросить в сумку. На земле я ничего не увидел. Убедившись, что он не мочится, я попросил его дыхнуть, думая, что он или курил, или употреблял спиртные напитки. Он выполнил мою просьбу, но ни запаха алкоголя, ни запаха табака я не почувствовал. У меня сложилось впечатление, что он заглядывал в окно, чтобы узнать, кто служит в алтаре, и хочет что-то спрятать в отдушину стены храма. На мой вопрос: “Что вы здесь делаете?” мужчина ответил, что ему здесь назначена встреча. Я попросил его пройти на центральную площадь и там ждать. Он выполнил мое требование с явным неудовольствием. Больше этого мужчину я не видел».
— Что ж недосмотрели? — посетовал следователь и попросил: — Опишите мужчину подробнее…
Монах Силуан:
— Среднего роста. Волосы темные. Небольшая бородка. Возраст 35–37 лет. Лицо желто-коричневое, как у наркомана…
«Бледный: готовился…»
— Глаза небольшие, темные, колючие.
— Опознать сможете?
— Смогу.
«Хорошо!»
— Дальше…
— В первых минутах седьмого мне в форточку стал кричать инок Алексей, что убили двух монахов. Он спросил: «Что делать?» Я сказал: «Срочно звонить в милицию и вызывать “скорую”». Сам я через минуту был на месте убийства. На звоннице увидел лежавшего отца Ферапонта. Мне сказали, что двоих отнесли в храм.
«Потом одного перенесли в баню».
— А от кого-нибудь поступали угрозы? — спросил следователь.
— Да, наместник архимандрит Венедикт говорил, что ему в течение последнего времени кто-то постоянно звонил. Угрозы прекратились дня за три до происшедшего.
— Мог это сделать Карташов?
Монах Силуан:
— Возможно, эти удары исходили от Карташова. Он одно время работал в обители, а потом его выгнали.
— Его сегодня здесь задержали…
— Примерно три дня назад он вновь появился в монастыре.
— Это Карташову вы сказали не курить…
— Карташова я знаю хорошо. Человек, которому я делал замечания, не Карташов. Если бы это был Карташов, я бы его узнал…
Монах, переваливаясь, ушел.
Следователь Мортынов закурил и погрузился в размышления: «Во время службы человек в шинели. Двое по дороге в скит. Трое: один убегает, двое наклонились…»
Дело, как снежный ком, обрастало новыми фактами, новыми событиями, новыми лицами, и во всем этом ворохе неясностей предстояло разобраться.
А на примете оставался трудник Карташов.
Звонили из Козельска: там десятки задержанных ждали своей участи. С каждым следовало разбираться.
Обладая огромной властью — схватить человека, кинуть в камеру, обвинить, — Мортынов мог ошибиться. А вот этого ему никак не хотелось и нужно было дотошно выяснять, взвешивать, сопоставлять и не спешить, чтобы не наворочать дел, не обжечься.
Забегал козельский районный прокурор.
Сразу после сообщения об убийстве он примчал в монастырь и, понимая, что с него тоже спросят, оставил визитеров из Калуги осматривать звонницу, а сам устроился в покоях наместника Венедикта. Он давно мечтал ухватить свою звезду, раскрыть громкое преступление и получить повышение сразу в Генеральную прокуратуру. И вот такая возможность ему подвернулась.
Он с усердием допрашивал.
— Уважаемая, как вас звать-величать? — спросил молодку в платочке и длинном платье.
— Оля.
— А подробнее, по папе…
— Ольга Юрьевна…
— А если не секрет, фамилия у Оленьки Юрьевны?
— Караваева…
«Каравай — вкусно…» — причмокнул и спросил:
— Родилась?
— А зачем это вам?
— Так положено…
— 13 марта 1969 года в Рыбинске…
«Девка — самый смак», — облизнулся прокурор.
— Где работаете?
— Я послушница в монастыре…
«Грехи замаливать приехала… Вот с кем бы разок согрешить…»
— Чего расскажешь, Оленька?
— А что именно вас интересует?
Прокурор долго выуживал у послушницы, какие грехи привели девицу в обитель, пытался вывести ее на откровенность, даже подумывал назначить свидание на берегу Жиздры, что-то спросил про Пасху, про убийство, в итоге в протоколе записал:
«…С августа 1991 года я в монастыре послушницей… Была на праздничной службе… Утром в 7 часов я узнала, что убили трех монахов… Я очевидцем не была…»
Ставя в графе протокола: «Допрос окончен», «11.00» осторожно стукнул носком ботинка по торчащей из-под платья туфле послушницы:
— Вы знаете, где Козельская прокуратура?
— Боже упаси! — вскочила молодка.
— Но все равно заходите…
Когда послушница, крестясь, выскочила, прокурор сам перекрестился:
— Вот недотрога…
Прокурор не унывал, ведь он находился в своей вотчине и мог многое себе позволить. Вся Козельская земля пребывала под его зорким оком и уж, конечно, монастырь с его монахами и, главное, послушницами. И, чувствуя свое превосходство над божими человечками, он не стеснялся ни в выражениях, ни в поступках, как та же гостья из Калуги Грищенко, тот же оперок, который теперь прибегал, сообщал последние новости: нашли шинель, кепку… привезли кинолога с собачонкой.
Прокурор спрашивал следующего свидетеля и писал:
«Касаткин Аркадий Валерьевич… родился 25 ноября 1961 года в Пскове… Временно не работает… Проживает в Санкт-Петербурге…»
Спросил:
— Аркадий Валерьевич, а что вас так далеко с Невы занесло?
— На Святую землю…
— А кто на Святой земле «закон»?
— Бог. — Касаткин посмотрел вверх.
— И не угадали, — загыгыкал прокурор. — Я…
После маленьких пререканий выяснял и записывал:
«…2 марта приехал в Оптинский монастырь как паломник, чтобы пройти пост и получить благословение на Пасху. Жил в гостином доме паломников. Основное место нахождения было на нижней вахте. 17 апреля 1993 года началось праздничное пасхальное богослужение. В 24 часа пошел крестный ход».
«Во, а я на крестном ходу ни разу не был». — Прокурора будто укололо что-то внутри.
На листе протокола допроса жались друг к другу строчки:
«Ко мне в это время на вахту зашли паломники Дмитрий, Андрей и, кажется, Сергей. Сергей попросил позвонить, он звонил на Алтай, не смог дозвониться, так как никто не брал трубку».
Прокурор:
— А сами ребята-то как? — щелкнул себе по шее.
— Все ребята в куртках, но малость датенькие, — засмеялся Аркадий Валерьевич. — Предложили мне отметить праздник…
— А ты отказался…
— Да…
«Алкашня! Непременно накатаю на монастырь представление», — мелькнуло в голове у прокурора. Он привык слать «телеги» направо и налево. В этом видел смысл прокурорской работы: катать и наказывать. Но мысль о наказании кого-либо в монастыре сразу затухла: кому накатаешь? Всевышнему, что ли…
Петербуржец:
— Они ушли. Через два часа вернулись. Поздравили меня с праздником, снова предложили выпить…
— И ты снова отказался…
— Отказался, — произнес с показной гордостью паломник.
У прокурора чуть не вырвалось: «Ну и дурак!»
Он бы выпил. Прокурор много водочки попил на халяву.
Аркадий Валерьевич:
— Больше никто ко мне не приходил…
Прокурор:
— А кто-нибудь ходил в монастыре в шинели?
Петербуржец задумался, посчитал на пальцах и сказал:
— Шесть человек…
— Видели ночью кого-нибудь в шинели?
— Видел человека в шинели!
— Кого?
— Да до него метров сорок было. Не разглядел…
— Что ж ты такой незрячий…
Прокурор посетовал, записал показания, в графе: «Окончание допроса» поставил «11.40».
— Могу идти? — спросил петербуржец.
— Свободен, — громко произнес и вкрадчиво добавил: — Пока…
Паломник быстро-быстро засеменил из кабинета.
Прокурор задумался: что за паломники? Что за шесть человек носили шинель?
Пыхтел, допрашивал. Вот в животе у прокурора заурчало. И он, словно диабетик, строго соблюдая режим приема пищи, попросил келейника наместника:
— Принеси-ка, братец, чего-нибудь похавать…
Ожидая, пока келейник принесет еду, вышел из дома наместника. Обратил внимание на коллег из областной прокуратуры, что-то рассматривавших на песке дорожки в скит. Пригляделся к УАЗу, на подножке которого кемарил милиционер. Его голова клонилась вперед и грозила вот-вот упасть. Погрозил пальчиком охраннику, но тот и усом не повел, зато сидевшая на пустырьке в ногах милиционера-кинолога овчарка загавкала, и охранник вздернул головой. Фуражка слетела и покатилась.
Вот заметил выбежавшего из трапезной служку с покрытым белым полотенцем подносом с едой и нырнул в дом.
— Хорошо разговелся. — Прокурор вытер платком губы.
Вернулся к допросам.
«Рябышкина Татьяна Михайловна… 4 марта 1949…» — ложились каллиграфические буковки и цифры в протокол. «Родилась в Сергиевом Посаде… место работы: послушник Оптиной пустыни…»
Благодаря своему каллиграфическому почерку прокурор продвигался по службе: начальники любили красиво написанные им донесения. А вот когда стали переходить на печатные машинки, рост и затормозился.
«Чего это от одного мужского монастыря в другой побежала?» — чуть не спросил послушницу.
Писал дальше:
«…В монастыре я более трех лет… Работаю диспетчером… 17 апреля… в 23 часа началась пасхальная праздничная служба, которая продолжалась до пяти утра 18 апреля… Я пошла в келью, затем в трапезную. От кельи я шла в сторону звонницы. Там звонили иноки Ферапонт и Трофим. Я послушала… Пошла в трапезную, увидела мужчину, который прятался за сложенными кирпичами…»
— Какой он из себя? Во что одет?
Рябышкина:
— Он в куртке, на голове берет… Я испугалась и скорее в трапезную… Там пробыла минут сорок… Когда выходила, увидела, что со звонницы выносят инока Трофима, а инок Ферапонт лежит…
Прокурор хмыкнул и, желая скорее избавиться от диспетчера (женщины за сорок лет были не в его вкусе), быстро резюмировал:
— Допрос окончен. Время 14.00.
Допрашивал:
«Куприянова Надежда Константиновна… Родилась 11 ноября 1954 года в Москве… Работаю делопроизводителем Оптинского монастыря…»
«Далеко не юная деваха», — снова не порадовался прокурор.
Записывал показания:
«…18 апреля после праздничной службы, где-то в 5 часов 30 минут, я шла в трапезную… Звонили иноки… Из-за кирпичей вышел мужчина и спросил: “Когда будет служба?” Я сказала: “Не знаю”. Он в куртке. На нем кепка… Светлая борода… В руках матерчатая сумка… Я в трапезную, разговелись, пошла спать… Когда ложилась, услышала колокольный звон, а минут через десять начали бить в колокол… Раза три… Но меня это не удивило…»
Допрос закончился в 14.45.
Допросил еще одну далеко не юную даму.
«Соседкина Людмила Владимировна… Родилась 27 апреля 1952 года в Москве… Работает переводчиком в “Интуристе”…»
«С иностранцами небось, — воспылал и в ту же секунду потух прокурор. — Не, после афроамериканца не-а…»
Вписывал в протокол:
«…Проживает в Жуковском Московской области… Видела, как монах держался руками за веревку… В монастыре монахи падают в обморок, и я подумала, что обморок… А потом, когда закричали: “Убили”, подбежала к звоннице… На полу лежали монахи… Заплакала…»
Когда поставил время окончания допроса «16.10», занервничал: все что-то видели, что-то слышали, а кто убивец-то?
Теперь перед прокурором сидела могильная старушка в черном платье.
«…Инокиня Илария… С сентября 1988 года я стала приезжать в Оптинский монастырь, а с 1989 года осталась жить в монастыре постоянно. Зимой, не помню, какое число, находилась в храме. На месте, где по благословению нахожусь, стоял мужчина».
— Какой он из себя?
Илария:
— Среднего роста. Светловолосый. Одет неопрятно, в бушлате цвета «хаки». Я сказала мужчине, что он стоит на месте, где я должна стоять по благословению. Он не отреагировал на мои слова. Спустя некоторое время он подошел ко мне и сказал, что мне этого не простит. Вид у него был враждебный… угрожающий мне. Я попросила у мужчины прощения и сказала, что на месте, где он стоит, по благословению должны стоять женщины.
— Ну, не тяни жилы, — проныл прокурор, желая услышать что-то важное. — Кто этот тип?
Инокиня:
— Подождите… В пятницу 16 апреля я пришла в храм, положила сумку, прошла помолиться к иконе, когда вернулась, увидела этого мужчину.
— Кто он? — снова спросил с нетерпением.
— Да не спешите, давайте все по порядку. Он сказал: «Опять ты пришла. Встретишься мне — я тебя уничтожу». По его поведению я почувствовала угрозу. Сказала: «Спаси вас Господи». Через час я встретила отца Силуана. У нас за порядком следит… Я сказала, что этот мужчина может что-то совершить в отношении монахов. Больше я этого мужчину не видела.
— Так кто он? — раздраженно в третий раз спросил.
— Не знаю…
— Все-то вы знаете! — воскликнул прокурор.
— Откуда?
— А вам оттудова должны сказать, — поднял руку вверх.
Записал в протокол: «16.45».
Нервы у прокурора сдавали. Показания вокруг да около выводили из себя. По своей прокурорской натуре привык, чтобы ему сразу приносили все на блюдечке, а здесь приходилось выяснять, думать, одним словом, пахать. А вот пахать и дотошно во всем разбираться прокурор не привык. Привык скакать по верхам и загребать жар чужими руками. У него на упорный труд ни терпения, ни сил, ни мозгов не хватало. Весь его опыт «рукой водить» развратил до такой степени, что вернуться к нормальной кропотливой жизни не получалось. Потому он теперь допрашивал быстро, затыкая свидетелям рот и упуская важное.
Поверхностным получился и допрос Петровой Натальи Юрьевны, 23 августа 1954 года рождения, уроженки и жительницы Егорьевска Московской области, работницы яслей-сада.
Прокурор записал:
«…видела, как мужчина принес шинель и повесил на кол… Подошел отец Митрофан и сказал, что убийство совершил паломник, который ранее работал в кочегарке…»
— А кто этот паломник? — загорелся глазами прокурор.
Женщина пожала плечами.
Прокурору не пришло в голову даже спросить: а не он ли сбрасывал шинель?
Выполнять черновую работу: искать кого-то, тем более в кочегарке, прокурор позволить себе не мог.
Он мог дать команду. Прибежавший по его вызову оперок, как паж, склоняясь перед венценосным сиятельством, подставил ухо, выслушал, а потом вытянулся и доложил:
— Кочегара споймали… Сидит в «бобике»…
— Так что ж тогда я тут делаю? — Прокурор ударил кулаком по столу. — Ищу кого-то…
— Не знаю, — чуть не выгнулся назад опер.
— А там еще много людей? — Прокурор посмотрел на дверь.
— Одна…
— Кто?
— Художница…
— Ну, художницу мы допросим, с пристрастием, — расплылся в улыбке прокурор.
Напротив снова сидела молодка. Прокурор медленно-медленно, разглядывая ее, записывал:
«Кобранова Ирина Вадимовна… Родилась в 1962 году в Йошкар-Оле… художник Оптинского монастыря…»
Спросил:
— А вы портреты пишете?
Вдруг расправил плечи.
— Нет, я только иконы…
«В святые я еще не попал», — охладил свой пыл прокурор и спросил:
— А где живете?
— Поселок Оптино, улица Зеленая…
— А дом? — потянулся носком ботинка постучать по сапожку художницы.
Грудь обдало теплом от мыслей, как он прогуляется с молодкой.
— А зачем? — отдернула сапожок.
— Чтобы с вами встретиться…
— У меня муж! И вообще, я девушка честная…
— А в суд вас как позовут?.. — опустил на пол ботинок.
— А, в суд? Дом 9, квартира 12…
— Здесь рядом? — снова потянулся ботинком вперед.
— Да, за монастырской стеной…
— А может, пройдемся?.. И вы все на месте покажете, где что видели, что слышали… По улочке Зеленой…
— Хорошо, я сейчас у мужа спрошу…
— А где ваш муж?
— За дверью…
— Нет, мы лучше здеся допросимся, — резко опустил ботинок.
Прокурор, что-то мурлыча, в протоколе записал:
«…я в Оптиной с мая 1992… Паломница… 18 апреля… после службы с (мужем) пошли домой… Разговелись…»
«Лучше бы со мной», — чуть не вывел и продолжил:
«…В начале седьмого направились с матушкой на хозяйственный двор. Удивились, что раздавался звон. Ведь служба закончилась… Зашли в монастырь… Увидели падающего инока Трофима, который звонил в колокол. Мы услышали молитву “Господи…” и слова: “Помогите”… Подумала, что плохо с сердцем. Подбежала. Иноки Трофим и Ферапонт лежали… Побежала в храм звать на помощь…»
— Так кто убил? — чуть не схватил за грудки художницу.
— Не знаю…
— Ладно, идите…
— А мужу заходить?
— Зачем?! — чуть не вскочил прокурор.
— Допросимся…
— И без него хватит…
«Ох, уж эта художница-порожница», — чуть со злостью не выпалил вслед молодке.
Надежды самому раскрыть преступление и протрубить об этом на всю страну растаяли, как дым.
— Зря проторчал здесь целый день! — махнул рукой, сгреб бумаги в кучу, посовал в портфель и, хлопнув дверью, вышел.
Войдя в милицию, Грищенко направилась в глубину коридора мимо шатающихся личностей, где ей отвели отдельный кабинет. Поставила чемоданчик у стола, выложила бумаги на столешницу, бросила пачку папирос и направилась в канцелярию.
Зайдя в кильдим приемной, глянула на кабинет начальника, сказала гром-бабе, сидевшей за стойкой:
— Мне нужно позвонить в Калугу.
Та выставила на стойку телефонный аппарат:
— Вас прокурор области ищет…
Грищенко облокотилась о стойку, набрала номер:
— Соедините с областным… Это прокурор-криминалист… Да, жду, — произнесла, и вдруг башенка ее прически качнулась назад: — …Докладываю… Значит так, три покойника. Два инока и иеромонах… Чем отличаются? А шут их знает. Ну, как у нас, наверно, прокурор и следователь… Версий много… Солдат их пришил. Двух на звоннице. Они в колокол били-били и добились. А третьего на дорожке в скит… Какой солдат?.. Шинель оставил. Но солдат особенный. Нож и тесак при нем. С шестерками… Ритуальным убийством попахивает… По «горячим следам»?.. Есть фигуранты… Подозреваемых полный отдел… Одного определили собачки. Да, с ним работать будем в первую очередь… А может, и свой их, нетрадиционной ориентации… — засмеялась неестественным голосом. — Не исключено, орудовала банда… Мортынов в монастыре допрашивает… Экспертизы назначу… Готовлю донесение… Понятно: вы лично возбудили уголовное дело… Спать не будем, раскроем…
Положила трубку, пристукнула сапожками.
Вернулась в кабинет, села за стол. Поправила прическу, пододвинула к себе печатную машинку.
Задымила папиросой и стучала по клавишам, как дятел:
«Постановление
18 апреля 1993 года… назначить судебно-медицинскую экспертизу… поставить вопросы… какова причина смерти…» — Заглянула в записку, которую отдал ей игумен: — «Инерома…» Нет. — Поискала на столе ластик. — В ментовке никогда ничего не найдешь! — Порылась в кармане кителя, вытащила резинку, затерла «инерома», печатала: — «…иеромонаха Василия — он же Росляков Игорь Иванович… какова давность наступления смерти… имеются ли телесные повреждения… какова последовательность нанесения… мог ли после получения телесных повреждений совершать активные действия (кричать, звать на помощь, передвигаться…)». Звал ли маму? — спросила в никуда, посмотрела в потолок. — Так, что еще? Алкоголь. Обязательно, без этого никак нельзя. Вдруг наклюкались — и понесла душа в рай… — «…имеется ли в крови и моче алкоголь…»
Отклонилась, захихикала:
— Кагор небось лился рекой… «…каковы особенности оружия…» Ё-моё! А где меч и нож? — спохватилась и вспомнила. — Я же у Мортынчика оставила. Привезет. Дальше: «…каково направление раневого канала…» Что еще? «В каком положении мог находиться в момент причинения ему повреждений… могли ли быть причинены телесные повреждения ножом типа тесака…»
Вырвала из каретки лист, вложила чистый: «Постановление 18 апреля… какова причина смерти инока Ферапонта — Пушкарева Владимира Леонидовича…»
Потом напечатала постановление о назначении экспертизы погибшему иноку Трофиму, в миру Татарникову Алексею Ивановичу.
Подмахнула постановления и отнесла в канцелярию:
— Надо сейчас же отправить… — бросила гром-бабе.
— Будя сделано… — Та смахнула со стойки бумаги.
— Теперь можно и о себе подумать…
Только Грищенко вновь откинулась на спинку стула, как дежурный капитан с повязкой на рукаве втолкнул в кабинет четырех бедолаг:
— Вот банда убивцев!
И показал среди них на бородача:
— А это исполнитель.
Положил на стол перед прокурором-криминалистом листики:
— Кинологи передали…
Грищенко отмахнула в сторону листики.
— А похавать мне дадите? Целый день ни крошки во рту!
— Ой-е-ей, — попятился капитан, выталкивая назад «бандюков».
И услышал, когда прикрывал дверь:
— Через пятнадцать минут ко мне исполнителя.
— Слухаю, — полетело в ответ.
Высокие мысли о прокурорской профессии, с которыми Лариса Грищенко поступала на юридический факультет, после окончания вуза быстро выветрились. За несколько лет их напрочь вытравила каждодневная «брушиловка» с гонкой по местам происшествий, когда еще толком не представляешь что к чему, а требуют сразу кого-то задерживать-арестовывать, а кого-то отправлять в морг и потом утопать в допросах, экспертизах, очных ставках, в этой непрекращающейся круговерти…
И вечно лететь куда-то, кому-то доставлять удовольствие, а кому-то боль, и в этом потоке событий забывать о главном для женщины: о семье, о детях, если успела родить, о муже, если успела выйти замуж до того момента, когда ее окунет в кочевую жизнь.
Вот и с мужем нескладуха: поженились на студенческой скамье, но через год разбежались, а детей завести не успели.
Вся жизнь понеслась наперекосяк.
Никому бы она не пожелала такой судьбы. А сама от безысходности терпела и, того не замечая, мстила, мстила задержанному, тыкая его: сам виноват; свидетелю: дурак, что сунулся куда не следует; понятому: я пострадала и ты пострадай; первому встречному-поперечному… В общем, приземляла как могла.
Почему и прозвали ее Железная Лариса.
Достав из чемодана чашку и кипятильник, налила из графина в чашку воды и поставила закипятить. Достала «сухой паек» и теперь, как солдат в дальнем походе, пе-ре-ку-сы-ва-ла.
Вот смахнула крошки со стола и приоткрыла дверь:
— Капитан, я жду жулика!..
Когда бородач снял шапку и сел на стул, а двери спиной закрыл и завис над ним милиционер, Грищенко произнесла:
— Ну что, ангелок, спекся…
Взяла чистый бланк.
— Сегодня… Время по Москве 18.30… — Глянула на часы.
Принялась спрашивать и записывать обыденное:
— Фамилия…
— Карташов Александр Иванович… — отвечал бородач. — Родился в 1958 году…
— Что ж так опустился, выглядишь на все шестьдесят…
Морщины на лице бородача пошли волной.
— Жизть такая… — Бородач опустил глаза, мял шапку.
— Место рождения…
— Город Дергачи Харьковской области…
«Хохол, как и я».
— А когда в Оптину приехал?
— В 1992 году. В августе.
— Что здесь делаешь?
— В монастыре я выполняю черновую работу. Был кочегаром. Подсобным рабочим, — сказал, поднял глаза и заметил взгляд прокурора на бушлате:
— Что вы на него..?
— Где ты его взял?
— В монастыре тьма военной одежды. И я взял и одел…
— А пятна на нем откудова?
— Не знаю…
— Хватит баланду разводить… Выкладывай все начистоту. Как все было. Кто заставлял. Откуда тесак…
— Никто не заставлял…
— Сам все сделал?
— Что сделал?
— Не дури! — ударила кулаком по столешнице. — С чего бы тебя собаки унюхали… Молчишь? Уши напряги. — Взяла листок. — «…Акт о применении розыскной собаки… 18 апреля… кинолог… сержант… применил собаку по следу…» — читала лист. — «…От предполагаемого места отхода преступника (забора монастыря около склада) собачка прошла… поворотилась, пошла в противоположную сторону метров девяносто, повернула направо в сторону скита, прошла с правой стороны от ворот вдоль жилых домов, затем повернула направо и через дыру в заборе вышла в лес». Чего молчишь… «По лесу прошла до грунтовой дороги, затем по дороге прошла в сторону монастыря и работу закончила около машины с подозреваемым…»
— Она к тебе подходила?
— Да, кинулась даже… — ответил бородач, склоняя голову.
— То-то!.. Почему к тебе, а не к другим?
— Понятия не имею…
— А это? — взяла другой листок. — «Акт… сержант… применил розыскную собаку на выборку вещи. Из пяти вещей, среди которых находилась вещь Карташова…»
Бородач сжимал шапку.
Грищенко:
— «…Выборка вещи производилась с головного убора. Собака обозначила вещь Карташова с первого пуска, которая находилась второй по счету… Начато 12 час. 55 мин… Окончено 13 час. 15 мин…» Было такое? Че в рот воды набрал? Это я нарисовала? — помахала листком. — Ну, я слухаю. Как ты тесаком… — И, видя, что бородач еще ниже склонил голову: — Че руки дрожат?
Шапка вываливалась из рук бородача.
Выдержав десяток секунд в молчании, Грищенко:
— А это? — подняла третий листок. — Читай! «Акт… кинолог лейтенант… применил собаку на выборку человека по вещи, найденной на месте преступления… Из пяти человек собака обозначила… Карташова со второго пуска… Применение начато 13 час. 30 мин… Окончено 14 час. 00 мин…» Было такое? Что дрожишь, как осиновый лист?
Бородача на самом деле затрясло.
Грищенко вскочила:
— Еще кондрашка хватит…
Милиционер встал перед бородачом:
— Это мы проходили…
Несколько раз ударил его по щекам.
Когда бородач успокоился, прокурор-криминалист попросила рассказать, что он делал на Пасху, и, не задавая вопросов, записала в протокол:
«В ночь на Пасху я спал на чердаке подсобного хозяйства. Проснулся часов в пять или семь. Точно не знаю. На территорию скита монастыря я зашел через калитку. Вышел в ворота подсобного хозяйства утром. Что в монастыре убиты монахи, я узнал только от работников милиции. Я их не убивал. Ножей у меня нет и не было».
Грищенко сказала милиционеру:
— Заберите у него бушлат…
Милиционер:
— Сымай…
Когда Карташов снял военную куртку, милиционер забрал ее, постучал по карманам и вытащил из одного тоненькую книжечку:
— Трудовая…
— Чья?
Милиционер раскрыл, прочитал и:
— А здесь другая фамилия…
Бросив бушлат в угол, а книжку в сейф, Грищенко выдавила из себя:
— Что, со мной вздумал тягаться… Запомни, ни одной твари из этих вот… — Оголила по локоть руки. — Выскочить не удалось.
Карташов смотрел и всхлипывал.
На допросы других членов «банды» ни сил, ни нервов у прокурора-криминалиста уже не хватило.
Вскоре из монастыря привезли мешок с вещдоками. Разложив ножи на столе, Грищенко рассматривала их, потом пододвинула печатную машинку и стала печатать:
«Постановление
о назначении экспертизы…
С места происшествия изъят нож типа “кинжал” и нож типа “тесак”… назначить дактилоскопическую…
Вопросы: имеются ли на ножах отпечатки пальцев рук… если имеются, пригодны ли они для идентификации… не оставлены ли отпечатки пальцев гражданами Карташовым Александром Ивановичем…» — Полезла в бумаги и допечатывала фамилии остальных членов «банды». — «Котляренко Александром Николаевичем… Городецким Александром Анатольевичем… Прокушевым Андреем Леонидовичем…
На экспертизу представить… два ножа… Дактокарты на Карташова…»
Снова допечатала фамилии «бандитов».
Взяла кусок рубероида, пригляделась к следу обуви на нем.
— Тоже нужна экспертиза…
Застучала по клавиатуре.
А в дежурке капитан откатывал «бандюков»:
— Карташов, пальчики…
Положил на стол разлинованный на клеточки лист. Прокатил валик по мастике, потом катал по каждому пальцу левой руки у Карташова и по одному прижимал к клеточкам.
Заполнил один ряд клеточек.
Потом намазал мастикой пальцы правой руки у Карташова, по одному прикладывал к клеточкам в ряду ниже.
Намазал валиком левую ладонь — приложил к большому квадрату, правую ладонь — приложил.
И сказал:
— Расписывайся…
— Где? — спросил бородач.
— А вот видишь: подпись арестованного…
— Я уже арестован?
— А ты что думал, три трупа тебе хухры-мухры?.. Расписался? Так, не мешай, следующий…
Грищенко повертела принесенные из дежурки дактилоскопические карты, прочитала:
— «Дактокарта… Городецкий Александр Анатольевич, 1954 г. р., место рождения Днепропетровск, ул. Косиора, дом… кв…» «Дактокарта… Прокушев Андрей Леонидович, 1962 г. р., место рождения Коми, г. Сыктывкар…» «Дактокарта… Котляренко Александр Николаевич, 1967 г. р. место рождения Целиноградская обл., г. Ерментау…» «Дактокарта… Карташов…»
Промурлыкала веселый напев. Прикрепила скрепкой к постановлению дактокарты:
— А теперь интернациональную банду в каталажку.
Сказала и принялась печатать «сотку»:
«Протокол
о задержании подозреваемого в совершении преступления
18 апреля 1993 22 час. 00 мин.
г. Козельск…
Прокурор-криминалист… 18 апреля 1993 года в 22 час. 00 мин… задержал по подозрению в совершении преступления Карташова Александра Ивановича… БОМЖ…»
Напечатала и произнесла:
— А что ж? БОМЖ, он и есть БОМЖ…Туда ему и дорога…
Печатала:
«Основания задержания: 18 апреля 1993 года в монастыре Оптина пустынь было совершено убийство 3‑х священнослужителей. На верхней одежде Карташова обнаружена кровь, и последний подозревается в причастности к совершению убийств… Квалификация преступления 102 УК РСФСР…»
Выписала «сотку» каждому члену «банды».
Их отвели в подвал в камеру.
В полночь в кабинете начальника козельской милиции собрались сам начальник — подполковник Зубов, он сидел в голове стола и смолил папиросу; приехавший из монастыря следователь по особо важным делам Мортынов, он перебирал бумаги в папке; прокурор-криминалист Грищенко, она смотрела на мужчин: чего тянете резину с обвинением; опер, он тер руки от нетерпения; и дежурный капитан, он зевал. Ждали козельского прокурора, но тот сослался на занятость и не приехал.
Зубов:
— Небось снова по девочкам вдарил, — показал свою осведомленность подполковник. — На правах хозяина начинаю совещание… — Потушил сигарету, провел по столешнице огромными кулачищами. — Какие версии… Что сделано… Что нужно сделать…
Говорили о версиях: они множились.
Из разных показаний свидетелей выплывали различные подозрения…
Грищенко рассказала о назначенных экспертизах, которые требовалось срочно отправить в Калугу.
Зубов:
— Утром пошлем с машиной…
Грищенко:
— Есть подозреваемый, но он не колется. Сегодня в обморок чуть не упал…
Зубов:
— Симулирует… С ним еще не работали толком. Не волнуйтесь, расколется…
Встрял опер:
— А что ему сегодня обвинение не предъявили, ведь все ясно… Собачки что, зря бегали?..
Зубов:
— Не гони лошадей… Не найдем никого, тогда с ним решим… — сжал кулаки.
«Самый веский аргумент для непонятливых», — подумал Мортынов.
— Есть еще члены банды, — вмешался капитан-дежурный.
— Обождите, — подал голос Мортынов: — Еще толком ничего не известно, только нащупываем, а уже обвинение…
Зубов:
— Да-да… Это ж дело областное, даже республиканское… Если бы наше, местное, то с тобой согласен, нечего цацкаться, уже бы предъявили… Да, должен вам сказать, какой-то шкет в Марьино объявился, зашел в хату и стрелял. Мне из сосенского отделения милиции должны бумаги привезти…
— Ладно, банда. А что мне с остальными делать? — Капитан-дежурный беспокоился о свезенных с разных уголков бедолагах. — Весь коридор забит. Того и гляди, разбегутся…
Зубов:
— А сколько их?
— Под сорок…
— Все равно, отпускать рано. Еще какую-нибудь рыбеху упустим… И весь труд насмарку…
Решили на следующий день вкалывать не покладая рук. Грищенко с самого утра отправит докладную в Калугу, займется задержанными. Снова выедут в монастырь, продолжат допросы, усилят посты на дорогах, расширят поиски по деревням, милиционеры пойдут с подворовым и поквартирным обходом, проверят, что там в Сосенском.
Первые результаты мало обнадеживали, но на крайний случай в загашнике имелся запасной вариант: Карташов с бандой, на кого могли свалить убийство монахов.
Разъехались в час ночи.
Визитеров из Калуги дежурка отвезла в гостиницу, где им забронировали номера.
Утром в Калугу ушла докладная, а через час прокурор области отправил телетайпограмму в Москву:
«Генеральному прокурору Степанкову…
18.04.93 после окончания ночной праздничной литургии около 6 часов на территории монастыря Оптина пустынь (Козельск) на звоннице были убиты иноки Трофим (Татарников Алексей Иванович, 1957 г. р.) и Ферапонт (Пушкарев Владимир Леонидович, 1955 г. р.). Смерть обоих наступила от проникающего ножевого ранения. В 20 метрах от звонницы смертельное ножевое ранение получил иеромонах Василий (Росляков Игорь Иванович, 1960 г. р.). Неустановленный преступник оставил на месте происшествия шинель военного образца, в которой находился кинжал с выгравированными цифрами “666”, нож типа тесака, лезвие 64 см, на лезвии надпись “Сатана 666”, изъят фрагмент отпечатка обуви типа кед или кроссовок. Создана оперативно-следственная группа… Выдвинуты восемь версий, ведется их отработка… Прокурор области…»
В Москве донесение прочитали без особого энтузиазма и рвение прокурора области вряд ли оценили. Степанкова в это время волновало другое. Его полоскали на суде гэкачепистов, обвиняя во всех смертных грехах. Ему ставили в вину выход его книги о «ГКЧП»[8], чем он, как Генеральный прокурор, предвосхищал решение суда, чего делать не имел права. И гэкачеписты воспользовались оплошностью — заявили всему составу обвинителей отвод, а Генерального прокурора потребовали отправить в отставку. Так и сказали: если этот состав прокуроров в суде останется, они на вопросы таких горе-обвинителей отвечать не будут. А это уже бросало тень на всю прокуратуру. И людей из Кремля ляпсус Степанкова порадовать не мог. Вот о чем в это время болела голова у Генерального прокурора, и ему было не до убийства монахов. Ведь недаром говорят: своя рубаха ближе к телу.
Когда осмотр в монастыре находился в полном разгаре, в отделение милиции в поселке Сосенском, что в тринадцати километрах от Козельска, вбежал дачник. Он ехал с дачи, и по дороге его встретили и просили передать в милицию, что в деревне Марьино неизвестный вошел в дом лесника и стрелял в пол.
Рядовое событие не вызвало бы интереса у милиции: в лесу вокруг Сосенского мог бродить кто угодно, но весть об убийстве в монастыре уже разлетелась по округе, и приходилось действовать.
Дежурному по отделению попался на глаза старший оперуполномоченный:
— Эй, Таджик! — крикнул переведенному из Душанбе капитану Соснину. — В Марьино надо смотаться…
— Орлинку, что ли? — Опер, не обижаясь на кличку, произнес другое бытовавшее там название села.
— Да, туда…
— А что там?
— Да постреляли малость…
— Там каждый день стреляют…
Старший оперуполномоченный отнекиваться не стал. Сел на мотоцикл, завел и затарахтел в деревню. Ехал через лес и думал: «Здесь разве стреляют, вот в Душанбе стреляли по-черному». Припоминал события не столь давних лет. Тогда многим русским пришлось бежать из Таджикистана. Так и Соснин со своей семьей подался на историческую родину, и ему предложили место старшего опера заштатного отдела в еще более заштатном отделении. Выбирать не приходилось, и он продолжил служить в милиции в Сосенском.
На въезде в Орлинку увидел пятистенок. Здесь его ждали. Из калитки выскочил седовласый мужичок в потертом изумрудно-зеленого цвета кителе:
— Где ж вы запропастились…
— Да бывает, капитан Соснин, — показал красную корку.
Мужичок проводил милиционера по палисаднику на веранду, оттуда они зашли в сени и попали в горницу:
— Вот видите, дырка от пули… — показал на щелку в полу и на след обуви. — А это он ходил…
У окна охала бабулька.
— Загулял кто-то… — сказал Соснин.
Осмотрел горницу: погрома нет. Посмотрел на окна: стекла целы. Заглянул в чулан:
— Криминалом не пахнет, но все же…
Бросил планшет на стол и сел на скамью рядом:
— Ну, что было-то, рассказывайте…
— Бабка пускай говорит. У нее лучше получается…
— Ну, давайте, бабуля….
После сумбурного рассказа старушки Соснин вытащил из планшета листок:
— Давайте теперь по порядку. Сначала как вас звать?
— Марченко Пелагея Павловна… Родилась в Орлинке в 1923 году… На пенсии…
Соснин записал данные старушки и задал снова вопрос:
— Что случилось?
— Сегодня утром мы с дедом…
Старший опер слушал, уточнял, записывал:
«18 апреля 1993 года, примерно в 9 часов 15 минут, мы с дедом сели завтракать. Еще не прикоснулись к еде, как к нам в комнату вошел мужчина».
— Какой из себя? — спросил опер.
После объяснений записал:
«30–35 лет, роста примерно 165 см, телосложения среднего».
— Во что одет?..
Записал:
«На нем была надета рубашка темно-стального цвета, левый рукав оторван по плечо. На правом плече была видна ссадина багрового цвета, в виде той, что бывает при царапании ногтями. Под правым глазом такая же ссадина. Ссадины свежие».
«Откуда-то бежал», — подумал и спросил:
— Лицо какое?
Со слов бабули записал:
«Лицо круглое, голова лысая с редкими волосами, светло-русого цвета, борода русая с сединой, полукруглой формы, небольшого размера. Брюки в клетку серые, на ногах кроссовки белого цвета, грязные. В руках был обрез охотничьего ружья, двухствольного…»
— Что в комнате произошло? — спросил Таджик.
Записал:
«Когда он прошел в комнату, дед сказал ему: почему он зашел в комнату со взведенными курками. Он стал разряжать, и произошел выстрел с одного ствола. Заряд пробил доску пола».
У бабули затряслись руки, опер успокоил:
— Спокойнее, бабуля, гроза миновала…
— Вам легко говорить. У вас вон пушка есть. — Посмотрела на кобуру на ремне: — А у нас…
— Да он больше не заявится, поверьте… — сказал дежурную фразу.
Продолжал спрашивать и писать:
«Я пригласила его за стол, так как испугалась. На столе у нас была бутылка водки».
— Эта? — показал на четвертинку на краю.
— Да…
Опер писал:
«Он присел, дед налил ему, он выпил, закусил. Потом завязался разговор».
— Из оружия что-то было еще?
— Под рубашкой у него был патронташ. Дед спросил в отношении патрон, ведь обрез он положил рядом с собой.
Записал новые сведения, выяснял:
— А обрез какой?
— Да, а как же, я рассмотрела…
«Помимо срезанного ствола была срезана часть приклада, осталась только шейка приклада», — легло в объяснение.
— Что рассказывал?
Записал:
«В ходе разговора он сказал, что был на охоте и отобрал это ружье у них».
— У кого отобрал?
Бабуля пожала плечами.
— Как зовут гостя?
Из-под кончика ручки потянулось:
«За столом он назвался Николаем Николаевичем. Просидел минут двадцать и стал собираться. Перед этим он оставил у нас на столе маленькую бутылочку с этикеткой, на которой надпись латинским шрифтом… Потом он вышел. За ним следом вышла я».
«Осмелела», — подумал старшой и спросил:
— Куда направился?
— Он вышел на дорогу и пошел на основную трассу. Но куда именно, я сказать не могу.
— Ушел и все?
— Нет, перед уходом отдал деду двенадцать патронов…
— Да, шестнадцатого калибра, — встрял дед.
— И еще попросил что-нибудь из одежды. Я дала ему старую рубашку деда серого цвета. Просил еще фуфайку, но я не дала. Больше мне нечего сказать.
— Опознать сможете?
— Если его увижу, то смогу сказать…
Дал подписать объяснение.
— А где патроны? — Таджик повернулся к деду.
— Вот… — Дед показал на ящик в углу.
— Там и гильзы его… — сказала бабуля…
— Я все заберу… И эту бутылку… — сказал опер, пряча протокол в планшет.
— Забирайте, если надо…
Дед хотел еще что-то рассказать, но Соснин оборвал:
— Вы мне двух человечков найдите…
— Да тут их днем с огнем не сыскать… Деревня вымерла…
— Надо, деда… Мне нужны понятые, чтобы это хозяйство забрать…
— Да ступай на другой край, — завелась бабуля.
— Чего раскудахталась, сам знаю… — ответил дед, выходя из комнаты.
А бабуля ему вслед:
— Ишь, с койки не поднять… А ведь раньше бегал, как козлик…
Пока ждали дедка, Соснин рисовал на листке мужское лицо и спрашивал бабулю:
— Похож?
— Да, похож… Тольки малось борода шибко большая…
— Сделаем поменьше…
— А зачем это тебе, сынок?
— Это ориентировка…
— А он что, что-то натворил?..
— А что вас перепугал, этого разве недостаточно?..
— Да, ох как перепугал, ох как…
Вскоре дедок втолкнул в дом двух понурых старичков:
— Еле сыскал…
— Последние из могикан? — пошутил Соснин.
— А як же, нас по пальцам всех пересчитать…
Старший опер сел заполнять протокол:
«Мною… капитаном Сосниным… в присутствии понятых… произведено изъятие в доме Марченко Пелагеи Павловны… прож. деревня Орлинка Козельского р-на охотничьи патроны 16 калибра в количестве 12 штук, одиннадцать картонных гильз и одна гильза черного цвета пластиковая. Также бутылек… при изъятии Марченко пояснила, что данные вещи оставил неизвестный мужчина, назвавшийся Николаем Николаевичем, который был у нее дома 18.04.93 г. в 10 часу утра…»
Не обученные грамоте понятые-старички вместо росписей в протоколе поставили крестики.
Соснин патроны и гильзы собрал в пакет. Бутылку осторожно завернул в бумагу и сунул туда же.
— А лаптю… — Дед показал на след обуви.
— Не все сразу… Вы ее только не затрите… Если понадобится, снимем…
Теперь он оперским нюхом почувствовал, какой опасный тип объявился у них под Сосенским.
Уезжал затемно.
Видя, какую ценную информацию получил, сразу погнал в Козельск в отдел. Когда добрался до отдела, никого из руководства не оказалось, лишь слонялись по коридорам задержанные и канючили у дежурки, просясь отпустить их на свободу, а капитан-дежурный им повторял: «Вот сейчас начальник приедет и отпустит». Но что-то начальник не приезжал. Никто не знал, что уже и начальник козельской милиции, и гости, которые прибыли из Калуги, давно разъехались.
— Отдашь лично Зубову, как появится… — Выложил на стол перед дежурным бумаги: — Здесь объяснение с протоколом.
Поставил на стойку пакет.
— Что там у тебя звенит? — спросил дежурный.
— Да четвертинка…
— Давай на двоих… — засветился дежурный и полез в пакет.
— Руки! А то отпечатки сотрешь…
— Таджик, да давай «квакнем»…
— Ты пойми, ее уже «квакнули»… И патроны…
— Хм, чьи?
— Убивца…
— Какого, оптинского?
— Может, и оптинского…
— Так тот с ножом…
— А вот его портрет, — не ответил Соснин и из бумаг достал и положил сверху листок с рисунком.
— Слухай, ты что? Там мечи, ножи, а здесь «пушка». Если каждый выстрел к монахам присобачить, знаешь, что будет…
— Все, я тебе отдал, — разозлился Соснин, — а там как знаешь…
— Ладно, — бросил дежурный.
Кряхтя собирал бумаги и гремел пакетом.
Он себя не утруждал. Его дежурные сутки кончались в 8 утра и возиться с материалом все равно придется его сменщику. И крикнул снова скопившимся около дежурки задержанным:
— А ну, пшли… Вот начальник приедет…
В первую после гибели монахов ночь погружалась Козельская земля. Спряталась за реку Жиздру в сосновый лес Оптина пустынь, темнотой наводя страх на тех, кто укрылся в кельях монастыря, кто не мог уснуть в домах вокруг обители, кто боялся потушить свет в квартирах в Сосенском и Козельске. А кто-то усердно молился, и тени всю ночь напролет склонялись в окнах. Вымерший мир нарушал храп милиционеров, заснувших во вратах Оптиной. За день они так намотались, что свалились с ног и спали беспробудным сном. Вернись убивец в эту ночь, он бы мог принести еще больше бед братии и обители.
Уже пробежали на службу монахи; уже телетайпом улетела информация об убийстве в Москву; уже увезли вещдоки на экспертизы в Калугу; уже разъехались визитеры из нее — кто в милицейский отдел, кто в монастырь; уже проснулись запертые в коридорах милиции бедолаги; уже сам начальник милиции Зубов прошмыгнул в свой кабинет и, протирая глаза, читал донесение старшего опера, разглядывал рисунок стрелка, пытаясь связать выстрел с убийством монахов; уже члены «банды» замерли в камере, ожидая решения их судьбы.
Прокурор-криминалист Грищенко в милицейском кабинете расчесала копну волос на голове, попрыскала и закрепила волосы лаком, выкурила папиросу, разложила бумаги на столе, приготовилась к трудному дню:
— А БОМЖ темнит… Надо Мортынова попросить, пусть о нем побольше выведает…
БОМЖ оказался крепким орешком и покоя прокурору-криминалисту не давал.
А в монастыре шерстили. Вытряхивали все наизнанку. Выплыла масса нарушений. Люди приезжали в обитель и жили без прописки. В ней принимали кого ни попадя. Одного приняли по свидетельству о восьмилетнем образовании, другого — по копии паспорта, третьего — по справке с ЖЭКа. Полнейший беспредел в соблюдении паспортного режима.
Когда милиционеры пришли к коменданту общежития, он оказался пьян.
Начальник милиции Зубов зверел:
— Мы сколько раз твердили наместнику Венедикту, игумену Мелхиседеку: наведите порядок…
Бежавший за ним вприпрыжку начальник паспортного стола поддакивал:
— Да все по-прежнему!.. Не внемлют!.. Вот и аукнулось!..
Вскрылось и то, что монахи давно просили выставить пост в обители. Ведь мало ли кто может прийти. Но за малочисленностью милиции монастырю отказывали.
— Нам бы банк уберечь! — отбивался Зубов.
Монахи припомнили начальнику его слова, а тот разводил руками.
Милиция валила на обитель, обитель — на милицию.
Мортынов снова устроился в надвратной. Его вовсе не задевала второстепенная роль в расследовании, хотя он и возглавлял следственную группу. Пальму первенства он с легкостью отдавал Грищенко, пусть она возится с основным подозреваемым.
Вот опер завел в комнату сухопарого парня и шепнул следователю на ухо:
— Подельник… Его трудовую в бушлате БОМЖа нашли…
Мортынов снова допрашивал:
— Фамилия…
— Суслов Андрей Дмитриевич… Родился в 1964 году в Ленинграде… Временно не работаю…
«По-старому: тунеядец».
Трудно сказать, сколько тунеядцев отправил в места не столь отдаленные Мортынов в пору советской власти, когда до прокуратуры брушил дознавателем в милиции. Теперь в слове «тунеядец» звучало даже что-то почетное, и «тунеядцев» никто не трогал.
Суслов проговорил:
— Я послушник Оптинского монастыря…
«Почетный тунеядец».
Мортынов записывал:
«…в монастыре я с 1991 года. Работаю в издательском отделе. Выпускаем книги. Живу в келье, где обитали по шесть-восемь послушников. Число послушников часто меняется».
— И что ж вы выпустили?
— Вот, выходят из печати Жития Амвросия Оптинского[9].
— А кто это — Амвросий?
— А вы разве не знаете? Старец наш…
Следователь покраснел и резко перешел к главному:
— Александр Карташов появлялся в монастыре?
Выслушал ответ и записал:
«Примерно месяц со мной в келье проживал Карташов. Отношений с ним не поддерживал. Что-то сказать о нем не могу, так как он мне о себе не рассказывал. Другие послушники говорили, что он около одиннадцати лет лежал в психушке. Его все жалели».
Сведения о психиатрической больнице настораживали. С психами приходилось быть предельно осторожными.
Записывал:
«Примерно три месяца назад Карташова из монастыря выгнали. Из-за чего выгнали, не знаю, так как в это время находился в экспедиции».
— А что Карташов делал в монастыре?
— Его поставили работать в кочегарке, но он работал там, где хотел… — отвечал сотрудник издательского отдела.
— А чем-то он выделялся?
— Иногда курил. А это в монастыре запрещено.
— А где вы хранили документы?
— Почему это вы спрашиваете?
— Спрашиваю, значит, надо. — Мортынов хлопнул по столу ладонью.
На звук в дверь заглянула голова опера, но следователь махнул рукой, и голова скрылась.
Суслов:
— Мои документы находились среди моих вещей в келье. Это паспорт, трудовая книжка.
— Но вашу трудовую нашли в бушлате у Карташова…
— А я при чем?
— Почему она там оказалась?
— Почему моя трудовая оказалась у Карташова?
— Да-да.
— Я не знаю.
«Мог сам подбросить или что-то недоговаривает…» — подумал важняк и спросил:
— Когда видели ее последний раз?
Сотрудник издательского отдела задумался:
— Последний раз ее видел… давно, когда приехал в монастырь.
— А почему?
— А зачем теперь она мне…
— Ну да, вы же отвержены от мира…
— Жизнь, как у монахов-затворников…
— А когда снова в монастыре появился Карташов?
— Около недели назад, не больше…
Мортынов записывал показания:
«В чем он был одет, я не помню, так как не обращал на это внимания. Но одежда у него была не особо хорошая. До 18 апреля 1993 года Карташов несколько раз заходил в мою келью, сидел на стуле, молчал и затем уходил. В последний раз я видел его вечером 17 апреля 1993 года, когда он пришел и попросил Евангелие. Так как Евангелия у меня не было, я обещал ему достать».
— Расскажите про восемнадцатое апреля.
— Я пошел в храм. Во время службы, во время крестного хода, в перерывах службы я, иноки Трофим, Ферапонт и диакон Лаврентий на звоннице звонили в колокола. Когда были перерывы в звонах, я ходил в храм и пел там. После окончания службы мы еще минуты три звонили, а затем я пошел в храм тушить лампады. Трофим и дьякон пошли в трапезную.
— А Ферапонт?
— Инок Ферапонт последний звон с нами не звонил. Куда-то ушел. Служба закончилась около пяти часов утра. Примерно полчаса я находился в храме. Затем пошел в трапезную, там поел и пошел к отцу Мелхиседеку в лазарет. Там собирался издательский отдел. Отец Мелхиседек был у наместника, а мы пили чай.
Сотрудник издательского отдела уточнял:
— Когда я шел в лазарет, где потом пили чай, около звонницы встретил инока Трофима. Трофим предложил вместе с ним позвонить в колокола. Я отказался.
— Почему? — спросил Мортынов.
— Как, я же сказал: шел в лазарет…
«Повезло парню». — Следователь оглядел послушника с ног до головы: а так был бы четвертым.
— Сколько времени тогда было?
— Времени было примерно пять пятьдесят…
Мортынов слушал и записывал:
«В лазарете вместе со мной пили чай Николай Степанов, врач Владимир, приезжавший в гости к нашему врачу, Михаил Горюшкин — экспедитор издательского отдела. Врач проживает в здании, соседнем с лазаретом. Когда мы стали пить чай, то услышали звук большого колокола, остальные колокола слышны не были. Примерно в 6.20 в лазарет прибежали несколько женщин и сообщили, что на звоннице убиты Трофим и Ферапонт. Время я запомнил, так как мы запаздывали на службу в скит. Уточняю, что с нами пил чай Евгений Лукьянов. После этого я сбегал домой к врачу, разбудил его, сообщил о происшедшем и вместе с ним побежали на место происшествия. На звоннице лежал только Ферапонт. Трофима уже унесли… Я находился в шоке…»
Когда сотрудник издательского отдела выходил, в дверь заглянул опер и многозначительно помахал наручниками, ожидая команду, но вместо команды прозвучало:
— Пусть идет…
А про себя Мортынов подумал о козельском оперке: «Землю роет…»
Он понимал, что опера спрашивали за раскрытие преступления и тот готов был из кожи вон лезть, лишь бы на кого-то повесить убийство.
Мортынов теперь допрашивал паломницу.
— Солдатова Галина Викторовна… Родилась в 1937 году в Москве… Пенсионерка… проживаю в Москве…
Записывал:
«…Приехала в монастырь 16 апреля… Ночевала в храме, где и остальные…В субботу 17 апреля на обед пошла в трапезную. Сидела с краю стола. Услышала голос мужчины, который потребовал добавки горохового супа. Повернулась к мужчине. Он одет в шинель, среднего роста… небрит… на лице раздражения от бритья… Взгляд презрительный, ненавистный… Взяла кастрюлю. Сходила на кухню, сказали: добавки не дают. Вернулась и сказала, что супа нет. Он ничего не сказал, а посмотрел ненавистным взглядом… После обеда видела, как он пошел в сторону Козельска… Во время пасхальной службы в храме в час ночи видела мужчину, он стоял спиной к алтарю и передавал свечи. На лице у него была усмешка, он улыбался с ехидством…»
«Еще подозреваемый?» — обдало Мортынова, и он спросил:
— Карташова знаете?
— Да откуда? — произнесла москвичка, вставая.
«Мужчина в шинели, небрит, раздражения на лице, с ненавистным взглядом…» — повторил слова паломницы, когда та выходила, и снова заглядывал опер:
— Ее отпускать?
— Если понадобится, вызовем… Постепенно вырисовывалась картина того, что происходило в кровавую ночь в обители, куда мог прийти кто угодно и откуда угодно, и среди пришедших оказался убийца, может, не один. Подозрение могло упасть на многих, на того же сотрудника издательского отдела; на кого-то из духовных лиц, с которыми у монахов могли возникнуть трения; на паломника — мог задумать страшные дела; паломницу — нанять злодеев. Мортынов не мог исключать любую версию, которая бы имела под собой хоть какие-то основания.
Голова распухла.
Выходил из комнаты в приемную, звонил в милицию, звал Грищенко, обсуждал с ней новые подробности, говорил о Карташове, что лечился в психушке, может, одиннадцать лет… и возвращался.
Перед Мортыновым, забросив ногу на ногу, с которой свисала на пол черная материя подрясника, сидел священнослужитель.
Следователь спросил:
— Как звать-величать?
— Дьякон Лаврентий…
— А в миру?
— Фомин Сергей Иванович… Родился в 1960 году в Жуковском Московской области… Холост…
— Работаете где?
— Пока нет…
«Поп-расстрига», — подумал Мортынов, записал в протоколе:
«временно не работает».
И дальше:
«…Я обитаю в монастыре Оптина пустынь… с годовым перерывом, уже пять лет… На пасхальные праздники обычно составляется список монахов, которые будут отбывать послушание на звоннице. Я попал в этот список».
«Выходит, дьякон здесь осел…»
Лаврентий:
— Первый звон был во время крестного хода. Затем звон был во время чтения Евангелия и последующий около пяти часов утра, после окончания службы. Первые два звона исполняли я, Трофим, Ферапонт и Суслов.
«Сотрудник издательского отдела».
Дьякон:
— Последний звон звонили все, кроме Ферапонта, который куда-то ушел. Последний звон был продолжительным, минут 10–15… Во время предпоследнего звона народу около звонницы между храмами было уже мало.
— На кого-нибудь обратили внимание? — спросил Мортынов.
Выслушал ответ и записал:
«Во время последнего звона к звоннице подходил мужчина, возраст примерно 40 лет, рост средний, короткая стрижка, волосы темные. Или была небольшая бородка, или ее вообще не было. Верхней одежды на мужике не было (куртки, пиджака). На нем брюки узкие, свитер, ботинки. Цвета одежды я не помню. Он подошел к звоннице и остановился со стороны спины. Затем медленно пошел мимо забора по часовой стрелке. Некоторое время постоял около Трофима. Затем он обошел полностью вокруг звонницы и вновь остановился напротив меня. Затем медленно присел на корточки, что-то высматривал. Затем встал и куда-то ушел. Все движения мужчины были медленными и у меня вызвали подозрение».
Мортынова разбирало: «Стоял за Трофимом. Примерялся? Приседал на корточки. Высматривал? Замышлял? Был не в себе?»
Лаврентий продолжал:
— Мы закончили звонить и пошли в трапезную…
Дальше Мортынов писал:
«Я находился там около 15 минут и в 5.35 до окончания трапезы пошел в свою келью, которая расположена в том же здании. В келье я пробыл до 5.50 час., а затем вышел на улицу и пошел через ворота по направлению к скиту на службу. Ворота были прикрыты. У ворот стояло несколько человек дежурных с повязками из числа паломников. Я пошел в скит… Примерно в 6.10—6.15 час., когда служба в скиту началась, позвонили из монастыря и сообщили об убийстве монахов, а когда служба заканчивалась, то сообщили о поминовении убиенных Ферапонта и Трофима и за здравие Василия. В монастырь я вернулся в 10 часов».
— Давайте уточним, кто служил в скиту?
— В скиту вели службу регент-послушник Михаил, Николай Николаевич — послушник и иеродьякон Елизар. Служили отец Михаил, протодьякон Рафаил и Кларнок… После сообщения из монастыря о происшедшем в скит стали подходить монахи и миряне…
Когда дьякон расписался в протоколе, то спросил:
— Я свободен?
— Да, идите…
Заглянувший опер проводил дьякона вопросительным взглядом. Ему не нравилось, что никого не задерживали. Он приводил людей, которые в прошлое утро были с убиенными и могли оказаться причастными к убийству, а их отпускали. Его работа как бы шла впустую.
«Орден рвется получить», — подумал Мортынов.
Его озадачили. Кто мужчина, которому не дали горохового супа? Который ходил вокруг звонницы? Стоял за Трофимом? Приседал?..
За хлынувшим потоком информации все труднее было уследить, все труднее в нем разобраться. И теперь нужны были веские улики, чтобы заниматься определенным фигурантом, а не распыляться, не бежать за каждым, вызвавшим подозрение, а пусть и упуская что-то, нацелиться на одно и бить в одну точку.
Когда он работал в дознании, мог в день закончить несколько дел. Стоило к нему привести злостного тунеядца, он его отпускал с уже законченным уголовным делом: три месяца прошлындрал без работы, получил предупреждение, за месяц не трудоустроился, и — поехали в суд, а оттуда — в колонию. А тут трое убиенных, нож, меч, шинель, кепка, следы обуви, на БОМЖа показали собачки, говорили о грозившем на кухне мужике, о другом, высматривавшем что-то на звоннице, еще один в Сосенском стрелял…
Голова шла кругом.
Когда в опустевшую комнатку Мортынова зашел опер, он подозвал его пальцем, словно желая ему что-то шепнуть, и когда тот склонился, схватил его за ухо и медленно поворачивал:
— А ты, паскудный мальчишка, хочешь меня под монастырь подвести… Наручниками машешь… Уже «банда» в отделе сидит… А ты еще, еще, — с силой довернул ухо, — ни хрена не работал…
Опер вырвался, отскочил, как ужаленный:
— Я, я, — задыхался. — На вас рапорт, рапорт напишу!
— Кишка тонка!
Как ни пыхтел опер, но вскоре остыл. Важняк вел уголовные дела не только на мирских, но и на милиционеров, и с ним шутки были плохи.
За окном стучали молотки. Звонницу застилали новыми досками, а со снятых паломники и насельники отпиливали, отламывали, отщипывали долотом святыни — кусочки с пятнами крови убиенных монахов. И снова звучали колокола с еще большей силой, вопреки тем, кто хотел их заглушить. Не получилось.
Отовсюду таскали людей в Козельск в прокуратуру, в милицию, допрашивали в самой Оптиной, словно соревнуясь между собой, кто больше составит протоколов: прокурор, следователь, опер, участковый или какой другой сотрудник. Все кипело. Только прежней неразберихи уже не было. Хотя все метались в догадках, и в воздухе висело напряжение, но уже вызревало что-то более-менее ясное.
В козельской прокуратуре допрашивал прокурор.
— Мельник Валентина Петровна… — говорила грудастая женщина. — Матушка Валентина… родилась в 1941 году во Владимирской области… Работаю в монастыре Оптина пустынь бухгалтером…
Прокурор записывал в протокол:
«…живу в монастыре… Дом находится недалеко от скитской башни. 15 апреля в монастырь приехали родственники наместника Венедикта из Москвы, Наталья с дочерью остановились у меня… Вместе со мной проживает инокиня Дарья. Она уехала 14 апреля в Шамардино и приехала вчера ночью… После пасхальной службы примерно в 5 часов я и Наталья с дочерью пошли в трапезную за монастырем. С нами был сын Натальи. В трапезной пробыли минут 15–20. Вышли. Шли мимо звонницы. Там было человек 5—10. Звона никакого не было. Это 5.30. Почему нужно звонить на территории монастыря, мне непонятно, должны звонить в скиту… Мы пришли домой, поставили чайник. Наталья отвела сына к наместнику… Вначале мы услышали пасхальный звон, потом сумбурный… Мы обратили на это внимание, но подумали: балуются ребятишки. Так как на Пасху разрешается звонить всем. Потом мы услышали крики, но мне показалось, что кричат за стенами монастыря. Мы с Натальей вышли и прошли в сторону скитской башни. Я увидела лежащего на земле человека, как оказалось, это был отец Василий… Видимо, он шел на службу в скит…»
Допрос ничего нового не давал.
— Следующий! — крикнул прокурор.
В коридоре шумели. Мало кому хотелось попасть к прокурору на разговор.
Старший участковый допрашивал в Оптиной пустыни.
— Разиньков Михаил Иванович… — рассказывал длинноволосик, — родился в 1965 году… в Сергиевом Посаде Московской области… Послушник в Оптиной пустыни….
Старший участковый протоколировал рассказ:
«…18 апреля в 5.45 возвращался из скита и у яблоневого сада видел бородача. Ему лет 40. Я спросил: “Что ты здесь делаешь?” — “На дороге лежит камень, и он мешает”… На самом деле лежал камешек. Он ушел. А потом я узнал, что по этой дороге пошел в скит Илий. В монастыре я пробыл минут 15 и вышел в скитские ворота, закрыл их за собой. И пошел в скит. Больше бородача не видел…»
Теперь еще один бородач помимо Карташова замаячил на горизонте, и с этим фактом предстояло разбираться.
Участковый нашел послушника на Пафнутьевском источнике, и здесь же, на деревянном помосте, состоялся разговор.
— Теренин Александр Свердлович… — кутаясь в полотенце и стуча зубами, отвечал послушник: — …родился в 1955-м… в Брянской области… Каменщик… Живу в Оптиной пустыни…
В протоколе участковый записал:
«…17 апреля приехал в монастырь на дежурство… Отец Силуан выдал повязки и распределили по объектам… Постоянно находились между храмом Марии Египетской и Введенским собором… В 5 утра сдали повязки… Пошли в храм, там пробыли до полшестого… Потом в склад… Услышал раздирающий крик. Подбежал к помосту. На нем лежали отец Ферапонт и отец Трофим. На мой вопрос: “Что случилось?” никто вразумительно ничего не ответил. Кинулся на вахту звонить в милицию и в “скорую”… Потом к наместнику. По дороге увидел отца Василия. Он лежал на спине. Побелел на глазах… Тут сбежалось народу, и началась неразбериха…»
Уголовное дело росло. Зато любому проверяющему можно было замазать глаза огромной бумажной, проведенной за два дня работой.
Прокурор-криминалист Грищенко сидела в кабинете в облаке дыма. Галстук с рубашки свис, верхняя пуговица расстегнута. Копну волос как придавило. Она курила и перебирала бумаги. Сбоку от нее согнулся на стуле некто кучерявый и, кашляя, листал «Независимую газету»:
— Вы читали, в Сухуми схватили российского лейтенанта. Шпионил. Собирал разведданные у грузин. Интересно, отдадут ли его нашим или нет?
— Угу, — произнесла Грищенко, занятая своим делом, не обращая внимания на кашель кучерявого.
Кучерявый развернул другую газету:
— В Бадахшане границу в районе Московского пограничного отряда перешла банда. Идут бои с применением артиллерии. Надо же, только из Афганистана слиняли, а солдатикам опять достается…
— Угу…
В кабинет завели Карташова.
БОМЖ сморщился: даже он так не курил и застыл в двери. При виде Грищенко шапка у него в руках задрожала, вспомнился последний допрос.
Грищенко оторвалась от бумаг:
— Так, политинформацию заканчиваем…
Кучерявый спрятал газеты.
Грищенко пристально смотрела на БОМЖа:
— Корячиться будешь или чистую правду, и только правду. Как на духу, — произнесла и показала на кучерявого соседа: — Это твой адвокат. Москвин…
— Абрам Абрамович. — Адвокат привстал и снова сел.
На лице Карташова мелькнула улыбка, он присел к столу, сжимая пальцы рук и приглушая дрожь.
— Слушай меня внимательно, — заговорила Грищенко, не вынимая изо рта папиросы. — Ты подозреваешься в совершении убийства трех монахов… Преступление предусмотрено статьей 102 Уголовного кодекса РСФСР…
Карташов вздрогнул.
— Ну а теперь давай рассказывай, как дошел до жизни такой…
— Я вчера все рассказал…
— Если будет как вчера, пеняй на себя…
Сапоги Карташова застучали по полу дробью.
— Будем волынку тянуть?..
Грищенко подождала, пока БОМЖ успокоился, и с его слов записывала:
«С монастырем Оптина пустынь знаком с августа 1992 года. Приезжал сюда устраиваться на работу, но меня на постоянную не взяли. В Оптиной пустыни я постоянно жил. Ездил-паломничал по другим монастырям. Церквям. В Бога я верю с детства. Родители также были верующие».
Потушила окурок:
— А с этим делом как? — покрутила у своего виска.
Потом записала:
«Перед армией я получил травму головы, и меня поставили на психиатрический учет. В армии я служил в инженерных войсках, в понтонно-мостовом батальоне. Демобилизовался в 1978 году».
— К уголовке привлекался?..
Записала ответ:
«В 1985 году меня арестовали, так как я подрался со своим отчимом. Он хватался за нож, за все, а я отбивался и ударил его табуреткой. Мне вменили статью, но признали невменяемым и поместили на лечение в Ленинградскую спецбольницу, где я пробыл четыре с половиной года. Вышел из больницы в 1989 году».
Грищенко раскрыла рот:
— Четыре года…
— Да, четыре…
«Вовсе не одиннадцать, — вспомнила разговор с Мортыновым, — но все равно порядком. Напали с ножом, ударил табуретом, лечился в психушке. Стопроцентный убивец».
Дальше в протокол вписывала:
«Из больницы я вернулся домой к матери, в город Горький… квартал Дружба, д… кв. … До прошлого года жил там. А затем поссорился с матерью из-за иконы, которую она хотела выбросить, и ушел из дома. Стал паломничать. С матерью с тех пор не встречался».
— Ладно, что было на Пасху?
Москвин насторожился и поводил ухом, внимательно слушая.
Прокурор-криминалист записывала:
«Последний раз я приехал в Оптину пустынь 15 апреля 1993 года с Украины. Приехал, чтобы встретить праздник Пасхи. Приехал один. Одну ночь я переночевал в храме, другую ночь — в доме наместника на втором этаже, где спят приезжие, а последнюю ночь спал на чердаке в подсобном хозяйстве».
«Это мы слышали». — Грищенко вспомнила допрос накануне и спросила:
— Так на Пасху где был?
— А я не знал, что Пасху встречают ночью, что идет ночная служба, поэтому я лег спать на чердаке…
— Что ты мне мелешь, ходишь по монастырям и не знаешь…
Снова закурила.
БОМЖ:
— Проснулся утром, часов в пять-шесть-семь, и пошел к монастырю. Встал у ворот и стоял ждал, пока пропустят.
— А говорил, ходил в скит…
— Да, в монастырь-то не пускали… У ворот я стоял не один, там еще были люди. Я видел, как к воротам подъехала милицейская машина. А из монастыря шли женщины и плакали. Что там произошло, я не знал…
— А бурые пятна на бушлате? Кровь? — спросила и глянула на Москвина, у которого вытянулся даже нос.
— Вы уже спрашивали, не знаю… Когда я ложился спать, снял этот бушлат с вешалки в кладовке, где лежат матрацы. Кому принадлежит бушлат, я не знаю. Была ли на нем кровь, я не видел, было темно.
— А откуда в бушлате трудовая книжка?
— Тоже не знаю…
— Ты жил в одной комнате с послушником из издательского отдела?
— Не помню…
— Все у тебя: «не знаю», «не помню»… — бросила Грищенко и пошла ва-банк: — А почему твои отпечатки на ноже?
БОМЖ вскрикнул:
— Не может быть!
Взмахнул руками и свалился со стула.
Вскочил и Москвин.
Вызвали «скорую».
Через сорок минут допрос продолжился. Карташов сидел на стуле и покачивался. Запах нашатыря заглушал запах курева.
Грищенко больше не дымила, методично задавала вопросы и писала ответы:
«К монахам Оптиной пустыни я относился хорошо. Злобы к ним не имел. Утром на Пасху я подошел к отцу Антонию, попросил у него благословения на дорогу и денег, так как собрался в Дивеевский монастырь под Арзамасом, может быть, меня там взяли бы на работу. Отец Антоний меня благословил и дал 200 рублей на дорогу… Отца Мелхиседека я хорошо знаю. Я ему помогал по электрической части. Относился он ко мне хорошо».
Грищенко выложила на стол ножи и показывала по одному:
— Это твой?
— Нет…
— А этот?
— Не…
— Видел у кого?
— Не видел…
Клала на столешницу шинель, потом кепку, затем сумки, найденные при осмотре в Оптиной.
Спрашивала:
— Твое?
Он отнекивался:
— Не видел. Не знаю…
В протоколе появилось:
«Когда я приехал 15 апреля в Оптину пустынь, то ни сумок, ни других вещей у меня не было. Из ножей я носил только штык-нож, и то, когда служил в армии. Монахов я не убивал, так как не имел права. Мы одним миром мазаны…»
Когда Карташов поставил свой росчерк внизу протокола, Железная Леди дала свободу своим чувствам:
— Хочешь сухим из воды выйти?! — Руки ее снова вылезли из рукавов. — Кукиш тебе, а не Дивеево! Еще не хватало монахинь подрезать… В клетке будешь сидеть, в ней и подохнешь…
Последние слова полетели вслед Карташову, которого под руки повели милиционеры.
— Где мне чиркануть? — тихо привстал еврейчик. — Как вы мастерски допрашиваете. У вас в Калуге все такие спецы?..
— Не все, — огрызнулась прокурор-криминалист.
— Ой, а газетки все-таки почитайте. — Москвин осторожно положил на край стола «Независимую газету».
Грищенко хотела выдать что-то более хлесткое, но сдержалась и лишь смахнула газеты со стола:
— Они мне не нужны…
Москвин поднял газетки и попятился из кабинета:
— А жаль. Там забавные вещички пишут. Вот, суд над гэкачепистами…
— А я девушка сельская, политически безграмотная…
Она не хотела вступать в спор с защитником, который ее раздражал.
Вечернее совещание у Зубова снова проходило без прокурора, который не мог изменить любимому занятию — встречам с представительницами прекрасного пола.
Грищенко ругала милиционеров, которые спят в хомуте и не ведают, что у них под носом ходят-бродят психи с ножами; опер погнал на Грищенко, которая волынит с предъявлением обвинения БОМЖу; Мортынов орал на опера, который хочет всех засадить, а тот в ответ только вжимал голову в плечи; начальник паспортного стола крыл последними словами монастырь, который превратился в сборище отребья; сменивший дежурного капитана майор не знал, что делать с задержанными, которые агрессивно рвались на волю; начальник милиции Зубов пытался всех перекричать и махал листком с рисунком бородача: «Вот еще фигурант из Сосенского… Николай Николаевич…»
Когда страсти улеглись, решили на следующий день допрашивать-передопрашивать свидетелей; милицейским нарядам раздать составленный Сосниным портрет стрелка, чтоб искали; удерживаемых в коридорах милиции помурыжить до утра и по одному выпускать; послать человека в Орлинку (Сосенский), чтобы вместо объяснений оформить протоколы допросов; забрать в Калуге экспертизы и искать, искать и искать…
— Так-так. — Потеряв голос, Зубов поднял руку, и прохрипел: — В верхах сказали, второго «висуна» не простят…
— Какого второго?..
— А про Меня забыли?
— А-а… — понял Мортынов.
Прошло два с лишним года, как в Подмосковье топором убили протоиерея Александра Меня[10]. Поговаривали, душегубец напал из кустов, но убийство до сих пор не раскрыли.
А теперь зависло убийство еще трех монахов.
Что бы там ни говорили, а ведь за это могли и поснимать головы.
Прощание с убиенными монахами прошло 20 апреля 1993 года, на праздник Иверской иконы Божией Матери. Три гроба стояли в глубине Введенского собора. Лица монахов покрыли черной материей. Вокруг с насельниками собралось много народа. Стояли близкие и друзья погибших.
Кто всхлипывал, а кто и со слезами на глазах радовался.
Приехали спортсмены, с которыми отец Василий играл за сборную по водному поло, его мать. Кто-то сетовал, что зря отца Василия увезла «скорая» и ему не дали умереть в обители. Кто-то вспоминал, что отец Василий мечтал умереть на Пасху, когда колокола звонят. Он и умер, только когда колокола отзвонили. Кто-то, как отец Василий сказал паломнице: «Каждый, любящий Бога, должен лично встретиться с силами зла». Вот и встретился. Кто-то сокрушался: «Будущего архимандрита потеряли…»
Кто говорил об иноке Трофиме: мог гвоздь пальцами согнуть. Почему же не совладал с убийцей? Три тысячи иисусовых молитв произносил в день… Безотказный. Старушкам перепахивал огороды, а потом летел на тракторе на службу…
Кто вспоминал об иноке Ферапонте. Рукодельный. Смышленый… Ежиков наловит в лесу и несет в склад мышей гонять. Говорил: «Хорошо тем, кто принял смерть за Христа. Хорошо бы и мне такой удостоиться». Вот и удостоился…
Игумен Мелхиседек на прощании сказал:
— Мы потеряли трех монахов, а приобрели трех Ангелов…
Братья подняли гробы с убиенными и медленно-медленно понесли из храма на крошечный погост у стены. Последний путь иноков и иеромонаха пролегал по местам недавних кровавых событий. Здесь несколько дней назад метался убийца с мечом. А теперь ветерок вздымал материю на умиротворенных лицах молодых насельников, могущих стать оптинскими старцами и продолжить былые традиции, но стремительно отошедших в мир иной и теперь общавшихся с вечностью…
Вдоль стены выросли три холмика с тремя крестами.
К крайнему из них подошла и застыла мать отца Василия.
Друзья отца Василия долго не уезжали из монастыря. В деревянном доме проведали келью, в которой он жил аскетом и спал на доске… Постояли на песчаной дорожке, где их товарищу нанесли удар в спину ножом. Знали молниеносную реакцию своего капитана команды и спрашивали: почему на этот раз она ему не помогла…
Кто-то шел в келью инока Трофима…
Кто-то Ферапонта — посмотреть уголок инока за занавеской…
Из Калуги, чтобы скорее раскрыть преступление, на подмогу прислали бригаду следователей. Сразу разослали по объектам. Следователя Сенищева на милицейском УАЗе повезли в Орлинку доводить до ума дело со стрельбой. Следователя Сашина забросили в Оптину, пусть там брушит. Третьего отправили по дальним селам района: может, там что найдется. Четвертого оставили в Козельске определяться с забившими коридоры задержанными.
Мортынов остался в отделе милиции координировать работу всей следственной группы, сидел в кабинете, раскладывал по томам бумаги и ничего плохого не ожидал, пока дежурный не бросил ему на стол газету:
— На читай, тетеря!
— Слушай, капитан, не зарывайся…
— А ты читай-читай…
Мортынов взял газету:
— «Советская Россия»… Сегодня вышла, 20 апреля. — Посмотрел на дату, читал: — «Страшным преступлением омрачен… праздник… убиты три монаха… двое зарезаны перед звонницей». На звоннице, — поправил. — Но это мелочи. «Третий убит… тем же преступником, убегавшим с места преступления…» Ну что, так оно и могло быть… Хорошо, что хоть обмолвились, а то про Оптину совсем забыли…
Дежурный:
— Дальше-дальше…
— «Очевидцев преступления не обнаружено. На месте убийства найдены: шинель, кепка, возможно, принадлежащие убийце. И орудие убийства… в виде короткого меча». Все верно. Постой, а кто мог тиснуть эту заметку?
— Скажите еще, что я, — загыгыкал капитан.
— «…удалось задержать подозреваемого в убийстве бомжа К.». Не слабо! «Из его собственных слов стало известно, что ранее судим за нанесение тяжких телесных повреждений отчиму…» Не понял, но об этом знают я, Грищенко, Зубов, опер…
— Не знаю, не знаю…
— «… проходил лечение в психиатрической больнице… жил в монастыре в качестве паломника… работал в котельной… изгнан…» Выходит, в нашей бригаде завелся крот?! — вылетело у Мортынова.
Он резко встал:
— Кто ж такую ерунду отмочил?.. Зачем? Чтобы мы свернули следствие и упекли Карташова…
— А что?! — обрадовался дежурный.
— Я догадываюсь, чьих это рук дело… Газета вышла сегодня, вчера уже донесли… Надо с нашей «командиршей» поговорить…
Железная Лариса расслабилась и пришла в этот день в отдел позже обычного.
— Должна же я отдыхать… — сказала, оправдываясь перед Мортыновым и поправляя прическу на голове. — Вчера допоздна провозилась…
Прочитав заметку, ухмыльнулась:
— Ну, скакуны…
— Им все ясно… А что «Николай Николаевич» бродит с обрезом… Еще тьма вариантов…
— Ничего, вот экспертизка придет с пальчиками БОМЖа, и тады…
Мортынов знал, что откатали всех «бандитов» и отпечатки их пальцев вместе с ножами послали экспертам.
— А если пальчиков БОМЖа не окажется? — произнес Мортынов.
— Не будь кликушей…
— Кто ж это тиснул, — произнес и, прощупывая, спросил: — Зубов?.. Опер?..
— У них кишка тонка! — возмутилась Грищенко. — Их в Москве слушать никто не станет…
— Выходит, не обошлось без Калуги…
— Все-то ты знаешь… — как отрезала Грищенко и взяла газету: — На память…
Когда она вышла, Мортынов подумал: «Видимо, она в Калугу начальникам. И те выше… Эх, все хотят скорее прогнуться и БОМЖа упечь… А там хоть трава не расти…»
Несмотря на сообщение в прессе, крутилось множество слухов: убил солдат; отомстили местные жители; орудовала банда; совершено ритуальное убийство. И поливали грязью: православные на Пасху перепились и порезали друг друга. Все произошло на почве сексуальных отношений между мужчинами. Послушник поквитался с братией. И раздавались самые фантастические байки: прилетели марсиане на НЛО…
А газета проталкивала: БОМЖ убийца.
И все сомнения прочь!
Голова у Мортынова распухла, ему нужно было все прояснить, а домыслы отмести. Найти и отработать того, кто просил супа горохового в трапезной, и ему не дали… Кто гневно посмотрел на женщину в храме… Кто попался паломницам на дорожке в скит, а объяснил свое нахождение здесь камнем… Кто крутился около звонницы, стоял за монахом и потом приседал… Гонцов на НЛО… Стрелка из Орлинки…
И давили: что телитесь? Сажайте Карташова!
Уже убивец известен на всю страну.
Можно было остановиться на Карташове и его «банде», но ничем кроме собачек, причастность «главаря» к убийству не подтверждалась. Конечно, можно было отдать бородача козельским операм, и те бы выбили нужное, но на это Мортынов пойти не мог. А строить обвинение на таких шатких доказательствах Мортынову не позволяла совесть. Слава богу, годы королевы доказательств — признания обвиняемого — канули в Лету.
На горизонте маячил стрелок, который перепугал деда с бабулей. По их описанию Таджик составил портрет налетчика, его раздали сотрудникам милиции, и те ездили по селам, шли по домам, спрашивали, не знают ли такого. Надо было терпеливо искать, а Грищенко гнала вперед.
Приезд подкрепления придал расследованию новый импульс, а сами прибывшие с интересом окунались в неизвестное для них дело, не зная, смогут ли в чем-то помочь: раскрыть преступление, разобраться с обстоятельствами убийства, выяснить, почему стала возможной кровавая Пасха и что нужно сделать, чтобы подобное не повторилось.
Следователь Сенищев ехал на УАЗе в Орлинку. В Сосенском заглянули в отделение милиции.
— Э, Таджик, карета подана! — полетело по отделению.
Через минуту в дежурку подсел старший опер Соснин, и они помчали дальше. Соснин удивлялся: зачем ехать, терять время, когда он отдал объяснение, нарисовал портрет стрелка, только ищите, но потом успокоился: жираф большой, ему видней.
Въезжая в Орлинку, повернули к дому лесника.
— Вон хозяин. — Соснин показал на деда на крыльце.
А когда подошли к заборчику палисадника, он обратился к хозяину:
— Здравствуйте, снова к вам. Со мной человек из Калуги…
Дед провел гостей в комнату.
Когда Сенищеву показали дырку в полу, он присел рядом:
— Сюда стрелял?
Дед:
— Сюда…
— Сквозная?
— Похоже, навылет…
— Надо пулю достать…
— А вот его нога… — Дед показал на след обуви.
— Молодцы, сохранили. Сфотографируем… Вы можете понятых найти?
Дед, как и в прошлый визит милиции, ушел за старичками.
Сенищев ловко выдернул из портфеля фотоаппарат, сфотографировал след на полу, доску с дыркой.
Думал, как проникнуть под пол.
Вскоре дед привел двух доходяг, которые были при выемке патронов. Общими усилиями сняли с пола доску, достали пулю и пыжи.
Осмотрев дом, Сенищев заполнил протокол.
Доходяги поставили крестики на последнем листе и ушли, а гость из Калуги сел за стол и обратился к хозяевам дома:
— Теперь я должен вас допросить…
— Так с жинкой говорили. — Дед посмотрел на Таджика.
— Ее опрашивали, а это допрос… — произнес Сенищев.
Спрашивал деда, слушал ответы.
Записывал:
«…живу с женой… осталось семь домов… проживают дачники… старики со старухами… 18 апреля 1993 мы были с женой вдвоем в доме. Около 9.15 сели завтракать. В это время к нам в комнату вошел незнакомый мужчина… без стука…»
— Как выглядел мужчина?
Сравнил ответ деда с тем, что записали в объяснении бабули:
— Все так же… Я из него перепишу…
Переписал:
«…лет 30–35… рост 165 см… голова лысоватая… с густой бородкой округлой формы… брюки… рубашка…»
— Что еще?
— В правой руке у него обрез… — говорил хозяин. — Мы с женой растерялись… Мужчина прошел на середину комнаты и молчал… Я обратил внимание, что курки на обрезе взведены, так как долгое время работал лесником… Спросил: почему у него взведены курки? Он не ответил, стал молча спускать курки. Мне показалось, что он не привык обращаться с оружием, потому что спускал курки неумело.
— Мог застрелить?
— Нет, обрез держал стволом вниз… Приклад обрезан по шейку…
— Понятно, выстрелил…
— Да. Он отнесся к выстрелу спокойно и попросил налить ему 100 грамм водки… Бутылка-четвертинка стояла у нас на столе… Ее ваш коллега забрал…
Таджик:
— Я ее в отдел отвез…
Хозяин:
— Я налил ему 100 грамм. Он стоя выпил… Он говорил, что подрался с охотниками и отобрал ружье… Я предложил закусить ему холодцом. Он закусил и попросил налить ему еще водки. Я налил. Он выпил. Я спросил, отуда он. Он сказал, что из деревни Прыски. Я спросил у него фамилию. Он ответил: Иванов Николай Николаевич. Тогда я сказал, что сам из Прысок и всех там знаю. После этого он сквозь зубы сказал, что из Казачьего…
— Вы проезжали Прыски и Казачье. Они перед Козельском, — пояснил калужцу Таджик.
Марченко:
— И добавил фамилию, но я ее не расслышал. Он задрал рубашку на животе. Я заметил, что у него на поясе полный патронташ патронов. Мужчина стал доставать патроны из патронташа и отдал мне в руки. Он дал мне 12 патронов 16-го калибра. Тут же перед уходом мужчина зарядил один недостающий патрон в ружье…
Соснин понял, почему послали человека из Калуги в Орлинку: он многое упустил и теперь молчал.
Марченко:
— Когда дал мне патроны, он стал просить какую-нибудь рубашку. Жена дала мою старенькую хлопчатобумажную рубаху. Он тут же одел ее поверх своей рваной и застегнул пуговицы. Когда оделся и вышел, жена пошла следом. Он спросил: как добраться до асфальтовой дороги. К Сосенскому…
Закончив допрос, Сенищев задал вопрос:
— Опознать сможете стрелка?
— Смогу… — ответил хозяин.
— А вот ваше объяснение, — обратился к хозяйке. — В нем верно написано?
— А як же…
Сенищев переписал объяснение в протокол допроса и дал бабуле расписаться.
Потом допросил Соснина.
— Вот теперь все пучком… — Собрал бумаги.
Дед вознамерился проводить гостей, как Сенищев:
— Вы с бабушкой со мной поедете…
— Зачем?
— Составлять портрет…
— Чей?
— Стрелка…
Дед с бабулей нехотя утолкались с Сосниным на заднее сиденье дежурки.
Ехали и спрашивали:
— А его споймали?
— Нет, — отвечал Сенищев. — По лесам бегает…
— Ой, страсть-то какая!..
На душе у Соснина кипело: «Что в отделе волыните? Я же два дня назад портрет отдал. Мухи сонные!»
С ротозеями в милиции Таджик сталкивался почти каждый день, но, боясь снова оказаться в Душанбе, предпочел не возмущаться и спрыгнул с подножки УАЗа в Сосенском.
— Не волнуйтесь, вас привезут и отвезут обратно, — сказал Сенищев старикам, когда сам покидал машину у ворот Оптиной.
— Прощайте, — помахала бабуля.
— Рано прощаться… Мы еще встретимся…
Дед с бабулей надеялись, что их отпустят, а их повезли в Козельск.
Два часа эксперт подбирал, прикладывал нос, рот, брови, глаза к изображению головы на экране:
— Так похож? А так? Нет?..
Муж с женой спорили, тыкали друг в друга, ругались, пока с каким-нибудь вариантом не соглашались. Эксперт прикреплял бороду, клоки волос, пока не появилось более-менее схожая с нападавшим картинка.
Изрядно истрепав деда с бабулей, эксперт отстал от них, и стариков повезли назад в Орлинку.
После поездки в Орлинку следователь Сенищев зашел в монастырь. Его устроили в кабинете в надвратной. В соседней комнате еще с утра возился со свидетелями прибывший с ним из Калуги следователь Сашин.
— Как работается? — Сенищев заглянул к коллеге.
— Пока как в танке… Как съездили?
— Да мелочовка, пульки-пыжи… — ответил Сенищев.
— И я никак за хвост зверюгу не ухвачу…
Два гонца из Калуги взялись за тех, кого до них не успели допросить.
Сенищев обратился к мужчине:
— Фамилия?
— Воропаев Сергей Николаевич… Родился в Москве в 1960 году… Работаю в Оптиной пустыни разнорабочим… В монастыре на послушании с января 1990 года… В ночь с 17 на 18 апреля нес послушание по охране крестного хода… Приехало много людей… Много пьяной молодежи… Охранял колонну священства… Послушание началось в 21 час… Раздали зеленые повязки… Сделали коридор для священства… Приходилось удерживать коридоры во избежание давки… Крестный ход начался в 24 часа… После пасхальная служба… С 3 до 5 я находился в храме… За время охраны колонны священства я видел много подозрительных людей… Главным образом в нетрезвом состоянии…
«Вот и найди убийцу…»
Разнорабочий:
— У нас многие ходят в шинелях в монастыре… В шесть часов начиналась литургия в скиту… Я ушел в скит… Потом собирался ехать в Казачье… Так как скитские ворота закрываются, шел через главные… Там встретил знакомого… Взял кулич… Мы решили ехать в Козельск и купить там спиртное и отпраздновать… Когда зашел в монастырь… увидел своего духовника — схиигумена Илию возле Введенского собора. Я подбежал к нему и взял благословение на поездку в Казачье. С отцом Илией я беседовал на паперти Введенского собора. Я слышал, что звонили колокола… Ко входу мы прошли вместе с Илией… Меня знакомый довез до поворота в Козельск… В девять часов в Козельске я узнал, что убили монахов…
Если бы рядом оказался Мортынов, он бы сказал, что ничего нового рабочий не преподнес, но Мортынов остался в милиции, а Сенищев допрашивал.
Следом отвечал другой послушник:
— Лашков Станислав Александрович… послушник Стефан… родился в 1973 году в Москве… холост… инвалид второй группы… место жительства… монастырь Оптина пустынь… старый братский корпус… над просфорней… В братии монастыря Оптина пустынь состою с сентября 1990 года… Сначала я был в скиту ночным сторожем, потом келарем (заготовителем фруктов). Два месяца был в Шамординском монастыре кочегаром усыпальницы. Последнее время около года по субботам и понедельникам, по суткам и через сутки, несу послушание на центральной вахте с 7 до 7 часов утра… С 17 на 18 апреля в праздник Пасхи я дежурил на центральной вахте. Вообще по монастырю мы дежурим посуточно втроем.
Сенищеву все оказалось в новость, и он с интересом слушал.
Послушник:
— …на транспортных воротах, на главных, вместе со мной паломник Владимир Фалилеев. Народу было много и пришлось открывать нараспашку ворота… По всей территории были расставлены милиционеры, паломники и рабочие… Ворота были под охраной милиции… Но за все сутки с 17 на 18 апреля никаких милиционеров на воротах не было…
«А где же они охраняли?..»
— Причащение я предварительно получил в Чистый четверг 15 апреля, так как на праздник должен дежурить у главного входа… В шесть утра я начал уборку вахты для пересдачи… Тут прибежал разнорабочий и сказал, чтобы быстро вызывал «скорую» и милицию. Началась паника…
Когда свидетели иссякли и следователи собрались ехать в Козельск, Сашин помахал пачечкой протоколов.
Сенищев:
— Дай посмотрю…
— На… — Сашин отдал пачечку.
— О, даже сестру наместника допросил…
Сенищев читал:
«Пенькова Наталья Андреевна… Родилась в 1948 году в Москве… проживаю в Москве… с 16 на 17 апреля 1993 года в два часа ночи я с мужем, Пеньковым Евгением… дочерью… и сыном… 9 лет… приехали в Оптину пустынь в гости к моему брату — наместнику монастыря отцу Венедикту. Обычно останавливаемся у Мельник… Дом рядом со скитской башней… Я у Мельник… муж — у брата… Служба началась примерно в 23 часа 17 апреля… закончилась в 5 часов 18… Я, дочь и Мельник пошли в трапезную, расположенную недалеко от центрального входа за территорией монастыря… Туда прибежал мой сын… Из трапезной пошли домой… Кто-то был недалеко от звонницы, но не могу сказать… Очень устали…»
— А это чей допрос? — Сенищев глянул в шапку следующего протокола.
Читал:
«Козяков Александр Васильевич… 1960 года рождения… Оптина пустынь, токарь… сказали подежурить на воротах монастыря… Дежурил на воротах… Нужно было следить за машинами у ворот, чтобы никто бензин не слил…»
— Как все обыденно.
«В 5 утра снялись. Пошли завтракать. Сообщили об убийстве монахов. За время дежурства в солдатской шинели никто не проходил…»
Еще протокол.
«Бажутин Анатолий Андреевич… родился в 1943 году в Пермской области… живу в монастыре с октября 1992 года… разнорабочий… дежурил на вахте… На Пасху отец Силуан поставил между оградой монастырского кладбища и Казанским собором… Там машин приезжих много и нужно их охранять… Я охранял… К 5 утра замерз… Пошел в трапезную… Когда пошел в скит, видел, как парни курили с молодками. В скиту узнал об убийстве…»
«Небось спал в каморке», — подумал Сенищев.
Дальше читать не хотелось, но решил заглянуть в еще один протокол:
«Петров Александр Викторович (послушник у наместника)… родился в 1971 году в городе Ангарске… Место работы — монастырь Оптина пустынь… 18 апреля после пасхальной службы пошел в келью к наместнику монастыря готовить праздничный стол для гостей. Готовил чай, встречал гостей… Во сколько — не знаю, раздался звонок, открыл дверь, стояли один из рабочих и паломник, они были очень взволнованы… Позвали отца Митрофана, ничего не объясняя. Я вызвал отца Митрофана, и когда он вышел, они сказали, что убили монахов… Они побежали… Я за ними… На дорожке к скитской башне лежал отец Василий… Над ним стояла женщина, кричала, рыдая… Мы стали помогать отцу Василию расстегивать одежду… У сарая лежала шинель… Ее парень понес… Из кармана торчал конец лезвия ножа, прорезавшего ее… Послушник Александр…»
— Поработали «на славу». — Сенищев потряс пачечкой, в которой просмотрел не больше четвертой части. — Зверюгу за хвост не ухватили…
Допросы, различаясь в мелочах, повторяли друг друга, но не давали для раскрытия преступления новых сведений. Приезд подкрепления из Калуги мог оказаться лишним.
На улице засигналила машина.
— Едем, — сказал Сенищев.
Вечером протоколы допросов скопились на столе у Мортынова. Он пробегал бумаги взглядом, что-то его заинтересовывало, и он внимательно читал, что-то пропускал.
За Сенищевым листал допросы сестры наместника: «Ничего толком…», токаря, разнорабочего, послушника наместника монастыря.
«Пустышки».
Вот задержался на допросе:
«Протокол допроса свидетеля 20 апреля 1993 года… Оптина пустынь следователь калужской прокуратуры Сашин допросил… Рослякову Анну Михайловну…»
«Мать отца Василия», — вспомнил мирскую фамилию убиенного иеромонаха.
Читал:
«1920 года рождения… Родилась в деревне Лощиха Мещовского района Калужской области…»
Подумал: «Где же это?»
Читал дальше:
«…вдова… образование 5 классов… пенсионер… место жительства Москва… не судима… г. Москва, ул. Юных Ленинцев, д… кв. … телефон 1728… допрос начат в 18 часов 30 минут…»
«Из калужской глубинки, а выбралась в столицу, вырастила сына — и на тебе…» — пронеслось в голове.
Читал:
«…Отец Василий (Росляков Игорь Иванович), которого убили в ночь с 17 на 18 апреля 1993 года, мой сын. Сын мой родился в 1960 году, 23 декабря. Рос нормальным, спокойным ребенком. Учился хорошо. Занимался спортом, водным поло. Участвовал в соревнованиях российских. Союзных. Бывал на соревнованиях за границей. Игорь закончил МГУ, факультет журналистики, в 1986 или 1987 году. Там он также учился хорошо».
«Окончил МГУ. Был за границей… — подумал Мортынов. — Везучий, а оказался в монастыре».
Читал: «Мой муж Росляков… Отец Игоря умер давно, в 1978 году, и, кроме Игоря, у меня никого не было. Каких-либо черепно-мозговых травм у Игоря не было. На учете он нигде не состоял, ни на психиат-рическом, ни на наркологическом. Пять лет назад Игорь, читая много различной литературы, решил уйти в монастырь и выбрал Оптину пустынь. Свой уход в монастырь он объяснил тем, что он выбрал для себя путь духовной жизни. У Игоря были друзья в мирской жизни, врагов у него не было».
«И это все? — чуть не вырвалось. — Даже я знаю больше…»
Он уже навел справки и знал, что отец Игоря в войну воевал на Северном флоте, потом работал в правоохранительных органах оперуполномоченным, во вневедомственной охране, охранял Институт имени Сербского, положил партбилет, когда столкнулся с несправедливостью. А сколько ее, уж это Мортынов знал не понаслышке.
Знал, что мать у Игоря — ткачиха. Жили скромно, в пятиэтажке.
Сын серьезно занялся плаванием…
Рубаха-парень. Родители купили сыну магнитофон — он его отдал другу, который сам себе купить не мог. Гитару отдал… Когда ему шел девятнадцатый год, умер отец… Ездил за границу с командой. Увлекся голландкой и стал «невыездным»… Потянулся к религии. Оставил спорт. Подался в монастырь. Приняли в послушники. Постригли в монахи…
«Вот что надо выяснять, а не переливать из пустого в порожнее…» — вдруг обдало следователя Мортынова. И ему вся юридическая схоластика, которой набили несколько томов, показалась никчемным хламом. Копеечным, сиюминутным, в сравнении с бесценностью, которую бы высветила жизнь этого монаха.
Выйдя в дежурку и узнав, что Лощиха в соседнем с Козельским Мещовском районе, понял, что неспроста привело Игоря Рослякова именно в Оптину: видимо, не раз ездил на родину матери, а где-то недалеко за Жиздрой в лесах пряталась Оптина пустынь.
Но пребывал следователь Мортынов в состоянии просветления недолго. Его быстро опустила на землю реальность, ради которой он прибыл в Оптину: не летать в высотах духа, становления человека он приехал сюда, а делать работу от сих и до сих: кто убил, как убил, за что убил, что ему за это будет.
Остановился и на допросе Петровой Натальи Юрьевны:
— Кажется, Наталью Юрьевну уже допрашивал козельский прокурор…
Поискал допрос прокурора:
— Ого, всего несколько строк, а здесь две страницы. Ну и тунеядец же прокуроришка! Что же надыбали после него?
Читал:
«…В Оптиной третью неделю… Проживаю в гостинице за пределами монастыря… Мое послушание — уборка в храме… Два раза в сутки… Служба начинается в половине шестого, заканчивается около двух дня… В этот день, когда случилась беда, была праздничная служба, кончилась она около пяти утра. Мы пошли в гостиницу разговляться. Разговелись и пошли на уборку храма на послушание. Шли с Солодкиной Людмилой… Когда вошли в монастырь, звонили колокола… Когда дошли до середины Казанского собора, звон прекратился… Мы не обратили внимания на это и шли к Введенскому собору… Когда подходили к нему, раздался крик женщины… От звонницы. Она стояла у звонницы… Я прошла мимо этой женщины и увидела на полу монаха… Лицо его закрыто мантией… Здесь я как-то распрямилась и посмотрела по направлению ворот к скиту и увидела силуэт человека в монашеской одежде…»
— Кто б это мог быть?
Читал:
«Я даже не могу сказать, шел он или нет… Я почему-то подумала, что монаху, лежащему на полу звонницы, нужна медицинская помощь… Я посмотрела на него и увидела — еще лежит монах… Здесь я поняла, что случилась беда… Подняла глаза и увидела у сарая человека, он одновременно двумя руками снимал с себя шинель…»
— Снимал шинель… Вроде кто-то говорил об этом…
Читал:
«Роста где-то 160 см, он ниже меня… Я поняла, что произошло убийство и человек в шинели — убийца, и страшно испугалась. Оглянулась назад, обнаружила, что у звонницы нет никого из женщин. Я оказалась одна с лежащими монахами. Все это я увидела и оценила одномоментно. Буквально в одну секунду. Обернувшись и не увидев женщин, я заметила идущего ко мне от иконной лавки страшного, как мне показалось, мужчину».
— Монах… Снимал шинель… Страшный мужчина…
Читал:
«Я испугалась и бросилась бежать к монастырской трапезной. Звала на помощь, обегая Введенский храм справа. Поэтому мужчину, снимавшего шинель, я видела всего одно мгновение… Без шинели я его не видела. Хлястик шинели был оторван на талии. Шинель была длинная. Головного убора на нем не было. Какие волосы — не могу сказать».
— Это новое…
Дальше:
«Я обежала храм, выбежала к трапезной и увидела, что от трапезной до центрального входа в монастырь не было ни одного человека. И здесь же увидела, что из храма выходит народ. С ними я и пошла вновь к звоннице… Видимо, я пошла к медпункту, чтобы попросить оказать помощь. И, проходя мимо звонницы, я пошла к лазарету и по пути к нему встретила двух женщин — одна из них Люба, она из Москвы. Мы с нею оформляли плащаницу. Люба, увидев меня, спросила, что случилось, я ответила, что кого-то убили. Она предложила пойти посмотреть, и мы пошли от места, где встретились, в направлении к звоннице. По пути мы увидели, что на дорожке, ведущей к воротам, к скиту, между двумя домами лежит еще один монах… Мы подошли к нему… Он лежал на спине головой к звоннице, ногами к скиту. Лицо у него было укрыто мантией. У меня сложилось впечатление, что лица у всех были укрыты специально, хотя я могла ошибаться. Мантию с лица пыталась снимать Люба, и ей это никак не удавалось. Когда ей удалось открыть лицо, то мы узнали отца Василия. Он открыл глаза, он был еще жив. Я закричала, к нам от звонницы побежали люди… К нам подбежали братья, все они были в подрясниках. Им отец Василий тоже не смог ничего сказать. Я стала кричать, что у сарая должна быть шинель… Туда побежали послушник Александр Петров и отец Митрофан, и действительно был найдена шинель и большой нож…»
— Вот стоящий допрос… А из этого половину можно, — приподнял кипу бумаг над урной и чуть туда не бросил. — А прокурор — тунеядец! Две строчки нацарапал…
Стоящий — нестоящий протокол, но и он не позволял ухватить «зверюгу».
Вечером все того же 20 апреля стол перед Железной Ларисой усеяли бычки. Повисло столько дыма, что на нем можно было повесить топор. От ее шикарной прически ничего не осталось: волос слипся, осел. Она читала и перечитывала заметку в «Советской России» с сообщением: «…удалось задержать подозреваемого в убийстве бомжа К.» и чего-то ждала.
Дежурный положил на край стола несколько пачек:
— Только привезли из Калуги…
Грищенко потерла руки:
— Наконец-то…
Она вся извелась, ожидая тот момент, когда Карташов и иже с ним «бандиты» из просто задержанных превратятся в арестантов. Для этого требовалось немногое: к тому, что БОМЖа выявили собачки, приложить вывод эксперта, скажем, отпечаток пальца… на ноже… оставлен… Карташовым.
И все!
Тогда БОМЖ со свистом из изолятора временного содержания перелетал в следственный изолятор.
Взяла первую пачечку:
— Пальчики…
Прочитала:
«Заключение эксперта…»
Заглянула в последний лист:
«Выводы. Два следа пальцев обнаружены на одном ноже и два следа на липкой ленте на втором ноже… пригодны для идентификации личности… Другие следы рук… не пригодны…»
— Значит, есть с чем работать! Ну…
И дальше:
«Четыре отпечатка… оставлены не Карташовым Александром Ивановичем…»
«Неужели?!»
Ей не верилось. Теперь прочитала заключение от начала до конца несколько раз.
Долго не могла взять себя в руки, но вот немного успокоилась и стала читать дальше:
«…не Котляренко Александром Николаевичем… Городецким Александром Анатольевичем… Прокушевым Андреем Леонидовичем… а другими лицами».
Выходило, не оставили отпечатки члены «банды».
Надавила кулаками на стол так, что столешница прогнулась.
— А тут?
Взяла другую пачечку:
«Заключение…»
Тоже заглянула в последний лист:
«Выводы: След обуви на куске рубероида, изъятом с крыши цементного склада на территории монастыря Оптина пустынь… пригоден для установления групповой принадлежности».
— Ну? — снова заколотилось сердце в груди Грищенко.
«Пригодность данного следа для идентификации можно определить лишь при наличии конкретной обуви. Данный след мог быть оставлен подошвами спортивной обуви — кроссовками, спортивными тапочками и т. п., либо другой обувью с аналогичным рисунком низа. Определить размер обуви, оставившей данный след, не представляется возможным».
— А Карташов в кирзачах…
Встала и сгоряча заехала рукой по стулу, который с громом полетел в угол.
Часто билось сердце, ударяло в виски. Надежда сегодня отрапортовать: «Убивец найден!» улетучилась.
Приходилось либо искать новые доказательства в виновности «бандитов», или выпускать их из камеры.
Грищенко схватила со стола газету «Советская Россия» и порвала на мелкие кусочки. Все, что писали в ней, что она послала шефам в Калугу, а те в СМИ, оказывалось блефом.
20 апреля 1993 года сотрудники козельской милиции вышли еще на один след. В дежурку позвонили из кафе «Встреча», и они, как сумасшедшие, выжимая из УАЗа всю мощь, вылетели из отдела к перекрестку и с ревом полезли в горку к привокзальной площади.
Дежурка затормозила, чуть не въехав в стену кафе.
— За мной! — хлопнул дверцей опер, выпрыгивая из дежурки, и с пистолетом наизготовку устремился вперед.
— Руки вверх! — вбегая в зал, закричал мужикам, сидевшим за столиком с кружками пива.
При виде человека с пистолетом женщина за кассой завизжала:
— Грабители!
И нырнула под стол, а те, что были на раздаче, кинулись на мойку.
Влетевший за опером еще один милиционер всех взял на прицел автомата.
Милиционеры извлекли работников кафе из закутков, привели в чувства.
Через пяток минут опер в подсобке допрашивал кассира.
— Моченкова Татьяна Петровна… 1951 года рождения… — отвечала толстуха. — Родилась в деревне Прыски…
В голове опера мелькнуло: «Стрелок в Орлинке говорил, что из Прысок».
Кассир:
— …работаю в кафе «Встреча» кассиром… Вчера… 19 апреля 1993 года примерно в 14 часов… в кафе пришел молодой парень… роста 170 см… лет двадцати… худощавый… волосы светло-русые… бороды не было… в куртке из болоньи, джинсах и сапогах… Парень взял обед и сел за стол есть… Народу не было, и мы, работники кафе, вчетвером сидели за столом. Разговор зашел об убийстве в Оптиной. Парень услышал наш разговор и сказал, что видел, как убили. Что какой-то мужчина, одетый в солдатскую шинель, убил в звоннице двух монахов. Зарезал их и побежал в сторону скита, и ему встретился еще монах, которого мужчина тоже зарезал. При этом парень еще пояснил, что этого третьего монаха убили случайно, так как он просто попался ему навстречу, когда тот бежал, и если был бы кто другой, он и его бы убил… Убийца был с бородой… Время было около 6 утра… Сумрачно… Парень, который убил, перелез через забор и убежал… Он говорил, что убийца бросил нож. Парень пообедал и ушел. Раньше его не видела… Сложилось впечатление, что он причастен к монастырю… Он был какой-то чудной…
Опер нервно застучал каблуком по полу: «Упустили… Уехал…»
Кассир:
— Еще парень сказал нам, что между убийцей и звонарями были какие-то счеты. Они ругались между собой и отгоняли этого мужчину.
«“Изыди!” — “Пшел прочь, не звони!” — “Изыди!” — “Пшли, а то…” — “Изыди”», — закружилось в голове опера.
Кассир сообщила:
— Думаю, что парень знает убийцу… Могу опознать парня, который нам это рассказывал…
— А не он ли убийца?.. — почесал затылок опер. — Так всё у него складно…
Кассир побледнела.
— Он мог нас порешить…
— И вас…
Опер допросил старшего повара, посудомойщицу, а когда уезжал, женщины осторожно спросили:
— Его споймали?
— Не-а, бегаить…
— Ой, может снова зайти… Вы бы с нами остались… — взмолились. — Борщечка отпробуете…
— Я на охоте! — бросил опер.
И вышел.
УАЗ рванул с места.
— Они поехали на охоту, — удрученно хором сказали женщины.
Обедавший в кафе парень мог оказаться убийцей. А мог и тем, кто все видел от начала нападения и до конца, но вмешиваться или хотя бы предупредить братьев об опасности не отважился.
На этот раз на подведении итогов дня в кабинете начальника милиции Зубова прозвучало больше конкретики и всплыло больше неясного.
Отчитался каждый, что сделал за день.
Начальник потушил сигарету, помахал кипой рапортов:
— Вот обошли дома… Пока обход результатов не дал.
Отчет Грищенко оказался скупым: версия о Карташове повисала в воздухе.
Отчет Мортынова: появилось много фактов, которые запутывали и с которыми приходилось разбираться.
Отчет Сенищева: версия о стрелке одна из основных.
Отчет Сашина: надо передопросить всех, кого допрашивал прокурор, тот мог упустить очень важное.
Опер сидел, словно набрав в рот воды…
Ясно было одно: нужно искать, искать и искать…
— И в первую очередь, кому принадлежит шинель, кепка вельветовая, сумки, ножи… — сказал Зубов в заключение. — Искать хозяина шинели!
Тем временем монахи немного очухались, и монастырская жизнь мало-помалу налаживалась. Милиция взяла монастырь под круглосуточную охрану, хотя насельники больше боялись не «зверя», который скрывался в лесах и мог снова заявиться в обитель, а постовых, которые на подпитии слонялись по Оптиной с автоматами, рискуя по ошибке подстрелить. А самый главный вопрос — кто убийца, сколько их — оставался неясным.
Теперь ухватились за версию о стрелке, и в козельской газете «Вести» появился портрет «опасного преступника». Просили всех, кто узнал его, сообщить в милицию. Сами козельские милиционеры объезжали деревни, хутора, обходили конторы, показывали фотопортрет и спрашивали: знают ли такого? Может, кто и узнавал, но молчал, и сообщений в милицию не поступало. Трудно сказать, правда это или нет, но говорят, одна бабулька зашла в милицию и «случайно» опознала «преступника». Она назвала его фамилию, как его зовут.
«Это Колька Аверин из Волконского», — сказала бабуля.
Они оказались жителями одной деревни.
Кое-что сходилось: стрелявший в Орлинке назвался «Николаем Николаевичем…»
В село Волконское сразу выехала дежурка с нарядом. Она взлетела на горку и, минуя домики, потом райбольницу, выскочила из Козельска и помчала по перекатам спусков и подъемов, все дальше удаляясь от города.
Вот указатель «Волконское», вдали на бугре показался остов разрушенной церкви. Спустились к речке Лукосне и, перелетев ее по мосту, на подъеме затормозили.
Дом Авериных находился на взгорке у дороги напротив почты.
Милиционеры крадучись подобрались к дому…
Но Николая Аверина дома не оказалось.
Забрали и привезли в отдел его мать.
В прокуренной комнате в милиции сидела бледная женщина и слушала вопросы Железной Ларисы.
Шея женщины при каждом вопросе разбухала. Она то и дело хотела встать и уйти, но ее не отпускали.
Грищенко:
— Сегодня 21 апреля, 10 часов утра… Ваши фамилия, имя, отчество…
— Аверина Татьяна Ильинична… Родилась в 1935 году в Новгородской области в Холмском районе в деревне Борисово… проживаю в Волконском…
— С кем?
— Моя семья… шесть человек[11]… муж Аверин Николай Кузьмич… Сын Аверин Николай Николаевич, родился в 1961 году. Еще сын Аверин Игорь… 1964 года. Дочь Мосина Лариса Николаевна в 1972… Ее муж Мосин Геннадий Николаевич… в 1968… Внучке Ксении четыре месяца… Муж работает инженером по технике безопасности в колхозе «Дружба»…
— Этот человек похож на вашего сына? — показала фоторобот.
Женщина глубоко вздохнула:
— Коля…
Замолчала. Попросила:
— А можно форточку открыть?
Грищенко нехотя встала, подошла к окну, толкнула створку на улицу.
Вернулась за стол:
— Сначала расскажите о нем…
— …Николай демобилизовался из Советской Армии в феврале 1982 года… — говорила мать. — Служил в Афганистане. Пробыл там полтора года. Ранений, контузий не имел, но вернулся из Афганистана другим человеком. Стал по ночам кричать. Во сне вскакивал с кровати…
«Наглотался в афгане».
— Демобилизовался, стал работать художественным руководителем в Доме культуры в нашем селе Волконском. Проработал два-три года. Затем отучился на шофера, работал около года в колхозе. Затем в райсоюзе. Потом на молокозаводе. Странности в поведении сына были и раньше, но стали появляться чаще. В 1989 году он поехал в центр афганцев, и ему дали направление в больницу имени Ганнушкина. Но когда поехали его проводить, то я испугались, так как он стал совсем дурным.
«Не хотели класть в больницу».
Татьяна Аверина продолжала:
— Ему делали уколы… Давали таблетки… Пролежал около двух месяцев. Потом поработал шофером. Пошел учиться на киномеханика, но после курсов работать не стал.
Заговорили о вере.
Аверина рассказывала:
— Еще на курсах читал Библию и другие священные книги. Сильно обозлился на Бога, так как прошел Афганистан без царапинки, а теперь ему голоса с неба угрожают, не дают покоя. Он никак не мог простить Богу, что он его наказал. В своих дневниках, которые он вел, я их украдкой прочитала, он всячески обзывал Бога, говорил, что отомстит ему.
«Конфликт с Богом».
Татьяна Ильинична:
— В августе 1991 года он попал в Ганнушкинскую психбольницу, пробыл там до февраля 1992 года. Был очень замкнут.
«Все-таки лечился».
— Суициды были? — спросила Грищенко.
— От дочери уже сейчас я узнала, что в августе прошлого года сын хотел покончить с собой, но дочь его отговорила, так как была беременна. А перед этим у нее было два выкидыша.
«Сестру пожалел или себя?»
— Что делал сын 16 и 17 апреля?
Аверина:
— Шестнадцатого апреля, в пятницу, сын вместе с дочерью убирались по дому. Он был спокоен. Никаких намерений не высказывал. Он был трезвый, так как он не пил спиртное. В субботу 17 апреля примерно до 23 часов сын был дома, помогал нам убирать скотину. Как сын ушел из дома, я не заметила, так как вязала свитер. Я думала, что он ушел шастать с девками по деревне.
— В чем он ушел?
— Я не видела, но все куртки его остались дома.
— У него воинские шинели были?
— Были…
— Сколько?
— Было четыре солдатские шинели, а сейчас висит только три. По всей видимости…
«Убийца бросил шинель».
— Какие он носил головные уборы?
— Всякие…
— Кепка была?
— Да.
— Из чего?
— У сына была коричневая вельветовая кепка, но затем он отрезал от нее козырек и ходил так.
— Он в кепке ушел «шастать»?
— Ушел он в кепке или нет, я не знаю. Но что-то кепка сейчас мне на глаза не попадалась.
Грищенко ударил адреналин в голову: «Кепку без козырька изъяли с места преступления. У него было четыре шинели, сейчас висит три. Неужели сын этой женщины порешил монахов?»
Спрашивала про обувь, а именно: был ли в кроссовках…
Аверина:
— У сына были белые кроссовки, но сейчас их не видать, а ботинки стоят дома.
«След на рубероиде мог быть оставлен спортивной обувью, может, кроссовкой…» — Грищенко вспомнила заключение.
— А ножи у него…
Аверина:
— У сына я никогда ножей не видела, может, что и было, но он от меня прятал.
— Ружье…
Аверина:
— У нас было ружье, когда сын пришел из армии, но у него отобрала какая-то охрана. Это ружье, когда он стрелял по бутылкам (мальчишка!). У нас дома никогда не было ружья. У зятя есть охотничье ружье. Он член охотничьего общества, но ружье и патроны он хранит у себя дома в деревне Булатово. У сына я в последние годы охотничьего оружия не видела…
«У стрелка был обрез».
— Сумки дома были?
Аверина:
— Сумки у меня дома преимущественно тряпичные. Цветные сетки. В них дочь забирает молоко. Какие из них оставались дома, не знаю.
— А хозяйственные?
— У меня не было никакой хозяйственной сумки.
— После того как сын ушел, он возвращался?
— Сына с субботы мы больше не видели. Где он может находиться, не знаю.
«Мы тоже не знаем», — подумала Грищенко и спросила:
— Что можете еще рассказать о болезнях Николая?
Аверина рассказывала:
— Сын себя больным не считал. Говорил, что при жизни он с Богом не может справиться, а уйдет из жизни — и на том свете он с ним посчитается.
Догадываясь, о ком теперь идет речь, Грищенко дотошно выясняла и потом записала:
«Дополняю: приметы сына — рост… среднего телосложения… лысоват, но по бокам немного русых волос… борода начинается с щек… длина бороды примерно 5 сантиметров… борода светлее, чем волосы на голове…»
Раскрыла корочки, нашла лист опроса бабули в Орлинке:
«…Лицо круглое, голова лысая с редкими волосами, светло-русого цвета, борода русая с сединой полукруглой формы, небольшого размера…»
«Он!» — захлопнула корочки.
Попросив Аверину выйти в коридор, усадила ее под дверьми кабинета, закрыла дверь на ключ, поправила копну волос на своей голове и направилась к Зубову.
У начальника сидел Мортынов.
— Прохлаждаетесь, мальчики? — произнесла с порога.
— Почему же, вкалываем в поте лица, — сказал Зубов и хлопнул по кипе бумаг на столе.
«У всех одни бумаги».
— Где вещдоки: кепка, шинель, сумки? — спросила Грищенко. — Нужно Авериной предъявить… Похоже, ларчик открылся: убийство совершил ее сыночек Колюшка-Колюшка-Николай…
— Наконец-то. Выходим на раскрытие, — взбодрился Мортынов. — А то все БОМЖ да БОМЖ…
— А мы в любом случае выходим, — потер ручищами Зубов. — Вещдоки забрали…
— Куда? — удивилась Грищенко.
— В монастырь предъявлять монаху Силуану…
— Какому еще Силуану?
— А он у них охраной командует, — сказал Мортынов, — и видел человека в шинели…
— Жаль, — махнула рукой Грищенко. — Тогда сами проведете опознание. — Посмотрела на Мортынова. — А я в Калугу. Надо там расшевелить, в архивах порыться. Чует мое сердце, на сынка этой тети там что-то есть. А вы здесь, — снова глянула на Мортынова, — родню тряхните…
— Что уж, проведем… Перетряхнем, — протянул Мортынов.
— Надо там, где Аверин может появиться, засады выставить. Вот описание внешности Аверина, — протянула листок. — Разошлите ориентировку…
— А мы разослали… — сказал Зубов. — В газете поместили…
— Там фамилию не указывали, а теперь все ясно. А Карташову очень повезло, выпускайте…
— Его зря продержали… — произнес Мортынов.
— И ничего-то и не зря, — всплеснул руками Зубов. — Он БОМЖак. Вот у меня на него бумага. Его в приемнике-распределителе ждут…
— В каком еще приемнике? — удивилась Грищенко.
— Как лицо, которое занимается попрошайничесвом и бродяжничеством…
— Ну и мудрые! — воскликнула Грищенко. — У вас заготовки на все случаи жизни…
— Стараемся… — улыбнулся Зубов.
Грищенко пошла собираться в дорогу.
В Оптиной кипела работа. Следователь Сенищев опять допрашивал в надвратной.
— Как звать? — спросил монаха в длинном черном подряснике.
— Отец Анисим, а в миру Степанов Павел Николаевич… Родился в 1963 году в Москве…
«Все, как на подбор, сплошь молодцы», — подумал о насельниках монастыря Сенищев.
— Место работы?
— Монастырь Оптина пустынь. Монах.
«Классная работенка».
— Значит, живете здесь. А прописаны?
— Прописан в Москве, на улице Галушкина…
— Рядом со ВГИКом, — вырвалось у Сенищева.
Он вспомнил свою давнюю мечту, которую осуществить не удалось. Бросить службу и пойти учиться в институт кинематографии, к чему с детства тянулась душа, не мог. Его из прокуратуры ни в какие ВГИКи ни за что не отпустили бы. Путь на свободу лежал только через увольнение, а уволиться и остаться без куска хлеба не могла позволить семья.
Вот и брушил.
— Не доезжая…
— Ну, ладно, давай о монастыре.
— В монастыре Оптина пустынь я с 1990 года. Проживаю не на территории монастыря, а в скиту. Он расположен от монастыря метров 300–500… Перед Пасхой, дня за два, я заболел и в службе не участвовал. Плохо себя чувствовал и в ночь с 17 на 18 апреля. Но я ходил на пасхальное служение в монастырь.
— Вот-вот, что было на Пасху?
— В монастырь я пошел в 0.15 или полпервого ночи. Пришел в монастырь к центральному входу и пошел в храм. Дело в том, что у меня нет ключа от двери в скит. По дороге встретилось много мирских. Я ни на кого внимания не обратил.
«Как монашка, смотрел в землю».
Отец Анисим продолжал:
— В храме пробыл полчаса и ушел обратно в скит, так как плохо себя чувствовал. Пришел в скит, лег в своей келье. Я живу один. Примерно в 6.45 меня разбудили, так как я должен был петь на литургии в скитском храме… В скитском храме был иеромонах Иоанн, который исповедовал. Потом я слышал от братьев, что исповедовать должен был отец Василий. Когда только началась литургия, прибежал какой-то паломник с трапезной и сказал, что зарезали отца Василия в монастыре, и он искал духовника отца Илии. Мы закончили службу, она идет примерно 2 часа 30 минут, и после этого я пошел в монастырь…
«Интересно, много нового, но про убийцу ничего».
Сенищев ощутил вкус к общению с монастырской публикой, и допросы, сменяя один другой, не раздражали и следовали, как по часам.
Перед ним сидела дородная бабенка.
— Ковтунова Светлана Ивановна… — рассказывала она, — родилась в 1938 году в Туапсе… Не замужем… Работаю в монастыре Оптина пустынь комендантом женского общежития.
«Вот кого надо с пристрастием, она знает тех, кто приезжает в монастырь».
Комендант общежития продолжала:
— …В монастыре на послушании нахожусь постоянно в течение четырех лет в качестве коменданта… Может, с октября 1992 года. До меня комендантом никакого учета проживающих не велось… Кроме того, я несу послушание и в трапезной и по переборке овощей и много других… Всего женщин-послушниц при монастыре, постоянно проживающих, 75 человек…
«Не слабо! А монастырь-то мужской», — удивился Сенищев.
Комендант:
— Но часть из них живет в кельях на подсобном хозяйстве. В гостинице под женское общежитие отведен второй этаж, над трапезной. Из постоянных послушниц в гостинице в настоящее время проживает 43 человека. Кроме того в гостинице имеется 50 коек для паломниц. Для постоянно проживающих я составила список в тетради учета. Он по именам и какое кто исполняет послушание в монастыре. Стала вести список с паспортами… В последнее время примерно полмесяца я не вела такой список, потому что наступило время перебирать овощи, готовить под посадку…
«Отмазывается…»
Комендант общежития:
— В пасхальную ночную службу, которая длилась с часа ночи до пяти утра 18 апреля, я находилась в храме. После службы пошла к себе. Пошла быстрее, так как почувствовала себя плохо… Потом пришли послушницы и рассказали об убийстве… Отца Ферапонта я знала давно, он сначала работал послушником в трапезной. Он безотказный… Трофим такой же… Отца Василия знала только как монаха…
«Надо бы изъять списки и с каждым из приезжих разбираться».
Бабенка, переваливаясь, заскрипела по лестнице вниз.
Сенищев допрашивал охранника.
— …Владимир Фалилеев… — отвечал смурной послушник. — Родился в 1975 году… Звонил в милицию…
«Ему крикнули вызывать милицию, и он вызвал. Вот и вся ценность допроса».
После допросов Сенищеву оставалось провести опознание вещдоков отцом Силуаном. Монаха искали. Сенищев ждал и в окно видел, как под ним в ворота проходили паломники, как к Казанскому собору подъехал грузовик с кирпичами, и вот оперок повел по дорожке к вратам огромного монаха.
— Наконец-то! — воскликнул Сенищев, когда монаха ввели в комнату. — Олег Юсиф-оглы Гаджикасимов, — произнес и с ходу спросил: — Вы дежурили на Пасху в Оптиной пустыни?
— Да, я комендант монастыря, — ответил громила, сморщившись от длинного обращения.
— Вы видели человека в шинели, который хотел помочиться?
— Было такое…
— Сейчас я проведу опознание…
— Я вам говорю, — перебил комендант. — Вы не там ищете. В монастыре убийцы нет… И отвлекаете от Божьих дел…
— Отче, это недолго.
Следователь вышел, с кем-то поговорил, потом позвал отца Силуана в соседнюю комнату, в которой вдоль стены на стульях сидели двое мужичков в робах, а на столе на одной половине лежали головные уборы, а на другой — сумки.
Силуан налетел на мужиков:
— Вы чего здесь баклуши бьете?!
Те вскочили крестясь.
— Это понятые, — вырвалось из Сенищева.
— Какие еще понятые?! Это послушники. А ну, марш на стройку, антихристы! — поднял кулачище.
Мужики кинулись к дверям, но проход грудью преградил Сенищев:
— Куда?! Обождите, обождите…
Ему кое-как удалось успокоить Силуана и вернуть мужичков на стулья.
Сенищев подошел к столу:
— Провожу опознание. Вот, — говорил, показывал на вещи и записывал: — «…на столе лежат кепки: 1) кепка замшевая коричневого цвета; 2) кепка из кожзаменителя коричневого цвета; 3) кепка из вельветовой ткани коричневого цвета».
Потом показывал на сумки:
— «Лежат сумки: 1) сумка матерчатая синего цвета; 2) сумка матерчатая серого цвета; 3) сумка матерчатая из темно-синего материала…»
Записал и спросил у отца Силуана:
— Вы из этих головных уборов узнаете какой-нибудь?..
Гаджикасимов походил вдоль стола, потер нос, пробурчал:
— Он помочиться хотел. — И ткнул в вельветовую кепку: — Вот в ней…
— А по чему опознаете?
— Ну как? Нема козырька, цвет похож…
— А из сумок?..
— Вот синю-ю-ю… — ткнул в сумку.
— А почему?
— Вроде такая…
Сенищев записал:
«Осмотрев предъявленные вещи, отец Силуан заявил, что опознает кепку коричневого цвета из вельвета — по материалу, цвету, по отсутствию козырька. Он видел ее на неизвестном мужчине с 17 на 18 апреля 1993 года около храма… Из сумок отец Силуан опознал матерчатую сумку синего цвета… Он видел ее у неизвестного мужчины…»
— А ну, живей, кирпичи таскать! — рявкнул Силуан на послушников.
— Стойте, стойте, а расписаться?.. — остановил всех следователь.
Когда формальности по составлению протокола выполнили, послушники загремели ботинками по лестнице, а за ними раздавался гром Силуана:
— Вздумали лоботрясничать!.. Только сбегите у меня еще раз в понятые, я вас на ферму зашлю. Будете коровам хвосты заносить!
Круг вокруг потенциального преступника сужался. Все говорило о причастности Аверина Николая к убийству.
Из Козельска позвонили в монастырь и попросили срочно вернуть вещдоки. Им ответили: приезжайте и забирайте, они больше не нужны. Дежурка сгоняла в обитель, забрала у Сенищева кепку и сумки и привезла вещи в отдел.
Мортынов пригласил в кабинет Аверину.
У стены стояли женщина и мужчина, а на стульях в ряд лежали сумки, потом кепки.
Аверина, еще не понимая, что к чему, спросила:
— Это что, ярмарка-распродажа?..
— Да, ярмарка…
Когда следователь спросил ее:
— Узнаете ли здесь какие-нибудь вещи?
Она посмотрела на сумки и замолчала. В голове побежали по-женски понятные мысли: «Синтетика… Из кожзаменителя…Вельветовая…» Одна синяя из кожзаменителя, с черными ручками. Другая — красная синтетическая, с желтыми. Еще черная вельветовая с матерчатыми ручками. Она бы такие не стала покупать.
Следователь:
— Какую-нибудь узнаете? — встал и, как тореадор, помахал сначала одной, потом другой, третьей…
Аверина помотала головой:
— Нет…
Ей хотелось спросить, а при чем здесь сумки.
Но Мортынов спрашивал:
— А среди этих…
Она смотрела на кепки. Серая спортивная могла быть у ее сына, но давно-давно. Коричневая замшевая — у зятя. Увидела вельветовую, без козырька, и удивилась:
— А почему она здесь?
— Какая?
— Вот эта.
— А что, узнаете ее?
— Колина…
— А почему без козырька?
— Он отрезал козырек и зашил черными нитками…
— Модник!
Следователь щелкнул большим пальцем о другой палец.
Ручка быстро застрочила по бумаге.
— Подписывайте…
Только тут холодом обожгло Аверину. Терзавшие ее сомнения начали развеиваться. Она расписалась и хотела что-то спросить у следователя, но тот вывел понятых и ее из кабинета и с кепкой исчез в конце коридора.
С нескрываемой улыбкой Мортынов вбежал в кильдим канцелярии, где сидела грудастая секретарь начальника милиции.
— Мне нужен телефон…
Развернул к себе аппарат, покрутил циферблат телефона и потом чуть не закричал:
— К вам едет Грищенко. Обязательно ей передайте: кепка вельветовая и синяя сумка сына Авериной… Все подтверждается… Какая еще кепка? Да она поймет…
Распахнулась дверь кабинета начальника милиции. Оттуда выскочил Зубов и пятерней нажал на клавиши аппарата. В трубке запикало.
— Подполковник, ты чё? — обернулся Мортынов. — Звоню, говорю, что Аверина опознала вещи…
— А я подумал, что докладываешь: раскрыл…
— Не переживай. Если что, мы про тебя не забудем… Как раскрыла преступление века козельская милиция и лично подполковник Зубов…
— Ну, если так…
— Мне срочно нужно в Волконск… Провести обыск… Допросить родню…
— Счас сделаем…
Когда следователь вернулся в кабинет, мать Аверина жалостливо спросила:
— Так он?
— Не знаю, — бросил следователь. — Дома кто есть?
— Дочь. Сын. Может, зять…
— Поедемте…
— А зачем?
— Давайте поменьше вопросов…
Дежурка повезла следователя Мортынова с экспертом и Авериной в Волконское.
Мортынов сидел на переднем сиденье рядом с водителем и следил за дорогой. Когда выехали из города, вглядывался в прорехи посадок из березок и осин на море сосен до горизонта: «Вот там мог добираться Аверин до монастыря… Что ж не остановили…»
Он словно упрекал в чем-то окружающие леса и просторы, которые чудодейственной своей силой могли повлиять на убийцу.
И даже не ругался на колдобины, на которые налетал УАЗ.
Вот на горке к ним на заднее сиденье подсел капитан:
— Участковый Воробушкин…
— Ну, показывай, куда нам ехать… — сказал Мортынов.
— Спускаемся вниз… — сказал участковый и, потянувшись к уху Мортынова, шепнул: — Осторожно, там выставили засаду
— Объявлялся? — следователь машинально схватился себе за бок, где должна была висеть кобура с пистолетом.
Но ее не оказалось: «Забыл».
Сам, служа в милиции, Мортынов предпочитал оружие с собой не носить, боясь потерять, чем мог заполучить больше неприятностей, чем даже если бы оказался без пистолета и упустил разбойника.
— Пока нет… — шепнул участковый.
Мортынов прокашлялся, выражая недовольство разговорчивостью участкового при посторонних.
— До почты не доезжаем… Останавливаемся… Дом напротив.
УАЗ съехал на обочину и замер в стороне от домишки почтового отделения.
Воробушкин в несколько прыжков пересек дорогу и взбежал на горку к дому с высоким коньком.
Мортынов еле поспевал за ним.
Входя в калитку, Мортынов мысленно перекрестился: «С Богом».
Поднялся на веранду. С трудом представлял, как поведет себя, если ворвется или спрыгнет с чердака «зверь» с обрезом, да еще с подельниками, успеет ли позвать на подмогу. Слова о засаде разве что успокаивали, но полной надежности охраны не сулили, а преступник мог обмануть милиционеров.
Стоило Мортынову дать команду привезти родных Аверина в Козельск, ему бы доставили их, но потеряли бы время. И упустили элемент неожиданности. Каждый день, каждый час промедления мог обернуться утратой доказательств и грозил страшными последствиями: стрелок — он же убивец, мог принести еще много несчастий.
— Ждут сестра, зять и брат Аверина, — сказал Воробушкин.
— Какой брат? — встрепенулся Мортынов.
— Младший, Игорь…
— Пусть ждут… Мне нужны понятые, — сказал участковому.
— Сейчас организуем…
Воробушкин убежал, Мортынов прошел в комнату, сел за стол, достал бланк протокола обыска:
— Здесь вы живете?.. — спросил Татьяну Аверину.
— Да, жили… и не тужили…
Мортынову было жалко хозяйку дома, которая приехала с Новгородчины, родила и вырастила детей, у нее появилась внучка. Живи и радуйся, но пришла беда. Беда, затронувшая стольких людей. Всегда, когда он проводил обыски в домах, его не покидали неприятные мысли. И теперь, оглядывая все вокруг, невольно сетовал на чужую судьбу.
Вот участковый привел двух бабулек:
— Понятые…
— Татьяна Ильинична, должен провести в доме обыск… Так что прошу показать все помещения…
Аверина встряхнула головой.
Мортынов записал данные понятых, встал и обратился к Авериной:
— Покажите, где жил Николай…
Устроил бланк протокола на папочке и пошел за хозяйкой.
Теперь рассматривал все вокруг, произносил вслух, записывая в протокол:
— «Обнаружены… обрывок бумажки с рукописным текстом… в изголовье дивана, на котором спал Аверин Н.Н…»
Отдал бумажку эксперту.
Мортынов:
— «Общая тетрадь… на спинке дивана… Паспорт на имя Аверина Николая Николаевича на холодильнике… Свидетельство о регистрации предпринимателем Аверина Н.Н. в паспорте… Верхний лист блокнота в тумбочке у дивана… — Перешел в другую комнату. — Военный билет… в тумбочке у дивана в первой комнате…» Даже сейф есть.
— А он не закрывается, — открыла дверцу Аверина.
Мортынов заглянул внутрь, порылся:
— «Свидетельство участника войны в сейфе…»
Подошел к печи, открыл створку:
— «Штык-нож старый от огнестрельного оружия… в русской печке…»
Присмотрелся: есть ли следы крови на лезвии, вроде не видно… и спросил:
— Для чего он вам?
— Для забойки скота… — ответила Аверина.
Мортынов переходил из комнаты в комнату, открывал тумбочки, шкафы:
— «Часть книги Библии с 201 страницы… в большой комнате на кровати под матрацем… Общая тетрадь с записями на столе в комнате… Трудовая книжка… в ящике в большой комнате… Журнал “Знамя”, № 7 за 1991 год, книги “Практическая магия”, два тома… в большой комнате… — Склонялся под кровать: — Хлопчатобумажный мешочек… с приспособлением для снаряжения патронов… под кроватью… Банка из-под охотничьего бездымного пороха с дробью… под кроватью… Банка с надписью: “порох охотничий бездымный” в маленькой комнате под кроватью…» — достал из-под койки.
Вышел в сени:
— «Пять стальных прутов диаметром…»
Достал из портфеля раскладную линейку, померил, записал:
— «…по 10 мм длиной 791, 845, 809, 866, 450 мм в углу сеней дома… Лист металла прямоугольной формы размером 638х40х3 мм… над оконной рамой внутри веранды… Три солдатские шинели на веранде дома». Шинели изымать не будем. Сфотографируйте, — попросил эксперта.
Тот сфотографировал.
Мортынов вернулся в дом и проходил по второму кругу:
— «Отрезок прозрачной ленты темного цвета… со спинки стула в большой комнате… Две бутылки из-под спиртовых напитков импортного производства на шкафу в большой комнате…»
Когда Мортынов сказал: «Обыск окончен… Распишитесь…», бабульки поставили свои закорючки и, что-то бормоча, быстро скрылись.
— Татьяна Ильинична… Вы догадываетесь, что происходит?.. — сказал Мортынов.
— Да…
— Если что узнаете, где Николай, сразу сообщите. Вот телефоны или по «02», — написал на листке номера и отдал. — Вы, надеюсь, понимаете, какие последствия могут быть, если не сообщите… — Хотел добавить: «Сыну же хуже будет», но произнес: — Это только может усугубить ситуацию…
— Куда уж больше, — вздохнула мать Николая Аверина.
«Теперь что дальше. Ждут зять с сестрой Аверина, брат… — задумался следователь. — Начать с сестры? Расплачется или выгораживать начнет? Брата? Тоже темнить… Лучше с зятя».
Позвал участкового:
— Капитан, мне мужа сестры…
Напротив следователя сидел молодой человек.
У него на лбу выступила испарина.
— Мосин Геннадий Николаевич… — назвался тот.
И рассказывал:
— Родился в деревне Булатово Козельского района… Работаю в Волконском лесничестве (Козельский район) лесничим… Проживаю в деревне Волконское… Женат на сестре Аверина Николая…
Следователь записал и заметил:
— Фамилия у вас знаменитая…
— Почему?
— Мосин[12] изобрел трехлинейку…
— Да, на ее основе охотничьи ружья… — показал свою осведомленность зять.
«Грамотный…» — подумал следователь и, произнося вслух ответы зятя, продолжал записывать:
— «В 1990 году я женился на Авериной Ларисе Николаевне и с тех пор жил в доме ее матери. Кроме нас с женой в доме проживают мать жены — Аверина Татьяна… отец жены — Аверин Николай Кузьмич, брат жены — Аверин Игорь… и дочь Ксения. Аверина Николая Николаевича до женитьбы я знал, но отношений с ним не поддерживал. После того как я стал жить в доме Авериных, я более близко с ним познакомился. Отношения между мной и Николаем были нормальные, ссор и драк между мною и Николаем не было. Человек он по характеру замкнутый, своими мыслями со мной не делился. Я всегда видел его спокойным».
В разговоре Мосин обмолвился:
— Около двух лет назад Николай что-то совершил, им занимались следственные органы, а затем он лечился в Калужской психбольнице.
«Занимались следственные органы, это интересно», — подумал следователь и спросил:
— А что он совершил?
— Да толком не знаю. Из больницы он вышел где-то зимой 1992 года.
Дальше писал за зятем:
— «После этого он некоторое время проработал в колхозе “Дружба” Козельского района, а потом нигде не работал. Каких-либо странностей за ним я не замечал. Книги он читал, но я не спрашивал, что он читает. Со слов жены я знаю, что он одно время интересовался религией, читал Библию. Я с ним разговоров о религии не вел. Чем он занимался дома днем, я не знаю, так как с раннего утра до позднего вечера нахожусь на работе».
— У него есть оружие? — спросил Мортынов.
— Примерно две недели назад он показывал мне обрез охотничьего ружья 16-го калибра. Ружье курковое. Марки ружья я назвать не могу, так как не знаю.
— А еще что-нибудь?
— В начале апреля я видел у Николая нож самодельный. Изготовлен по типу финки. Лезвие с двухсторонней заточкой, ручка или деревянная, или сделана под дерево, светлая. Более точно я нож описать не могу. Но могу добавить еще, что на лезвии ножа имелись выбитые три цифры «6».
— Нож опознать сможете?
— Этот нож я опознать не могу, так как видел его мельком, когда Николай его протирал. Больше никакого холодного или огнестрельного оружия я у Николая не видел.
«Вооружался: обрез, нож… И шинели. Воин».
— У вас есть оружие? — спросил Мортынов.
— У меня имеется охотничье ружье 16‑го калибра. Ружье хранится у моей матери в деревне Булатово. Здесь у меня хранятся гильзы, пыжи, патроны, порох, дробь, — отвечал Мосин, не переставая протирать испарину со лба. — О том, что хранится у меня дома, Николай не знал. Пропажи пороха, дроби, гильз и патронов я не замечал. — Голос у Мосина задрожал. — Когда Николай показывал обрез, он сказал, что купил его. У кого он купил обрез, он мне не говорил.
— Скажите, что делал Николай 17 и 18 апреля?
— 17 апреля 1993 года Николай был дома. Около 23 часов я вышел на веранду, где до этого был Николай, но его не увидел. Куда он ушел, не знаю. Больше его я не видел. В чем он был одет, когда уходил, я не знаю.
— А что он носил на голове?
— В последнее время вельветовую кепку без козырька. Кроме этого у него имелось четыре шинели. Шинели без знаков различия, солдатские. В настоящее время шинелей осталось всего три. Были у него кроссовки, наверное, «Адидас». Шинели он купил у неизвестного мне лица в конце прошлого года. Были ли у него какие сумки, я не знаю…
Мортынов отметил в памяти: «Финка. Обрез. Кепка. Патроны. Шинель» и подумал: «С чего это зять потом обливается?..»
Когда Мосин прочитал протокол и под ним расписался, следователь попросил его ожидать в другой комнате и позвать сестру Аверина.
На месте мужа сидела молодая мама. Думая, что от нее услышит примерно то же самое, Мортынов мог ее и не допрашивать, но, зная, что к такой мелочи могут потом придраться, достал чистый бланк протокола допроса.
Записал в протокол данные молодки:
«Мосина Лариса Николаевна… Родилась в 1972 году в селе Волконске Козельского района… беспартийная… образование среднее… временно не работает… находится в декретном отпуске… Сестра Аверина Николая…»
Дальше Мосина отвечала на вопросы следователя и сама писала в протокол свои показания корявым почерком:
«По характеру он был добрый, незлой, простой. Никогда я от него не слышала ничего плохого. Никаких странностей в его поведении я не находила. Бывало иногда, нервничал».
— А почему иногда? — спросил Мортынов.
— По-моему, нервы у него были не в порядке. Лечился в психбольнице в 1991 году. На лечении находился полгода.
«Про проблемы с законом молчит», — заметил Мортынов.
Мосина отвечала и писала:
«Отношение к религии у него было плохое. Но вначале он верил в Бога, рассказывал мне, как нужно вести себя, говорил мне, что грех — ругаться с людьми, да и вообще все о Боге. Но потом он резко перестал верить в Бога. Говорил о Боге только плохое. Я у него иногда спрашивала, почему ты раньше верил в Бога, а сейчас нет. Он отвечал, что раньше он был глупый, многое не понимал».
— У него было оружие? — спросил Мортынов.
— Был обрез.
Мосина писала:
«Недели за две до ухода из дома он мне его показывал. Я спросила у него, зачем он тебе нужен? Он ответил: да так, на всякий случай. Был у него и нож. Длинное лезвие и деревянная ручка. Но то, что он мог убить человека, я бы никогда не поверила. Мне казалось, что он не смог бы сам убить человека. Он никогда в жизни никого не обидел».
— Хм… А как был одет?
Мосина:
«Перед тем как уйти из дома, он был в джинсовой куртке, в брюках серого в крапинку цвета, что было у него на ногах, я не обратила внимания».
— Что он делал 17 и 18 апреля?
— В субботу днем 17 апреля он убрался на терраске, а вечером я мыла стекла, а он слушал музыку. Когда я мыла и хотела повесить тюль, он сказал: «Иди домой, а то заболеешь, я сам повешу». Я пошла в дом. Потом он тоже пришел домой. Что-то попросил у моего мужа. Перед тем как уйти из дома, он дал мне кусок шоколадки. В 10 часов вечера я пошла на улицу, он был на терраске, что он там делал, я не видела. Перед этим он ходил опускать письмо в почтовый ящик. В 11 часу я вышла на террасу, его там не было. Я забрала магнитофон и пошла в дом. Больше я его не видела.
— Уточните, в чем он был одет?
— В чем конкретно, я сказать не могу. Знаю только, что на нем были одеты брюки серого цвета в крапинку, и все. Человек, о котором я писала, является моим родным братом — Авериным Николаем.
Мосина продолжила отвечать и писать:
«Примерно около двух недель назад я видела у брата синюю сумку хозяйственную из синтетической ткани. В конце года у него появились шинели три или четыре. В настоящее время осталось три шинели. Еще у него была коричневая вельветовая кепка, он в ней часто ходил. Потом он отрезал козырек у кепки. Еще были у него кроссовки белого цвета с зелеными полосками. Кроссовки, кажется, фирмы “Адидас”. В настоящее время кроссовок этих в доме нет…»
Расписалась в протоколе и отдала его Мортынову.
Тот прочитал и про себя заметил: «Обрез, нож, шинель, психушка… Что-то просил у мужа».
Брата Аверина Мортынов допрашивал через силу. Когда тот зашел вместо сестры и спросил:
— Теперь моя очередь?
Он не смог отказать:
— Садитесь… Как звать-величать?
— Аверин Игорь Николаевич… — отвечал брат. — Родился в 1964 году в селе Волконском… Образование среднее… Работаю в колхозе «Дружба» водителем…
Следователь в протоколе писал:
«Аверин Николай является моим старшим братом. Человек он обычно спокойный, но бывали у него и нервные вспышки. Эти нервные вспышки у него бывали на почве того, что его не понимали. Человек он был волевой, мнение свое отстаивал. Отклонений в поведении брата я не замечал. Одно время он лечился в психбольнице с диагнозом: шизофрения. В последнее время нигде не работал. Я видел его довольно часто. Обычно он носил джинсовый костюм, иногда шинель солдатскую, коричневую вельветовую кепку без козырька, ботинки, кроссовки или сапоги».
«Шинель, кепка без козырька, кроссовки…» — фиксировалось в памяти Мортынова.
Он писал со слов Игоря в протокол:
«Каких-либо сумок я у него не видел. Кроме этих вещей я видел у Николая нож, изготовленный по типу финского ножа. Рукоятка изготовлена из дерева светлого цвета, лезвие заточено с двух сторон, на лезвии ближе к рукоятке гравировка — “666”. Еще у Николая я видел обрез двухствольного охотничьего ружья 16-го калибра. Курковое или бескурковое ружье, я не помню. Откуда у него появился нож и обрез, я не знаю, так как об этом он мне не говорил. Нож я видел у него около двух месяцев назад».
Мортынов спросил:
— В боженьку верил?
В протокол лег ответ:
«В Бога он не верил, постоянно его ругал, был против него. Он верил в Сатану, в Дьявола, в дьявольскую силу. Это было его убеждением. Насколько я знаю по его рассказам, он слышал какие-то голоса. Сначала эти голоса ему что-то приказывали, требовали. Он понял, что Бог — это зло и стал верить в Сатану. Он говорил только об этом. О том, предпринимал ли он какие-либо активные действия по насаждению культа Сатаны, я не знаю. В последнее время разговоры о Сатане у него были постоянными. Два раза у него были попытки покончить жизнь самоубийством. Их он оправдывал тем, что ему не хочется жить. Что-либо дополнить об этом я не могу. В последний раз я видел Николая 15 или 16 апреля 1993 года…»
«Паршивая овца все стадо портит», — подумал о Николае Аверине в семье.
Смеркалось, а следователь Мортынов не покидал Волконское. Вышел на улицу покурить. Дома облепили взгорки, за дорогой виднелась двухэтажка, за ней вытянулся Дом культуры, дальше похожая на казарму школа и возвышался остов обезглавленной церкви.
— Разрушили? — спросил у участкового.
— Да, Владимирская церковь. Говорят, два века простояла, а в 1929-м закрыли. Там колхозная кузница, потом мельница…
— Как и всюду…
— А эта? — показал на двухэтажку.
— Контора колхоза «Дружба»…
— Где работают Аверины?
— А где же еще?.. Колхоз-миллионер. У них председателем тетка крепкая. Всех держит в кулаке…
— А вот Николая Аверина не удержала…
— А за правлением Дом культуры, там Аверин худруком… За ДК на пустыре деревянная школа, там он учился… А перед ДК — два бюста Ленина…
— Почему два?
— Здесь любили вождя… Дальше село Ульяново…
— Там был Ленин?
— Да нет, ходоки ходили к его сестре… Вот и назвали…
— Богатая история…
Вот снова привели бабуль, на столе выложили головные уборы, в комнату позвали:
— Лариса Николаевна…
Зашла сестра Николая Аверина. Мортынов попросил посмотреть на стол и сказать, узнает ли она среди них вещи брата и если узнает, то почему она так решила.
После опознания появился протокол:
«…предъявил Мосиной…
а) кепки: 1) коричневая из кожезаменителя; 2) коричневая из вельвета; 3) серая шерстяная; 4) серая в “елочку” шерстяная; 5) замшевая коричневая; 6) мохеровая коричневая…
б) сумки матерчатые: 1) светло-синего цвета; 2) темно-синего цвета; 3) серая вельветовая…
в) сумки хозяйственные: 1) синего цвета; 2) черного цвета; 3) желтого цвета в белую полоску. Все сумки изготовлены из синтетической ткани…
На вопрос следователя, узнает ли она среди представленных вещей принадлежащие брату, Аверину Николаю, ответила, что опознает кепку вельветовую, без козырька. Козырек отрезал брат.
Среди матерчатых сумок не опознала ни одной и пояснила, что таких у брата не видела…
Среди хозяйственных сумок опознает синюю сумку, она ее видела у брата, когда он вечером 17 апреля ушел из дома…»
За Мосиной в комнату пригласили ее мужа и предъявили те же самые вещи. И на этот раз слабая испарина выступала у Мосина на лбу.
Мортынов записал:
«…предъявил Мосину Геннадию Николаевичу…
а) … б) … в) …
Он опознает кепку коричневую вельветовую без козырька. Опознает по материалу, по цвету. Козырек Аверин отрезал сам.
Из матерчатых сумок не опознает ни одной, таких сумок у Аверина не видел.
Из хозяйственных сумок опознает сумку синего цвета. По покрою, по цвету. Видел у Аверина за несколько дней, как он ушел из дома».
Опасения Мортынова, что возникнут сложности с родней Аверина, не подтвердились. От них получил сведения, которые говорили о причастности Николая Аверина к убийству монахов. Он был на месте преступления. Оставил там ножи, кепку, сумку. Видели человека, который снимал шинель, убегая. У Аверина были шинели. Потом стрелял в доме лесника человек такой же внешности, с таким же именем. Собиралось столько изобличавших его данных, что все меньше оставалось сомнений, что убийство совершил кто-то другой.
На ножах обнаружили отпечатки пальцев и теперь хорошо было бы провести дактилоскопическую экспертизу. Но где взять отпечатки Аверина Николая?
Следователь Мортынов подошел к эксперту:
— Всех откатать…
— Зачем нас откатывать? — удивился Мосин.
— Нашли отпечатки пальцев… — объяснил Мортынов. — Чьи они? Вот надо вас исключить или…
— Вы думаете, что мы… — Мосин снова покрылся потом.
— Я ничего не думаю, за меня он «подумает». — Следователь показал на эксперта. — И откатывать будем только лиц «мужскаго» пола…
Привели еще отца, старшего брата Николая Аверина и всех лиц «мужскаго» пола из родни Аверина откатали. Забрав у эксперта дактокарты, Мортынов заполнил протокол:
«Протокол получения образцов для сравнительного исследования… 21 апреля… в деревне Волконск в доме Авериных… произвел изъятие отпечатков пальцев рук… у Аверина А.Н., Аверина Н.Н., Аверина И.Н… Мосина Г.Н…»
В Козельск Мортынов возвращался с экспертом затемно. Свет фар вырывал дорогу из кромешной темноты, откуда могли раздаться выстрелы из обреза. Выстрелы могли прогреметь в Волконском, откуда они только что выехали. Могли при схватке в засаде, которая осталась у дома. В любом месте в Козельском районе, той же Калужской и соседних областей, куда за трое суток мог добраться стрелок с ружьем.
В милиции зксперт закрылся в своей комнатенке и сличал отпечатки пальцев родных Аверина с отпечатками пальцев, которые обнаружили на ножах. Он понимал, что, если отпечатки пальцев кого-нибудь из них совпадут с отпечатками или хотя бы одним отпечатком на ноже, придется снова мчать в Волконск и задерживать еще одного фигуранта.
Мортынов сел и печатал телетайпограмму:
«По подозрению в совершении тяжкого преступления… разыскивается Аверин Николай Николаевич… 1961 года рождения… житель села Волконск… рост 165 см, худощавого телосложения, плечи опущенные, волос темный, носит бороду светловолосую 3–5 см, лицо треугольное… лоб высокий… брови темные прямые. Просим граждан, знающих его местонахождение сообщить в Козельский РОВД или ближайший отдел милиции».
В этот же день ориентировка разлетелась по отделам милиции по всей стране.
В этот вечер совещание у начальника козельской милиции отменили. Самому начальнику стало все ясно с лицом, которого нужно поймать. А козельский прокурор даже не отзвонился, он, как обычно, оказался занят «серьезными» делами.
Теперь Мортынов доводил до конца дело Карташова.
Когда в девять вечера к нему в кабинет втолкнули Карташова, тот выдал:
— Говорите, что я сделал… Я все беру на себя…
Мортынов:
— Поздно, братец, надо было раньше…
— Мне мое признание не зачтут? — Бородач в кирзачах закачался в дверях.
— Да нет, нашли настоящего убийцу…
Карташов от неожиданного известия перекрестился и рухнул на пол.
Когда бывшего кочегара откачали и усадили на стул, следователь произносил и печатал:
«Постановление
об освобождении из ИВС
…Установил:
…В ходе осмотра места происшествия были обнаружены… шинель солдатская без знаков различия и коричневая вельветовая кепка без козырька… При проведении оперативно-следственных мероприятий был установлен гр-н Карташов… нигде не работающий и не имеющий определенного места жительства, временно проживающий на территории монастыря.
В целях установления причастности гр-на Карташова… к убийству была проведена выборка розыскной собакой по вещам, обнаруженным на месте происшествия. При проведении выборки собака указала на гражданина Карташова… На основании этого он был задержан…
Из показаний Карташова… стало известно, что в ночь, когда было совершено убийство, он спал на чердаке подсобного хозяйства монастыря и пришел в обитель, когда убийство было совершено. Каких-либо доказательств причастности Карташова… к убийству установлено не было».
Допечатал, прокашлялся, подмигнул кочегару:
— Держись!
От чего тот просветлел.
Продолжил произносить и печатать:
«В настоящее время появились доказательства причастности к убийству гр-на Аверина Н.Н. (родственниками Аверина Н.Н. была опознана сумка и кепка, обнаруженные при осмотре места происшествия).
Принимая во внимание, что основания задержания гр-на Карташова… отпали…
Постановил:
Освободить гр-на Карташова… из ИВС Козельского РОВД немедленно…
Следователь…»
Мортынов еще не допечатал, а Карташов рыдал.
— Я свободен? — спросил, рукавом размазывая по лицу слезы.
— Мне ты не нужен… — ответил Мортынов и, что-то вспомнив, прокашлялся.
Позвонил в дежурку и сухо произнес:
— Забирайте…
Он не хотел быть соучастником следующего действа.
Дежурный-капитан, который принимал Карташова 18 августа, вырос в дверях:
— Пшли, блудный сын…
— Спасибо, спасибо, я буду молиться за вас. — Карташов делал поклоны в сторону следователя и пятился из кабинета.
— Молись, молись, — махал ему вслед Мортынов, отворачиваясь.
В дежурке капитан зачитал Карташову:
«…Постановление
о задержании лица, занимающегося
бродяжничеством или попрошайничеством
Г. Козельск
Я, участковый инспектор… рассмотрев материалы на гр. Карташова…
Установил:
Гр. Карташов Александр Иванович не имеет документов, удостоверяющих личность, длительное время не имеет постоянного места жительства, не занимается общественно полезным трудом.
В своем объяснении Карташов… сообщил, что в августе 1992 года прибыл в монастырь Оптина пустынь для того, чтобы здесь работать. Документов, подтверждающих свою личность, не имеет. Мать Карташова… проживает по адресу: Нижегородская обл. г. Бор…
На основании изложенного…
Постановил:
Гражданина Карташова… задержать и водворить в приемник-распределитель в г. Калуге для проверки и установления личности.
Участковый инспектор…» — дочитал и спросил: — Слыхал?
— Слыхал. — Руки у Карташова затряслись.
— Подписывайся…
— Не могу…
Капитан взял руку Карташова, в нее вложил ручку и сказал:
— Ну, чиркай.
Рука два раза дернулась — и получился крест.
— Обманули, — говорил Карташов.
— Слухай, не мурлычь… Зато трупы с тебя сняли…
Карташов не знал, радоваться ему или нет, и побрел за капитаном в подвал.
— Снова в камеру?
— А куда ж?.. Завтра в Калугу отвезем в приемник…
Другим участникам «банды» Карташова повезло больше: они оказались с документами, и их приемник-распределитель миновал.
После четырех суток изматывающей работы Мортынов захотел в гостинице отлежаться, но приехала дежурка.
— Аверина доставили, — сказал сержант-водитель с порога номера.
— Поймали? — Мортынов замер, надеясь услышать долгожданную весть.
— Сам вечером пришел…
— И как он?
— Лучше всех… Цветет и пахнет…
— Послушай, сержант, ты это о ком? — Мортынов почувствовал что-то неладное.
— Я об отце Николая Аверина…
— А, об отце, — дошло до Мортынова. — Тогда надо собираться…
Он мог его допросить еще в Волконском, когда снимали отпечатки пальцев, но как-то упустил. Мог теперь перепоручить допрос прикомандированным Сенищеву или Сашину, но предпочитал свою работу на плечи других не перекладывать и все наиболее важное делать самому: так вернее. Чтобы потом не пришлось передопрашивать, как после козельского прокурора.
В кабинете напротив Мортынова сидел крупный мужчина в фуфайке с залысинами на лбу. Он нехотя назвался, нехотя отвечал: с какого года, где родился. Он чем-то тяготился.
Мортынов записал, произнося вслух:
— «Аверин Николай Кузьмич… Родился в 1935 году в Волконске… Работаю в колхозе “Дружба”…»
Когда услышал: «Инженер по технике безопасности», подумал: «Белая кость. Нашел себе теплое местечко».
Николай Кузьмич рассказывал, следователь повторял и писал:
— «Я являюсь отцом Аверина Николая Николаевича. Кроме него у меня есть еще дети: Александр, 1957 г. р., Наталья (сейчас она Смирнова), 1959 г. р., Игорь, 1964 г. р., Лариса (сейчас она Мосина), 1972 г. р. В последнее время все мои дети проживают в с. Волконское. В моем доме жили: я, моя жена Аверина Т.И., Николай, Лариса, ее муж и ее дочь. Николай родился в 1961 году. В школе он учился нормально. Закончил музыкальную школу в г. Калуге».
«Развитый мальчишка», — подметил следователь.
Писал:
— «Нареканий со стороны учителей на него не было. Он был очень вежливым и послушным. После окончания музыкального училища в Калуге он работал директором клуба. Уточняю, что после окончания училища Николая призвали в армию. Служил он с 1979 по 1981 год в пограничных войсках в Афганистане. Принимал участие в боевых действиях».
«Бросили от рояля на мины».
Писал:
— «Ни ранений, ни контузий у него не было».
«Повезло!»
Писал:
— «После армии он пришел очень нервный, кричал по ночам. Стал работать директором клуба в с. Волконское. Через два года в ДОСААФ выучился на шофера и стал работать в колхозе “Дружба”. Водителем он проработал около двух лет. Затем он работал в Райсоюзе водителем. Затем в г. Калуге выучился на киномеханика и после этого около двух месяцев работал в Кирове».
«Куда забросило!»
— «После этого он нигде не работал, занимался бизнесом, торговал водкой в Волконске».
«Кто только не торгует спиртным», — подумал о бывших коллегах, которые ездили в Москву, затаривались спиртными напитками и «сникерсами», возвращались и рассовывали по киоскам.
Записал:
— «Сам он спиртное употреблял не очень часто».
От отца узнал:
— «В 1991 году он проходил по делу об изнасиловании. Суд направил его на принудительное лечение в психбольницу, так как был признан невменяемым».
«Надо срочно поднять дело! — пронеслось в голове у Мортынова. — Если привлекали, должны быть отпечатки пальцев… Их надо срочно на экспертизу…»
Писал:
— «В больнице он пробыл около полугода, а затем вернулся домой. После больницы он нигде не работал, постоянно был дома. Был очень вежливым и спокойным».
Встал вопрос о Боге.
— «До службы в армии в Бога Николай не верил. Когда вернулся из Афганистана, стал верить в Бога, стал очень религиозным человеком. Читал только религиозную литературу. Художественной литературы он не читал. Примерно в 1985 году он стал нам говорить, что слышит голос Сатаны. Неоднократно ходил в монастырь Оптина пустынь, общался с монахами, рассказывал о голосе Сатаны, который он слышит. Монахи советовали ему молиться, и все пройдет».
«Не прошло…»
Продолжался рассказ отца:
— «Послушником в монастыре он не был. У нас в доме было много икон. Когда Николай еще верил в Бога, он покупал иконы для себя. Где-то году в 1990-м все иконы он продал монахам. Молитвы не помогли ему избавиться от голоса. Уже тогда, когда работал в клубе, хоть и молился Богу, но верил в Сатану. Со временем он стал верить только в Сатану. Иконы он продал. Библию порвал, порубил. После того как он стал верить в Сатану, ни в церкви, ни в монастыре он не был. Бога он обзывал всячески».
Мортынов наполнялся тем, что слышать не хотел, но приходилось протоколировать.
«Ладно, сатанист. Но зачем убивать-то?» — не укладывалось в голове Мортынова.
Он повторял за отцом и записывал:
— «Обычно он жил у меня в доме. Иногда пропадал на несколько дней, на моей машине уезжал в Калугу, в Орел раза два (один раз отвозил соседку, так как у той умер сын, а еще раз с двоюродной сестрой по ее делам).
В Козельске проживает только один мой племянник — Аверин Александр Иванович (в районе РТС), а также его мать Вера Андреевна, теперешнюю ее фамилию я не знаю, так как она еще раз выходила замуж. Она проживала на въезде в г. Козельск со стороны Калуги. У них он бывал нечасто. В последний раз это было около месяца назад, он ночевал у Веры Андреевны. Она человек, который верит в старую веру».
«Надо выставить засаду еще у дома тетки», — отложилось в голове Мортынова.
— «Примерно 1,5–2 недели назад Николай вместе с моим зятем Мосиным ездили в Калугу на охотничий семинар. В Калуге они были один день. В тот день, когда Николай был в Калуге, к нему приезжал в с. Волконское какой-то мужчина, возраст 28–30 лет, высокий, примерно 190 см, волосы русые, короткие, зачесанные назад. Одет он был в черный кожаный плащ. Мужчина спросил Николая, я ответил, что Николай уехал в Калугу. Я спросил у него, кто он такой. Он ответил, что приехал от друга, а затем сказал, что поедет в Калугу и, может, найдет Николая. После этого он уехал. Приезжал он на рейсовом автобусе. На следующий день этот мужчина вновь приезжал, но Николай отвозил мою сестру в больницу в г. Калугу… в онкологическое отделение… Эту мою сестру зовут Татьяна Кузьминична Аверина, она больна раком. Об этом я сказал мужчине. Мужчина ничего меня не просил передать Николаю и уехал. Я говорил сыну об этом мужчине, но он никак не отреагировал».
«Надо выяснить, что это за тип».
Шинель?
Записывал:
— «Примерно 1–1,5 года назад у Николая появились шинели 4 штуки. Откуда он их взял, не знаю. Он хотел кому-то продать эти шинели. Я не видел, чтобы он ходил в этих шинелях. Каких-либо надписей на этих шинелях я не видел. Шинели он покупал в с. Волконском. После того как он ушел в последний раз, у меня дома шинелей осталось только три».
«Мы это знаем…»
Кепка?
— «Обычно он носил кепку, которая темного цвета, ближе к черному, изготовленную из вельвета. Кепка была без козырька. Данной кепки сейчас у меня в доме нет, видимо, он в ней ушел».
«Все сходится на Николае Аверине…»
— «Кроме этого, он еще был одет, когда уходил из дома, в зеленую рубаху военного образца, в серые в полоску брюки и кроссовки. В кроссовках он обычно бегал».
«На крыше след от кроссовок».
Обрез?
— «Раньше у меня было охотничье ружье, двуствольное, 12-го калибра. Лет десять назад это ружье у Николая отобрал охотовед Нилов. Это ружье у Нилова я не стал забирать. У сына ни холодного оружия, ни огнестрельного я не видел, но Николай сам говорил, что у него есть обрез двуствольного охотничьего ружья 16-го калибра».
Ножи?
— «На террасе в моем доме лежали две металлические полосы, примерно длиной 60 см. Вчера при обыске в нашем доме изъяли одну такую полосу, где находится вторая, я не знаю».
Сумки?
— «Каких-либо сумок у сына я не видел…»
Суицид?
— «До того как он побывал в психбольнице, он несколько раз пытался покончить с собой, резал вены на левой руке. Вся левая рука от локтя к кисти у него в шрамах. Он говорил, что жить не хочет. В этом году он купил костюм, ни разу его не надевал. Говорил, что 13 июня отпразднует свой день рождения и покончит с собой и просил в этом костюме его похоронить. О том, какие должны быть похороны, он не говорил. Так что все мы были готовы похоронить его и привыкли к мысли, что он жить долго не будет».
«Жуть! Жить с сыном, который собирается покончить с собой».
— «В последний раз я видел Николая около 22 часов 17 апреля 1993 года. Я с ним не разговаривал, так как он от меня убежал».
«Не ладятся отношения сына с отцом».
— «Моя дочь Лариса потом мне рассказала, что у нее были три маленькие бутылочки. Или в день, когда Николай ушел, или за день до этого, он попросил у нее одну бутылочку и, налив в нее водку, куда-то унес… Насколько я знаю, мой сын был награжден медалью “70 лет Вооруженных Сил СССР”… С моих слов…»
Отпуская отца, Мортынов попросил:
— Что узнаете, где сын, сразу нам…
— Ладно-ладно…
Хотел сказать не «ладно», а «есть», но промолчал и добавил:
— Будьте осторожны…
— Эх, если бы…
«Хочет внушить нам, что сына уже нет в живых и чтобы мы его не искали», — подумал Мортынов.
Мортынов прошел в приемную милиции и позвонил в Калугу.
К телефону позвали Грищенко.
— Лариса, как там?.. Вторую пачку докуриваете?.. Представляешь, Аверин Николай в 1991 году проходил по изнасилованию… И лежал потом в психушке… Может, в картотеке пальчики сохранились?.. Тогда нужна срочно экспертиза… Как сам?.. Думал, сегодня отосплюсь, да подняли. Папашу привезли… Да нет, допросил и его…
В этот день милиционеры пошли по адресам, где мог появиться Аверин. В Козельске к родственнице Авериных, Вере Андреевне, пришел участковый и показал ориентировку с портретом «убийцы», но Аверина помолчала-помолчала и пожала плечами: «Не знаю…»
Милиционеры шли по всем возможным адресам.
— Где-то он должен о себе дать знать, — говорил Зубов.
— А если вздернулся? — предположил Мортынов.
— Тогда все равно труп найдем…
— Вот именно, найди, если утоп… Всплывет лет через пять…
Теперь, когда все стало более или менее устаканиваться и появился верный подозреваемый, Мортынов мог передохнуть. Хотя он не очень рассчитывал на милиционеров, которые склонны пускать пыль в глаза и могли создавать видимость поиска, но все равно время работало на следователя. Виновник убийств должен проявиться.
Мортынов поехал в монастырь и ходил по нему, озирая его старинные стены и соборы, и невольно, может, в сотый раз, представлял путь перемещения убийцы, подельников, которые могли быть, думал, где бы они могли находиться, и видел, как монастырь ожил после шока на Пасху.
Обходил обитель, мельком поглядывая на трудников, возившихся на лесах вокруг Казанского храма, таскавших доски на стройку, на снующих послушниц, на пробегавшего всегда в делах игумена Мелхиседека, на женщину в черном, которая сидела у могилы убиенного иеромонаха, на милиционеров в воротах…
Выходил за стену и бродил по дорожке в скит. Прикидывал, на сколько километров тянется сосновый лес и куда мог уже уйти, убежать, уехать убийца, его подельники.
Заходил в скит, где мог отметиться «зверь», и число убиенных в монастыре бы выросло…
Он ходил вовсе не для того, чтобы еще что-то уяснить по делу, а скорее, чтобы заглянуть в иное. Туда, что существовало и имело огромную силу притяжения. Что создало этот приют благочестия вдали от городов на речке Жиздре. Что наполняло его десятилетиями, собиравшимися в века.
Он подошел к черте, к которой подходил в каждом деле, когда юридическая сторона прояснялась и отходила на задний план, а возникала потребность постичь иные глубины, которые, может, и повлекли события, призвавшие его к разбирательству, но посмотреть на дело с другой стороны, дальше узких интересов следствия, заглянуть в окружение участников событий, в прошлое доселе неведомого уголка, окунуться в его мир, чтобы ощутить недостающую при следовательской работе широту, полноту и глубину.
Знал, что оказался в намоленном уголке России, с которым связано много испытаний и людских судеб. Знал поверхностно, и это коробило. Даже охватившие по периметру монастырь стены с башенками могли говорить о многом, не говоря уже о каждой постройке внутри обители и в скиту.
Мортынов зашел в монастырскую лавку. На стеллажах блестели, золотились предметы церковной утвари, иконы с ликами святых, книги с изображениями церквей. К своему стыду, заметил, как отстал от жизни.
Спросил у послушника с козьей бородкой за стойкой:
— Что почитать посоветуете?
— Вот только привезли «Жизнеописание… Амвросия» Оптинского, — показал на книжку в яркой мягкой обложке.
— А кто это? — спонтанно спросил.
Послушник прокряхтел и сказал:
— Наш старец…
— А, припоминаю, мне говорили о нем… А еще что-нибудь?
— Вот церковные словари… — Послушник понял, как дядя безграмотен, и спросил:
— Это вы ищете убивца?
— Да…
— А найдете?
— Думаю, найдем. Шило в мешке не утаишь.
— Шило-то — да… А вот Меня убили…
— Делом Меня занимаются москвичи, — отрубил и сказал: — Дайте-ка мне этот и этот, — показал на талмуды. — И про старца…
Послушник проводил Мортынова с кипой книг долгим взглядом и перекрестил.
Мортынов прошел к воротам, поднялся в комнату в надвратной. Устроился в кресле в глубине комнаты.
Раскрыл первую книгу:
«Полный православный богословский энциклопедический словарь»
Глаза разбегались от неведомых терминов и названий.
«Монашество…»
Что это такое?
Читал дальше: «Ослабление строгости христианской жизни…» Хм, а что такое «христианская жизнь»? Туго у тебя с этим. Поискал в словаре «Христианская жизнь», но не нашел. Зато нашел: «Христиане — последователи Христова учения». Что мог сказать? По сути ничего. Вернулся к «монашеству» и читал дальше: «…вступление в церковь таких язычников, которые и в христианстве заботились только о мирских интересах, побуждало ревнителей благочестия уходить из городов и селений в пустыни, чтобы там, вдали от мирских волнений, проводить жизнь в подвигах самоотречения, молитв и размышлениях о Боге…»
Во!
Уходить, бежать…
Мортынову часто хотелось бежать хоть на край света от мирских ужасов, которые переполняли его жизнь. И душили…
«Вот и оказался я в Оптиной пустыни, — подумал Мортынов. — Только по трагическому поводу… Но особенному… Когда на ревнителей благочестия совершено нападение…»
Он приехал не совершать подвиг, молиться, размышлять о Боге, а защитить обитель.
Читал текст, о существовании которого не догадывался… «…Антоний Великий… продал свое имение, деньги раздал бедным, сам удалился к… старцу-отшельнику… Стремясь к совершенному уединению… скоро оставил старца и поселился… в развалинах старой крепости… Двадцать лет прожил в совершенном уединении, подвизаясь в посте и молитве и подвергая себя всевозможным лишениям…»
Его передернуло: разве он сможет оставить свою квартиру в Калуге, семью, детей…
«…принял на себя обязанности руководителя в отшельнической жизни и вокруг него образовалось… общество… учеников… Антоний удалился… в пустыню и поселился в горной пещере… народ нашел его… люди всех сословий… приходили к нему… чтобы получить от него совет, утешение или исцеление… скончался в 356 г. (105 л. от роду) …»
Мортынов читал, забывался…
В голове кипели мысли об отличной, от просто трудовой, просто заводской, просто фабричной, просто следовательской, колготной, за кусок хлеба, может, и с получением удовольствий и наслаждений, выхолощенной, пустяшной жизни. Без чего-то важного. Не говоря уже о великом…
Мысли подхлестывал ставший привычным перезвон колоколов.
«Амвросий, — нашел имя в словаре, — …старец… Введенской Оптиной пусыни… по окончании тамбовской духовной семинарии был учителем оной. На 27-м году своей жизни тайно ушел в Оптину пустынь, оттуда написал тамбовскому преосвященнику о своем желании остаться там навсегда… В 1860 году избран старцем (руководителем совести)… Отличался особенною опытностью, широтою взгляда, кротостью и незлобием. К нему стекался народ со всей России…»
Старец…
Раскрыл книгу про Амвросия.
Читал. По привычке залез в карман, достал оттуда пачку сигарет, вытащил одну сигаретку и только сжал губами, как наткнулся на письмо Амвросия Оптинского:
«Советы от табакокурения… Пишете, что вы не можете оставить табак курить… Невозможное от человек возможно при помощи Божией, только стоит твердо решиться оставить, сознавая от него вред для души и тела… Советую вам употребить против этой страсти духовное врачевство: подробно исповедуйтесь во всех грехах, с семи лет и за всю жизнь, и причаститесь Святых Тайн, и читайте ежедневно, стоя, Евангелие, по главе и более…», и рука сама выдернула сигарету из губ и засунула назад в пачку. И сжала пачку, превратив в комок.
А ты причащался Святых Тайн?
Нет…
Евангелие у тебя есть?
Нет…
Нехристь…
Наткнулся на фразу Амвросия:
«Мы должны жить так, как колесо вертится — чуть одной точкой касаться земли, а остальным стремиться вверх».
И представился монах, который бежит по обители, словно на носочках.
— Так бегает по монастырю игумен Мелхиседек…
Мортынов находился в отрешенном состоянии, пока его не вернул на «землю» Сенищев:
— Привет, ты уже здесь?
— Как видишь… Хочу в монастырскую жизнь вникнуть… Вот накупил… Хочешь, выбирай любую. — Посмотрел на стопочку книг.
— Не надо, мне Уголовного кодекса хватает. — Сенищев провел рукой себе по горлу. — А чего тут вникать, монастырь… Пионерский отряд помнишь?
— Помню…
— Вот это тоже отряд…
— Если бы….
— Ладно, вот протокол допроса… — Сенищев положил на стол рядом со смятой пачкой. — А я пошел: два брата Трофима с мамашей приехали…
— Какого еще Трофима? — не сразу пришел в себя Мортынов.
— Убитого инока…
— А, да. Одного-то мне оставь на закуску…
— Хорошо, но только, чур, я допрашиваю и сваливаю…
— Куда?
— В Калугу… Должен же я в ванной помыться… Пивка попить…
«Из этого монах не получится. Не может отказаться от простых удовольствий», — подумал Мортынов о Сенищеве и сказал:
— Ну прям запахался… Ладно. Допросишь и езжай…
Коллега скрылся.
Мортынов снова погрузился в жизнеописание.
Как старший в следственной группе Мортынов все материалы по делу собирал и хранил у себя. Отложил житие Амвросия, смахнул комок из пачки сигарет со стола, взял оставленный Сенищевым протокол:
«Фомина Ирина Викторовна… Родилась в 1947 году в городе Волковыск, в Белоруссии… Проживает в Московской области, Ногинском районе, поселке Черноголовка… Допрос начат в 11.20, окончен в 13.00…»
— Что, уже час дня? — глянул на часы: — Да, второй час…
Читал дальше:
«В монастырь я приехала 14 апреля 1993 года… чтобы встретить светлый праздник Пасхи… Праздничная служба началась в 23 часа 20 минут… В 24 часа начался крестный ход… — Взгляд летел по строкам, он уже не просто читал, а пробегал предложениями… — Праздничная литургия проходила в Введенском соборе… Все пошли разговляться… Когда я вышла… со своей знакомой… она пошла на следующую литургию в скит, а я в гостиницу немного отдохнуть… Вышла из гостиницы, посмотрела на часы: 6.10. Я пошла в скит. Слышался звон. Когда проходила мимо лазаретной башни, услышала, как звон сбился… Через короткий промежуток времени, когда я шла по тропинке за сараем по направлению к скиту, я услышала набат… И остановилась посмотреть по направлению к монастырю. До него было метров сорок. На улице был еще полумрак. Я стояла и думала, что мне делать, полагая, что в монастыре местные жители затеяли драку».
«А что, ненавистников у монастыря порядком!»
Читал:
«Потом я услышала шум за спиной, где расположены сараи у скитских ворот, слева от меня. Затем я услышала гулкий удар, как будто кто-то спрыгнул на землю. На фоне белой стены монастыря я увидела силуэт бегущего мужчины. Бежал он очень легко и красиво. Как будто бегун, поднимая высоко коленки».
«Радовался?!»
Читал:
«Я, чтобы лучше разглядеть, сначала двинулась в его сторону. Он бежал сначала вдоль стены монастыря по направлению к лазаретной башне. У башни свернул к автобусной остановке — к кругу. Когда он убегал под фонарями, которые горели у тропинки от лазаретной башни к скиту, я на короткий промежуток времени видела его лицо. Видела с расстояния 30 метров. На мужские лица у меня плохая память. Опознать его не смогу. Одежду я на нем не рассмотрела, издалека не видно. Помню только, что он был в чем-то темном. У него была темная борода».
«С 30 метров не очень и рассмотришь».
Бежали строки:
«Когда он находился ко мне спиной, я разглядела у него на голове что-то бледное, типа плеши… Хотя я постаралась запомнить его, так как стала догадываться, что он совершил что-то ужасное. Но у меня не получилось рассмотреть его получше, так как он бежал очень быстро и уверенно. В руках я у него ничего не заметила. Вернее, я не обратила внимания… Все время, сколько я видела этого мужчину, он бежал, не снижая темпа бега, и остановился около грунтовой дороги, где автобусная остановка (круга). По его бегу было видно, что он знает, куда бежит. Он бежал, не останавливаясь, не оглядываясь. С моих глаз он скрылся, как я сказала, в районе грунтовой дороги у автобусной остановки… Уточняю, когда мужчина бежал мимо меня, я посмотрела на часы. Было 6 часов 15 минут. Буквально через несколько минут со стороны центральных ворот из-за лазаретной башни прибежали двое мужчин в гражданской одежде без повязок охранников. Я вышла к ним и спросила: “Что случилось?” Мужчины сказали, что в монастыре убили монаха, и они подобрали только кепочку. Вернее, мужчина сказал: “Вот, нашли только кепочку”. У одного из мужчин в руках я разглядела эту кепочку. Она была из вельвета темного цвета без козырька. Я сказала мужчинам, что видела преступника, и показала им направление, в котором он, преступник, побежал, но они не отреагировали на мои слова и вместе со мной вернулись к звоннице».
«Эх, трусы, могли и догнать…»
Читал:
«Я сразу пошла посмотрела, кого убили. Всех погибших я хорошо знала. Находясь на звоннице, я слышала, как мужчины сказали кому-то, что я видела преступника, или “одна женщина видела, куда он побежал”. Кому они передали кепочку, я сказать не могу. Потом они сказали: “Мы поехали” и вместе с какими-то мужчинами ушли…»
Повернул лист и увидел прикрепленную скрепкой схемку, где Фомина нарисовала маршрут своего движения.
Мортынов:
— Здесь бегала собачка, но не на того вывела… А вот кепочка — она и помогла.
В дверь постучали:
— Разрешите, это участковый Воробушкин…
«Парень бестолковый из Волконского», — в голове Мортынова пронеслась фраза из песни про милицию.
— Вот протокол допроса жены… — заглянул участковый. — Похоже, нашли, кто Аверина вез в Оптину…
— Что ты мне здесь чирикаешь?.. Чьей жены?
— Был день рождения. У ее мужа. И туда приходил Карнаух. Так вот, похоже, он отвез Аверина в Оптину…
«Так путано говорит. На самом деле бестолковый».
Мортынов забрал протокол, пробежал глазами:
«…В Волконском сельсовете допросил… Дудрову Наталью Михайловну… Родившуюся в с. Волконском в 1971 году… Не работает… прож. Волконск… 17 апреля 1993 года у моего мужа Дудрова В.В.».
«Даже имя, отчество поленился написать».
Читал:
«…был день рождения. Мы пригласили к себе друзей, среди которых был Карнаух… Друзья мужа выходили покурить… После одного выхода Карнаух не пришел. Но я не спрашивала, где он и что. Вскоре через полчаса он вернулся. И продолжили отмечать… До часа ночи…»
И сказал Воробушкину:
— Давай лети, ищи Карнауха…
Сунул протокол в папочку.
Участковый загремел ботинками по лестнице.
Мортынов встал и, пройдя к двери, хотел ее закрыть на ключ изнутри, чтобы больше его не доставали, как она распахнулась.
Зашел Сенищев.
— Допрос младшего брата… — положил листы на стол. — А старший ждет за дверью. Ну что, я полетел…
— Там наших потереби… Пусть поищут пальчики насильничка…
Закрыться и передохнуть Мортынову не удалось.
Напротив него сидел плечистый кучерявый брюнет:
— Татарников Геннадий Иванович… Родился в 1957 году в городе Тулун Иркутской области… фотограф-предприниматель… в Братске Иркутской области проживаю с семьей… В детстве я проживал со своими родителями в Тулуне… Кроме меня у моих родителей пятеро детей.
— Большая семья…
— Старший брат Алексей (инок Трофим), потом я — Геннадий, Александр, 1958 года рождения, сестра Наталья, 1956 года рождения, Алена… О старшем брате Алексее могу пояснить следующее. В школе он учился хорошо. Много читал… Занимался спортом. Окончил он восемь классов в селе Бурхун Тулунского района…
«Откуда только ни ехали в Оптину», — пронеслось в голове у Мортынова.
Геннадий Татарников:
— После школы поступил в железнодорожное училище в Нижнеудинске на помощника машиниста. По окончании училища в 1974 году до призыва в армию в селе… работал помощником машиниста. В 1974 году его призвали на службу в армию. Служил он в Забайкальском военном округе, в каких войсках, не знаю. После службы в армии в 1976 году он по вызову уехал в Корсаков Сахалинской области и работал на базе океанического рыболовства электриком на судах загранплавания…
— А где за границей был?
— Мне известно, что был в Сиэтле и в других иностранных портах.
— Небось привозил барахлишко…
— Конечно, приедет, чемодан вывалит: разбирайте… Через два года, как он вернулся со службы в армии, я вернулся с действительной военной службы в 1978 году и стал работать на базе океанического рыболовства вместе с Алексеем.
— Брат позвал… И как работка?
— Да жуть. Рыбу перебираешь целые сутки — руки все в крови…
— Дальше.
— Вместе с ним проработал до 1980 года, а потом Алексей уехал, а я еще остался до 1982 года.
— А что его так мотало?
— У Алексея был непоседливый характер. Он не мог на одном месте долго работать. Был очень увлеченным человеком. Много читал. Везде, где он в последующем работал, о нем отзывались хорошо и жалели, что он менял место работы. Он любил работу. У него были золотые руки. Был общительным и добрым человеком. Алексея всегда интересовало что-нибудь неизвестное.
— Пытливые ребята… А после базы куда?..
— После базы Алексей поехал в Братск и работал там фотографом на фотофабрике. Примерно в 1982 году, когда я вернулся в Братск, он уволился с фабрики. Алексей поработал год в сапожной мастерской и поехал в Алтайский край.
— Что-то не очень вяжется. Если нравится работа, его ценят, что ж шило на мыло менять?..
— Конечно… Вот сапожником был. Так, в мастерской к нему идут, а другим-то нет… Его шпынять. А он все близко принимал к сердцу. Вот и бросил… Причем, когда он уезжал из Братска, он сам не знал конкретно, куда едет. Просто сказал: «Поеду в Алтайский край».
Мортынов прикусил губу: он там не был.
Татарников:
— К тому времени он очень много начитался книг об этом крае и об его «цветущих садах в долине». Писать письма Алексей не любил и писал редко, потому я не знаю, как он жил в Алтайском крае. Несколько лет мы не знали, где он жил. Со слов нашего дяди… мы узнали, что Алексей шабашничал на восстановлении старой церкви. Увлекся чтением церковной литературы. После восстановления церкви он поехал в Бийск и там стал работать в бийской церкви. Это было примерно в 1988 году. После Бийска примерно в 1989 году он приехал в Оптину пустынь.
— Достиг цели…
— Все это время мы не переписывались и даже не знали адреса Оптиной пустыни. Как-то случайно я решил поинтересоваться адресом Алексея у батюшки Братской церкви Анатолия. К моему удивлению, у отца Анатолия оказался адрес Алексея. В мае 1992 года мы с братом Татарниковым Александром ездили к брату Алексею в гости. Его новое имя стало отец Трофим. Встретились мы очень хорошо. В разговорах с нами Алексей сказал, что он в религии нашел все, что искал в этой жизни.
«А ты, следак, нашел? Чем в конце жизни отчитаешься: скольких посадил…» — как обожгло Мортынова.
Геннадий Татарников:
— Трудится и рад. На тракторе перепахал всем бабулям в округе огороды… В общем, погостили мы в монастыре четверо суток и уехали.
Мортынов перешел к цели допроса:
— А кто бы мог совершить убийство?
— Насколько мне известно, врагов у Алексея ни в мирской, ни в монастырской жизни не было. Он по характеру был порядочным и добрым человеком… Я вас хочу спросить, кто убил?
— Думаю, скоро узнаем…
Когда составили протокол, Татарников посмотрел на смятую пачку сигарет в углу и сказал:
— Знаете, как Трофим сигареты называл?
— Нет.
— Труба сатанинская…
— Хм…
— Он ведь как смолил! А бросил… А знаете, что ему снилось? Бесы его вместе с трактором столкнуть в овраг хотят, а он сопротивляется. Знаете, чем спасся? Иисусовой молитвой…
— Вы к чему это говорите?
— А просто так… Я свободен?
— Да…
— Маманя с братом на могиле Трофима заждались…
Мортынов снова остался один. Встал, поднял пачку и бросил в урну, взял другой протокол, принесенный Сенищевым:
«Татарников Александр Иванович… 1959… Место работы Братск-строй… допрос начат — 17 час. 40 мин… Отец Трофим является моим родным братом… Родился в селе Едогон…»
«Что-то бурятское», — пронеслось в голове следователя.
Читал:
«…Брат много читал технической литературы… Занимался каратэ, танцами, в яхт-клубе… В 1982 году в городе Бикей, в совхозе “Бикей” работал скотником… Через некоторое время стал работать сапожником в Братске в филиале Иркутской обувной фабрики… Через некоторое время уехал в Алтайский край. Там у него возникли трудности — его нигде не прописывали… Потом мы его потеряли из виду… Слышали, что он увлекся религией и стал монахом. О том, где он находится, мы узнали только в прошлом году… Были у него в гостях в Оптиной пустыни… 19 апреля 1993 года, после обеда, мы получили телеграмму о том, что он погиб».
«Видимо, монастырь прислал».
Читал показания Александра Татарникова:
«Он был холостым. Детей у него не было. Друзей у него всегда было много… Насколько я знаю, чего-нибудь криминального в его жизни не было…»
К протоколу было приложено постановление:
— Александра признали потерпевшим…
Отложил бумаги в кипу других бумаг.
Осталось найти родню инока Ферапонта.
На душе заныло…
Инок Трофим… помощник машиниста, солдат, рыбак, скотник, фотограф, сапожник, путешественник, строитель, послушник… Сколько искал по жизни… И вот нашел…
Мортынов ощутил какую-то свою ущербность. Его разъедала не то что зависть, а какая-то неполноценность… Вот человек жил… Искал… А он не искал… Жил, как по накатанной… Ментовка, прокуратура… И все однообразно… И тоскливо… ИВС, СИЗО, суд, колония… Какое-то жуткое окружение… от уголовного чтива тошнит и выворачивает…
А глаза Трофима радовали пути-дороги… Горы прибайкальские… Что стоит одна дорога вдоль Байкала… Остров Ольхон посередине… А алтайские «долины»!.. И Японское море… Сахалин… Корсаков… Тихий океан… И Оптина, где каждый день наполняет душу… А тебя от каждого дня воротит…
От одного перечисления посещенных Трофимом мест кружилась голова.
Голова у Мортынова могла закружиться от еще большего числа мест, где он допрашивал, обыскивал, арестовывал… По которым его нес подневольный труд… А Трофима несло вольным… Он ехал, плыл, летел, куда сердце зовет. И путь творил в нем Человека, а «карцерная» жизнь следователя выдавливала из Мортынова последние оставшиеся от человека соки…
И кто счастливее: он, еще живой, тянущий лямку, или Трофим…
В деле лежал осмотр трупа инока Трофима в бане.
С ним нужно было Мортынову познакомиться.
А его терзало: вот бросить бы все…
Но вставал вопрос: куда, в монахи?
Трофим прошел длинный путь, а он только в самом начале пути…
Упустил время и возможность…
Мортынов встал, подошел к окну и молча смотрел на лучистые купола, на таскавших кирпичи трудников, на копавших канаву монахов, на дощатый дом у стены, где жил отец Василий, на тропинку, где на него напали.
Теперь он допрашивал сам себя, жестко, хлестко, нелицеприятно…
Вечером на совещание к Зубову он не поехал.
Отключиться от дела Мортынову снова не удалось.
Его носило по Козельскому району… Вот привезли в прокуратуру…
— Вас ждет подельник Аверина…
— Какой еще подельник?
— Он подвозил Аверина в монастырь…
— Ах да, мне говорил о нем участковый из Волконского…
Молодой человек с выпученными глазами сидел на стуле, как на жаровне, и то и дело спрашивал:
— Меня посадят?..
— Да угомонись, — цыкнул Мортынов.
Записывал:
— «Карнаух Игорь Николаевич… Родился в 1971 году в Запорожской области, Мелитопольском районе, в селе Светлодолинское…»
«На Азовском море…»
Записывал:
«Работаю в колхозе “Дружба” дояром… Живу в селе Волконск…»
— Николая Аверина знаешь? — спросил Мортынов.
Карнаух рассказывал, следователь записывал:
«Аверина Николая Николаевича я знаю. Отношения нормальные, соседские… 17 апреля 1993 года, вечером, я находился на дне рождения у Дудрова… в Волконске. В 23 часа я, Дудров и еще кто-то… стояли на крыльце дома Дудрова и курили. В это время на террасу зашел Аверин. Он подошел ко мне и попросил довезти до Козельска. Я согласился. Аверин мне сказал, чтобы я на мотоцикле подъезжал к его дому, он пойдет одеться. Я сходил домой и затем на мотоцикле подъехал к дому Аверина. Аверин уже меня ждал… Было темно, и точно сказать, во что он был одет, не могу, так как не разглядел. Помню только, что на голове у него была фуражка, из верхней одежды на нем было что-то длинное. В руках у него была полотняная сумка… темно-синего цвета. В сумке что-то было, но что, я не понял. По крайней мере, в ней что-то лежало. После того как он сел на заднее сиденье, мы поехали в сторону Козельска. Когда подъехали к Козельску, я спросил: “Куда ехать?” Аверин ответил: “До Оптиной”. Доехав до оптинского поворота, я остановил мотоцикл. Остановил его, не доехав примерно сто метров до автопарка СПТУ. Аверин слез с мотоцикла и пошел по дороге в сторону монастыря. В это время по дороге в сторону монастыря шло много народа. Я развернул мотоцикл и поехал обратно в Волконск».
— Зачем Аверин собрался в Оптину? — спросил Мортынов.
— Аверин не говорил мне…
— А если все-таки говорил?
— Вот крест, — перекрестился Карнаух, и его лицо сделалось пунцовым.
— Ладно. Дальше…
— Когда я вернулся на день рождения, моя подруга (Стенченко Алена) сказала, что я отсутствовал 35 минут. Когда она спросила меня, где я был, я ответил, что отвозил Аверина до Козельска… Распознать сумку и кепку Аверина я не могу, так как было темно, и я их не разглядел. Ничего особенного или необычного в поведении Аверина я не заметил. Был ли Аверин выпивши, я также не заметил…
Мортынова подмывало отдать Карнауха операм, чтобы они с ним поработали, но он боялся, что тогда придется возиться с новым подозреваемым, изымать мотоцикл, откатывать Карнауха с его с родней: авось чьи-то отпечатки на ножах, дело бы разрослось…
А ему не хотелось, тем более в этот день все валилось из рук, и он сказал:
— Я тебя отпускаю… Но никуда из Волконского… И учти, только узнаешь что про Аверина, сразу дашь знать…
— Понял. — Карнаух закачал трясущейся головой.
А когда тот ушел, Мортынов задумался:
«Подельничек… Нет, не похоже…»
Мортынова привезли в милицию.
— Тоже подельник? — спросил у дежурного.
Тот расплылся в улыбке:
— А як же…
— Вам всюду мерещится банда…
— Раз три убиенных, должно и бандитов быть как минимум три…
— Посмотрим…
Прошел в кабинет.
Теперь допрашивал.
— Базалеев Сергей Петрович… — отвечал сухопарый дохляк с наколками на руках: — 1958 года рождения… Родился в Ростовской области, Зверевский район… Судим…
— За что?
— По малолетке…
Не стал даже спрашивать статью судимости.
— Работаешь?
— Временно не работаю…
— А почему?
— Ухаживаю за бабушкой…
«Какой благородный».
Мортынов был наслышан о многих ухаживателях за бабушками, которые пропивали пенсию бабушек и даже поколачивали их.
— Николая Аверина знаешь?
— Знаю… Летом 1992 года Аверин попросил меня сделать ему наколку… потому, что видел у меня татуировки, которые я делал в армии…
— Неужели в армии?
— Ну, как сказать… Я ответил, что сам сделать не могу. Тогда он попросил найти человека в Козельске, который бы сделал ему татуировку. Когда я спросил, какую ему нужно сделать татуировку, Аверин ответил: «Три шестерки и подпись: “Сатана”». После этого разговора между мной и Авериным речь о татуировке больше не велась. В последнее время он замкнулся в себе. Ничего не рассказывал. Его поведение по сравнению с летом 1992 года почти не изменилось. Ничего необычного в его поведении я не замечал. Он часто ездил в Калугу. Что он делал в Калуге, я ничего не могу сказать, так как на это особо не обращал внимания. Он говорил, что у него есть хорошие книги и он их читает. Книги эти религиозные и о загробной жизни. Еще он говорил, что слышит голоса.
«И этот про голоса».
Базалеев:
— Его никто из ребят всерьез не воспринимал. Я считаю, что он психически ненормальный… Последний раз видел его три недели назад… Было ли у Аверина холодное или огнестрельное оружие, я не знаю… Сейчас среди жителей села идет разговор, что Аверин говорил, что до лета не доживет…
Когда Базалеев расписался в протоколе, то спросил:
— Начальник, это правда, что Колька троих завалил?
— Иди ухаживай за бабушкой…
Так и гоняли Мортынова из одного конца Козельска в другой, пока в очередной заезд дежурный не протянул листочек:
— Телетайп пришел…
Мортынов взял листок, читал:
«По заключению эксперта 658 от 23.04.1993 г. … следы на липкой ленте… ножа… оставлены указательным пальцем правой руки Аверина… Другие следы… не Авериным».
— Ура! — громыхнуло по отделу. — Дактокарту нашли! — захлопал в ладоши следователь.
— Да, среди насильничков залежалась…
— Теперь Аверину кранты…
— А подельники?
— С ними потом разберемся… Ты лучше проверь, чтобы посты усилили. Чует мое сердце, не ровен час, придет… Уже набегался…
В этот вечер Мортынов зачитался житиями Амвросия Оптинского глубоко за полночь.
Листал странички книги:
«…У Старца Амвросия был и граф Л.Н. Толстой… Пришел он в Оптину… пешком, в крестьянской одежде, в лаптях и с котомкой за плечами. Скоро, впрочем, открылось его графское достоинство. Пришел он купить что-то в монастырскую лавку и начал при всех раскрывать свой туго набитый портмоне, и потому вскоре узнали, кто он таков. Как по виду крестьянин, он приютился в простонародной гостинице… лично был у Старца и сказал ему, указав на свою одежду, как он живет. “Да что ж из этого?” — воскликнул Старец, с улыбкою поглядывая на него. Неизвестен подлинный ответ Старца графу, но смысл таков: одна внешность без внутреннего содержания, что тело без души…»
Амвросий упрекал писателя, и, видимо, было за что.
Мортынов наслышан о примерах приверженности Льва Николаевича определенным взглядам, которые у него не повлекли воплощения. Выходило, и Лев Николаевич не дотягивал до оптинских насельников…
Мортынов засыпал благостным сном, видя перед собой чуть сутуловатого Старца с раздвоенной внизу бородкой и с участливым, со складками морщин, лицом.
Теперь про Аверина знали многое: как он рос, как служил в армии, как мотался по работам, как попал под уголовную статью, но от срока отвертелся — попал в психушку, как ударился в религию, как стал винить в своих неудачах Бога, как уверовал в Сатану, как просил сделать наколки на теле «666 Сатана», как заимел нож, тесак и обрез тоже с цифрами «666», как вечером 17 апреля знакомый отвез его к Оптиной, как оказался в монастыре, как прятался за кирпичами у звонницы, как напал на инока Ферапонта, потом на Трофима, затем пронзил тесаком отца Василия, как сбросил шинель, обронил кепку, залез на стену, спрыгнул на землю, бежал, вошел в дом лесника, выстрелил в пол, рыскал по лесу.
По городам и селам висели ориентировки с изображением Аверина. Их зачитывали на разводах в милиции. Военные патрули останавливали автобусы и проверяли пассажиров, тормозили легковые. Каждый день на оперативках подводили итоги поиска и ждали момент, когда он где-нибудь появится и его возьмут. Время вело отсчет не на дни, а на часы.
По двум этажам Козельского отдела милиции гремел голос из репродуктора:
— Всему личному составу вооружиться! Срочно собраться в ленинской комнате!
Отдел кипел. Пэпээсники, милиционеры охраны, участковые, дознаватели, следователи, инспектора по делам несовершеннолетних толпились около дежурки, щелкали затворами, совали пистолеты в кобуру. Никто толком не знал, с чем связана тревога, а начальник милиции Зубов в кабинете натягивал на себя бронежилет. Его завязывал ему на спине замполит.
А рядом по кабинету ходил, не находя себе места, крупный мужчина и тер руки.
— Кузьмич, может, тоже наденешь? — спросил его начальник.
— Что написано на роду, того не миновать…
— А зря, Кузьмич, — чуть не приседал от тяжести бронежилета Зубов.
— Давайте скорее, пока не застрелился…
— А мы и так скорее…
Начальник загремел каблуками по коридору в ленинскую комнату на инструктаж.
Вот колонна машин с УАЗом впереди и за ними еще с двумя УАЗами, «буханкой» отдела охраны, жигуленком гаишников, забитыми под завязку милиционерами, отъехала от отдела, проехала под мостом и загромыхала по колдобинным улицам Козельска на выезд из города. Замыкали колонну два мотоцикла с облепившими их участковыми.
В переднем УАЗе рядом с водителем ехал Зубов, сзади на сиденье сжались Кузьмич, оперок и два зама начальника.
В бронежилете был только Зубов, да и надень еще кто-то бронежилет, вчетвером не утолкались бы на сиденье.
Зубов давал команды по рации:
— Подъезжаем к улице Победы. Все выходят и рассредотачиваются вокруг дома… Надо так, чтобы никого не увидели из окон… Перекрыть выход к речке… В город… Брать только живым…
— А как живым, если стрелять будет? — раздалось в ответ.
— По ногам, — сказал Зубов первое, что пришло в голову. — Он нужен живым…
— Как на войне: взять «языка» живым…
— Не слышу! — рявкнул начальник.
— Есть, товарищ подполковник! — раздалось в ответ. — А как, лежим в засаде или будем штурмовать?
— Окружаем и ждем команды…
Кузьмич на заднем сиденье бледнел при мысли, если такой отряд вооруженных людей пойдет в атаку: они изрешетят дом.
Вот впереди вытянулась улица из деревянных домишек.
— Стоп! — хлопнул ручищей по бардачку Зубов.
УАЗ стал как вкопанный.
Зубов вывалился из кабины, огляделся.
Показывал рукой направление струйкам милиционеров, растекавшихся вдоль улицы и в обход. Они двигались, склоняясь к земле, прижимаясь к заборам.
Кузьмич нервничал. Стоял, смотрел на деревянный дом на углу и переступал с ноги на ногу.
Зубов подвалил к нему:
— Значит так… Незаметно подходим. Врываемся. Наваливаемся и связываем… Ты, как отец, впереди…
— А, была не была, — махнул рукой Кузьмич, понимая важность задания: — Два раза не умирать…
— Вперед! — толкнул его начальник.
Кузьмич пошел вдоль палисадника, на пятачке перед другим участком пригнулся и пробежал его. За ним часто дышал Зубов. За Зубовым семенил оперок.
А замы остались в машине.
Для прикрытия.
Кузьмич слышал, как щелкнул сзади затвор.
«Начальник зарядил пистолет».
А у него в руках ничего нет.
«Отломать, что ли, палку? — глянул на забор. — Но нет, шум будет…»
Вот приблизились к дому на углу…
Кузьмич смотрел на окна и каждую секунду ждал, что они распахнутся и оттуда появится ствол и полоснет дробью, а он и не успеет спрятаться.
А сзади как будто дышала лошадь.
Заскрипело окно.
Кузьмич присел.
Кто-то грузный рухнул за ним.
Кузьмич почувствовал толчок в спину, встал, сделал несколько шагов, толкнул калитку.
Впереди вытянулась дорожка к веранде.
Он рванул к крыльцу.
За ним загромыхало чье-то тело.
Кузьмич вскочил на крыльцо, толкнул дверцу — она откачнулась…
Ступил в сени, как в омут, физически чувствуя, что пуля летит ему прямо в грудь. Но он не падал. Проскочил сени.
Сзади, как собачонку, схватил его за шиворот Зубов и развернул к себе:
— Тихо… — дыхнул в лицо.
В другой руке у него трясся пистолет.
За ним почему-то никого не оказалось.
Оперок, от греха подальше, залег еще у калитки.
— Ну, с Богом. — Зубов открыл дверь и толкнул туда Кузьмича.
Тот на подкашивающихся ногах преодолел горницу, сбоку кто-то в женском качнулся в сторону, ввалился в спальню и, увидев свернувшегося на кровати человека, зажмурил глаза и бросился на него.
Через секунду Кузьмич лежал на сыне, на Кузьмиче — Зубов.
Оказавшийся тут как тут оперок связывал руки и ноги стрелку.
Зубов вытирал пот с лица.
Осел на скамью.
В ногах стрелка нашли обрез. Патроны. Еще какую-то металлическую звездочку.
Стрелок хлопал глазами.
— Батя, это ты?
— Я, Коля. Как видишь…
Отец приходил в себя: слава богу, штурма не получилось. Никто больше не погиб и сын жив.
В дом набились милиционеры.
К уху Зубову прилип оперок:
— Отметьте, я с вами был… Мы вместе взяли опасного преступника…
— Не путайся под ногами…
Вот прозвучала команда:
— Отбой…
И сотрудники потянулись назад к машинам.
— Кузьмич, забирайте хозяйку дома и едем с нами… — сказал Зубов отцу Николая.
А выходя из дома, дал указание оперку:
— Все осмотреть. Изъять обрез. Патроны…
Оперок, выпятив живот вперед, вытянулся. Ему уже мерещились звездочки внеочередного звания.
Самого стрелка в УАЗе, окруженном другими УАЗами, повезли в милицию.
— Товарищ Мортынов! Товарищ… — В дверь номера гостиницы стучал милиционер. — Вас срочно требуют…
Когда Мортынов открыл дверь, милиционер доложил:
— Аверина доставили…
— Я уже это слышал позавчера, — вспомнил, как его разбудили накануне, и хотел захлопнуть дверь, но милиционер придержал ее ногой:
— Стрелка! Вы все проспали…
«Проспал, так проспал», — не огорчился Мортынов и стал собираться.
Пока ехали, милиционер в красках рассказывал, как отважно кинулся в дом с преступником подполковник Зубов, при этом умолчав о том, кого тот толкал перед собой, и не забыл подчеркнуть:
— Вот здесь, где вы сидите, я вез убивца…
Мортынов поерзал.
Войдя в отдел милиции, Мортынов сказал дежурному:
— Давайте убивца…
Дежурный:
— Едет бригада из Калуги. Велено оставить им…
Мортынова вряд ли удивил ответ дежурного. Всегда на все готовенькое любили приезжать начальники, спеша протрубить о своем участии в операции, забыв про тех, кто ее проводил.
Рука потянулась в карман, где обычно лежала пачка сигарет, но ее там не оказалось. Вспомнил назидание Амвросия против курения: «…подробно исповедуйтесь во всех грехах, с семи лет и за всю жизнь, и причаститесь Святых Тайн…»
А он до исповеди до сих пор не созрел.
— Зубов у себя?
— Да, ждет. — Дежурный показал пальцем вверх и хихикнул.
Мортынов вошел в кабинет к начальнику, где тот вышагивал из угла в угол и через каждую минуту поднимал трубку и спрашивал: «ИВС. Как там мой ребенок?» — «Сидит в клетке». — «Смотрите, чтоб не убег…» — «Не убежит, с ним тут работают…» — «Да, может, какую важную информацию даст…»
Зубов рассказал, как Николай Аверин в 7 утра пришел в Козельск к тетке. Жене брата отца. С обрезом. Сказал: домой придет и застрелится. Тетка испугалась, накормила его, уложила спать — и скорее звонить отцу, а тот — в милицию. И взяли тепленьким.
Зубов ругался:
— Вот тварь! Ведь узнала. К ней приходил участковый, показывал фотопортрет Аверина, а она ничего не сказала. Так бы, еще когда стали искать. А теперь кается…
— Хорошо хоть кается… А так бы не сказала, и на этот раз шиш с маслом…
— Да, ты прав… Ведь как сдрейфила…
«А ты сам бы не сдрейфил?» — чуть не вырвалось из Мортынова.
Знай, что Зубов в бронежилете впереди себя толкал папашу, он бы рубанул правду-матку.
В дверь без стука зашел опер:
— Все изъяли… Кому протокол и вещдоки?
Зубов:
— Вон, важняку…
Мортынов взял листок, пытался прочитать:
— «Пракол… г. Казел…»
Зубов:
— Дай. Только я разбираю его почерк… — Взял листок, читал: — «Протокол выемки… г. Козельск… в присутствии понятых… произвел выемку двухствольного ружья 16-го калибра… с обрезанными стволами и прикладом, заряженное двумя патронами 16-го калибра с бумажными гильзами… Патроны… снаряжена круглыми свинцовыми пулями. На срезе приклада выжжена надпись “666”…»
«Опять 666», — мелькнуло в голове у Мортынова.
Зубов читал:
— «Шестиконечная звезда с заточенными концами… Перечисленные предметы были изъяты у… Аверина Николая Николаевича при его задержании в доме Авериной Веры Андреевны, прож. г. Козельск, ул. Победы, д…»
Посмотрел на опера:
— Ну и грамотешка у тебя, а орден канючишь… Как я тебя на орден-то?..
Опер даже не покраснел.
— А где обрез? — спросил Зубов, что-то вспомнив.
— В дежурке…
— А что за звезда? — спросил Мортынов.
— Сюряк… — ответил опер.
— Шуряк, — заржал Зубов, а просмеявшись сказал: — Сюрикэн. Оружие самурая…
— Серьезный кадр. Может, здесь еще японский след…
Зубов замахал руками:
— Да будет…
Ему еще японские концы не пришлось бы обрубать.
Вот во дворе отдела милиции засигналили. Зубов побежал сломя голову встречать гостей из области. Из «Волги» с переднего сиденья вылез дядя в пиджаке и сразу направился в кабинет к Зубову. За ним выпрыгнула с заднего сиденья машины, удерживая копну волос, Грищенко, еле поспевая следом.
При виде Мортынова дядя в пиджаке бросил:
— Идите работайте. Мы сами справимся…
— Да, — нехотя поддакнула Грищенко, забыв поприветствовать коллегу.
Если бы Мортынов проследовал за ними, еще неизвестно, кому бы пришлось вести протокол допроса — ей или Мортынову, а когда Мортынова удалили, пришлось ей.
За столом начальника милиции сидел дядя в пиджаке, по бокам Грищенко и Зубов, а перед ними лысоватый, грязный, в ссадинах, несколько лопоухий бородач. Сбоку от него согнулся на стуле местный адвокатишка Пахов и, как и его коллега Москвин, листал «Независимую газету».
— Я начальник следственного управления облпрокуратуры Ерков… Мы вас допросим в качестве подозреваемого… — сказал лысоватому бородачу чин в пиджаке.
— А в чем я подозреваюсь? — спросил лысоватый.
— Не лезь поперек батьки в пекло… Итак, допрос начат. — Ерков посмотрел на цейсовские часы на холеной руке: — 15.13.
Грищенко достала ручку и бланк допроса и стала записывать за бородачом:
«…Аверин Николай Николаевич… Родился 13 июня 1961 года в селе Волконском Козельского района Калужской области… русский… образование средне-специальное… не судимый… проживаю в Волконске…»
Ерков:
— Вас подозревают в совершении умышленного убийства.
— Я никого не убивал, — буркнул бородач.
— А трое монахов?
— Это монахи, а не люди…
— Ладно, мы с этим разберемся…
Не заметили, как закурили.
Ерков закурил «Мальборо» и угощал бородача. Зубов курил «Яву». Грищенко постеснялась в присутствии шефа достать «Беломорканал», ее угостил сигаретой Зубов. Адвокат изредка покашливал, поглядывая на закрытую форточку.
Бригаде из Калуги повезло: бородач оказался разговорчивым.
Сначала заговорили о Боге.
Грищенко, удерживая сигарету в губах, писала ответы Аверина:
«…Во время службы в Афганистане меня могли дважды убить: один раз свои, а другой раз чужие, басмачи. Ночью я часто думал: почему я остался жив? В голове промелькнуло, что мне помог Бог. В дальнейшем я понял, что так оно и было. Я заинтересовался: а что такое Бог?.. В 1988 году пошел учиться на киномеханика в СПТУ г. Калуги… Меня постоянно мучали кошмары, расстройства на работе и в жизни. Купил Библию в православной церкви г. Козельска. Когда стал читать, то после слова “Бог” слышал нехорошее слово. Я подумал: откуда в голове берется это слово, не выдержал и бросил читать, так как считал, что Бог есть любовь. Я был верующим человеком, соблюдал все каноны, посещал службы, постоянно читал молитвы».
Грищенко покряхтела, давая понять, не стоит ли переключиться к приходу бородача в Оптину, но Ерков помахал сигаретой: «Пусть выговорится». Он разлядывал царапины на носу и лысине задержанного:
«Меченый».
Грищенко писала за Авериным:
«Однажды в училище, когда я был в комнате один, это было в субботу, стою, топчу ногой. Затем мне показалось, что я не сам топчу ногой. Остановился, и мне показалось, что я не сам остановился. Потом мне показалось, что надо мной какой-то Мудрец, контролирует все мои действия. В ушах появился тонкий свист и голос, который приказал мне удариться головой о стенку. Мне стало страшно. Я понял, что я робот, и ударился головой о стенку пять раз. Затем голос спросил у меня: знаю ли я, кто это, и ответил: “Бог”. Затем голос заставил меня… и смотреть. Затем появилась летающая тарелка с существами, которые стали расспрашивать меня, что я думаю о СПИДе и т. д. Мне стало страшно, так как понял, что Земле грозит опасность. Голос спросил: “Ты понял, что нужно делать?” Я ответил, что понял, что их нужно взорвать. Затем голос стал спрашивать, могу ли я отдать жизнь за родственников и друзей, а потом приказал выброситься в окно. Сколько это продолжалось, я не помню».
Пахов что-то искал в газете, чесал голову и морщился: интересный клиент.
Грищенко качала копной волос: дуру гонит.
Ерков подмечал: глаза щурит и улыбается неспроста. На понт берет.
Аверин затягивался, выпускал дым и говорил.
Грищенко строчила на листе:
«На следующее утро мне показалось, что у меня что-то случилось с головой. Я стал курить. Голос издевался надо мной. Я понял, что голос обо всех все знает и управляет всеми. Голос сказал, что я — Сатана».
Все задымили с новой силой.
Ерков подсунул Аверину еще сигарету, дал прикурить.
Зубов положил пачку «Явы» на стол, чтобы брала сигареты Грищенко.
Она писала:
«Месяца через три я возненавидел Бога, понял, что он делает зло. Резал себе вены, начал курить под воздействием голоса, не мог спать. Затем Бог толкал к преступлению. Никто из нас двоих не помнит, что на Пасху 7-го числа произошло».
Еще 7-го числа что-то случилось?
Грищенко:
«Я убедился, что делает Бог моими руками. Я никогда не думал, что Сатана — это зло, даже когда был верующим. Никогда у меня не было зла на Сатану. Когда лежал на Бушмановке (Калужская психиатрическая больница), то думал убить всех верующих, а затем думал убить Бога, а верующих не трогать — при чем они здесь».
Почему лежал? Отмазывался от изнасилования? Вставали вопросы.
Ерков: «Меченый — трудный орешек».
Грищенко записывала дальше:
«После психиатрической больницы я несколько месяцев не слышал голоса. А затем вернулись слова. Хотел себя убить, но стало жалко сестру. Постепенно появились мысли убить монахов».
Заговорили о приходах в Оптину.
Грищенко больше не кряхтела, молча меняла сигарету в губах, исписывая один лист бумаги за другим:
«Я до убийства два раза приходил в монастырь с этой целью…»
Все охали: мог еще наворочать!
Грищенко писала:
«Первый раз 13 апреля 1993 года думал убить монахов и себя убить, но не смог. Монахов я не хотел убивать, а затем понял, что таким образом я достану до Бога. Когда я пришел в монастырь, то увидел, что дверь, на которой было написано: “Братия”, открыта. И я не смог их убить, потому что у них не было оружия. Это было ночью. И я ушел».
Не смог тронуть безоружных…
Вешает?
Строит из себя порядочного?..
Комната наполнялась дымом.
Грищенко писала:
«Голос мне говорил, что если я не убью себя, то так и буду мучаться. Второй раз я был в монастыре 15 апреля 1993 года. Я взял с собой эфир».
Поджечь?
Еще бы Оптину спалил…
«В монастырь я пробирался через забор. Затем в какое-то здание. Поднялся наверх, открыл дверь и увидел двух спящих. Когда подошел к ним поближе, то увидел, что это девочки. Мне стало страшно. Я ушел».
«Ну, ангел.
Девочек не тронул», — подумал Зубов.
«Голос стал меня опять добивать. У меня в сознании было: если я не убью монахов, то мы проиграем войну между Богом и Сатаной. Я был на стороне Сатаны».
Стул под Зубовым треснул: он еле сдерживался, чтобы не схватить Аверина за грудки и не тряхнуть: прекрати брехать.
Еркова тошнило от словесной шелухи.
Малость успокоились, когда перешли к 17 апреля…
Лишь Пахов витал где-то в облаках и изредка загадочно улыбался.
«17 апреля 1993 года я ушел из дома около 23 часов. Меня довез до монастыря парень по имени Игорь, отца его зовут Карнаух».
— Игоря уже допросили, — заметила Грищенко.
И продолжала слушать вопросы Еркова и записывать ответы Аверина.
Спрашивали об оружии.
Грищенко писала:
«У меня с собой был нож-финка с цифрами “666” на лезвии, меч и обрез. Все оружие сделал сам. Нож купил в Калуге. Там же мне сделали гравировку на ноже. Меч я сделал из металлической пластины в гараже колхоза “Дружба”. Никто не видел, как я делал нож. На ноже напильником нацарапал: “Сатана 666”. Меч я изготовил примерно за два дня до 13 апреля 1993 года, т. е. 11 апреля. Обрез купил в Калуге через своего друга — Воробьева Юрия. Где он живет, я не знаю. Купил обрез за 8000 рублей. Это было в конце 1992 года. Покупал обрез на улице недалеко от рынка. Юрий отвел меня к парню, который продал мне обрез. Это место могу показать».
Ерков обратил внимание на редкие зубы Аверина: «Доулыбаешься…»
Спрашивали о патронах…
«Зять у меня охотник, и я украл у него три патрона. Все это оружие приобрел для самообороны, чтобы продать кому-то, а затем чтобы рассчитаться с Богом… То, что убил монахов на Пасху, это случайно, ведь до этого я два раза приходил. Конкретно число не подбирал. Я против ничего не имею и не знал до этого».
Зубов налился кровью: хватит пургу нести.
Перед ним край стола усыпали окурки…
А Пахов изредка еле слышно хихикал.
Спрашивали о шинели.
«В этот раз на мне была шинель. Всего у меня 5 шинелей».
В наличии четыре: три дома и одну изъяли.
«Покупал у Шахматова, Пищучьего, Юрова и еще у кого-то. На голове у меня была коричневая вельветовая кепка без козырька, кроссовки белого цвета “Simod”, брюки, по-моему, желтые. Обрез был в сумке темного цвета из дерматина. Сумку взял дома. Уточняю, что цвет сумки синий. Нож был в сумке, а меч под шинелью».
Допрос шел без перерыва. Сразу хотели выяснить как можно больше, пока Аверин не замолчал, что часто случалось с задержанными, когда они «прозревали» и начинали запутывать следствие и нести околесицу, а то и замолкать.
Аверин смачно заягивался и говорил…
И все, что он говорил, протоколировали.
Перешли к тому, как он попал в Оптину на Пасху.
«Игорь довез меня до моста, не доезжая 400 метров до монастыря. Я попросил Игоря остановиться и сразу же пошел. В это время у меня была борода длиной до 4 см. Я пошел в лес. Это было еще до 12 часов ночи. 17 апреля… в монастырь зашел через центральный вход и некоторое время сидел возле бетонных столбов. Когда начался крестный ход, я пошел вперед, вышел за территорию монастыря и хотел стрелять в монахов, а затем убить себя. Когда увидел, что очень много народа, и понял, что могу попасть в мирских людей (чего я не хотел), передумал стрелять. Обрез был уже собран и заряжен и находился под шинелью».
Зубов вздрогул: вместо трех мог положить и больше.
Ерков чуть не поперхнулся от очередной затяжки. Такие откровения он слышал впервые.
Грищенко пишет:
«До этого я стрелял из обреза два раза. Голос стал обзывать меня всякими словами. Решиться на убийство я долго не мог. Ходил по территории монастыря. Затем находился в сарае, где складировали цемент. Заснул там, а когда проснулся, стало светать. От сарая пошел в направлении центрального входа и по пути встретил двух женщин в темной одежде, монашек или паломниц. Спросил у них: “Сколько времени?” Они ответили, что скоро шесть часов. У меня были мысли о том, что если я не убью монахов, то мы проиграем войну. Я подошел к кирпичам и стоял там. Затем оглянулся и увидел, что в одном здании на втором этаже какой-то мужчина резко задернул шторку. Я понял, что это был монах».
Сигнал?
Ерков: «Кто бы это мог быть? И что это значило? Брешет?..»
Грищенко записывала:
«Нож у меня был в кармане. Я достал. Мне стало казаться, что это уже было. Подошел к звоннице, где два монаха звонили в колокола. Я приблизился к ним со стороны ворот», — в гробовой тишине слышно было, как шуршит кончик шарика по бумаге. — «Перешагнул через штакетник, ограждавший звонницу, подошел к монахам и ударил одного монаха мечом со спины в бок, а затем развернулся и ударил второго монаха в живот спереди. При этом меч я держал двумя руками за рукоять».
Двумя руками держит меч…
Профессиональный удар…
«Страха во мне не было. После этого я побежал в сторону скитских ворот, недалеко от которых по пути мне попался еще один монах. Я спрятал меч за спиной. Монах спросил у меня: “Что такое?” Я ответил, что там что-то случилось, а затем ударил его в бок со спины».
Отец Василий подставил спину!
Ерков хотел расспросить подробнее, какой был разговор с монахами, кто как стоял, но решил не останавливать.
«Подбежав к скитским воротам и убедившись, что они закрыты, побежал направо вдоль забора. По пути бросил на землю меч. Подбежав к сараю, вспомнил, что в прошлый раз перепрыгнул через забор с крыши этого сарая. Перед тем как залезть на сарай, сбросил с себя шинель, в кармане которой находилась финка. Еще раньше по дороге потерял кепку. Сумка осталась в сарае».
Шинель изъята.
Кепка и сумка опознаны.
Ерков: «Меченый бросил меч, но обрез оставил».
Спросили про Силуана.
«Дополняю, что примерно в 4 часа утра, когда я стоял у окна храма и слушал службу, то ко мне подошел монах и еще один мужчина с повязкой на рукаве. Монах спросил у меня: “Ты что здесь делаешь? Пьяный? Куришь? А ну, дыхни!” Я был трезв и дыхнул. Сказал, что стою смотрю. После этого мужчина и монах ушли. В руках у меня в этот момент была синяя сумка. Больше у меня никаких сумок не было».
Эх, монахи, просмотрели…
А уж про милицию и говорить не хотелось.
Как убегал…
«Я перепрыгнул через забор и побежал в лес. Обрез у меня был за спиной, на ремне. Побежал по асфальтовой дорожке. Сначала хотел сразу же покончить с собой, а потом решил отбежать дальше. Попал в болото, промок. Мне не хотелось умирать в болоте, и я побежал…»
«А говорил: хотел наложить на себя руки.
Кишка тонка, к делу-то и не перешел».
Ерков: «Убийца страшится смерти».
Заход в деревню.
«Затем решил бежать домой, но заблудился и попал не туда. По пути зашел в деревню, в дом, в котором были дед и бабка. Зашел, потому что замерз и порвал рубашку. Уточняю, что кроме трех патронов, о которых я говорил, у меня был еще патронташ с патронами, количество которых не помню».
Когда говорил?
Кому?
Может, операм, которые с ним поработали…
Выстрел в пол.
«Попросил у деда рюмку водки. Дед налил водки, и я выпил. После этого дед налил еще полрюмки водки. За это я отдал деду несколько патронов. Я еще попросил у них одежду. Бабка дала рубашку в клеточку, цвет не помню. В доме случайно выстрелил в пол, когда спускал курки на обрезе».
Бегство.
«Вышел из дома, зашел в какую-то дачу, чтобы поспать там. Нашел пальто, которое взял с собой. Но оставаться в даче не стал, побежал дальше по лесу. Через некоторое время, уже ночью, зашел в какую-то деревню, которая оказалась пуста. Хотел попросить у кого-нибудь хлеба. Пошел дальше. Меня вел Голос. Затем зашел еще в какую-то деревню и у одной бабушки попросил поесть. Она дала мне хлеба, котлеты, яйцо. Когда спросил у нее, что это за деревня, то она ответила, что это деревня (название не помню) Суворовского района. Две ночи я ночевал в стогу. На одной даче в д. Чекалино я взял рубашку, свитер, резиновые сапоги, брюки. Свои вещи оставил в этой даче».
«Убегал, а руки на себя не накладывал».
Допрос продолжался в тумане от дыма.
Добрался до Калуги.
«Взял еще два зеркала на даче. Утром подошел к какой-то деревне (в… километрах от г. Суворово) и одному парню продал зеркало. Затем какой-то парень подвез на тракторе до г. Суворово. Остановили автобус, на котором приехал в г. Калугу. Это было 20 апреля с.г. В Калуге хотел зайти к двоюродному брату Аверину Александру, но не пошел, так как думал, что там меня ждут. Ночевал в полуразрушенном пятиэтажном доме недалеко от магазина “Маяк”. Никаких вещей я там не оставил. Затем купил в магазине “Калуга” бритвенный станочек и в доме побрился».
«Если задумал стреляться, то зачем бриться?..»
Путь назад…
«22 апреля с.г. вышел из Калуги и пошел в г. Козельск. Через Оку переправился на пароме около КЗТа. Затем шел через дачи, болота, заблудился, а потом вышел на дорогу возле д. Андреевское. Заметил солдат на дороге и понял, что все дороги перекрыты, меня ищут. Шел полями мимо д. Копенки, д. Подборки. Утром 24 апреля с.г. дошел до Козельска. Я решил зайти к своей тетке Авериной, проживающей по ул. Победы, д… Пришел в ней в 7 часов 40 минут. Спросил у нее, знает ли она, что я совершил. Она ответила, что знает. Я объяснил ей, что завтра застрелюсь и что мне нужно только переночевать».
«А почему бы не сегодня?»
Сыпал отговорками.
Оттягивал конец.
Ерков: «Сука, а глаза-то колются».
Ножи…
«Уточняю, нож я купил на рыночке Калуги в августе 1992 года у неизвестного мне мужчины. В тот же день в магазине “Калуга” отдал нож в граверную мастерскую, чтобы на нем сделали гравировку “666”. Женщина-гравер, примерно сорока лет, подробно описать ее не могу, спросила: “Зачем это тебе нужно? Что эти цифры означают?” Я сказал, что это мое любимое число. Этот нож у меня видел Мосин Г.».
Зять.
«666»…
Меч…
«Нож я хранил или на террасе, или под матрацом. Насколько помню, никому не давал. Меч я делал сам без чьей-то помощи. На рукоятке — я обмотал проволокой и изолентой».
«На изоленте нашли отпечаток пальца Аверина».
«Пластину для ножа я взял у Аверина (двоюродного брата). Когда это произошло, не помню. Пластины были у него в гараже. Пластины взял для того, чтобы сделать меч. Об этом я сказал брату. Меч изготовил на точиле в гараже колхоза “Дружба”. Напильником нацарапал на лезвии ножа “666 Сатана”. Надпись сделал в тот же день. Меч хранил вместе с ножом».
Сатанисты…
«Никакой связи с сатанистами или с сатанистскими сектами у меня не было. Я слышал, что в Киеве есть такая секта, старался с ними связаться, но у меня не получилось. Если бы я с ними связался, может быть, монахов я бы не убивал».
«Шкура». — Ерков притушил сигарету об угол стола, положил окурок в кучку других, посмотрел на часы и прохрипел изменившимся за время разговора голосом:
— Допрос окончен в 17.44…
Грищенко затрясла рукой от усталости.
Зубов смахнул со стола опустошенную пачку «Явы».
Ерков спросил у Аверина:
— А нарисовать нож, тесак можешь?
— Запросто…
Грищенко подала листы и ручку.
Бородач рисовал с каким-то смаком…
— Нате, — отдал один листок с тесаком. — Сгодится?
Ерков забрал.
С лица Пахова не спадала загадочная улыбка.
Слюнявя кончик ручки, Аверин нарисовал нож:
— Как?
Он словно ожидал какого-то одобрения, которого пока не прозвучало.
Его быстро увели.
Ерков сидел недвижим. Все связанное с убийством выстроилось в четкую линию. То, что знали об убийце, ложилось в канву рассказа Меченого, и оставалось уточнять разве что детали, устранять противоречия, которые мало что меняли. Кто бы еще ни появился в деле, исполнителем оказывался Аверин Николай.
Пахов вскочил, почему-то отряхнул штаны и, обрадовавшись, что наконец-то освободился, глотая воздух, выбежал из кабинета и только в коридоре просипел: «А знаете, суд над гэкачепистами буксует…»
Теперь следственной бригаде предстояло допросить тех, кто оказывал медицинскую помощь монахам, это бы вырисовывало картину после убийства; выяснить, откуда у Меченого нож, меч, обрез, кто нанес надписи, как оказались у него шинели, разобраться, что значат «666». Это предполагало много черновой работы и мало что проясняло по существу.
Волновало другое: не «косит» ли Аверин, не водит ли за нос? Не пытается ли со своим опытом еще раз избежать тюрьмы, а скорее, и высшей меры наказания?
«Вышку» еще не отменили. 1996 год, когда Россия в гонке за Европой подписала Венскую конвенцию, которая запрещала применение смертной казни, не наступил.
Хотя в самой «цивилизованной» стране в мире, в США, без особых переживаний сажали на электрический стул.
Конечно, проще было пойти по проторенной дорожке и отправить Аверина на тот свет, но возникали другие обстоятельства, которые не давали покоя.
Ерков:
— Ну, что ж, теперь его в СИЗО.
Продиктовал севшей за печатную машинку Грищенко постановление о заключении под стражу Аверина.
Только тут понадобился козельский прокурор, которого снова искали и нашли на берегу Жиздры, где он «допрашивал» молодую послушницу. Занеся печать над размашистой подписью, законник произнес патетическую речь:
— Вы имейте в виду, это громкое дело! В нем много вопросов. И много моих допросов. Я с первого дня подключился к расследованию. И пахал. И упахался…
— Упахивайся и дальше… — произнес с нетерпением Ерков.
Он не рискнул выговаривать тому, почему его так долго искали.
— Упахиваюсь. — Прокурор стукнул толкушкой по краю листа.
Уезжая в Калугу, Ерков бросил Грищенко:
— С личным досмотром Аверина не забудьте… И со СМЭ…
— Личный досмотр сделаем здесь… А судмед в Калуге…
— Да, его надо скорее увозить…
— Пока монахи не прознали, а то еще сход организуют…
— Они непредсказуемы.
— Захотят самосуд и отобьют…
Ерков выехал из Козельска на «Волге»: его вдохновляло, что убийство раскрыто, но не покидало другое соображение: как бы Меченый снова не избежал возмездия.
Проводив шефа, Грищенко зашла в дежурку.
— Во что переодеться убивцу есть? — спросила.
— Вот мать передала, — показал на пакет с одеждой дежурный майор.
— Тогда проводите его в кабинет. Нужно сделать выемку вещей…
Через двадцать минут в деле появился протокол выемки:
«…Прокурор-криминалист… провела выемку верхней одежды Аверина Н.Н. …свитер вязаный… брюки темно-синего цвета, в кармане брюк… лист из тетради в клетку, исписанный с двух сторон. Первый… начинается со слов: “Итак, прощай надежда…” Второй… начинается с: “В чем состоит? Будь победитель я…”…выемка начата в 20.25… окончена в 20.45…»
Вещи уложили в пакет.
Опечатали.
Зашел дежурный:
— Дана команда его в Калугу… Автозак прибыл. Две машины конвоя тоже…
— Конечно, теперь только в Калугу…
Автозак и два УАЗа с включенными мигалками покатили в Калугу. Грищенко тряслась в переднем УАЗе на сиденье рядом с водителем и, поглядывая на огни Оптиной вдали, думала:
«Знали бы монахи, кого везем, порвали бы на кусочки… А мы увозим… Нет, чтобы отдать им на съе-де-ние. Как отдавали на растерзание тиграм в Колизее…»
Где-то за черной полосой леса спряталась Орлинка, где Аверин стрелял в пол; Суворовский район, где останавливался у бабули; Андреевка… Копенки… Леса, по которым с 18 и до утра 24 апреля шнырял убивец целых шесть дней!
Ей хотелось отдать убийцу именно на растерзание, чтобы не чинить светский суд, который мог закончиться чем угодно. Убийца заслуживал такой же подлой, но только не из-за спины, а с глазами в лицо смерти, как в Колизее, — глядя в пасть тигра. Точно такой, какую он уготовил инокам. Звериной…
Переехав по понтону, а потом по мосту — Оку, группа машин взобралась на горку в Калугу, запетляла по сонным улицам и остановилась около неказистого зданьица.
Медработники уже ждали. Аверина в наручниках ввели в комнату. Мужчина в белом халате, зевая, стал его спрашивать, осматривать, записывать.
И вот Аверина снова в наручниках вывели и усадили в автозак, а Грищенко вышла с двумя листками.
«…Калужское областное бюро СМЭ… зав. отделом Жанжаров… экспертиза начата 24.04.1993 г. в 22.00… Со слов освидетельствуемого… 18 апреля… около 6 часов совершил убийство трех монахов… перед этим был внутренний голос от Бога совершить убийство… изготовил финку и обрез… на звоннице совершил убийство двух монахов… когда убегал, то встретился третий монах… перелез через забор и побежал в лес. Была мысль о самоубийстве. Был в г. Суворове, затем на автобусе приехал в Калугу, а из Калуги пошел пешком в д. Волконское Козельского района. Зашел к родной тетке и был задержан 24.04.1993 утром сотрудниками милиции. Сотрудники милиции с ним обращались нормально…»
— С ним-то нормально, а вот он…
Дальше читала:
«Данные освидетельствования: в теменной области слева… ссадина… покрытая корочкой… сбоку от описанной ссадина… линейная ссадина, покрытая… корочкой… на кончике носа линейная ссадина… на тыльной поверхности левого запястья… ссадина…
Повреждения образовались от воздействия тупых предметов… давностью 5–6 суток к моменту освидетельствования… легкие телесные, не повлекшие за собой расстройства здоровья…»
«Жаль, что в болоте не утонул, — вдруг подумалось Грищенко. — А только о ветки поцарапался…»
Автозак в окружении УАЗов помчал по улицам, вот свернул на спуск к реке и, тормозя, чтобы не разогнаться и не разбиться, спустился к огороженной забором с колючей проволокой каменной коробке.
Лязгнули одни ворота, потом другие, загавкали собаки, и очередного постояльца поглотил Калужский следственный изолятор, который в годы гонений поглотил прежних насельников Оптиной пустыни[13], а теперь — убийцу нынешних.
Об этих страдальцах за веру Аверин мог не знать, может, себя причисляя к таким же, но забывая то, что страдальцы боролись за жизнь людей, а Аверин — их уничтожал.
Сдав дежурным арестанта, Грищенко пожаловала домой, удивив близких скорым возвращением:
— Утром уехала и уже вернулась… — открыли ей дверь. — Пустяшный выезд…
— Очень пустяшный…
Вся следственная группа могла передохнуть. Посты солдат сняли с дорог. Милиционеров убрали из Оптиной, и монахи облегченно вздохнули: теперь не подопьют и не устроят стрельбу. Хотя еще и оставались сомнения: действовал ли Аверин один, но все равно хоть какая-то определенность возобладала.
Всегда после трагических событий наступала пора затишья, и теперь спустя неделю после Кровавой Пасхи пришли дни относительной тишины в Козельск и в Оптину пустынь.
Мортынов систематизировал дело, помечал, что сделано и что нужно доделать, прикидывал, сколько еще провозится с одним и с другим и в свободные часы появлялся в Оптиной пустыни, где его принимали чуть ли не за своего.
Игумен Мелхиседек даже пригласил его в трапезную монахов, где у следователя потекли слюнки от ломившихся от обилия блюд столов, но первое посещение оказалось почему-то и последним. Его больше не приглашали, а если он хотел перекусить, то ходил в трапезную для мирян, которая находилась за воротами обители. И только немного спустя он понял, в чем опростоволосился: монахи, да и паломники, перед принятием пищи и после читали молитву и крестились, а Мортынов по своей безграмотности или простоте этим пренебрег. Но Мортынов не переживал, а довольствовался тем, что ему перепадало в трапезной для паломников.
Ему важнее было побродить по монастырю, сходить в скит, посмотреть на кельи старцев, на хозяйственный двор монастыря, где орудовали монахи и послушники, пройти по той же улочке оптинского поселка со старыми домиками.
Вдохнуть старину, в которую ворвалась современная жизнь. И при виде монаха он почему-то думал: не дай бог, и ему предстоит пострадать, как инокам и отцу Василию. И сумеет ли он к этому последнему шагу на Земле приготовиться?
При появлении послушницы: не дай бог ей пережить пережитое другими послушницами 18 апреля… а заметив мальчишку… все замирало у него внутри: осилит ли он те трудности, которые подстерегут его в жизни, а при виде девочки — тут сердце сжималось: как сложится у нее судьба…
Мортынова переполняло от тяжелого жизненного опыта следователя.
И рука тянулась…
И он, стараясь быть незамеченным, делал рукой крестное знамение.
Он стеснялся…
И к нему почему-то перестали подходить монахи с вопросами о деле…
Они молились о том, чтобы Бог дал ума следователю…
А он в гостинице читал жития Амвросия:
«Какое приятное впечатление производила на любителей уединения эта лесная батюшкина дача, в особенности в тихие майские дни! Утро. Приветливое солнце выплывает из чащи деревьев. Яркие лучи его играют разнообразными переливами цветов на зеленой мураве, усеянной кристалловидными каплями росы. Кругом лес в невозмутимой тишине. Со всех сторон несется пение бесчисленного множества мелких лесных птичек. Все это щебечет, свистит, звенит, трещит и сливается в одну неумолчную торжественно-хвалебную песнь Создателю, уносящую в небесную высь, и там замирающую отдаленным эхом…»
Где она?..
Где-то здесь…
И весь лес вокруг Оптиной представлялся дачей…
Вскакивал, повторяя батюшкины изречения:
«На вопрос “как жить?”… Старец отвечал…: “Нужно жить нелицемерно и вести себя примерно; тогда дело наше будет верно, а иначе выйдет скверно”».
«Старец как-то: “У хозяина были гуси, — он и ласкает их: те-жа, те-жа; а они все те же”».
Зачитаешься…
Не то что его уголовная схоластень…
Два дня отдыха — 25 и 26 апреля 1993 года — пролетели стремительно.
27 апреля следователь Мортынов допрашивал с новыми силами. Другого бы утомили повторенные-переповторенные вопросы, а Мортынову задавать их было пусть и не в радость, но и не в тягость, а даже в интерес. Задавая их, он охватывал в чем-то еще неизведанное, и вот изведывал, правда, с какой-то неугасимой печалью, а то и горечью, уясняя даже, казалось бы, незначительную мелочь.
Открытым оставался вопрос, откуда у Аверина шинели.
— Касатов Михаил Павлович… — отвечал на вопросы следователя работяга. — Родился в 1950 году в Волконске… Работаю в колхозе «Дружба» Козельского района… плотник… живу в Волконске… Аверина Николая знаю, он мой дальний родственник… У меня в доме была старая солдатская шинель, которая осталась с 1973 года от моего брата… В конце февраля — начале марта 1993 года я узнал, что Аверин покупает солдатские шинели. Я думал, что он шьет из них бурки. Тогда я предложил купить Аверину шинель. Он согласился купить за бутылку водки… Каких-либо особых примет на шинели не было… Погон не было, были только петлицы черного цвета… В последнее время Аверина не видел, с ним не общался… Один раз видел, что он ходил по селу в солдатской шинели…
Еще один протокол лег в кипу других.
Потом еще и еще.
Снова дежурный положил на стол Мортынову газету.
— Опять какая-нибудь фальшивка, — вспомнил ложную информацию в «Советской России» об убийце-БОМЖе.
— А я почем знаю… Это все ваши из кожи вон лезут… — показал пальцем наверх.
Кого именно дежурный подразумевал под «нашими», Мортынов не услышал, но взял газету:
— О, снова «Советская Россия»… «Брат Сатаны», — прочитал название заметки.
«Задержан подозреваемый в убийстве трех монахов… 32‑летний… Аверин». Ну, это да. «Операцию по задержанию “посланца сатаны”…» (и они уже уверовали в версию сатаниста…) «четко провела оперативная группа Козельского РОВД во главе с ее начальником — подполковником милиции Николаем Зубовым».
Куда уж четче: спящего брать! — теперь ему были известны все обстоятельства «операции». А вот: «…взят… в буквальном смысле тепленьким — прямо в постели. Спросонок Аверин не успел воспользоваться… обрезом».
Кто ж это тиснул? — посмотрел в конец заметки. — Некий Коротков из Калуги. — Да уж лучше бы не позорились, не писали про «операцию». Ведь смеяться будут, — читал дальше: «…он (Аверин) … скрывался лесами… чтобы уйти от милиции… но тщетно… уйти было практически невозможно…» Это проблематично. Лег бы на дно, и все… «Как сообщили руководители операции начальник УВД генерал-майор милиции Астахов…» Ах, вот они информаторы. Что-то я их в Козельске не встречал…
Мортынова тошнило от кабинетных рукой-водителей, которые загребали жар чужими руками.
В голове мелькнуло изречение Старца Амвросия:
«На вопрос “как жить?”… Старец отвечал… “нужно жить нелицемерно и вести себя примерно; тогда дело наше будет верно, а иначе выйдет скверно”».
Хотел выкинуть газету в урну, но увидел заметку ниже:
«Послание из обители Святейшему Патриарху от настоятеля Оптиной пустыни».
Выходит, от архимандрита Венедикта.
Взгляд пробегал:
«Пасхальное богослужение началось обычно. Крестный ход… совершался шествием в скит и обратно. Все это при торжественном звоне монастырской и скитской звонниц».
Напал именно на звонарей…
Возвестителей праздника…
От фразы: «Была хорошая милицейская охрана» покоробило. Если бы хорошая, трагедии бы не случилось.
«Было, по словам работников милиции, где-то до 10 тысяч человек».
Ну, это милиционеры явно загнули. На нетрезвую голову и не такое ляпнешь…
«…после окончания богослужения все пошли в трапезную разговляться. Звонари тоже, окончив звон, немного позднее пошли разговеться. После разговления двое из звонарей, инок Ферапонт и инок Трофим, пошли вновь на звонницу и начали вдвоем совершать пасхальный звон…»
Вместе с чтением словно бежали кадры происшедшего.
«…Было 6 часов 10 минут утра. Через несколько минут звон стал сбивчивый… совсем прекратился… Инок Ферапонт и инок Трофим… убиты ударом большого самодельного ножа… Инок Ферапонт… пронзен насквозь, сразу скончался. Инок Трофим после удара громко воскликнул: “Господи, помилуй! И помоги”, а затем, приподнявшись, ударил в колокол… Убийца побежал к скитским воротам, а в это время туда шел… иеромонах Василий… в скит… Ударом в спину отец Василий… пронзен насквозь… Преступник убежал… оставил нож… на лезвии начертаны “666” и слово “Сатана”… Инока Трофима перенесли во Введенский собор… Отца Василия… тоже перенесли в собор и положили около мощей преподобного Амвросия, а затем… отвезли в районную… больницу…»
Конкретно.
«Милицией взят по подозрению человек, который… посещал обитель. Но 23 апреля… заявлено, что подозревается другой человек, который использовал одежду и вещи первого… чтобы ввести в заблуждение следствие…»
А что же не пишут, что вся милиция была забита задержанными…
Подозреваемыми…
«В настоящее время поступило сообщение, что настоящий преступник пойман…»
Да, Аверин.
«Конечно, мне лично, братии и богомольцам очень трудно было переживать это страшное и потрясающее преступление. Удержать себя от слез никому было невозможно. Пасхальная радость омрачилась. В эти скорбные и трудные для нас минуты я обращаюсь к Святейшему Патриарху со словами:
“Дорогой Святейший владыка! Большую поддержку для нас оказала ваша телеграмма, в которой вы… утвердили в нас мысль о том, что собратия наши скончались как мученики, и мы должны веровать, что они от земной Пасхи перешли к празднованию Пасхи вечной… Тела усопших погребены на территории монастыря… Была вырыта общая могила, в которой из кирпича сделаны три отдельные склепа. Над погребенными были поставлены три креста с надписью”».
«Вот видишь, три креста… А ты умрешь, что и где поставят», — подумал Мортынов, и у него защемило в груди. Вспомнились похороны его коллег. Его однокурсника, помощника прокурора области, жена из морга даже не позволила занести домой, и поминки организовывали друзья, а другого вообще похоронили чуть ли не как БОМЖа — скидывались не только на поминки, но и на гроб, и на крест.
А тут Патриарх, монахи, богомольцы…
«Да хоть бы твоя могила не сразу заросла ковылем», — чуть ли не простонал он.
Казалось бы, что еще выяснять, разбираться?.. Убийца пойман, о нем уже растрезвонили газеты… Но следовательская дотошность «доверяй, но проверяй» приучила докапываться до мелочей. Выражаясь языком следователей, дело вылизывали, чтобы комар носа не подточил.
28 апреля 1993 года члены следственной бригады пахали в две лопатки.
Приехал из Калуги Сенищев.
— Чем мне заняться? — спросил у Мортынова.
— Разберись-ка с медициной… Как оказывали медицинскую помощь…
Сенищев начал с Оптиной пустыни.
В 11 часов допрашивал монастырского врача.
— Старчак Владимир Викторович… — отвечал длинноволосый послушник. — Родился в 1963 году в селе Шпаковское Ставропольского края… работаю в монастыре Оптина пустынь врачом-стоматологом… проживаю в Оптиной пустыни… 18 апреля 1993 года после окончания праздничной Пасхальной службы примерно в 5 часов 10 минут я пошел в трапезную (братскую), где разговелся. Побыл там минут 15 и с послушником Лукьяновым Евгением, он проживает в настоящее время в Москве, пошли за медикаментами на склад. Склад расположен справа от скитских ворот. Забрали медикаменты Лукьянову, я попрощался с ним и пошел мимо кирпичных блоков в свою келью. Она находится в старом братском корпусе рядом с центральными воротами… На территории монастыря было немного людей. Рассветало. Я зашел в келью. Когда ложился отдыхать, слышался звон. Когда засыпал, ко мне забежал паломник и позвал оказать медицинскую помощь. Мы побежали к звоннице. Когда подбежали, у звонницы никого не было. На полу на спине без сознания лежал отец Ферапонт. Рядом с ним находился врач Виктор из военного госпиталя в Козельске. Фамилию не знаю. Насколько мне известно, он в госпитале заведует неврологическим отделением. Виктор делал Ферапонту искусственное дыхание. Я пощупал у Ферапонта пульс, пульс не прощупывался. Поняв, что ситуация тяжелая, я побежал тут же в медпункт за аптечкой. На этот момент, что произошло, я не знал. Труп отца Трофима в звоннице не заметил. Все произошло очень быстро. Отбегая от звонницы… заметил, что группа людей склонилась невдалеке от скитских ворот на дорожке. Недалеко от ограды бывшего Владимирского храма. Когда я вернулся с медикаментами, я узнал, что пострадавших трое: отец Ферапонт, отец Трофим и отец Василий. Отец Ферапонт оставался лежать в звоннице, а отца Трофима и отца Василия перенесли во Введенский собор. Когда я вошел в собор, отец Трофим был мертв, а отцу Василию оказывали помощь, так как в это время он был жив. Он лежал в храме рядом с мощами преподобного Амвросия. Рядом с ним был отец Мелхиседек, врач из госпиталя и врач Владимир Новицкий. Он проживает в Москве. Я присоединился к ним, и мы стали оказывать медицинскую помощь отцу Василию. Он находился в сознании. От сильной боли он свершал беспорядочные движения, лежа на правом боку.
«Адская боль, наверно», — пронеслось в голове Сенищева.
Старчак:
— Я уже был в курсе… у него колото-резаное ранение в области спины. Буквально через несколько минут подъехала карета «скорой помощи». Врач «скорой» попыталась сделать отцу Василию внутривенный укол, но вены от большой кровопотери не прощупывались… Его на машине «скорой» отвезли в хирургическое отделение Козельской РТМО. Больницы. Вместе с отцом Василием в больницу поехали отец Мелхиседек, врач из военного госпиталя, Новицкий, я и еще не знакомый мне врач из паломников… Во время оказания медицинской помощи и по пути в козельскую больницу отец Василий был жив, но находился в забытьи. Приходилось давать ему нюхать нашатырь. Об обстоятельствах причинения ему телесных повреждений он ничего не говорил. Всю дорогу молчал. В больнице отца Василия раздели и возвратили нам вещи. Вещи вернули в узле, что там было, я не видел…
Сенищев писал показания в протокол.
Им овладело странное чувство, что будто отец Василий еще жив.
«Да, жив… А как же иначе?..»
Допросив стоматолога, Сенищев решал ехать в Козельск в РТМО. На милицейской машине его доставили на край города.
В хирургическом отделении Сенищев допрашивал врача-ординатора.
— Саламатин Владимир Федорович… родился в 1954 году… работаю врачом-ординатором хирургического отделения козельской районной больницы… РТМО… Проживаю в Козельске… В ночь с 17 на 18 апреля 1993 года я дежурил по хирургическому отделению… Примерно около 7 часов утра на машине скорой медицинской помощи в отделение поступил монах отец Василий с колото-резаной раной ниже лопатки слева и по передней поверхности по средней… линии слева. В области проекции шестого ребра.
Сенищев физически ощутил это место на своем теле.
— Раны были закрыты сгустками крови. Кровотечения из ран в момент поступления уже не было, однако одежда была обильно пропитана кровью. Практически вся грудь и живот. Больной был резко бледный, давления и пульса на периферии не было… агональное состояние больного. Госпитализирован в палату реанимации. Больше я к больному не касался… Перед помещением в палату с него была снята одежда и возвращена прибывшим с ним монахам. В палате реанимации больным занимался врач-реаниматолог Бедросов. Медицинской карточки на больного не заводилось, так как после госпитализации в отделении он находился не более пяти минут.
Следователя Сенищева не покидало чувство, что отец Василий еще жив… Жив…
Сенищев попросил найти врача Бедросова.
Теперь допрашивал врача-реаниматолога.
— Бедросов Алексей Владимирович… родился в 1966 году в Самарканде… — говорил мужчина в белом халате. — Образование высшее, медицинское… врач-анестезиолог-реаниматолог Козельского РТМО… проживаю в Козельске… 18 апреля 1993 года во время моего дежурства по больнице около 7 утра в палату реанимации был доставлен монах отец Василий из монастыря Оптина пустынь (со слов сопровождающих). При поступлении состояние агональное, кожные покровы бледные, с сероватым оттенком, цианоз (синюшная окраска. —
«Жуть…»
Бедросов:
— Дыхание остановлено, экскурсия легких снижена. Начата внутривенная инфузия в центральную вену… растворов. Сразу после начала инфузии зафиксирована остановка сердца. Начата ИВЛ методом АМБУ, непрямой массаж сердца… Реанимационные мероприятия безуспешны… В 7.10 зафиксирована биологическая смерть. Следует заметить, что при катетеризации центральной вены — центральное венозное давление резко отрицательное; при пункции сердца получено не более 2 мл алой крови, что может говорить о резкой… вызванной массивной кровопотерей…
В голове следователя Сенищева запульсировало: в 7.07 18 апреля 1993 года отец Василий был жив, в 7.08 — жив, 7.09 — жив. В 7.10 — мертв. И чуть не помутилось в голове.
Он одернул себя: «что ты такой впечатлительный?»
Но надо было допрашивать…
Привели медсестру…
— Матей Елена Ивановна… родилась в 1970 году в Козельске… — рассказывала блондинка в белом халате, — работаю медсестрой-анестезистом… проживаю в Козельске… 18 апреля … во время моего дежурства… около 7 часов утра в реанимационную палату РТМО поступил монах из монастыря Оптина пустынь с колото-резаным ранением… В палате его полностью раздели. Состояние у него было крайне тяжелое… Я помогала врачу делать искусственное дыхание. Больной в сознание не приходил. Все реанимационные мероприятия оказались неэффективными.
«Эх, медицина…»
— Через короткий промежуток времени он скончался… Сняли… рясу, шерстяной свитер темного цвета, темную хлопчатобумажную рубашку и что-то… майки… Одежду вынесла в коридор… Ее забрали сопровождавшие больного в больницу служители церкви…
Вот и все. Отца Василия не стало…
На душе не успокаивалось: не спасли ни одного!
Следователь Сенищев собрал протоколы и поехал в военный госпиталь, который находился на территории военного городка. Спустившись в центр Козельска, поднялись в горку и остановились около ворот части.
Маленькие формальности… и подъехали к госпиталю.
В госпитале сразу нашли врача по имени Виктор, о котором говорил врач Оптиной пустыни.
Сенищев его допросил.
— Ситков Виктор Николаевич… родился в 1957 году в Кишиневе… — рассказывал офицер в форме майора медицинской службы, — образование высшее медицинское… начальник психоневрологического отделения госпиталя воинской части 68538… беспартийный…
«К чему он это сказал?» — подумал Сенищев.
Майор Ситков:
— …проживаю в Козельске… Я как верующий в Бога человек часто бывал в монастыре Оптина пустынь.
«Ах, вот почему, верующий».
Ситков:
— В лицо знаком со многими монахами монастыря. Отца Трофима и Василия я знал в лицо, но лично знаком не был. С иноком Ферапонтом я был лично знаком, так как он несколько раз приезжал ко мне в отделение лечиться от заболевания позвоночника. С 17 на 18 апреля в праздник Пасхи я находился в монастыре Оптина пустынь. Присутствовал на праздничной службе, которая началась около 24 часов 17 апреля 1993 года и окончилась около 5 часов утра 18 апреля. После службы я вместе с помощником Вячеславом (фамилию и адрес жительства не знаю) пошел в келью к своему знакомому отцу Ипатию.
«Сосед отца Василия».
Ситков продолжал:
— Она расположена на первом этаже деревянного здания рядом со скитскими воротами напротив звонницы. Пришли мы в начале шести часов утра. Отца Ипатия в келье не было. Он был в отъезде в Москве.
«Благодаря чему он и спасся», — подумал Сенищев.
Ситков:
— У него в келье было два послушника, имен которых я не знаю. Мы сели за стол и стали пить чай. Уточняю, окна кельи отца Ипатия выходят на звонницу. Одно окно выходит на тропинку к скитским воротам, но оно заставлено иконами, и эту тропинку в него не видно. На улице в это время уже рассветало. Когда мы пили чай, мы услышали звон со стороны звонницы. Трудно сказать точно, но через несколько минут звон прекратился. Вячеслав выглянул в окно и, обращаясь ко мне, сказал, что у звонницы что-то случилось. Я тоже посмотрел в окно и увидел, что на помосте звонницы собралось несколько человек и пытаются лежащему человеку делать искусственное дыхание. Я накинул бушлат и побежал сразу к звоннице. Подбежав, я увидел лежащего навзничь инока Ферапонта головой к скитским воротам. Лицом вверх. Кто там был рядом с ним, я не помню. Я спросил у окружавших: что случилось? Те ничего мне пояснить не смогли. Решив, что у Ферапонта острая сердечная недостаточность и состояние клинической смерти, так как пульс у него не прощупывался, дыхание отсутствовало, зрачки на свет не реагировали и были расширены, я начал проводить ему закрытый массаж сердца и искусственное дыхание методом рот в рот. На окружающих я внимания не обращал.
«А если бы на них тут напали…»
Ситков рассказывал дальше:
— Когда я делал массаж сердца Ферапонту, то, случайно оглянувшись, увидел, что у угла здания, в котором я находился до этого, на тропинке к скитским воротам тоже собрались люди вокруг лежащего монаха. Когда я увидел еще одного монаха, то понял, что произошло что-то криминальное. После чего немного приподнял шею Ферапонта и увидел кровь на помосте и его одежде. В верхней части поясницы на одежде был линейный разрез примерно 5–6 см. Я понял, что смерть Ферапонта наступила в результате ножевого ранения и проведение мною реанимационных мероприятий положительных результатов в данном случае не даст. После этого я оставил Ферапонта лежащим на помосте звонницы и побежал к скитским воротам к другому монаху. Им оказался отец Василий. Он лежал на спине головой к Введенскому храму. Был в бессознательном состоянии. Стонал. Пытался ему помочь. Когда отца Василия перевернули на левый бок и подняли одежду, в нижней части грудной клетки на спине я увидел линейное резаное ранение. Рана кровоточила. На земле были следы крови. Одежда отца Василия на спине была пропитана обильно кровью.
«Истекает, но еще жив…»
Майор:
— Хочу уточнить, что келья отца Ипатия, в которой я находился, находится рядом с местом обнаружения раненого отца Василия, но никаких шумов я и находящийся со мной в келии паломник Вячеслав не слышали.
«А может, не хотели слышать?» — невольно спросил себя Сенищев.
Майор Ситков:
— Послушники, попив чай, ушли еще раньше… Посмотрев раны, мы подняли отца Василия и занесли во Введенский храм. Там сделали наклейки на рану и поставили капельницу. Уточняю, что при мне отец Василий на мгновение приходил в сознание и сказал: «Что случилось?»
«Он толком не знал, что произошло, — резануло Сенищева. — Или был шокирован ударом».
Так был шокирован ударом.
Майор:
— Мы сказали: «Сейчас сделаем обезболивающий укол». Он со стоном ответил: «Делайте быстрее» и снова потерял сознание. Он был как бы в забытьи.
«Сильная боль!»
Майор:
— После этого буквально через несколько минут подъехала «скорая помощь» и его увезли в Козельское РТМО. При мне никто у отца Василия о том, что с ним произошло и кто его ранил, не спрашивал. Сам он об этом тоже не говорил. В больницу я с ним не ездил, а остался в монастыре. Хочу уточнить, когда я вошел перед этим во Введенский собор с отцом Василием, то увидел на клиросе на лавке мертвого инока Трофима. Об обстоятельствах убийства инока Трофима, инока Ферапонта и монаха Василия мне ничего не известно. Из лиц, присутствующих при оказании медицинской помощи монастырскими монахами, я знаю отца Мелхиседека, послушника Владимира. Были там еще лица с медицинским образованием, но я их не знаю.
Майор сидел опустив руки: он тоже не смог помочь.
Целый майор. И с ним столько врачей, медсестер…
«Не помогли лица с медицинским образованием… Да и могли ли помочь… Ведь бывают раны, несовместимые с жизнью…» — с такими мыслями следователь уезжал из военного госпиталя.
Нашли фельдшера из бригады «скорой помощи».
Ее в Козельске допросил Мортынов.
— Жаркова Надежда Николаевна… — рассказала фельдшер, — …родилась в 1939 году в деревне Добужа Сухиничского района Калужской области… образование среднее специальное… работаю в отделении скорой помощи Козельского РТМО… проживаю в Козельске… Я дежурила в отделении скорой медицинской помощи Козельского РТМО в ночь с 17 на 18 апреля 1993 года. Примерно в 6 часов 30 минут…
«Что ж так поздно-то! — резануло в груди у Мортынова. — Удары нанесены около шести».
Фельдшер:
— …по рации с машиной «скорой помощи», в которой я находилась, связалась санитарка Корчевая… и сообщила, что звонили из монастыря Оптина пустынь и сообщили, что там что-то случилось с монахами, что им плохо. Через некоторое время Корчевая… опять же по рации, сообщила, что вновь звонили из монастыря…
«Два раза звонили… Надо было сразу лететь!»
Фельдшер:
— …и сказали, что монахов порезали… Я совместно с водителем Степиным… на машине «скорой помощи» выехали в монастырь… На машине мы заехали на территорию монастыря, к храму… Кто-то нам сказал, что двое уже мертвые, а один еще жив. Он лежал в храме. Когда я вошла в храм, то увидела, что отцу Василию три человека оказывают помощь. Позднее мне сказали, что это были врачи. Фамилии их я не знаю. Отцу Василию уже поставили капельницу. Сразу же его переложили на носилки и отнесли в машину, а затем повезли в больницу. Трое незнакомых мужчин-врачей находились в машине. Отец Василий был в полубессознательном состоянии, издавал какие-то звуки. Раны его я не видела. После того как мы приехали в больницу, отца Василия сразу же направили в реанимацию, где через некоторое время он скончался…
«А если “скорая” припоздала…»
Отец Василий скончался в 7 часов 10 минут.
Ранения нанесены около 6 утра.
«Скорая» приехала после 6 часов 30 минут.
А если бы на 10 минут раньше…
На 15 минут…
18 минут…
Может, успели бы его спасти…
Может быть…
И самая ранняя помощь в монастыре как оказана…
Да и чем могли медицинские работники помочь истекающим кровью монахам…
Мортынову отчетливо послышался откуда-то издали, из-за Жиздры, стон…
Стон Оптиной пустыни…
И сам Мортынов не заметил, как застонал.
Еще невыясненным оставалось, где Аверин сделал себе меч.
28 апреля 2020 года участковый Воробушкин в Волконском сельсовете собрал работников колхоза «Дружба».
И по очереди допрашивал.
— Бетев Василий Иосифович… — говорил бритый налысо верзила с загребучими руками. — …родился 7 марта 1937 года в Козельске… холост… образование пять классов… работаю в колхозе «Дружба»… проживаю в Волконске… В колхозе «Дружба»… работаю на разных должностях. В зимний период… кочегаром в котельной гаража, а когда отопительный сезон заканчивается, перехожу работать сторожем. Весной участвую на посевных работах. В 1993 году, когда отопительный сезон закончился и перестали греть воду в гараж, я перешел работать сторожем. Заступали на дежурство с 16 часов и до утра 8 часов, пока не придут механик или кто-то из начальства. На ночь с 17 на 18 апреля 1993 года я вместе с Халиным Николаем Николаевичем в 16 часов заступил на дежурство. Около 20 часов к нам на работу пришел житель Волконска Аверин Николай Николаевич и попросил у нас разрешения наточить нож. Я увидел в руках у Аверина металлическую пластину длиной около 60–70 сантиметров темного цвета. Помещение, где расположено электрическое точило, на замок не закрывается. Аверин пошел в это помещение и примерно через 30 минут, может быть больше, вернулся оттуда. В руках у него я увидел что-то вроде ножа, только очень длинное было лезвие.
«Вот он, меч!» — содрогнулся повидавший в своей жизни участковый.
Бетев:
— Аверин присел с нами на стул и несколько раз ударил сделанным им ножом по стулу.
«Проверял, не сломается ли».
Бетев продолжал:
— Халин по прозвищу Динамо сделал ему замечание, чтобы он не портил стулья. На это Аверин прореагировал болезненно, но что он ответил, я не помню. Затем я зашел в другую комнату. Я не слышал, чтобы Халин и Аверин выясняли между собой отношения. Через некоторое время Аверин ушел от нас. Для чего Аверин изготовил этот нож, нам в беседе не говорил. Мы его об этом тоже не спросили. Я проживаю почти по соседству с домом Аверина. Никогда с ним не ссорился. Находимся в хороших отношениях…
Вот как просто на свет появился меч, которым зарезали трех монахов. Прогони незваного гостя сторож, трагедии бы не случилось. Хотя как сказать, Аверин захватил с собой обрез, и начни он стрелять — мог принести еще больше бед.
Воробушкин допрашивал Халина.
— Халин Николай Николаевич… — говорил жилистый коротыш с наколками на руках. — …родился 26 мая 1951 года в деревне Булатово Козельского района… женат… образование среднее… судим по статье 144, часть 2 Уголовного кодекса в 1979 году.
«Воришка», — заметил участковый.
Халин:
— …место работы — колхоз «Дружба», сторож…
«Поставили вора от воров охранять?»
Халин продолжал:
— Место жительства — деревня Булатово Козельского района… В колхозе я работаю сторожем гаража. 15 апреля 1993 года, в четверг, я вместе с напарником Бетевым Василием в 16 часов заступил на дежурство. Примерно в 16 часов к нам в гараж пришел житель села Волконска Аверин Николай Николаевич и спросил, работает ли в мастерской электроточило. Я ответил ему, что работает. Он пошел в мастерскую, видимо, знал, что оно у нас в гараже не закрывается на замок. Что конкретно он хотел выточить там, я не знаю, он не говорил. Примерно через полчаса Аверин вернулся из мастерской, в руках у него был нож большого размера, похожий на меч. Я засмеялся, спросил: для чего он сделал этот нож? Аверин также смехом ответил мне: чтобы гонять собак. При этом ударил им по стулу несколько раз. Я ему ничего не говорил, так как Аверин ударил ножом по старому стулу, который стоит на улице. Все это происходило в присутствии Бетева Василия. Я лично с Авериным в этот раз и вообще никогда не ссорился. Ушел он от нас сразу, как только сделал этот нож. Никакого разговора между нами не происходило…
Если бы один и другой сторож задались вопросом: что значит «собак ножом гонять», — глядишь, слово за слово, и вытянули бы из Аверина — зачем сделал нож, и отговорили…
Но всем, как всегда, было безразлично, к чему готовился Аверин. А может, и интересно, что же дальше произойдет. Ведь тайные звериные струны подчас пробуждаются в человеке. С каким восторгом наблюдали римляне в Колизее, когда тигры вырывали горло у людей…
Зрелищ хотели и односельчане.
И… получили.
Вечером капитан Воробушкин отвез протоколы в Козельск.
На следующий день снова нужно было ехать в Волконское, где объявился еще один свидетель. Мортынов подумывал, а не смотаться ли туда самому, чтобы присмотреться к Волконскому, куда ездил с обыском и опознанием, повнимательнее, проникнуться жизнью села, но, видя, как мается от безделья Сенищев, послал туда его.
Сенищев устроился в волконском медпункте.
Напротив него сидел молодой рыжий человек.
Он назвался и рассказал:
— Тазов Александр Александрович… родился в 1972 году в деревне Волконское… работаю в колхозе «Дружба» слесарем… проживаю в Волконском… С Николаем Авериным знаком давно. Отношения были хорошие. Общался с ним редко. Он старше меня. Конфликтов с ним не было. Знаю, что в последнее время Аверин в деревне бывал редко. С 1990 по ноябрь 1992 года я был на действительной военной службе. Когда увольнялся, так как у меня не было шинели, старшина выдал мне шинель, которая была у другого военнослужащего. Служил я в сухопутных войсках в Новороссийске… На шинели сделана хлоркой надпись прежнего владельца шинели… Вернувшись из армии, шинель хранил дома. Она мне не была нужна. В феврале 1992 года я был на похоронах жительницы нашего села… Когда похоронная процессия проходила по улице мимо дома Авериных, Аверин, который стоял на улице, подошел ко мне и спросил: цела ли у меня шинель, в которой я пришел из армии. Я сказал, что цела. Он попросил меня принести ее ему, так как он собирается у меня ее купить, но перед этим хочет посмотреть. На следующий день я принес ему домой шинель. Он посмотрел и предложил мне за нее 1 000 рублей. Я согласился и продал ему за эту сумму. Погоны, петлицы и шевроны артиллерии были целыми. При мне Аверин их не обрывал. Зачем была нужна шинель, не пояснил…
Тяга к военному, к амуниции и оружию могла бы насторожить козельскую милицию, но в ней работали обычные менты, которые не утруждали себя излишними хлопотами, а Анискина в Волконском не оказалось.
Сенищеву предстояло еще многих допросить, передопросить, найти, изъять, назначить экспертизы, забрать заключения, и он остался в Козельске, а Мортынов поспешил в Калугу, куда доставили Аверина.
Дорога в областной центр тянулась то вдоль Жиздры, то вдоль Оки. Реки, как путеводные звезды, вели в город его юности и, возможно, старости, отдаляя от Оптиной и приближая к центру страны, где кипели митинги, и он физически чувствовал, как его магнитом тянет назад, в тихую, пусть обиженную, униженную, но спокойную пустыньку.
Но делать было нечего: поступила команда предъявить обвинение Аверину, и он обязан был выполнить приказ. И перед глазами бежали посадки берез и осины, из-за которых выныривали поля, рощицы и стада коров.
Мортынов сидел у открытого окна в кабинете, заваленного по углам вещдоками, и стучал пальцами по клавиатуре печатной машинки:
«30 апреля 1993 года… г. Калуга… следователь…
Установил:
18 апреля 1993 года около 06 часов на территории монастыря “Свято-Введенская Оптина пустынь” г. Козельска Калужской области гр-н Аверин Н.Н., реализуя свой преступный умысел на убийство монахов указанного монастыря, нанес гр-м Рослякову И.И. (иеромонах Василий), Татарникову А.И. (инок Трофим) и Пушкареву В.Л. (инок Ферапонт) по одному удару изготовленным им ранее ножом в область туловища. От полученных повреждений гр-не Росляков И.И., Татарников А.И. и Пушкарев В.Л. скончались».
«Скупо», — подумалось невольно.
В несколько строк уместилась жизнь трех монахов, которая могла найти себе отражение в многостраничных томах. За каждым пришедшим в Оптину тянулся богатый жизненный путь. Вот что просилось в текст вместо куцых слов.
Но Мортынов печатал дальше:
«Таким образом, гр-н Аверин совершил преступление, предусмотренное п. 3 ст. 102 УК РФ, т. е. умышленное убийство двух и более лиц…»
Вытащил лист из каретки, расписался.
— Теперь к Аверину…
«Волга» заурчала по улицам Калуги.
Заметив маковку церкви с крестом, Мортынов невольно перекрестился.
— Че, в монахи скоро подашься?.. — прогундосил водитель.
— Да от такой жизни немудрено… — ответил следователь по особо важным делам.
Легковушка свернула на спуск.
«Улица Клары Цеткин, Никола-Козинская, — вспомнил названия улицы Мортынов. — Странно, сколько раз проезжал мимо и не задумывался. А ведь сколько смысла!.. Никола, видимо, по церкви. А Козинская — коз пасли. Спуск ведь к Оке. А теперь там тюрьма…»
Спускались к появившейся внизу ущербной коробке с редкими амбразурами-окнами.
Представил, как сюда несколько дней назад везли «стрелка», и оставалось только догадываться, какие громы-молнии и куда он посылал. Хотя посылал ли…
Линия частных домишек оборвалась. С другой стороны улицы тыкались в дорогу хрущевские пятиэтажки. Проезжую часть облепили тополя, словно стараясь скрыть, что располагалось в самом низу.
Но вот приблизился забор с колючкой-проволокой и башенкой для охраны на углу, за которыми возвышался тюремный корпус.
Мортынов подхватил портфель и вылез из машины:
— Поезжай… Я позвоню…
— А скоро? — спросил водитель.
— Даже не знаю, может, и на полчаса, а может, и на полдня…
Пройдя вдоль забора, вошел в ворота, миновал другие и свернул в низкий проход, в глубине которого у железной двери мялась женщина. Прождав минуты три-четыре, пока открылась дверь, вошел в кильдим, в котором махнул корочкой девахе в зеленой форме:
— Областная прокуратура…
Видимо, узнав Мортынова и желая обратить на себя внимание, деваха улыбнулась, но Мортынов сделался серьезным и с раздражением подумал: «С чего это красивые девки всё по тюрьмам?..»
Перешел в следующий кильдим, где снова щелкали решетки.
— Мне в спецотдел… — сказал дежурному капитану.
— Туда, — показал капитан на низкий проход.
Мортынов бывал во многих следственных изоляторах, но с подобными низкими этажами встречал редко. Бывшую тюрьму построили триста лет назад, когда люди росли ниже и требования к учреждениям были проще.
Чуть не набив шишки на голове, вышел во дворик, обошел автозак, потянул ручку металлической двери в стене и по крутой лестнице поднялся на второй этаж. В длинном коридоре остановился около комнатенки с вывеской «Спецотдел».
Зашел туда:
— Девочки, — обратился к молодкам, рассевшимся за столами. — Мне вот с Авериным встретиться…
Выписав требование, спустился во двор и в другую железную дверь.
Опять поднялся на второй этаж и, находившись по древним проходам, застыл перед стеклянным окошечком:
— Девочки, я вот…
«Опять симпатяги».
Отдал бумажки.
— Ждите… — ответили ему.
— А адвокат пришел?
— Какой?
— Лакусов…
— Пока нет…
В ряду с людьми в гражданке сел на крайнее сиденье.
Достал из портфеля бумаги, листал, собирался с мыслями.
Он не ожидал, что его так быстро пропустят. Вместо обычных ожиданий по часу и более ему обьявили минуты через три:
— Ваша камера восемь… Вперед, налево и по коридору смотрите на нумерацию…
— Лакусов подойдет, скажите, я в восьмой…
— Скажем…
Зайдя в комнатенку с клеткой у стены и столом напротив, потянулся к окну и открыл проверить. Потом присел за стол и стал раскладывать бумаги.
В комнату ввели лысого бородача с торчащими в разные стороны ушами и закрыли в клетке.
Только Мортынов сказал:
— Я твой следователь…
Как бородач подался вперед:
— Папироска есть?
Мортынов потянулся в карман, где обычно лежала пачка сигарет, но там ее не оказалось.
Помотал отрицательно головой:
— Не курю… Бросил…
— Что ж ты… Ну, достать прямо сейчас можешь?
— Как?
— Ты следак и не знаешь, как…
— Ну, спрошу, когда закончим свидание…
— Мне сейчас надо…
— Ладно…
Арестанту повезло: у девчонок-конвоирш оказалась в загашнике пачка папирос. Ему отсыпали несколько штук.
— На, курни… — принес папиросы Мортынов.
Зажигалка, в отличие от курева, залежалась у него в кармане.
Аверин опустился в клетке на табурет, закурил.
Без стука в комнату вошел изящный очкарик:
— Вот ордер… — сунул бумажку следователю, поправил на носу очки. — Но вы же знаете, я бесплатный адвокат… Так что…
Следователь понял с полуслова: воевать не будет.
— Я так, ради интереса…
«Вот так вот ради интереса и убивают…» — пронеслось в голове у Мортынова, и он забрал листок.
— Это и есть наш Аверин? — спросил Лакусов, отгоняя дым «Независимой газетой» в руке.
— Наш, наш…
Следователь показал рукой адвокату на табурет.
Адвокат примостился к столику сбоку.
— А это твой защитник, — листая бумаги, произнес скороговоркой Мортынов.
Аверин оглянулся, а потом:
— А зачем мне он?.. Мой защитник Сатана, — показал пальцем вверх.
— Ну, это там. — Следователь тоже показал пальцем в потолок, а потом вниз. — А он здесь…
— А меня допрашивали дяди и тетя… — Бородач напомнил о допросе в Козельске.
— То тетя и дяди, а теперь дядя…
— Угу, понятно.
— С адвокатом поговорить хочешь?
— А я не знаю, что он адвокат… У меня уже есть адвокат…
— Тот в Козельске, а этот в Калуге.
— А может, этот левый?
Лакусов вскочил:
— Вот моя корочка, вот, — достал и раскрыл удостоверение: — Смотрите…
— А оно поддельное…
Мортынов засмеялся. Лакусов покраснел, как рачок.
— Дай-ка, гляну. — Аверин просунул руку между прутьев.
Лакусов отдернул корочку: еще порвет.
Аверин потянулся схватить на том очки, но тот увернулся и присел подальше от клетки.
— Так что, будешь без адвоката? — спросил следователь.
— Да ладно, пускай сидит… — Аверин сильно затянулся.
Мортынов:
— Вот на, читай, — просунул между прутьями клетки листы. — Это в чем ты обвиняешься…
Аверин склонил свою лысую с пушком волос голову и, затягиваясь, стал читать. Мортынов смотрел на него и удивлялся: надо же, столько набегался, и на нем все «телесняки», царапинки-синячки как испарились.
— Прочитал? — спросил Аверина.
— Прочитал, — ответил тот.
— Вам дать? — спросил у адвоката.
Тот:
— Да что там читать, все и так ясно… — помахал газетой адвокат.
Следователь Аверину:
— Распишись…
— А за что?
— За то, что я тебе его объявил…
— А если я не буду расписываться? — задрал голову Аверин.
Его редкие зубы оголились.
— Напишу, что от подписи отказался…
— Всего лишь?
— Всего лишь…
— Ладно, давай. — Аверин взял ручку и расписался.
Следователь забрал лист с ручкой и сказал:
— Теперь допросимся… Показания будешь давать?
Аверин снова оголил зубы:
— Будем…
Следователь:
— Твои данные перепишу с прежнего протокола. — Достал плотно исписанные листы. С них что-то списывал и сказал:
— Тебя не спросили, что ты окончил?
— В 1979 году Калужское культпросветучилище… — Аверин выпустил длинную струю дыма.
«Культурный…»
— Партийность? — спросил Мортынов, заглянув в графу «партийность».
— Беспартийный…
— Так и напишем: «б/п».
Адвокат захихикал:
— Разве сейчас это имеет значение?
— Да бланки старые, а новые не напечатали… Вот и осталась «партийность»…
Аверин остановил:
— Постой, в партии Сатаны…
Мортынов проговорил:
— Это писать не будем… Такая партия не зарегистрирована… Работаешь?
— Не-а…
— Напишем: «не работает»… А чем занимаешься?
— …коммерческой деятельностью…
— Какой?
Аверин снова выпустил длинную струю дыма и загыгыкал.
Мортынов продолжал:
— Так и напишем: «коммерческая деятельность»…
Аверин вдруг:
— А еще папироску?
— Да хватит… — буркнул следователь.
Аверин провоцировал его самого закурить.
— А то адвокат задохнется… — зыркнул на защитника Мортынов.
— А окно открыто…
Пришлось сходить и еще попросить папирос.
Аверин курил, Мортынов задавал вопросы:
— Так, слушай дальше, ты привлекался к уголовной ответственности?
Аверин резко заявил:
— Я не судим…
— Я не об том, судим — не судим: привлекался или не привлекался?
Аверин глубоко затянулся, а потом проговорил:
— В 1991 году было дело…
Следователь записал:
«в 1991 году привлекался к уголовной ответственности по ст. ст. 206, 117—15…»
Адвокат хихикнул:
— Бакланчик-насильничек…
«206 — хулиганство, 117 — изнасилование».
Аверин пробормотал:
— Уберите это чудо-юдо отсюда…
Мортынов проговорил:
— Ладно тебе… Не мои же статьи… Сколько дали?
— Ничего не дали… В психушке лечился…
— Мудрено… Так и говори: вместо срока «применили меры медицинского характера»… Мы же все про тебя знаем, так что нас за нос водить нечего… Итак, признаешь себя виновным в убийстве трех монахов в монастыре Оптина пустынь?
Аверин молчал, смотрел на адвоката, который что-то читал в газете, мурлыкал себе под нос и таинственно улыбался, потом проговорил:
— Я признаю свою вину в совершении убийства монахов в монастыре Оптина пустынь, — произнес и добавил: — Час-тич-но.
Следователь что-то проглотил в горле: «Хорошо хоть частично», подумал: «Тертый калач» и сказал:
— Напиши сам…
Аверин подался к столу, просунул руку, написал на листе «частично».
— Распишись…
После того как Аверин расписался и опустился назад на табурет, Мортынов спросил:
— А в чем признаешь?
— Во-первых, когда я это делал, сам я делал все наполовину…
«Делал — значит, убивал. Работа такая».
Аверин продолжал:
— Во-вторых, в настоящее время идет война между Сатаной и Богом.
Мортынов поразился четкости ответов.
— Так и запишем… А теперь давай про войну, — помахал протоколом прежних показаний. — Ты про Бога уже много говорил. Коротко сформулируй, как там про Бога и Сатану…
Аверин продолжал:
— …На протяжении длительного времени я слышал голос. Как я понял, это был голос Бога. Я был очень верующим человеком. Затем голос стал надо мной издеваться, требовал, чтобы я выполнял его прихоти, заставлял меня делать то, что я не хотел. В конце концов я понял, что Бог — это мой враг и что я приверженец Сатаны. Я решил отомстить Богу. Так как я не мог достать Бога на земле, подумал: убью монахов.
«Вершитель чужих судеб…»
Мортынов слушал и записывал в протокол.
— Когда эта мысль возникла у тебя?
Аверин:
— Когда у меня возникла мысль, я уже не помню.
Следователь записал: «Когда возник замысел… не помню».
— И что ты хотел использовать?..
Аверин рассказывал:
— Чтобы осуществить свой план, я решил использовать нож-финку, обрез двуствольного охотничьего ружья 16‑го калибра… Нож я купил на рынке в Калуге в конце лета или в начале осени 1992 года у незнакомого мужчины.
— За сколько купил? Ты при прошлом допросе не сказал. — Мортынов следил за каждым словом Аверина.
— За тысячу рублей…
— Откуда на лезвии ножа гравировка?
— Гравировку «666» я сделал в день покупки в магазине «Калуга»…
— А обрез?
— Обрез я изготовил из охотничьего ружья, которое купил в конце 1992-го — начале 1993 года.
— У кого?
— У Ляшко Софии Владимировны.
— А говорил, через кого? Молчишь, а я прочитал: через своего друга Воробьева Юрия. — Мортынов припомнил показания Аверина на допросе его шефа и засмеялся: — Воробушкина. Ваш участковый в Волконске. А тут Воробьев Юрий.
И добавил:
— …на улице, недалеко от рынка…
— Да я спутал. Мне ж проспаться не дали и сразу пытать…
Мортынов подумал: «Крутит-вертит».
Спросил:
— Где проживает Ляшко?
— В Калуге, на улице Никитина, дом… квартира… Ей я сказал, что покупаю ружье для своего брата-охотника. Ружье я купил за восемь тысяч рублей. Почти сразу я сделал из ружья обрез. На остатках приклада обреза я выжег гвоздем надпись «666».
— А меч?
— Я изготовил из металлической полосы в мастерских колхоза «Дружба» на электрическом точиле.
«Это мы знаем».
Спросил:
— Кто-нибудь видел, как ты делал меч?
— Не-а. А когда я вышел из мастерских, то меч у меня видел сторож.
— А гравировка?
— На лезвии меча я написал надфилем: «Сатана 666».
— Кому-нибудь ты показывал?
— Нож, меч и обрез я показывал своему зятю Мосину.
— А патроны?
— Патроны для обреза я взял у Мосина. Всего я взял тринадцать патронов. Патроны были уже заряжены. Мосин о том, что я взял у него патроны, не знал. Обнаружил ли он пропажу патронов, не знаю.
— Понятно… Вооружился и собрался на дело.
Притушив очередную папироску, Аверин занервничал, а Мортынов в соседних комнатах просил у следователей и адвокатов то папиросы, то сигареты. Он боялся, как бы Аверин не замолчал, и это осложнило бы дело. Ради того, чтобы разговорить, следователи пускались на всевозможные хитрости: приносили даже спиртное, только бы получить желаемое.
Аверин дымил, рассказывал…
— Да. Тринадцатого и пятнадцатого апреля я сделал две попытки убить монахов, но не сделал этого.
— Ты об этом рассказывал… Дальше.
— Семнадцатого апреля я с той же целью направился в монастырь Оптина пустынь. С этой целью я попросил Игоря Карнауха подвезти меня до Козельска. В пути я сказал ему, чтобы он довез до монастыря…
Мортынов слушал, а потом спросил:
— В чем поехал?
После минуты молчания Аверин сказал:
— На мне были одеты кроссовки. Брюки в полоску темно-коричневого цвета. Тельняшка. Рубашка цвета хаки. Солдатская шинель. Кепка коричневого цвета из вельвета без козырька. С собой я взял сумку синего цвета из кожзаменителя. В сумке лежали обрез в разобранном виде и нож. Меч я повесил под шинель на проволоке. Карнаух довез меня почти до монастыря.
— Дальше.
— Сумку с обрезом я оставил в лесу. Затем я зашел на территорию монастыря. Немного походил по монастырю, вновь пошел в лес, нашел сумку, собрал обрез и вновь вернулся в монастырь. Обрез я засунул в карман брюк, под шинелью.
«Вооружен до зубов!» — пришло в голову Мортынову.
Аверин продолжал:
— Во время крестного хода я хотел стрелять в монахов из обреза. Мне было без разницы, кто эти монахи, но хотел убить монахов, занимающих более высокое положение. Но от этого отказался…
Следователь записал:
«От этого замысла стрелять из обреза я отказался».
А если бы нет?
Аверин:
— Там было много народу, а я не хотел причинить мирским людям зло. После этого я вновь ходил по монастырю.
«Шла охота».
За окном гудели автозаки, высаживали этап, гавкали собаки, но в комнате никто не обращал внимания на шум.
Следователь допрашивал Аверина, адвокат мусолил газету.
Аверин продолжал:
— Заходил в храм. Потом вышел из храма, вновь походил по монастырю и остановился за храмом. В это время ко мне подошли два человека — монах и мужчина с повязкой. Уже было около четырех часов. Да, 18 апреля 1993 года. Монах спросил: курю ли я? И сказал, чтобы я дыхнул. Я дыхнул, и они отошли от меня.
«Это мы знаем».
— Когда они подошли, сумка где была?
Аверин признался:
— В это время сумка была у меня в руках.
— Потом?
— Я пошел к сараю, в котором складировали цемент. Здесь я посидел, немного вздремнул, а через некоторое время вышел на улицу. Сумку я оставил в сарае. Я вновь стал ходить по монастырю, стоял около кирпичей. Затем я спросил у двух монашек о времени. Они ответили, что уже или около шести часов, или шестой час. Я вновь подошел к кирпичам. Затем я увидел, что на втором этаже административного корпуса монастыря кто-то задернул штору. Я подумал, что меня заметили.
«А говорил про сигнал к нападению», — подумал следователь.
Аверин говорил:
— Колокола уже звонили. Становилось светло. Я подошел к звоннице и стал со стороны скитских ворот. Меч я вытащил, когда увидел задернувшуюся штору. На звоннице звонили в колокола два монаха. Один был ко мне спиной и смотрел в сторону храма, другой был ко мне боком.
Мортынов сжал губы. Глухо молчал.
Аверин рассказывал:
— Я перелез, точнее, перешагнул через заборчик, подошел к монахам и нанес удар ножом-мечом в спину монаху. Он стоял ко мне спиной и смотрел на храм…
«Как просто».
Аверин, не останавливаясь, продолжал:
— …а затем сделал один шаг в сторону второго монаха, ударил мечом в правый бок…
«Как легко. Ударил мечом». — Мортынов перекрестился.
Лакусов икнул.
Аверин:
— После этого я побежал к скитским воротам…
«Двое бились в страшных муках, а этот по-бе-жал…»
Аверин рассказывал:
— По пути я оглянулся на звонницу, увидел, что один из монахов еще держится за веревки.
«Бил в набат! Давал сигнал нападения».
Аверин говорил:
— Я посмотрел в сторону ворот и увидел еще одного монаха…
«Оглядывался. Значит, боялся. Или хотел насладиться…»
Аверин:
— Меч я спрятал за спину. Когда я подбежал к этому монаху, то сказал, что на звоннице что-то случилось. Монах спросил: «Что?» В этот момент я оказался у него за спиной и мечом ударил его в спину. Ближе к правой стороне…
«Не лицом к лицу, а подло, исподтишка», — снова перекрестился.
Аверин заметил, что следователь крестится, и заявил:
— Я не буду больше говорить…
— Почему? — спросил Мортынов.
— А ты за монахов…
— Я ни за кого… Я за справедливость… А что покрестился, так и ты крестился…
— До поры до времени…
Если бы Мортынов участвовал в допросе Аверина в Козельске, вряд ли был бы таким дотошным, а теперь допытывался, слушал и не перебивал.
— Продолжай…
— Ладно. Затем я добежал до ворот, но те были закрытыми. Я пробежал вдоль стены к сараю. По пути бросил меч. К сараю я подбежал потому, что перед этим здесь перелезал через забор. У сарая я сбросил с себя шинель и через сарай перебрался через забор. На другой стороне я сразу же побежал, как я думал, в сторону поселка стекольного завода, но, как потом оказалось, в другую сторону.
«Вся бравада улетучилась…» — подумал следователь.
Аверин:
— Обрез в это время висел у меня за спиной.
Когда допрос подошел к концу, Мортынов спросил:
— Ты кому-нибудь говорил о своих планах убить?
— Нет…
Мортынов записал: «О том, что я собираюсь убить монахов, я никому не говорил».
— Так все-таки, чья инициатива была убить? — спросил Мортынов, и его передернуло от того, что произнес кондовое слово.
— Инициатива убийства исходила от меня. Под воздействием Голоса. Никто из людей меня на это не подбивал.
— Говоришь, был в кепке. А где она?
— В какой момент я снял с себя кепку или она упала с меня, я не помню…
Мортынов смотрел на бородача: «Мясник…»
Переводил взгляд на то ли засопевшего, то ли певшего себе под нос адвоката…
На толстенные стены, за которыми оказался Аверин и куда попадали насильники, грабители, убийцы; батюшки, монахи, царские офицеры в годы репрессий, и у него при всем его богатом опыте поход бородача в монастырь не укладывался в голове.
«Как это запросто… Удар — человека нет. Три удара — и трех положил…»
Крутилась крамольная мысль, от которой становилось горше вдвойне: зачем убивать трех, ну, одного бы. И откуда-то звучало: «а зачем и одного?..»
Аверин расписался.
Под его подписью, поправив очки, оставил свой «иероглиф» Лакусов.
Ниже всех — росчерк следователя.
Аверин снова попросил:
— Пока не забрал конвой, еще цигарку…
— Нет уж, теперь хватит…
А адвокат встал, раскрыл газету:
— Это ты? — показал Аверину заметку «Задержан “посланец Сатаны”» с фотографией.
— А ну, дай! — резко потянулся рукой меж прутьев Аверин.
— Не-а, она у меня одна… — сказал и добавил: — Я что-то не пойму, в одной газете пишут: «схватил подполковник Зубов», здесь — «Зудов»… Чего это путаются?..
— Они во всем путаются… — выдохнул Мортынов.
— А вы на Первомай в Москву поедете? — спросил адвокат, толкнув дверь на выход.
— Если работа позволит…
— Там сходка красно-коричневых намечается…
— Шел бы ты, красно-коричневые! — рявкнул в ответ следователь: — Всю страну растарабанили…
Адвокат выскочил, как подхваченный потоком ветра.
Мортынов нажал на стене кнопку.
— Что? — вбежал коридорный.
— Забирайте, мне нужно в прокуратуру…
Через пять минут Мортынов за стеной следственного изолятора дышал свежим воздухом и ждал «Волгу».
— Меня с собой не возьмете?.. — подплыл адвокат Лакусов.
— А куда тебе?
— Любовница заждалась…
Мортынов:
— Да пока машина приедет, ты уж доберешься…
— До следующего свиданьица… — обиженно произнес адвокат и посеменил на остановку.
Он опаздывал.
А Мортынов не опаздывал ни-ку-да. Заканчивался последний рабочий день недели. Ноги гудели. Голова трещала. С его опытом, когда за спиной десятки расследованных убийств, убийство монахов почему-то подействовало с неожиданной силой. Оно оказалось за чертой его опыта. За чертой разума. Словно убили трех невинных детей. И стоило ему только представить, как смачно, с усладой затягивался папироской убийца, его тошнило.
«Завтра 1 Мая… — подумал Мортынов. — Отдохну и отлежусь… Или поехать в Москву на демонстрацию?»
Он относился к тем людям, которые выросли в советскую эпоху и приняли разгул капитализма как страшную напасть на страну. В его кругу ругали действующую власть, прозванную «воровской». Не одобряли «прихватизацию», которая вела к обнищанию народа. А о горе-президенте былой Державы, прозванном Меченым, следователи восклицали: «Вот кого надо было арестовать». А кто-то и более радикально: «К стенке поставить — и точка».
А как же иначе? За развал должен кто-то отвечать. И поэтому Мортынов нет-нет да и вырывался в Москву, чтобы пройтись в колонне ветеранов, людей труда, как любили говорить — с честным (ударение на второй слог) народом. Шли простые люди, а богатеи на демонстрации не ходили, они предпочитали Канары.
Время уже катило к ночи. Если ехать в столицу, то надо вставать в самую рань. И он решил на этот раз Первомай пропустить и остался дома…
Повезло ему или нет, трудно сказать.
На Первомай в Москве на Октябрьской площади собрались тысячи людей разных возрастов, с орденами и медалями на груди, с цветами. Пришли с детьми родители. Толпы запрудили площадь.
А их ждали оцепления на Крымском мосту. Власти боялись, что демонстранты пойдут на Кремль, ведь первомайская демонстрация всегда проходила по Красной площади.
Видя «воинство» в касках и со щитами, перекрывшее дорогу, люди повернули на Ленинский проспект, к Калужской площади, собираясь пройти на Ленинские горы и там отметить праздник. Откуда и вид на Москву, и место широкое-просторное. И Первомай от этого светлее…
Но не дошли…
Их встретили цепи. Машины перегородили проспект. Люди недоумевали: у них же праздник! Почему они не могут его отметить? Кто может это запретить?
И пошли на цепи. Цепи рассыпались. Милиционеры отходили, пропуская людей.
Но впереди показались «омоновцы». Они с Крымского моста успели переехать по Шаболовке на Ленинский проспект. И началось побоище… Дубинками колотили дедов… Невзирая на награды… А деды, хватая что попадет под руку, давали отлуп «ландскнехтам»… Крики: «Фашисты!», «Звери!» снова летели над Москвой… Кто-то еще пытался кого-то убеждать, но их сбивали с ног… Не гнушаясь, били женщин… Мамочки с детьми в ужасе пытались скрыться во дворах… Их мужья, забыв про праздник, ввязались в драку… Летели камни… В людей била из брандспойта пожарная машина… Творилось что-то невообразимое…
«Если бы я был там, я бы не остался в стороне…» — Мортынов прилипал к экрану телевизора, с которого сплошняком лились новости.
Скупал все газеты подряд и читал.
В газете «Советская Россия» проглатывал статьи: «Обагренный Первомай»… «Мирную демонстрацию… загнали в ловушку и устроили кровавую расправу»…
Читал: «… От Калужской площади демонстрацию, двигавшуюся по Ленинскому проспекту, сопровождали три бригады “скорой помощи”… В 12 часов 24 минуты, т. е. через 2 минуты после первого соприкосновения демонстрантов с бойцами ОМОНа, к месту событий были дополнительно направлены еще десять машин “скорой”, а затем число бригад было увеличено до тридцати… в результате столкновений в течение двух часов (с 12.35 до 14.35) пострадали и обратились за помощью пятьсот семьдесят девять человек… В течение 1–2 мая были доставлены и обратились самостоятельно четыреста девяносто пять человек… Подавляющее большинство… получили механические повреждения… (открытые и закрытые переломы, ушибы, сотрясения, ссадины)… Обострились хронические заболевания… Часть пострадавших отказывалась от медицинской помощи, высказывая предположения о принадлежности медработников к ОМОНу…»
В «Независимой газете»: «Кровавое столкновение в Москве. Организаторы коммунистической демонстрации бросили толпу на цепи ОМОНа… Власти и силы правопорядка продемонстрировали непростительный непрофессионализм…»
Вот где нужно возбуждать уголовное дело!..
И приступить к расследованию…
И звучало в голове: «В Москве Кровавый Первомай, в Козельске Кровавая Пасха…»
Кое-кто из его знакомых схватились с «ландскнехтами», и теперь, когда повсюду рыскали, ища участников похода на Ленинские горы, он выгораживал их: «Они были со мной в Калуге». — «А что делали?» — «Пиво пили», — поддевал того, кто интересовался.
Когда Мортынова вознамерились послать в Москву помогать согнанным со всей страны следователям разбираться с участниками побоища, он попытался отвертеться:
— А кто дело Аверина будет доводить до ума?..
Но его все равно отправили.
И он видел, как все велось к тому, чтобы сделать виноватыми демонстрантов, этих мирных людей, которые шли на праздник, а «ландскнехты», избивавшие людей, действовали «правильно».
А что еще могла сказать действующая власть?
Кое-как вырвавшись из Москвы, Мортынов снова взялся за дело Аверина.
Теперь связывался с психиатрами и выяснял, не видят ли они у Аверина психические отклонения. Те посоветовали передопросить его и записать на камеру.
Лопатил тома. Подчищал дело.
Поручил провести обыск в Булатово, где зять Аверина, Мосин, хранил ружье и патроны.
Разбирался, кого еще нужно допросить, какие провести опознания, какие назначить экспертизы. И готовился к новому допросу обвиняемого, который предполагал записать на видео. Нужно было закрепить показания убийцы и устранить неясности и противоречия.
19 мая 1993 года Мортынов приехал в следственный изолятор с коллегой из прокуратуры, который тащил с собой портативный видеомагнитофон с камерой. Снова залязгали металлические двери, одна зарешеченная дверь открывалась за другой. Гости из прокуратуры прошли по узким коридорам в затхлый кильдим, откуда вышли во внутренний дворик, там в железную дверь и на второй этаж, где Мортынов снова заполнил требование на вывод арестованного. Вышли во дворик и оттуда снова на второй этаж.
— Нам камеру без клетки… — сказал дежурной.
— А почему?
— А мы писать на видео будем…
Вот немного подождали и зашли в маленькую комнатенку с одним зарешеченным окошком, под ним стол, табурет у стола, табурет у стены напротив и табурет у стены сбоку.
«Без клетки», — заметил следователь.
Только он сел за стол, достал из портфеля бумаги, а коллега расположился в углу, как в дверь заглянул коридорный:
— Этот ваш?
Мортынов глянул на бородача:
— Мой…
Ввели Аверина.
— Вот видите, что творится в Москве. Идет война между Богом и Сатаной… — сказал тот с ходу.
«А в этом что-то есть… — подумал Мортынов. — Народ от Бога, а кто его избивал… Хотя там скорее — схватка мускулов, а здесь — духа».
Но сказал:
— Что касается Бога, там священников не замечали…
Аверин опустился на табурет напротив столика:
— А это незримо…
— Ну, разве что незримо…
— А где мой очкарик? — спросил Аверин.
«Наверно, у любовницы», — подумал Мортынов, потянулся к окну, открыл створку и сказал:
— А тебе он нужен?..
— Ну как сказать…
— Лакусов звонил и сказал, что сегодня занят в суде…
— А этот тогда зачем? — посмотрел на коллегу Мортынова, который устанавливал на треногу камеру.
— Он будет писать на видик…
— А потом в кино?
— Да…
— Это я не хочу… — произнес манерно.
— Да ладно, давай допросимся… — положил на стол специально припасенную пачку «Беломорканала». — Это любимые одной нашей леди.
— И мои…
Мортынов протянул зажигалку:
— На, огонек…
Язычок пламени коснулся кончика папиросы.
Аверин затянулся.
Вот на столе появился бланк протокола допроса, рядом листочек с вопросами.
Мортынов спросил коллегу:
— Ну, готов?
— Погнали. — Тот включил камеру.
Мортынов говорил и писал:
— «Протокол дополнительного допроса… проведен в помещении учреждения ИЗ-37/1 г. Калуги… начат… в 10 час. 44 мин.».
Потом:
— Записываю: «На вопрос, согласен ли на проведение допроса без участия адвоката в связи с участием его в судебных процессах, обвиняемый Аверин ответил, что согласен».
Аверин согласился:
— Ага.
Снова затянулся. По комнате полетел дымок.
Мортынов посмотрел в вопросник:
— Вопрос: Николай Николаевич, расскажите о рождении, о родителях, о своем детстве, какие состояния испытывали, что помните.
— Я же рассказывал, когда меня дяди с тетей допрашивали…
— Надо теперь подробнее…
Аверин продолжал:
— Я родился 13 июня 1961 года. И я думаю, что это не случайно, ведь я родился 13-го числа.
Мортынов:
— Конечно, не случайно.
— Мой отец — Аверин Николай Николаевич, моя мать — Аверина Татьяна Ильинична…
«Вот теперь кому хлебать и хлебать».
Аверин продолжал:
— Оба они 1935 года рождения. Кроме меня в семье еще были дети. Сейчас мать на пенсии, отец работает инженером по технике безопасности в колхозе «Дружба». Из своего детства я помню не очень много. Помню, как лежал в качалке, но когда я об этом рассказывал, мне никто не верил. Помню сны, которые были необычные. Постоянно мне снились маленькие люди необычные, которые у меня постоянно воровали, что кто-то постоянно стоит за дверью. С детства меня постоянно преследует страх.
«А при рассказе про убийство про страх не говорил», — подумал следователь.
Аверин:
— Постоянно засыпал ночью последним. Всю жизнь я гонял ночью. Ночь я люблю больше.
«Лунатик», — подумал Мортынов.
Аверин продолжал:
— Я всегда считал, что меня родил отец.
«Дурит?»
— Учился я в волконской средней школе. Учился плохо. В 1976 году я закончил школу (8 классов). Дальше в школе учиться не стал, не захотел. Из школы меня чуть не выгнали из-за моего друга. Этот друг уже умер. Я считаю, что он был Дьяволом.
«Начинается…»
Аверин продолжал:
— После школы я поступил в Калужское культпросветучилище. Закончил училище в 1979 году и почти сразу же был призван в армию. Служил в пограничных войсках с 1979 по 1982 год[14].
Мортынов достал из портфеля военный билет, заглянул во вкладыш:
— «Проходил службу в ДРА (Демократическая Республика Афганистан. —
Аверин промолчал.
— Что любишь читать?
— До армии я не прочитал ни одной книги. Первую книгу я прочитал, когда служил на 8‑й заставе… Это была книга Роберта Скотта. Книга не понравилась. Любил стихи Блока и Есенина. Даже когда жгут дрова в печке, мне кажется, что жгут Есенина.
«Ну и ассоциация…»
Аверин продолжал:
— Читал я мало, но мне всегда говорили, что я начитан. Я всегда считал себя дураком. Понимаю, что высказать не могу.
«У каждого могла возникнуть такая проблема».
— В детстве было много игр между моими сверстниками. Многие из них стали жуликами, ворами и убийцами. Мне казалось, что у взрослых нет грамотности, клуб может помочь в этом и не попасть в тюрьму. Из-за этого я пошел в училище. Это было запрограммировано, так как четыре года отучился в музыкальной школе. В училище я проучился первое полугодие неплохо. Я хотел доказать, что я не дурак. Потом начал пить. Я прошу считать меня нормальным человеком и чтобы суд судил меня как нормального человека.
«Считает, что лучше зона, чем психушка?»
Мортынов писал все подряд и запутывался.
Аверин:
— Вообще-то я хочу, чтобы меня судил или религиозный суд, или суд сатанинский.
«А разве такой есть?» — подумал следователь.
— То, что я совершил, не считаю уголовным преступлением, так как в настоящее время идет война между Богом и Сатаной и может ли считаться убийством — уголовным преступлением — убийство противника на войне.
«Логично».
— Я знаю, что лицо у меня другое и образ мыслей другой. В этом мире много загадок. Разве можно сказать, что я убил монахов, если Бог вывел меня на них? Бог знал наперед, что так будет. Меня не нужно трогать. Я никогда никого не трогал. Я думал: кому это выгодно, что я совершил. С одной стороны это выгодно Сатане, с другой и Богу. Я слышал в себе голос, и я понял, что это голос Бога. Когда я обращался к монахам и говорил о том, что слышу голос Бога, они мне говорили, кто я такой, что во мне Бог? Мне говорили, что я никогда не вылечусь, никто мне не поможет. Они не знали, что я такой на самом деле. Монахи даже креститься не могут, не соблюдают какие-то устои, порядки. Каким верующим был я — и какие они верующие. Богу что-то не понравилось в монастыре. Я не знаю, что это были за ребята, но я знаю, что сейчас они в раю. На убийство меня вывел Бог.
«В раю. Монахи тоже так считают. А закон требует возмездия».
Мортынова потащили в такие дебри, что он оборвал Аверина.
— Был ли у вас в жизни человек, который был для вас наставником в жизни, в религии?
— Это были отец и мать. Мать — это святое. Я был самым любимым сыном в семье. Меня больше всех любил отец. Я везде делал добро, помогал, защищал. Я всегда был желанным гостем. Если нужно, я отдам последнюю рубашку. Мне всегда везло на хороших людей. Я никогда ни амбициями, ни звездными болезнями не страдал. В семье отношения были самые простые.
«Не слишком ли возносит себя?..»
Аверин курил. Мортынов снова спросил:
— Так как служилось в Афганистане?
— Про службу в Афганистане я ничего рассказывать не буду. — Аверин выпустил изо рта длинную струю дыма. — Там я принимал участие в боевых действиях. Ничего особенного там не было. В ДРА я был другим человеком, был чище и моложе, хотя многое осталось с тех времен. Вся жизнь моя — война. Я воин.
«Вот, воин!»
— Когда в Козельске была экстрасенс, я ходил к ней, и она мне сказала, что голова у меня вся черная от грехов. Одна гадалка мне сказала, что я был черным дьяволом. Но я знаю, что я добрый. Понятия «Бог», «Сатана» выше понятий «добро» и «зло». Есть только война, борьба. Богу и Сатане нужны души, а не жизни. Идет война за души. Из своих сослуживцев я встречался только с одним Володей (фамилию его я уже не помню). Это было или в 1983-м, или в 1984 году.
— Чем занимался после армии?
— После службы в армии я работал в Волконском ДК художественным руководителем, но ушел из-за стены между мной и бюрократией. Потом учился на шофера в Оптиной пустыни, а затем работал в колхозе «Дружба», но уволился из-за того, что мне не заплатили за вредность. Затем работал грузчиком. Мне это надоело, и я вновь ушел. После этого учился в СПТУ-22 Калуги на киномеханика. Здесь я стал верующим. Я думаю, таких верующих, каким был я, очень мало, а в монастыре Оптина пустынь нет.
«Судьба привела в монастырь иноков Ферапонта и Трофима, отца Василия, а Николая Аверина отвела», — подумал следователь.
— Были случаи, когда меня могли убить, но Бог спас меня.
«В армии». — Мортынов заглянул в вопросник.
— Что из религиозной литературы читали?
— Библию. Ветхий Завет я не прочитал, так как во время чтения после каждого слова «Бог» я слышал нецензурное выражение. Новый Завет я прочитал полностью. Когда я учился в СПТУ-22 в Калуге, мне стало казаться, что то, что я делаю, это не я делаю. Голос Бога заставлял меня делать то, что я не хотел. Голос издевался надо мной. Тогда я понял, что мы роботы. Об этом я подробно написал в своем дневнике. Видел я и летающие тарелки. Об этом я говорил окружающим, но мне никто не верил. Больше религиозных книг я не читал.
— Когда поверили в Сатану?
— Несколько позже, когда понял, что Бог — это зло, и когда Голос мне сказал, что я — Сатана. Я ходил в монастырь, говорил, что слышу голос Бога, но мне сказали, что это не Бог, а Сатана.
Мортынов заглянул в вопросник:
— Есть ли у вас женщина?
— Я всегда любил женщин, искал свою женщину, но не нашел. Любил одну женщину в Калуге — Марию. Мне нравится секс.
«Вроде нормальный», — подумал Мортынов.
Аверин продолжал:
— Человек — это красота, а Сатана заботится о красоте.
Мортынов снова посмотрел в вопросник:
— Когда к вам пришла мысль убить монахов в монастыре?
— Не знаю. Всей своей жизнью я готовился к этому. Я хотел достать Бога на земле этим убийством. Я совершил это преступление, никаких мук никогда терпеть не буду. Я отношусь к властелинам Ада.
«Властелин Ада».
Мортынов снова спросил Аверина про оружие и цифры на нем.
Аверин рассказывал:
— Финку я купил в августе 1992 года на колхозном рынке в Калуге у незнакомого парня за тысячу рублей. В тот же день я зашел в магазин «Калуга» и в граверной мастерской попросил сделать гравировку на ноже в виде трех цифр «6». Гравировку делала женщина.
Мортынов внимательно слушал, хотел на чем-нибудь поймать Аверина, если он скажет что-то иначе, но тот повторял рассказанное.
— Этот нож я показывал своему зятю Мосину… Кому еще показывал этот нож, я не помню. Ружье, из которого потом я сделал обрез, я сначала украл у Ляшко, а затем мне стало ее жалко, и я купил у нее ружье за восемь тысяч рублей.
Мортынов: «А говорил мне на допросе, что купил, а теперь — сначала украл, а потом купил».
— Это произошло или в конце 1992 года, или в начале 1993 года. Обрез сделал дома примерно через неделю после покупки. Ствол я отпилил ножовкой по металлу, а приклад — продольным полотном. Сразу же я на срезе приклада гвоздем выжег три цифры «6». Все это, скорее всего, видел один Мосин, а другие родственники не видели.
«Все как и раньше…»
— Кроме этого, я приготовил меч.
Мортынов снова бросил взгляд в вопросник:
— А из чего?
— Заготовки для меча я взял у своего брата Аверина Александра Николаевича, который проживает в Калуге.
«Про заготовки новое: надо брата допросить», — подумал следователь.
— Когда и для чего я брал две металлические пластины у брата, я не помню. Я хотел сделать меч. Меч я сделал в гараже колхоза «Дружба». При изготовлении меча никто не присутствовал, но когда я выходил из гаража с изготовленным лезвием меча, меня увидел сторож. Рукоятку я сделал из проволоки, ваты и изоленты. Меч я изготовил примерно за неделю до убийства. На лезвии ножа напильником я сделал надпись: «666 Сатана».
— А звездочка?
— Да, еще у меня была метательная звездочка — ниндзя. Эту звездочку я сам не изготовлял, а нашел на улице.
— Патроны?
— Патроны с патронташем я взял у Мосина. Это произошло вечером 17 апреля 1993 года. Мосин не видел, как я взял у него патроны.
Аверин курил-курил.
— Ночью 13 апреля 1993 года между 00.00 и 02.00 часами через подсобное хозяйство я проник на территорию монастыря Оптина пустынь, — перешел к рассказу о посещениях монастыря. — В монастыре я подошел к какой-то постройке. Дверь в помещение, на которой имелась надпись: «Братия», была открыта. Я хотел зайти туда и убить монахов. Но этого сделать не смог, скорее всего, потому, что у них не было оружия.
«При первом допросе говорил то же самое».
— А в чем одет был?
— На мне была та же одежда, что и в день убийства, и все мое оружие. Из монастыря я ушел тем же путем, что и вошел.
«Рассказал более подробно».
Мортынов бросил взгляд в вопросник:
— Приходил в монастырь через день?
— Да, 15 апреля 1993 года я вновь проник в монастырь.
— С какой целью?
— Убить монахов…
— Как проник?
— Через подсобное хозяйство. В монастыре я подошел к лазаретной башне и заглянул в окно. Внутри я увидел двух девочек, 12 и 13 лет. Я не стал их трогать и ушел из монастыря через сарай у скитских ворот. На мне была та же одежда и то же оружие.
Мортынов мог бы остановиться, он основное узнал, но нужно было довести допрос до конца, выяснить, где правду говорит Аверин, где привирает. Пока он потверждал ранее данные показания, и это говорило о том, что они достоверные.
— А что было 17 апреля?
— Вечером 17 апреля 1993 года я вновь решил добраться до монастыря и попытаться убить монахов. Я зашел на день рождения к Дудрову. Там был Игорь Карнаух. Я попросил довезти меня до Козельска. Игорь согласился. Затем я сходил домой, взял меч, обрез, патроны, финку и звездочку. Обрез в разобранном виде, финку и звездочку положил в синюю женскую сумку. Меч висел у меня под шинелью на специально сделанном приспособлении.
— В чем был одет?
— На мне была солдатская шинель без знаков отличия, зеленая рубашка, брюки в полоску, кроссовки, кепка вельветовая коричневого цвета без козырька (козырек я сам отрезал).
Мортынов заглянул в протокол прежнего допроса Аверина:
«То же самое».
Он понимал, что если бы Аверин обманывал, то на чем-нибудь споткнулся бы. Но Аверин повторял ранее сказанное.
— На мотоцикле Карнаух повез меня в Козельск. Когда мы доехали до Козельска, я попросил его довезти меня до монастыря. Карнаух довез меня до кордона на дороге недалеко от монастыря. Дальше я пошел в монастырь пешком.
Мортынов вспомнил, что забыл спросить про шинель.
— На первом допросе ты сказал, что купил шинели у Шахматова, Пищучьева, Юрова… И какие у них имена?
— У меня было пять шинелей. Часть из них я купил, а часть мне подарили. Шинели мне продавали или дарили Шахматов Александр, Пищучьев Николай, Касатов Михаил, Юров Николай. На той шинели, в которй я пошел в монастырь, я никаких подписей не делал..
Мортынов порылся в бумагах: «Вот допрос Касатова Михаила: продал за бутылку водки… Тазова Александра: обменял за бутылку водки. Он его не упомянул. Надо разобраться… Может, кто-то из них помогал?» И почему пять шинелей, когда все говорят о четырех? Хотя с Тазовым пять тех, кто продавал или подарил.
Аверин продолжал:
— В монастырь я пришел около 24 часов, вошел через центральный вход. Перед крестным ходом собрал обрез, зарядил его и положил в карман брюк, под шинель. Я хотел убить из обреза монаха, который будет нести флаг.
«Разве несут флаги? Несут хоругви, иконы».
Это для него знак впереди идущего.
Аверин продолжал:
— Но этого я не сделал, так как было много людей и я побоялся попасть в них, а не в монахов.
«Может оттого, что точно схватят».
— Затем, когда крестный ход пошел в скит, я остался в лесу, жег костер.
«Про костер не говорил».
— Голос Бога стал издеваться надо мной, обзывать меня. Мне показалось, что меня уже нет, не уйду, но сделаю, что задумал. Я опять вернулся в монастырь, зашел в храм, постоял там некоторое время и вышел на улицу. Стоял у храма с противоположной от входа стороны. Было около четырех часов ночи, когда ко мне подошли монах и еще какой-то мужчина. Монах стал спрашивать, не курю ли я, попросил дыхнуть. Я дыхнул. Они ушли.
«Рассказывал», — подумал следователь.
Аверин продолжал:
— Я зашел в сарай и задремал там. Проснулся я, когда уже начало светать. Где я оставил сумку, уже не помню. Вышел из сарая и подошел к звоннице и стал около сложенных кирпичей. На звоннице стояло два монаха и звонили в колокола. Больше никого я не видел. Вдруг я заметил, что кто-то задернул занавеску в административном корпусе. Я подумал, что меня заметили. Вытащил меч, подошел к звоннице и стал за спиной монахов, со стороны скитских ворот. Мне показалось, что все это уже было.
«Что-то новое…»
— Затем я ударил мечом в правый бок стоявшему слева от меня монаху. Потом сделал шаг в сторону и с разворотом ударил второго монаха, стоявшего справа от меня, мечом.
Мортынов уже не чувствовал той остроты, какую ощущал при первом допросе Аверина. Она как бы затерлась, покрылась кожурой.
— Сразу же после этого я побежал в сторону скитских ворот.
«Не посмотрел, как люди умирают…»
— Хотел через них убежать домой.
«Домой… Не смешно ли?..»
— По дроге к воротам я видел впереди себя монаха. Я сразу же спрятал меч за спину. Когда я подбежал к монаху, я сказал, что на звоннице что-то случилось. Он спросил: «Что?» В этот момент я оказался у него за спиной и мечом ударил в спину.
«Почти дословно повторил прежние показания».
— После этого я заметил, что скитские ворота закрыты, и побежал в правую сторону. Меч я выбросил недалеко от сарая. Добежал до сарая, вспомнил, что в прошлый раз перелезал через забор здесь. Сбросил шинель на землю (финка осталась в кармане шинели). Если бы я побежал в сторону подсобного хозяйства, я бы не одного еще человека убил.
«Жуть!»
— Обрез был на ремне у меня за спиной. Перебравшись через забор, я побежал в лес. Хотел бежать домой и там застрелиться.
«Родным, что ли, досадить?»
— Когда бежал, то брал правее, но, как потом оказалось, бежал не туда. Через некоторое время добежал до какой-то деревни и зашел в крайний дом. Перед тем как войти в дом, взвел курки на обрезе. В доме были дед и бабка. Дед спросил меня: откуда я. Я ответил ему, назвал какую-то деревню. Дед сказал, что сам с этой деревни и всех там знает. Тогда я назвал свою фамилию. Я попросил у них какую-нибудь одежду. Дед сказал бабке, чтобы та дала мне фуфайку, но бабка дала рубашку… Когда я хотел спустить курок, то нечаянно произвел выстрел из обреза в пол. Стрелять я не хотел. Я дал деду пять или шесть патронов за то, что он налил мне рюмку водки, затем еще одну и накормил меня. После этого я пошел дальше. Помню, что залезал в какую-то дачу, взял там пальто и сумку. Здесь же оставил патронташ. Еще на какой-то даче взял сапоги, брюки. Там же оставил кроссовки, брюки и рубашку. Это какая-то заброшенная деревня в Суворовском районе Тульской области. Ночевал в какой-то деревне у какой-то бабки.
«Пробирался по дебрям, отчего и телесняки».
— Еще одну ночь ночевал в стогу. 20 апреля 1993 года я добрался до Калуги. Меня довезли ребята, которые продавали рыбу. В Калуге провел два дня. Ни с кем из знакомых и родственников не встречался. Ночевал в заброшенном доме на улице Жукова.
Мортынов слушал и не перебивал.
«Наверно, увидел ориентировку, что его ищут…»
— Здесь же сбрил себе бороду станком, который купил в магазине «Калуга». Примерно 22 апреля пешком пошел в Козельск. Шел ночами. В субботу 24 апреля, утром около 8 часов, пришел домой к своей тетке в Козельске. Тетка меня накормила, а затем я лег спать. Сонного меня и задержали.
«Повезло, а то бы грохнули, если оказал сопротивление».
— Когда я спал, обрез был у меня под ногой. При задержании у меня изъяли обрез, заряженный двумя патронами, и звездочку ниндзя, которую в эти дни я носил с собой.
Мортынов спросил про сатанистов, что выясняли у Аверина при первом допросе, на что Аверин повторил:
— С сатанистами (отдельными лицами или организациями) я никаких отношений не поддерживал. Я не знал таких, и очень об этом сожалею…
— Вы хотели убить конкретное лицо?
— Конкретно кого-либо убивать я не хотел, убивал тех монахов, которые мне попались.
Мортынов закончил писать:
— Читай и расписывайся…
Аверин читал, а Мортынов смотрел на его круглую лысую голову, и прежняя нетерпимость к убийце куда-то исчезла. Пробудившийся при прежнем допросе в Мортынове обостренный человек превратился в заурядного следователя.
Аверин притушил очередную папиросу, забрал пачку «Беломорканала». Его увели.
А Мортынов еще сидел в комнате, помечая на листке, что выяснил, что нужно уточнить, что осталось сделать.
А коллега зудил:
— Ну, поехали…
При выходе из изолятора Мортынов чуть не столкнулся с адвокатом Лакусовым.
— Чуть очки не разбил…
— Смотреть надо перед собой, — отскочил Лакусов, поправляя окуляры.
— А мы уж закончили, — произнес Мортынов.
— А я по другому делу…
— Вы прям нарасхват…
— А як же! — воскликнул адвокат и помахал газетой: — Гэкачеписты отвели прокуроров…
Мортынов наслышан был о тяжбе в Москве, в которой никак не могли начать рассматривать дело ГКЧП, но особенно не вникал, хотя заинтересовало, как смогли отвести гособвинителей: почти не случавшееся в практике судов событие. Только открыл рот спросить об отводе, а Лакусов уже пропал за дверями в следственном изоляторе.
— Балаболка, — бросил коллега Мортынова вслед очкарику.
Для ознакомления Аверина с экспертизами Мортынов выделил целый день — 1 июня 1993 года.
Следователь утром приехал в следственный изолятор. Снова перед ним сидел в комнатушке без решеток Аверин.
Мортынов сложил на столе стопочку бумаг.
Взял верхний лист:
— «Постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы Рослякову…»
— Кто это? — спросил Аверин.
— Кого ты завалил третьим…
— А, понятно, у ворот в скит…
Мортынов:
— «Вопросы: Какова причина смерти…»
— Какова? Я его мечом, — рукой повторил движение.
— «Какова давность наступления смерти…»
— Я думаю, сразу. Таким тесаком!
Мортынов:
— Не зуди… «Имеются ли на трупе… телесные повреждения…»
— Еще какие!
Мортынов:
— «Какова последовательность нанесения повреждений…»
— Один удар…
— Мортынов:
— «Мог ли потерпевший после получения данных телесных повреждений выполнять активные действия (кричать, звать на помощь, передвигаться…)»
— Не-а, не мог…
— «Имеется ли в крови потерпевшего алкоголь…»
— Кагорчик. — В улыбке Аверин оголил зубы.
Мортынов помолчал, потом:
— «Каковы особенности травмирующего орудия…»
— Острющий! — чуть не ткнул пальцем в Мортынова, что тот отдернулся.
Мортынов:
— «Каково направление раневого канала…»
— В спину справа…
Мортынов:
— «В каком положении мог находиться потерпевший в момент нанесения ему повреждения…»
— Стоял…
Мортынов скороговоркой:
— «Могли ли быть причинены повреждения ножом типа тесака…»
Аверин:
— Я же сказал, чем ударил…
Мортынов:
— Вопросы есть по экспертизе?
— Есть. Не нужно назначать экспертиз. Я все рассказал…
Мортынов:
— Слухай, умник. Дяденька медик посмотрит и напишет…
— Ну, если дяденька… — Аверин взял лист, посмотрел: — А че тут следователь… Грищенка, ты ж Мортын…
— Хм… А она назначала…
Мортынов подсунул другой лист:
— Вот, что тебя ознакомил с постановлением. Пиши: заявлений не имею. И расписывайся.
— А ты забыл, дай прикурнуть…
— На… — Мортынов достал специально запасенную пачку папирос.
— Так бы сразу. Где расписываться?
— Здесь…
Аверин взял ручку, написал: «Заявлений не имею».
Прикурил от зажигалки следователя и расписался.
Мортынов отложил бумаги, снял сверху стопы следующий лист:
— Это насчет инока Трофима судмед… — зачитал постановление.
Выслушал те же ответы Аверина, после чего тот, куря, расписался в листке ознакомления.
Также познакомил с постановлением о назначении СМЭ иноку Ферапонту.
Бумаги, с которыми познакомился и где расписался Аверин, следователь складывал в отдельную стопочку.
Взял следующий листок с первой стопки:
— Это постановление о назначении дактилоскопической экспертизы…
— А зачем? — удивился Аверин.
— На ножах обнаружили следы пальцев…
— А, понимаю. — Аверин спрятал руки.
— Но экспертиза не насчет тебя… А Котлярен… Городец… Карташ… и Проку… — произнес, проглатывая окончания фамилий.
— Э, не-не, обожди, кого-кого? — Аверин подался вперед.
— Котляренко Александра Николаевича, — произнес четко фамилии имена и отчества. — Городецкого Александра Анатольевича, Карташова Александра Ивановича, Прокушева Андрея Леонидовича…
— А хто это?
— Сначала подозрение пало на них, что они натворили эти чудеса, — потряс стопочкой.
— И пусть падает, — хлопнул в ладоши Аверин так, что папироса вывалилась из губ.
— Не получается…
— И что там? — поднял папиросу.
— Вот заключение, — показал скрепленные листы: — «Заключение дактилоскопической экспертизы… два следа пальцев обнаружены на одном ноже и два следа на липкой ленте на втором ноже… пригодны для идентификации личности… Другие следы рук… непригодны…»
— Ну и что?
— «Четыре отпечатка… оставлены не Котляренко… не Городецким… не Карташовым… не Прокушевым… а другими лицами».
— Не мною…
Мортынов промолчал.
Аверин расписался в протоколах об ознакомлении с назначением экспертизы и заключением.
— А теперь с тобою. — Следователь выложил на стол следующую пачечку. — Читай…
Аверин взял верхний листок:
«… По заключению эксперта… следы на липкой ленте… ножа… оставлены указательным пальцем правой руки Аверина…»
Изменился в лице и сверкнул глазами:
— Зря вам сдался…
— Зря не зря, но пальчики твои…
Мортынов:
— Заявления есть?
Аверин не ответил и написал: «Заявлений не имею» и поставил росчерк.
— А это твои синяки. — Мортынов пустил по столу еще листок. — Как по лесу слонялся…
Аверин читал и бубнил:
«Заключение…
У Аверина имеются в теменной области слева… ссадина… покрытая корочкой… сбоку от описанной ссадина… линейная ссадина, покрытая… корочкой… на кончике носа линейная ссадина…»
Потрогал кончик носа:
— Да в сук втюрился…
Читал, бубня:
«…на тыльной поверхности левого запястья… ссадина… Повреждения образовались от воздействия тупых предметов… давностью 5–6 суток к моменту освидетельствования… легкие телесные, не повлекшие за собой расстройства здоровья…»
Уставился на Мортынова:
— Посмотрел бы я на вас, если бы по лесу в Калугу и из Калуги прошкандыбали…
— К счастью, я этого удовольствия лишен…
— Лишен?! Клеишь мне статью, — завелся с полоборота Аверин. — А шишь тебе!
Глаза у него налились кровью.
Мортынов прижался спиной к стене, на которой висела кнопка экстренного вызова.
Через полминуты в комнату влетел коридорный с бойцами в касках:
— Что здесь?
— Забирайте, он мне не нужен…
Аверина увели.
«Зверюга, ему снова меч дай — прирежет… Все-то он понимает…»
Еще много оставалось неясностей. Одна из них касалась обреза, о котором Аверин сначала сказал, что купил ружье через своего друга Воробьева Юрия (нет, не участкового Воробушкина), при втором допросе, что купил у Ляшко Софии Владимировны, а при третьем, что сначала украл у Ляшко, а потом купил. Он мог и тут обманывать, а откуда взялось оружие, приходилось выяснять.
Только Мортынов вернулся из следственного изолятора в прокуратуру, поставил чайник — закипятить воду и попить чай, как к нему уже привели бабульку.
Пришлось отложить чаепитие.
— Так, сегодня 1 июня… Вас зовут?
— Ляшко Софья Владимировна… — сообщила та о себе. — …родилась в 1924 году… вдова… образование среднее специальное… пенсионерка…
Мортынов задавал вопросы, Ляшко отвечала, он повторял ответы пенсионерки и записывал:
— «Аверина Николая Николаевича я знаю с осени 1992 года. Меня с ним познакомила Мария Воробьева…»
Опять фамилия Воробьева…
Писал:
— «Она проживает недалеко от больницы № 3 в Калуге. Они иногда приходили ко мне в гости. В последние примерно пять месяцев я его не видела. По опыту общения с ним я могу сказать, что он очень добрый, спиртного при мне ни разу не пил. Человек он психически больной. Это мое мнение как медика. Неоднократно он говорил, что служит Сатане. Говорила я с ним и на религиозные темы. Во всех своих разговорах на религиозные темы он придерживается стороны Сатаны».
«Вот тебе и добрый…»
Следователь перешел к цели допроса:
— У вас было охотничье ружье?
Ляшко рассказывала:
— Ни у меня, ни у моих ближайших родственников охотничьих ружей не было.
— И все-таки, вы продавали ружье Аверину?
— Аверину я никогда никаких ружей не продавала.
— А кто такая Мария Воробьева?
— Мария Воробьева работает в областной психбольнице № 1 рабочей. Там же она и познакомилась с Авериным…
Когда Мортынов отпустил Ляшко, озадачился: так откуда ружье у Аверина?
Дал команду найти Марию Воробьеву.
И включил в сеть электрочайник.
Многие его коллеги предпочитали горячительные напитки, а Мортынова от них мутило, и его считали отшельником в прокуратуре. Когда прокурорские шли отмечать чей-то день рождения, присвоение очередного чина, рождение ребенка, а кто и внука, его оставляли дежурить за остальных, на что он не обижался: понимал, ему сподручнее и легче, чем другому отказаться от привычки выпить. И у него появлялось больше времени, которое он мог посвятить работе.
Вот и теперь, напившись чаю, зарылся в тома…
Через несколько дней Воробьева сидела в кабинете Мортынова.
— Воробьева Мария Дмитриевна… родилась в 1948 году в деревне Митюково Ферзиковского района Калужской области… замужем… работаю в ПО КТЗ в 16-м цехе слесарем-сборщиком…
«А почему сказали, что в психбольнице?»
Воробьева отвечала на вопросы:
— Аверина Николая Николаевича я знаю около двух лет. Познакомилась я с ним в 1991 году в нашем цехе. Наш цех расположен на территории 1‑й областной психиатрической больницы. Его приводили, как и некоторых других больных, работать в цех. Там я с ним познакомилась. Отношения между нами были нормальные. Ничего плохого о нем сказать не могу. Он добрый, отзывчивый.
«А зверь…»
Воробьева продолжала:
— Раньше я работала сестрой-хозяйкой, буфетчицей в этой же больнице. У меня имеется опыт общения с психически больными людьми. По моему мнению, Аверин тяжело болен психически. По его рассказам я знаю, что он слышит голоса. Он мне часто говорил, что жить он не будет и что он с собой что-нибудь сделает. Еще он говорил, что ему тяжело жить из-за этих голосов, которые он слышал постоянно.
«Снова голоса-голоса…»
— Примерно весной 1992 года его выписали из больницы. После выписки он мне иногда звонил, приезжал в Калугу. Встречались мы с ним у меня на работе.
— Ляшко Софью Владимировну знаете?
— Да. Несколько раз я с Авериным ходила в гости к Ляшко Софье Владимировне… Один раз он предлагал мне почитать книгу «Дьявол». Я отказывалась, но потом все-таки немного прочитала. Много я не поняла. Аверин постоянно говорил, что он брат Сатаны, что, когда умрет, будет в астральном мире вместе с Сатаной. Еще он говорил, что Сатана добрый. Я пыталась доказать ему, что все наоборот, но у меня ничего не вышло. Он ненавидел Бога. Своими планами со мной не делился. В последний раз в начале 1993 года, с того времени он мне и не звонил.
— Что знаете, было у Аверина ружье?
— Я у Аверина оружия не видела, и об оружии он ничего не говорил.
— А у Ляшко видели?
— Я у Ляшко не видела никаких ружей. Приходил ли Аверин без меня к Ляшко, не знаю. Он мне об этом ничего не говорил. В последний раз, когда я видела Аверина, он был угрюм, замкнут.
Допрос Воробьевой не прояснил появление ружья. Откуда оно взялось, оставалось загадкой.
«Снова вызвать Ляшко», — пометил Мортынов в бумагах.
Вернемся назад к 4 июня. Мортынову нужно было разобраться и с тем, кто сделал гравировку на ноже. Путаница с ружьем могла повториться и здесь, поэтому Мортынов искал граверов.
Вот в прокуратуру к Мортынову привели щупленькую шатенку.
Мортынов:
— Должен вас допросить… Сегодня 4 июня… 11 часов…
— Гусева Татьяна Ивановна… — говорила женщина, — родилась в 1953 году в селе Полагино Суворовского района Тульской области…
«В Суворовский район забрел Аверин, убегая из Оптиной».
Гусева продолжала:
— …работаю в объединении «Рембыттехника» гравером… Граверная мастерская расположена в магазине «Калуга». Вместе со мной работают Баева Антонина Александровна и Абельмазова Ольга Николаевна. Мы все вместе работаем в этой мастерской продолжительное время. И я, и мои напарницы неоднократно гравировали номера на ножах. Это случается довольно часто. Один раз, я точно помню, делала гравировку на лезвии ножа в виде трех цифр «6». Это было примерно два месяца назад. В марте-апреле 1993 года. Какой это был нож, я уже не помню и опознать его не смогу. Нож приносил мужчина, которого описать не могу, так как не запомнила его. Возраст примерно 40 лет. По существующему порядку на выполнение каждого заказа должна заполняться квитанция, но иногда это не делается, так как мал объем работы (гравировки) и очень маленькая стоимость заказа (если речь идет только о трех цифрах). Мне кажется, в тот раз, когда я делала гравировку на ноже «666», какую-либо квитанцию я не заполняла…
Показания Аверина о месте нанесения трех «6» подтверждались.
Но все равно Мортынов попросил Гусеву:
— А нельзя ли позвать кого-нибудь из ваших напарниц…
— Сегодня Баева на работе…
Через час напротив Мортынова сидела Баева.
— Должен вас допросить… — вел протокол следователь. — 4 июня… 14 часов 30 минут…
— Баева Антонина Александровна… — отвечала толстушка в парике, — родилась в 1953 году в деревне Деревягино Мещовского района Калужской области… работаю в объединении «Рембыттехника» гравером… Моя мастерская находится в магазине «Калуга». Вместе со мной работает Гусева и Абельмазова. В нашу мастерскую часто обращаются граждане с просьбой сделать гравировку на ножах. В некоторых случаях это какие-либо дарственные надписи или еще что-то. Несколько месяцев назад, после того как по телевидению показали художественный фильм «Омэн», стали приходить разные люди, которые просили сделать гравировку на различных предметах. И на ножах в виде трех цифр «6». Я точно помню, что ко мне обращался какой-то мужчина, примерно до 40 лет, с просьбой сделать на лезвии гравировку «666». Какой был нож, я точно не помню. Опознать тот нож и мужчину не смогу, так как не запомнила их. Установить фамилию этого мужчины по квитанциям тоже нельзя, так как объем работ и цена были небольшие и квитанция не составлялась. Что обозначают три цифры «6», я у него не спрашивала…
Когда толстушка вышла, Мортынов задумался:
— Обе говорят, что делали гравировку… Так что было два заказчика… И еще один где-то ждет своего часа…
От последней мысли передернуло. Ему хватало одного Аверина, и второго такого же он в деле увидеть не хотел.
И сказал себе:
— Проехали… Кто-то делал один, а они уж запутались в заказах…
Мортынов мог поставить галочку: еще в одном вопросе разобрался.
Почти…
Задаваться вопросом о фильме «Омэн» не стал. Мало ли что по телевизору показывают. Сам смотрел его редко, да и то только новости. А окунаться в грязь, которая с некоторых пор хлынула с «голубых» экранов, не желал. Своей чернухи на работе хватало по горло.
Когда в руки Мортынову попала «Советская Россия» со статьей иеромонаха Тихона[15] «Невидимая брань» с символичным подзаголовком «Взгляд на трагедию в Оптиной пустыни», пропустить ее не мог. Статью перепечатали из «Литературной России», которую Мортынов не покупал и не читал, а вот «Советская Россия» оказалась в поле его интересов.
Иеромонах писал о том, как к нему, когда он приезжал в Оптину, приходили молодые люди и спрашивали про земляка, который в Афганистане дважды чуть не погиб, потом поверил в Бога, но Церковь не признавал, а признал Дух, который им руководит…
Мортынов читал:
«…недоумевали по поводу его страшной… жестокости… ничего не стоило избить человека, совершить насилие над девушкой… делалось с яростью…»
— Но фактов избиения не значится… — Мортынов догадался, о ком речь. — Только насилие…
Иеромонах Тихон тогда посоветовал отвести парня в Оптину и рассказать священнику…
Он писал:
«…и я предупредил, что в Церкви слишком хорошо известны подобные случаи и что кончаются они, как правило, либо страшным преступлением, либо самоубийством одержимого».
Мортынов отстранился от газеты:
— Да, совершилось страшное преступление: убито три монаха … А до самоубийства, о котором говорил Аверин, не дошло… Попал в СИЗО. А не попади, убил бы себя? Это еще вопрос.
Иеромонах писал:
«О монахах, убитых этим Пасхальным утром, напишут жития. Они пострадали, как страстотерпцы, как мученики, только за то, что были православными христианами… иноками…»
— Напишут жития… А мы чем занимаемся, вместо того чтобы сесть за жития?
Иеромонах:
«Дьявол всегда бывает посрамлен… две тысячи лет назад дьявол все сделал, чтобы убить Христа, но мнимая победа обернулась страшным и окончательным его поражением — Христос воскрес, победив смерть, и спас весь человеческий род…»
Вот с этим у Мортынова было тяжеловато…
Как это воскрес?
Спас человеческий род…
Его вбитое годами реалистическое мышление до такого не дотягивало…
Вернее, приземленное, прихваченное к «земле» цепями земное понимание не позволяло оторваться…
Еще тяжелее было ему уразуметь, что писал иеромонах дальше:
«…казалось бы, сатана торжествовал: он достиг своего, умертвив монахов. Но Промыслом Божиим ему было попущено ровно столько, чтобы три души очищенные и светлые предстали перед Божиим Престолом».
— А само убийство как? Возмездие, чем я занимаюсь…
Иеромонах писал о «семи столпах», семи подвигах, на которых будет утверждаться Оптинский монастырь.
Выходило: иноки Трофим и Ферапонт совершили подвиг?..
Отец Василий?..
У Мортынова понятие подвига касалось действий, когда идешь на смерть лицом к лицу… А тут?
Дальше читал, как шла служба, как потом разговлялись, как оборвался звон. Все сказанное Мортынову было известно.
Читал:
«…Вначале никто не понял истинного смысла происшедшего… Многие подумали, что монахи пострадали от оголенного электрокабеля…»
— Что-то новое… — невольно произнес Мортынов.
Читал, как сбежалась братия, как пытались спасти монахов, как уже мертвого перенесли в храм, как нашли шинель, меч, нож с надписями шестерок.
Иеромонах Тихон:
«У монахов с самого начала не оставалось сомнений, что совершено ритуальное убийство и что убийца — сатанист».
— Они словно хотели этого…
«По подозрению… задержан монастырский кочегар».
Подтверждением ритуальному убийству оказались покрытые головными уборами лица монахов…
Мортынов мало что в этом понимал.
Иеромонах писал, как стояли иноки в момент нападения, какое время выбрано, все это он подводил к ритуальности.
А для Мортынова было очевидно, что убийца выжидал удобный момент.
Иеромонах писал, как задержали Аверина, когда он спал, что рядом с обрезом изрубленная Библия… Внешнюю сторону события иеромонах Тихон знал досконально…
«Видимо, калужская милиция все выложила», — даже не посетовал Мортынов.
Он не противился тому, чтобы писали о трагедии в Оптиной. Но зачем спешить с оглаской? Ведь следствие не подошло к завершению, и любое сообщение уже воспринималось как достоверный и проверенный факт и влияло на ход расследования, навязывая озвученную версию и отметая любую другую. А у Аверина мог, мог оказаться подельник, в чем мало сомневался Мортынов.
И что тогда скажут осведомители, если он появится? Снова: ошибка вышла, как с кочегаром…
Дальше Мортынов насторожился. Иеромонах писал:
«После Афганистана он без сомнения убедился, что существует духовный мир, существует Бог и существует страшный противник Бога — сатана. Вернувшись в Россию, Николай стал читать книги Священного Писания и, по всей видимости, другую церковную литературу. Но нужно было еще и исполнять то, о чем было прочитано…»
Исполнять…
Дальше:
«…а для этого оставить прошлую жизнь, бороться со страстями и злом в себе».
А он не стал…
Не осилил…
Ждал, что поднесут на блюдечке…
И дальше звучало, как приговор:
«Одним из губительных качеств, привитых народу в течение многих лет кропотливой и смертоносной работы, без сомнения, является духовная слепота. Как величайшее сокровище передавали наши предки из поколения в поколение веру и знания о Боге, о законах духовного мира, который, хотим мы этого или не хотим, верим в него или не верим, самым решительным образом влияет на жизнь человека и судьбы целых народов».
Мортынов от правоты сказанных слов оцепенел…
Сложилось ощущение, что его просто обобрали, обокрали…
Сделав его светлым, просветленным, у кого все легко: вот построим новый мир, и все решится… А оказалось-то, вся скрытая глубина жития и оторвалась… Невольно вспомнились виденные им разрушенные, превращенные в мастерские и скотные дворы, церкви, та же в Волконском, где взрос Аверин; монастыри, ставшие больничками, домами отдыха, воинскими частями, даже тюрьмами.
Порушенная Россия предстала в ином облике…
И таким же ущербным, обделенным, оторванным от корней жизни, оказывался и этот смолящий одну папиросу за другой, самоуверенный, обозленный, непоколебимый в своей правоте, бывший афганец с «колючими» глазами…
«Что он видел каждый день, направляясь в школу? Идя в ДК на работу? Обезглавленную церковь… Где изливали душу его предки… — вспомнил Мортынов храм в Волконском. — Так что, мне бросить дело?.. — вдруг всколыхнулось в душе следователя. — Пусть его судит Божий суд… Но где он, Божий суд?.. А если он бросит дело, Аверин улизнет, снова заявится в Оптину… Натворит еще бед… И если и бросит, дело отдадут другому… Коллеге, которого не терзают подобные мысли… И он “честно”, дотошно исполнит следовательскую работу… Так что? Стоит ли бросать…»
Когда Мортынов пришел в себя, стал читать дальше, но вместо того, чтобы освободиться от этих мыслей, увязал в них еще глубже.
Читал:
«Нет ничего более ужасного и трагичного, как отвергнуть этот опыт, эти знания. Такое отвержение неминуемо выводит целые народы на гибельные пути катастроф, заблуждений, отчаяния и бесконечного ряда ошибок, расходует безвозвратно силы миллионов людей и обрекает на мучения целые поколения. Но порой встречаются столь явные случаи воздействия духовного мира на поведение людей, что их, при всем желании, психическими отклонениями не объяснишь…»
Стоп-стоп…
А что же тогда?..
Тихон:
«Отвлекусь немного, чтобы вспомнить по этому поводу еще один случай, рассказанный года два назад на страницах “Советской России”. В статье речь шла об убийстве школьниками в городе Чимкенте своей одноклассницы. Мальчики привели ее на берег реки, связали, нанесли несколько ран и собрали вытекшую кровь. Потом эту кровь они выпили, а тело спрятали… На вопрос, каковы были причины их… поступков… они рассказали, что долгое время занимались спиритизмом… вызыванием “духов умерших”… беседовали с “духами”… попадая в зависимость от “собеседников”… То, что это были не “души умерших”, а… бесы… мальчики могли не знать. По всей видимости, кроме человека, обучившего их примитивному спиритизму, о существовании духовного мира им никто не рассказывал. Через некоторое время мальчикам во время сеанса явился “мужчина в черном”, который приказал убить православную девочку и выпить ее кровь. Они не нашли в себе сил ослушаться… приказа… И закланная девочка, и ее сверстники-преступники явились жертвами бесов…»
Мортынова ударило в жар.
Прошиб пот.
«Не случилось ли в Оптиной подобное спиритизму?»
Долго приходил в себя. Потом продолжил чтение:
«Но вернемся к Аверину. Свой окончательный выбор он сделал, по всей видимости, на Пасху 1991 года. Тогда он совершил свое первое явное богоборческое преступление: в самый день Пасхи надругался над девушкой — им совершена попытка изнасилования».
Вообще, первый опыт всегда сопряжен с риском…
Порылся в бумагах:
— А, вот…
Нашел определение суда об освобождении Аверина от уголовной ответственности. Его привлекали за попытку изнасилования и направили на принудительное лечение.
— Здесь 7 апреля 1991 года в 23 часа… Точно, на Пасху…
Читал:
«Аверин был арестован, признан душевнобольным и провел в психиатрической больнице полгода. На нынешнем следствии он сказал, что именно с того момента решил отомстить Богу “за ту Пасху”, как выразился он сам».
Ну, это чересчур!
Хотя разумное зерно в словах Тихона имеется.
Дальше:
«Скоро дух, руководящий им, стал готовить его к самому главному, к тому, ради чего был избран Аверин: он требовал убийства монахов. “Почему именно монахов?” — спрашивали следователи на допросе. “Потому что монахи — главные враги сатаны”. “Если ты не сделаешь этого, мы проиграем войну”, — говорил ему бес. “Какую войну?” — задал вопрос следователь. “Войну между Богом и сатаной”».
Было такое…
У Мортынова возникала мысль: а вот сейчас не пойти ли к шефу и попросить отдать дело столь осведомленному иеромонаху Тихону — пусть расследует… Но то, с каким смехом воспримет эту идею шеф, отвлекло от подобной затеи.
Иеромонах:
«Неизвестно, действовал ли Аверин в одиночку или кто-то помогал и направлял его. Возможно, и то и другое. Во всяком случае, на допросе он сообщил, что в Киеве пытался наладить связь с сатанистами».
Мортынова давно одолевали сомнения: действовал ли Аверин один, и теперь они только обострились.
Тихон:
«Он раздобыл нож и меч. Возможно, ему дали люди, которые использовали его…»
Вот тут Тихон малость промахнулся: меч сделал в мастерской…
Тихон:
«В первый раз он пришел в Оптину с обрезом и ножом на Страстную неделю, в Великую Среду, в день, когда Церковь вспоминает предательство Иудой Спасителя. В душе его происходили борения… бес, руководящий им, принуждал его к убийству… стыдил, что медлит…»
Вспоминался хитрющий взгляд Аверина…
Тихон:
«Во второй раз он пришел в Оптину через день, в Великую Пятницу, когда вспоминались распятие и страдания Христа… в обитель… приехали дети… Аверин пробрался туда. Дети спали. Он ушел, не разбудив их. “Мне не нужны были дети, — сказал он на следствии, — мне нужны были только монахи”».
Ну, немного не так… Он просто не стал трогать девочек…
И все-таки: что, два раза приходил? И только на третий его подвозили?
Иеромонах писал, что Аверина подвезли на мотоцикле, что вряд ли мотоциклист не видел вооружение, не знал, что голос преследовал…
Иеромонах:
«…услышал колокольный звон… Два инока только что взошли на низкую надземную колокольню и начали благовест… Сатанист вонзил меч сначала в спину одного инока, потом другого. Покрыл их лица скуфьями и бросился бежать к скитским воротам, которые были, как он помнил, открыты. Но теперь они были заперты. У ворот столкнулся с отцом Василием. “Что случилось?” — спросил монах. “Что-то случилось…” — ответил Аверин. Отец Василий повернулся в сторону звонницы, и тогда Аверин со спины пронзил его мечом насквозь. Потом покрыл лицо мантией и клобуком…»
Читал как выдержки из дела…
Иеромонах:
«С чем столкнулась Россия, все мы в этих событиях?»
Да, с чем?
Убийством трех соотечественников.
Насилием над верой.
Метастазами былого…
Читал:
«Сатанизм, богоборчество и сознательное служение дьяволу с каждым днем усиливается…»
Вот оно что…
Читал:
«Нынешнее преступление, быть может, самый яркий пример этого, но вспомним события только двух последних месяцев: появление сатанинских знаков и надписей на стенах храмов в Москве и других городах России; расстрел неугасимой лампады в память Святым Кириллу и Мефодию…; …попытки убийства архимандрита Иннокентия в Иосифо-Волоцком монастыре[16]; …неистовая клевета и потоки злобы в адрес митрополита Иоанна… отца Иоанна Кронштадтского; распространение по всей стране… самого дикого сектантства…»
Мороз бежал по спине у Мортынова.
Иеромонах:
«Только слепой, а точнее, не желающий видеть, не поймет, что это сознательное обнажение человеческих душ для воздействия самых низменных страстей, что это не что иное, как сатанинские мистерии…
Все это симптомы смертельной болезни, тем более опасной, что большая часть людей воспринимает проявление этого смертельного недуга как норму, а порой — как естественные и безобидные формы человеческой деятельности.
А криминальные эксцессы преподносят как плоды психических расстройств».
Плоды психических расстройств…
Обман…
И дело касается не только монастыря, а всего честного народа…
Иеромонах:
«Можно без труда предположить дальнейшее развитие событий по оптинскому делу: Аверина признают психически больным (а он и является таковым, если смотреть только с точки зрения психиатрии и игнорировать весь остальной опыт духовного познания), версию о возможном участии Аверина в сатанинской организации даже не будут серьезно проверять…»
Все и идет к психушке…
А версию о сатанистах разве я смогу осилить?..
Да и дадут ли…
Иеромонах:
«Государство, которое должно пресекать все проявления сатанизма и изуверства… в своем порыве к “демократии и плюрализму” пока остается… сообщником и гарантом безнаказанности самых губительных псевдодуховных, оккультных и гипнотических поверий — для того, чтобы убедиться в этом, достаточно включить телевизор…»
Да, эту помойку!
На этот раз захлопал в ладоши…
«…донести до людей всю меру опасности надвигающегося… мистического оккультного геноцида».
Вот оно как!
Голова у Мортынова раскалывалась, на душе творилось что-то невероятное… Его как будто обливали из ушата то горячей, то холодной водой…
Он не стал дальше возиться с делом, сунул его в сейф, закрыл сейф на ключ и раньше обычного направился из прокуратуры домой.
— Какой счет? — спросил его при выходе вахтер.
— С чего ты взял?..
— А я слышу, хлопаете… Наши гол забили…
«Кому что… Одному футбол, а другому муки душевные…»
Дома Мортынов тоже не мог успокоиться, в нем бродило и кипело, не давая спать.
Утром он пришел к Еркову.
— Всю ночь работал? — посмотрел тот на синяки под глазами у следователя.
— Да пришлось, — положил на стол шефу газету.
— А что тут?
— Откровения иеромонаха…
— Что ты мне этих затворников?..
— Почитайте-почитайте…
— Ты лучше посмотри: в Москве скандал за скандалом… Республики отваливаются от Москвы… Теперь развалом грозит и России… А ты тут, монахов…
— Да развал и есть последствие…
— Слушай, не дури. — Ерков швырнул газету.
Мортынов поднял ее с пола. Сказать об отказе от дела язык не повернулся, как и сказать, что готов подать рапорт на увольнение…
Ведь окажется на улице…
Куда он потом?
К иеромонаху Тихону в помощники?
Возьмет ли он его, когда он ни «а», ни «б» в вере?..
Батюшка Амвросий похлопочет?
Но что-то он не отзывался.
Тогда торговать на рынке огурцами?
Подумал, покумекал и вернулся в кабинет.
Лязгнула дверца сейфа.
Среди свидетелей, кто видел Аверина, значились жители села Орлинка, к которым Аверин ворвался в дом, выстрелил в пол, его там накормили, угостили водочкой, дали одежду, отсюда он ушел в Калугу.
Утром 10 июня автозак отъехал от следственного изолятора в Калуге и взял курс на юг, в Козельский район. В нем везли особо опасного преступника, автозак сопровождала прокурорская «Волга», в которой на пассажирском сиденье сидел следователь Мортынов, а сзади шел УАЗ с милиционерами.
Вот машины проехали по мосту Оку…
Мортынов представлял, как сюда добирался Аверин, шел по лесу, заходил в кинутые деревни, спал в стогу, доехал на автобусе, как потом шел отсюда, избегая посты, по полям, заблудился, проходил деревни и не провалился ни в яму, не утоп в болоте, на него не упало дерево, разве что осталось несколько царапин и синяков.
«А ведь мог сгинуть…»
И тогда бы не ехал он сейчас в Орлинку.
Заехали в Сосенский в отделение милиции, где на заднее сиденье «Волги» сели двое лысоватых молодых людей.
— Вы побудете статистами… — сказал Мортынов. — Лучше вас взять в поселке, там ведь не найдешь…
— Да, нас предупредили…
На опушке при повороте к деревне дорогу перегородил мотоциклист:
— Старший оперуполномоченный Соснин.
— А я уж подумал, отбивать будут… — испугался Мортынов.
— За мной, — махнул Соснин.
Автозак заурчал за мотоциклом к дому на окраине.
Следом «Волга» с УАЗом.
На крыльце гостей ждали дед и бабуля.
Мортынов вылез из «Волги»:
— Вы уж извините, но снова к вам…
Прошел за бабулей в горницу, где у окна сидели мужчина и женщина.
Соснин пояснил:
— Это все понятые…
— Понятно, а статистов мы захватили в Сосенском… Так, теперь прошу вас… — Мортынов оглядел хозяев дома. — Идите в соседнюю комнату. И не выходите. Когда я позову, тот, кого позвал, зайдет. И я задам вопросы…
— Хорошо…
Вот молодые люди прошли в центр и стали у скамьи.
Мортынов вышел на крыльцо:
— Заводите, — махнул конвою.
Дверца будки открылась, из нее спрыгнул на землю Аверин. Его пристегнул к себе милиционер, и уже трое милиционеров повели его в дом. Аверин шел и оглядывался вокруг, смотрел на лес, на дорогу, на домик и качал головой. Видимо, не раз мелькнула в голове мысль: бежать бы…
В комнате Мортынов ему сказал:
— Вот молодые люди. Предлагаю выбрать любое место, хочешь с краю, хочешь между ними…
Аверина отстегнули, он встал между статистами.
Мортынов прошел к двери в соседнюю комнату, приоткрыл:
— Марченко Пелагея Павловна…
Когда бабуля зашла, то охнула…
Мортынов:
— Без эмоций… Опознаете ли вы кого из стоящих?
Марченко:
— А як же. Этить, — показала на Аверина.
— А кто он?
— Утром ворвался к нам в хату с обрезом… И в пол пульнул…
— А по каким признакам опознаете?
— Да як же, лысай… Тольки он тогда был с бородкой, а сейчас без…
Мортынов обратился к Аверину:
— Вы узнаете бабушку?
— Ну прям, бабушку, — повела плечами Марченко.
— Пелагею Павловну…
— Узнаю. Она была дома, когда я к ним ввалился…
Заполнив протокол и дав всем расписаться, Мортынов попросил бабулю побыть на улице и сказал Аверину снова встать рядом с молодыми людьми.
На этот раз Аверин встал с левого края.
Когда пригласили Марченко Василия Петровича, он тоже с ходу показал на стоящего слева Аверина.
И рассказал, как тот ворвался в дом…
Аверин подвердил показания Марченко.
Поблагодарив хозяев, Мортынов дал команду:
— В монастырь…
Нужно было еще предъявить Аверина отцу Силуану…
Аверина снова пристегнули к милиционеру и повели в автозак.
Подъехав к монастырю, машины остановились.
Мортынов вылез из «Волги» и подошел к воротам:
— Брат, нам нужен отец Силуан… — обратился к дежурному послушнику.
— А, счас. — Тот скрылся на территории монастыря.
Пока искали монаха, около автозака собрались паломники и монахи. Они словно почувствовали, кого привезли. Кто негодовал, кто молился, кто стучал в будку автозака:
— Убивец! А-ну, вылазь…
Из будки сначала что-то раздалось невнятное, а когда в ответ удары в будку усилились, там сделалось тихо-тихо.
Конвойные выскочили из автозака:
— А ну, разойдись!
Монахи и послушники урча отошли.
— Да где ж Силуан? — метался Мортынов, и, видя, что вахтер не возвращается, сам вошел в монастырь.
Нашел игумена.
— Отец Мелхиседек… Нужно показать Аверина Гаджикасимову Олег Юсуф-оглы… Он же видел человека в шинели…
Игумен воспротивился:
— При всем желании. Но это невозможно…
— Почему?
— Он болен…
— Неужели так тяжело?
— Да, не может покинуть постель…
Из-за ворот заревела сирена.
— Хорошо… Я позже приеду, и мы проведем опознание по фотографиям… — предчувствуя что-то недоброе, Мортынов кинулся к выходу.
Выбегая из ворот, увидел, как толпа паломников и монахов вплотную подступила к автозаку и раскачивала его, грозя перевернуть, а милиционеры с порожков УАЗа махали пистолетами и кричали:
— Отойти!
— Буду считать нападением…
В автозаке закрылись конвойные…
Ревела сирена…
Мортынов прыгнул в «Волгу» и махнул рукой: сматываемся…
«Автозак» хотел рвануть с места, но проворные паломники и кто-то из монахов перегородили ему путь, тогда он с ревом сдал назад, развернулся, накренившись набок и чудом не перевернувшись, на полянке, и газанул по проселку. Следом рванул УАЗ с грозящими из дверц пистолетами милиционерами, за ними «Волга» с бледным, как простыня, Мортыновым.
Вслед летело:
— Банда!
Мелхиседек наблюдал за происходящим из ворот и хватался от смеха за живот.
В Калуге Мортынов сразу доложил Еркову:
— …Чудом самосуда избежали…
Ерков почему-то вздохнул.
«По нему лучше судили бы Аверина монахи своим судом, — понял вздох шефа Мортынов. — А обо мне-то он и не подумал».
И в уголовном деле появилась справка:
«…Опознание гражданином Гаджикасимовым гр-на Аверина не проводилось в связи с тем, что гр-н Гаджикасимов в настоящее время болен и служители монастыря отказались допустить работников прокуратуры и… милиции к больному, сославшись на то, что последний не в силах покинуть монастырь.
Опознание гр-на Аверина гр-ном Гаджикасимовым будет проведено позднее по фотографиям».
Мортынов снова попытался провести опознание Гаджикасимовым 16 июня. На этот раз решил не рисковать и поехал без Аверина, но удача снова не посетила следователя.
И в деле появилась новая справка:
«…16 июня 1993 года был осуществлен выезд в Козельск… с целью проведения опознания по фотографиям гр-ном Гаджикасимовым (монах Силуан) гр-на Аверина. Однако следственное действие проведено не было в связи с тем, что я не был допущен к Гаджикасимову служителями монастыря, сославшимися на тяжелую болезнь опознающего. Опознание будет проведено после улучшения состояния Гаджикасимова…»
Монахи не желали связываться с властями, для них важнее было молиться и молиться, а там боженька сам все управит.
Но Мортынов не сдавался… Снова выехал в Козельск, и 29 июля в деле появилась очередная справка:
«28 июля 1993 года был произведен выезд в Козельск с целью проведения следственных действий… Во время бесед со служителями монастыря стало известно, что комендант монастыря монах Силуан (Гаджикасимов) находится на излечении в одной из больниц г. Москвы. Какой-либо информации о том, в какой больнице находится… и когда он вернется в монастырь, получено не было…»
Монах Силуан уклонялся от встречи со следователем, а может, его прятали, и это наводило на разные мысли: не причастен ли он или кто-то из обители к трагедии в Оптиной.
Между поездками в Козельск Мортынов работал в Калуге.
В его кабинете сидело двое студентов юридического факультета — юноша и девушка, которых послали в прокуратуру на практику, и их использовали здесь в качестве понятых. Будущие юристы воочию познавали то, с чем пришлось бы столкнуться в практической работе.
Мортынов порылся в углу среди сваленных мешков, обрубков труб, коробок, связок книг, всякой изъятой с мест преступления всячиной и вытащил завязанный сверток:
— Вот, «Одежда Татарникова», — прочитал на бирке.
Отвязал бирку со свертка, отмотал веревку и вывалил на стол черные платья, рубашку. На столешницу хлопнулся ремень.
Спросил студентов:
— У кого хороший почерк?
— У Алены, — ответил студент. — Она круглая отличница.
Мортынов сказал студентке:
— Алена, я буду говорить, а вы пишите.
— Да, конечно. — Девушка послушно подсела к столу и под диктовку принялась писать.
Мортынов поднял рубашку:
— …безрукавка… черного цвета из сукна… с накладным карманом… на семи пуговицах… Размеры пуговиц… — Достал из стола раскладную линейку, померил: — Два сантиметра. Длина безрукавки 80 сантиметров, — мерил, — ширина сорок пять… нижняя часть сзади обильно пропитана веществом, похожим на кровь…
Студентка ойкнула, а студент попросил:
— Покажьте…
— Вот… — развернул шире безрукавку, положил. Поднял платье: — Подрясник из полушерстяной ткани… Воротник типа «стойка»… Высота подрясника 139 сантиметров, ширина в плечах 46,5 сантиметра. Длина рукавов 68 сантиметров… В 66 сантиметрах от ворота поперечное повреждение линейной формы длиной 4,5 сантиметра…
— От чего дырка? — спросил студент.
Мортынов:
— От ножа…
— Ой, — снова ойкнула студентка.
Мортынов:
— Нижняя часть обильно пропитана подсохшей кровью…
Положил подрясник, взял другое черное платье:
— Ряса… повреждение… низ задней части рясы обильно пропитан веществом, похожим на кровь…
— Значит, стекала, — тихо произнесла студентка.
— Лилась, — произнес Мортынов.
— За что ж их так? — снова прозвучал голосок студентки.
Мортынов задумался, а потом проговорил:
— За веру…
— Мученик, — тихо-тихо произнесла Алена в возникшей абсолютной тишине.
Мортынов как прозрел:
— Да, му-че-ник…
Он вспомнил рассказ брата погибшего про инока Трофима, как тот шел к вере, был помощником машиниста, солдатом, рыбаком, скотником, фотографом, сапожником, путешественником, строителем, послушником при храме.
Помолчал.
Потом описывал ремень.
Студентка молча писала.
Затем Мортынов вывалил на стол содержимое другого пакета. Осматривали вещи, изъятые с места осмотра.
Студентка неслышно швыркала носом и писала под диктовку:
«Шинель солдатская без знаков отличия… На кармане имеется надпись, выполненная травлением, белого цвета: “Тухбатуллин НЮ 8133888”. Над этой надписью имеется надпись, сделанная красителем синего цвета: “Иордания”. При осмотре шинели пятен, похожих на пятна крови, обнаружено не было… сумка матерчатая… материала типа вельвет… сумка хозяйственная… из синтетического материала синего цвета… кепка из вельвета… не имеет козырька…»
Студент спросил:
— Чьи это вещи?
— Убийцы… — ответил Мортынов и посмотрел на студентку: она плачет, но вроде нет.
Нашел в углу длинный сверток, снял бирку, развернул.
На свету заблестели лезвия ножа и тесака.
— Нож… — поднял клинок, — по типу кинжалов… общая длина 301 миллиметр… длина клинка 188 миллиметров… на клинке клеймо в виде трех «6»… — Положил, взял тесак: — Нож, изготовленный по типу мечей… длина 628 мм… длина клинка меча 400 мм… На клинке надпись: «Сатана 666»… рукоятка покрыта клейкой лентой…
— Как у римского легионера! — воскликнул студент.
Мортынов поднял с пола коробку и вывалил на стол патроны.
— Откуда это? — спросил студент.
— А он пострелять успел.
— Убил? — перехватило дыхание у Алены.
— Нет, здесь обошлось, — сказал Мортынов.
Мортынов вытащил из шкафа оружие:
— Обрез двухствольного охотничьего ружья 16-го калибра… ударные механизмы… цевье с защелкой рычажного типа… на месте среза выжженная надпись «666»…
Студентка писала через силу.
Дальше Мортынов держал в руке железку:
— …метательная звездочка, изготовленная в виде шестилучевой звезды….
— Ею тоже убивают? — спросил студент.
— Еще как!
Мортынов взял толстенную книгу без обложки:
— Остатки книги «Библия» представляют собой прошитые заводским способом листы с печатным текстом… имеются листы с 801 по 1376…
Ручка в руке девушки тряслась.
Потом осмотрели листок из тетрадки с текстом…
«Прощай, надежда… Безвозвратно для меня все доброе погибло. Зло, лишь ты моим отныне благом будь. Благодаря тебе… я властвую над миром… полмира, может быть, покорным станет власти Сатаны…»
Когда студенты расписались в протоколах осмотра, девушка вдруг не сдержалась и расплакалась.
— Что ты? — хотел успокоить Мортынов.
— Да я, да я…
— У нее деда-священника расстреляли в тридцать седьмом, — сказал студент.
Когда Мортынов предложил:
— Приходите еще…
Студентка спросила:
— Можно, я не буду?.. Я не могу…
«Впечатлительная».
Хотел позвать Грищенко, чтобы та рассказала Алене, как сама переживала первые впечатления, но подумал: такая прокуренная только еще больше отпугнет.
И лишь проговорил:
— Вы успокойтесь… Работа у юриста не сладкая…
— Да, да, — утирала слезы девушка.
— Все пройдет. Я тоже, когда первый раз выехал на труп, в обморок упал…
Студентка закачалась.
Когда практиканты ушли, Мортынов продолжил разбирать бумаги.
«Заключение…
На месте преступления обнаружен нож… Дома изъята пластина…
Представленный на экспертизу нож является изделием кустарного производства, изготовлен с помощью обработки на наждаке и напильником, и сверлением. Нож изготовлен из металлической пластины, идентичной пластине, изъятой в доме Аверина…»
— Все четко… Из пластины сделал нож…
Вина Аверина подкреплялась многочисленными доказательствами.
Вот собрали документы об уголовном прошлом Аверина.
В справке из милицейского информационного центра значилось:
«9.04.91 арест. по ст. 15, 117 ч. 3 УК Козельским РОВД.
21.08.91 направлен на принудительное лечение в психбольницу общего типа».
Мортынов кинул листок в том дела:
— Коротко и ясно: привлечен, но увернулся от колонии.
Вот что суд решил в 1991 году:
«Определение
21 августа 1991 года г. Козельск
Козельский районный народный суд Калужской области в составе председательствующего Курьяновой, народных заседателей Крутецкая, Михайлова», — читал Мортынов.
Подумал: «Одни женщины. Хорошо это или плохо?»
Читал:
«…прокурора Ахалова… участием адвокатов Морозова, Москви…»
Мортынов: «Москвин был при допросе Карташова. Вот хорёк, и промолчал! А ведь был в курсе событий и мог подговорить Аверина. Но как, на допросе Аверина были другие адвокаты. Хотя они одна шайка-лейка…»
Читал: «…в закрытом заседании…
Установил:
…7 апреля 1991 г. около 23 час. Митронов и Аверин, находясь в состоянии алкогольного опьянения, проникли в дом Ефимовой… в с. Волконское… Аверин с целью совершения насильственного полового акта повалил Ефимову на пол, обнажил ей половые… разделся сам… зажимал ей рот… подавляя ее сопротивление… Митронов разделся сам… помогал подавлять сопротивление… раздвигал ей ноги… Заставили Ефимову раздеться… Митронов лег на кровать… Заставили Ефимову лечь на него… Сверху лег Аверин… Совершить половой акт с Ефимовой Аверин не смог по физиологической причине…»
Мортынов: «Подпили ребятки на Пасху. Вот вам и добрый, верящий в Бога, а может, уже и в Сатану…»
Читал:
«На стадии предварительного следствия Аверин был на амбулаторной судебной психиатрической экспертизе, которая установила, что Аверин общественно опасные деяния совершал в состоянии невменяемости и нуждается в принудительном лечении в психиатрической больнице с обычным наблюдением…
Определил:
Освободить Аверина… от уголовной ответственности… деяние… предусмотренного ст. 15, 117 ч. 3 УК РСФСР, как совершенное в состоянии невменяемости…
Применить к Аверину… принудительное лечение…»
Мортынов вложил определение суда в том:
— Проторенной дорожкой бежит…
Взял в руки и третью бумажку:
«Определение
30 января 1992 г. г. Калуга
Октябрьский районный суд г. Калуги в составе председательствующего Голубковой… народных заседателей Зубакова, Тутова… прокурора Загвозненко… рассмотрев представление главного психиатра управления здравоохранения от 8 января 1992 года…
Главный психиатр обратился в суд с представлением о прекращении принудительного лечения в отношении Аверина в связи с улучшением его психического состояния…
…Аверин страдает хроническим психическим заболеванием в виде шизофрении… улучшение… выражается в длительном периоде ровного настроения… упорядоченного поведения… установкой на труд… отсутствие бреда, галлюцинаций… социальная опасность Аверина значительно уменьшилась…
Определил:
…прекратить в отношении Аверина… принудительное лечение, заменив его на лечение в психиатрической больнице на общих основаниях…»
— «…ровное настроение», «упорядоченное поведение», «установка на труд», «социальная опасность уменьшилась», — полетели в голове Мортынова фразы, — с ровным настроением сделал ножи… с упорядочным поведением с оружием поехал в Оптину… с установкой на труд решил зарезать… с уменьшенной социальной опасностью отправил на тот свет трех человек… За такое «лечение» головы снимать надо!
Он встал и машинально полез в карман, где обычно хранил пачку папирос для Аверина, но ее не оказалось.
— С такими судьями и психиатрами далеко уедешь!
Утром 16 июня 1993 года Мортынов на прокурорской «Волге» выехал в Козельск, где его ждали свидетели. Знакомая до мелочей дорога набила оскомину, и он кемарил.
Лишь какими-то проблесками в сознании мелькало: где-то здесь пробирался афганец-насильник, психически больной. Ему не давали покоя мысли о той легкости, с какой Аверин ушел от уголовной ответственности и от принудительного лечения.
Когда показался Козельск, Мортынов сказал водителю:
— В больницу…
— А может, сначала в гостиницу, устроитесь?..
— Нет, мне нужен психиатр….
— Вам что, плохо?.. — не договорил водитель, испугавшись, но сразу догадался, в чем дело: — А, понял-понял, по убивцу… Косит небось…
Мортынову освободили кабинет главврача, и он уединился с полной, с прилизанными волосами и сеткой морщин на лице врачихой. Она словно ждала этой встречи и легко отвечала:
— Гусева Нина Григорьевна… родилась в 1938 году в Смоленске… работаю в Козельском РТМО врачом-психиатром… проживаю в Козельске…
Мортынов записал и посмотрел на часы: 12.00.
Гусева продолжала:
— …Аверин… состоит на учете в Козельском РТМО с февраля 1992 года после того, как совершил преступление и был признан невменяемым и по определению суда находился на принудительном лечении в 1‑й Калужской областной больнице. На лечении… с августа 1991 года по февраль 1992 года. После выписки из больницы ему была установлена 2-я группа инвалидности.
Еще и инвалидность заполучил.
Гусева:
— После лечения в больнице никакой симптоматики у Аверина не было.
«Выходит, здоров».
Гусева:
— Ему был назначен только один, самый легкий, препарат… Первое время после выписки часто являлся ко мне… Затем по назначенным дням. Ни одну явку не пропустил… В трезвом виде вел себя как нормальный человек… За ним присматривала фельдшер… В пьяном виде рассказывал, что он приверженец Сатаны, агитировал всех стать на его сторону.
— И у вас это не вызвало опасений?
— Да нет… Знаю, что последнюю неделю перед Пасхой Аверин регулярно употреблял спиртные напитки.
— Выходит, алкоголик…
— Ну, как вам сказать, — заглянула в карточку больного. — «Диагноз: шизофрения тубообразная, галлюцинаторно-параноидный синдром».
У Мортынова сдавило голову от названий.
Гусева:
— Во время всех явок ко мне спокоен, вежлив… Об убийстве я узнала от сотрудников милиции. Из родственников Аверина у меня на учете состоял его двоюродный брат с психопатией, с алкоголизацией личности…
Допрос вместо того, чтобы что-то определить, только растарабанил мысли Мортынова.
Как у психиатров легко: выздоровел… Нет симптоматики… Спокоен… Вежлив… А приехал в монастырь и трех зарезал…
В голове кипело…
Нужно же что-то делать…
Предпринимать…
Если такие Аверины с «никакой симптоматикой» ходят-бродят по улицам, как жить простым людям?
И зрело представление на врачей.
Забегая вперед, скажем, что через месяц с небольшим, 22 июля 1993 года следователь Мортынов направил в департамент здравоохранения Калужской области представление:
«…В моем производстве находится уголовное дело по факту умышленного убийства трех священнослужителей… В совершении данного преступления обвиняется гр-н Аверин… житель д. Волконск… В ходе предварительного следствия установлено… В 1991 году гр-н Аверин… привлекался за хулиганство и покушение на изнасилование. В ходе проведения предварительного следствия он был признан невменяемым и по определению Козельского районного народного суда Калужской области направлен на принудительное лечение в Калужскую областную психиатрическую больницу № 1, где находился на лечении с августа 1991 года по февраль 1992 года.
После выписки из больницы Аверин нигде не работал, занимался коммерческой деятельностью. В период с августа 1992 года по апрель 1993 года он изготовил из украденного им же охотничьего ружья обрез, выточил самодельный меч. 13, 15 и 18 апреля 1993 года, имея при себе обрез охотничьего ружья, патроны к нему, самодельный меч, нож типа кинжал и метательную звездочку, имея умысел на убийство священнослужителей, он проникал на территорию монастыря “Свято-Введенская Оптина пустынь” г. Козельска. 18 апреля 1993 года около 6 часов на территории монастыря он совершил умышленное убийство трех священнослужителей. С места преступления Аверин скрылся.
На основании вышеизложенного… прошу рассмотреть настоящее представление, назначить и провести служебную проверку с целью установления правильности лечения и правомерности освобождения от применения мер медицинского характера в отношении гр-на Аверина.
О принятых мерах прошу сообщить в адрес прокуратуры Калужской области.
Следователь…»
Напечатал с ожесточением.
Мортынов надеялся, что всплывут недостатки при установлении диагноза Аверина и его лечения, и это сможет повлиять на привлечение его к ответственности по делу об убийстве трех монахов. А может, и сделают вывод: здоров Аверин, от чего захватывало дух, и «невменяемость» оказывалась не чем иным, как хитрой отмазкой.
16 июня 1993 года Мортынов подчищал дело. Устранял неясности, противоречия.
Снова к нему в козельскую милицию привели зятя Аверина.
— Мосин Геннадий Николаевич, — нервничал тот. — Что это меня снова дергают?
— Да надо кое-что уточнить… Давайте с обреза. Вы его видели у Аверина. Если видели, сколько раз?.. Давайте про обрез подробнее…
Мосин продолжал:
— Обрез у Аверина я видел только один раз. Примерно за десять дней до случившегося… Каких-либо выжженных знаков на обрезе я не видел. Я не присутствовал при том, как Аверин изготовлял из охотничьего оружия обрез, отрезал стволы и приклад. В связи с тем, что я охотник и работаю лесничим, то у меня имеется охотничье оружие, боеприпасы и приспособления для зарядки патронов. Патронтаж у меня всего один. Никуда он не пропадал. Патроны я заряжаю сам. Обычно я заряжаю патроны самодельными круглыми пулями, которые отливаю сам по форме Буздина Евгения Павловича (прож. в Волконском). Он мне давал форму. Еще патроны я заряжаю дробью различных размеров. Гильзы у меня имеются (16-го калибра) … красные. Уточняю, что все гильзы у меня бумажные, красного цвета, желтого цвета с надписью: «Baikal 00». Пропажи гильз и заряженных патронов я не замечал. При зарядке патронов я пользуюсь приспособлениями, изъятыми во время обыска в нашем доме…
Мортынов по ходу допроса достал из портфеля гильзы и положил перед Мосиным:
— Узнаешь?
Голова у Мосина задергалась.
— А откуда они? — спросил он.
— Да в Орлинке твой родственничек пострелял…
— У лесника…
— Видишь, ты все знаешь…
— Да молва…
— Чьи они? — Посмотрел на гильзы.
— Не знаю. — Мосин помотал головой, которую потом как заклинило.
Мортынов убрал гильзы, записал показания, что-то подчеркул и сказал:
— Завтра со мной поедешь в Калугу. Между тобой и Авериным проведу очную ставку…
— А зачем?
— Мне будешь задавать вопросы?
— Нет, ну, все-таки… А, понимаю, ведь оружие… А когда ехать?
— В полдень…
На следующий день с утра Мортынов разбирался с шинелями. Аверин пояснил на допросе, что покупал шинель и у некого Юрова, которого искали и не нашли, но этот факт требовал проверки. Ведь что если не у Юрова, а существует подпольная сеть из бывших солдат?..
Теперь Юров сидел напротив следователя. Мортынов:
— Я вас малость потревожу… — сказал с издевкой.
Ему уже изрядно надоело мотаться в Козельск, и он иногда срывался.
— Хорошо бы малость…
— Звать-величать как?
— Юров Николай Дмитриевич… родился в 1968 году в деревне Рубцы Козельского района… не работаю… проживаю в Волконске…
— У вас была шинель?
— Была…
— В общем, все насчет шинели…
— До недавнего времени я проживал с моим братом Сергеем… После службы у Сергея осталась солдатская шинель. Эта шинель хранилась у меня дома… Примерно осенью 1992 года ко мне подошел житель нашей деревни Аверин и предложил купить у меня шинель. Я согласился. За какую сумму он купил у меня шинель, я не помню… Шинель, которую я продал Аверину, его родственник отдал моей матери после того, как Аверин совершил преступление и был задержан… Ничего плохого сказать об Аверине не могу…
— И все?
— Все…
— А обрез у Аверина? Меч?
— Никакого оружия я у него не видел.
Мортынов отпустил Юрова и прошел в дежурку. Он хотел побеседовать с тетей Аверина, которой участковый показывал ориентировку с портретом племянничка, а та сказала, что не узнает.
— Мне тетку скоро доставите?
— За ней поехали… — ответил дежурный капитан.
— А что про нее известно?
— Говорят, черничка… Верит в Бога, но попов отрицает…
— Вот она могла и… — сказал и постучал по стойке: — Скорее! А то мне сегодня еще очную ставку в Калуге проводить.
— Стараемся…
Только Мортынов снова скрылся в кабинете, как дежурный разразился по рации:
— Тетку мне, на Победе живет… Живо, твою мать! Следак уже изнервничался…
Ждать Мортынову пришлось больше часа.
— Вот. — Сержант, поправляя ремень на животе, втолкнул бабульку.
— Садитесь, — сказал ей строго Мортынов.
Бабуля села на стул.
Сержанта как сдуло.
— Что ж вы скрыли от милиции, что знаете Аверина…
— Ой, свят-свят, да как же… Да нам же нельзя по вере…
— Как это нельзя?..
— Да грех, властям-то…
После разговора Мортынов записал в протокол:
«Найкина Вера Андреевна… родилась в 1920 году в Волынске… пенсионерка… проживает в Козельске на улице Победы, в доме… Допрос начат в 10.00, окончен в 11.00… Аверин Н.Н. является моим племянником. Встречалась я с ним в последнее время редко. Иногда он заезжал к моему сыну Александру. Ездил он на машине моего деверя — Аверина Николая Кузьмича. Примерно через несколько дней после убийства монахов ко мне приходил работник милиции и показывал фоторобот подозреваемого. Фамилию этого человека милиционер не называл. Мне показалось, что мужчина, изображенный на фотороботе, похож на Аверина Н.Н. Об этом я милиционеру ничего не сказала… Потом я узнала, что Николай убил монахов. 24 апреля около 7 часов утра ко мне домой пришел Николай. Я спросила: “Как же ты такое совершил?” Он ответил, что не знает, как это произошло. Сначала после совершения преступления он хотел идти в милицию, но отказался от этой мысли. Он еще сказал, что после убийства был в Суворове, в Калуге. Все время шел пешком. Я накормила его, затем он лег спать. У Николая я увидела обрез, который лежал у него в ногах. Еще Николай сказал, что вечером пойдет домой и там застрелится. После этого я сходила и позвонила домой Аверину Н.К. О том, что Николай у меня, я только намекнула. Имени даже его не называла. Через некоторое время, еще Николай не проснулся, приехали работники милиции и заарестовали его. Вместе с ними приехал отец…»
Она не стала уточнять детали задержания, когда, как живой щит, милиционеры втолкнули вперед отца Аверина.
— Еще раз обманете, — сказал Мортынов, — и в каталажке окажетесь…
— Свят-свят. — Бабуля заковыляла на выход.
«Волга» неслась по шоссе. Впереди рядом с водителем сидел Мортынов, сзади жался на сиденье Мосин.
Мосин пытался завести разговор:
— А как же так, он почти неделю бродил по лесам и его не споймали?
— Сыскари такие… — Мортынов поглядывал на пассажира в зеркало заднего вида.
— А если бы он еще куда зашел…
— И заходил…
— Да, в Орлинке…
— Молва, говоришь, идет… Вот мы за молвой и бегаем… А она должна бегать за нами…
— А ему вышка?
— А почему интересуешься?
— Родня ведь…
— Не лезь попэрэд батьки… — сказал Мортынов и подумал: «С чего это он? Неспроста».
Если бы не очная ставка, он бы непременно завернул в Оптину, прошел по ее тихим пустырькам, поставил свечки за здравие близким, за упокой — умершим родным и убитым монахам во Введенском соборе, заглянул бы в скит, подошел к келье Амвросия, но его поджимало время, и он подгонял:
— Притопи…
— Да я и так из нее все выжимаю…
Молчали.
Проехали Перемышль.
«Тоже исторический городок…»
Пришли мысли о Козельске, жители которого два месяца бились с войском Батыя… И защемило сердце от бед, которые выпадают этим краям.
Водитель включил радио. По новостям передавали, как депутаты полоскали власть за «прихватизацию».
— Это плохо закончится… — произнес Мортынов.
Водитель перевел радио на другую волну, где играла музыка.
Вот проехали Оку и поднялись в Калугу.
В комнатенке следственного изолятора напротив Мортынова по разные стороны на табуретах ерзали Аверин и Мосин. Аверин сверлил взглядом зятя, у того на лбу выступил пот.
— Сразу предупреждаю: никаких разговорчиков между собой… Отвечаем только на мои вопросы. Так, 16 часов. — Мортынов посмотрел на часы на руке и обратился к сидящим: — Начинаю очную ставку между изобретателем трехлинейки «генералом Мосиным» и…
— Зачем вы так?..
— Шутю…
Тот еще больше вспотел.
Мортынов задавал вопросы, записывал ответы:
«Ответ Аверина Н.Н.: Напротив сидящего гр-на Мосина Г.Н. я знаю, это мой зять. Отношения между нами хорошие.
Ответ Мосина Г.Н.: Напротив сидящего гр-на Аверина Н.Н. я знаю, это мой родственник. Отношения между нами хорошие.
Вопрос Аверину Н.Н.: Видел ли гр-н Мосин Г.Н., как вы изготовляли обрез (обрезали ствол и приклад)?
Ответ Аверина Н.Н.: Я не помню, чтобы Мосин Г.Н. видел, как я делал из охотничьего ружья обрез. Обрез я делал дома. Было очень поздно.
Вопрос Мосину Г.Н.: Видели ли вы, как гражданин Аверин изготовлял обрез?
Ответ Мосина Г.Н.: Я не видел, как Аверин Н.Н. изготавливал обрез. Обрез я видел. Аверин Н.Н. показывал его мне. Когда это было, я точно не помню, но где-то дней за 10 до происшедшего. Знака на обрезе в виде выжженных цифр “666” я не видел.
Вопрос Аверину Н.Н.: Вы подтверждаете показания гражданина Мосина?
Ответ Аверина Н.Н.: Да, я подтверждаю, что Мосин видел этот обрез. Когда это было, я не помню. Мосин мог не видеть выжженные шестерки на прикладе.
Вопрос Аверину Н.Н.: Где вы взяли патронташ и патроны к обрезу?
Ответ Аверина Н.Н.: Патронташ, заряженный патронами, я взял под кроватью у Мосина Г.Н., за день до того дня, как совершил убийство монахов. Мосин об этом не знал.
Вопрос Мосину Г.Н.: У вас пропадали патронташ и патроны? Где хранился заряженный патронами патронташ?
Ответ Мосина Г.Н.: Патронташ у меня один, и сейчас он хранится у меня дома. Недостатка патронов я не знал. Патроны заряженные, патронташ и ружье в тот момент находились у матери в д. Булатово. Я настаиваю на своих показаниях.
Вопрос Аверину Н.Н.: Где вы взяли патроны и патронташ? Вы настаиваете на своих показаниях?
Ответ Аверина Н.Н.: Патроны и патронташ я купил примерно дней за 10–11 до убийства в г. Калуге на колхозном рынке у неизвестного мне мужчины. Этому мужчине примерно 40 лет, он был с бородой. За все это я заплатил 800 рублей.
Вопросов друг к другу не поступило.
Очная ставка окончена в 16.45.»
Мосин спросил:
— Я свободен?
— Да, возвращайтесь в Волконск… — Мортынов сказал с сожалением: — Доказательств о причастности вас к убийству у следствия пока не имеется…
Мосина передернуло.
Он часто-часто засеменил за появившимся в дверях коридорным.
«Что-то мне не нравится этот “изобретатель”. Дома у его матери нашли гильзы. Их нужно сравнить с теми, которые были в Орлинке…» — подумал следователь.
— А я? — спросил Аверин.
— Теперь надо с тобой кое-что уточнить…
Снова пачка «Беломорканала» лежала на столе. Аверин курил…
Мортынов:
— Итак, пишем… Калуга… 17 июня… 17.00… к тебе вопрос: «Николай Николаевич, где вы приобрели охотничье ружье и патроны?»
Записывал за Авериным:
«Ответ Аверина: Охотничье ружье я прибрел у гражданки Ляшко С.В. или в конце прошлого года, или в начале этого года. Точно сказать не могу, так как не помню. Патроны и патронташ я купил у неизвестного мне мужчины. Ему примерно 40 лет, с бородой. На колхозном рынке в г. Калуге. Это произошло за 10–11 дней до убийства монахов, когда я был в Калуге».
Перешли к патронам.
После минуты молчания Аверин заговорил.
Следователь записал:
«Ранее я давал показания, что взял патроны и патронташ у Мосина Г.Н., так как мне это приказал сделать Голос, который я слышу. Я не могу не подчиниться этому голосу. Сейчас я говорю правду. Патроны и патронташ я купил за 800 рублей. Уточняю, что мысль купить патроны дал мне Голос, и я решил последовать его совету».
Мортынов посмотрел на часы:
— 17.13…
Снова выплыла Ляшко.
И снова ссылка на голос.
Мортынов заглянул в пометки:
«Вызвать Ляшко».
Мортынов вышел из следственного изолятора и направился домой пешком. Он шел на остановку автобуса и думал: «Неужели столько Авериным наговорено о голосах и все это блеф…»
На память приходили откровения иеромонаха Тихона об оккультистах, тех же спиритистах, и терзало: «Неужели ему снова сойдет с рук?.. Свалит на голоса, и ему поверят…»
Утром 18 июня к Мортынову в прокуратуру доставили Ляшко.
На вопросы о ружье Ляшко рассказала:
— …Насколько я помню (я долго вспоминала и вспомнила)… где-то в период времени с 1947 по 1960 год мой муж купил двухствольное охотничье ружье. Ни марку ружья, ни его калибр я не знаю. После 1960 года мы неоднократно переезжали с места на место. В 1983 году мой муж умер от инфаркта. Куда делось ружье, я не помню. Наверно, оно затерялось. Никакого ружья я Аверину не продавала. Все время, что он бывал у меня дома, из моего поля зрения он не пропадал. И даже если бы ружье у меня было, украсть его у меня он не смог бы. У меня дома он всегда был на глазах…
«Значит, не продавала».
Мортынов:
— Мы сейчас с вами проедем в СИЗО.
— Зачем? — испугалась Ляшко.
— Я должен провести вам очную ставку с Авериным…
— А может, не надо? — взмолилась Ляшко.
— А вот это уж надо…
— Я там ни разу не была…
— И, надеюсь, больше не будете…
— И я надеюсь.
Через час в комнатке следственного изолятора по сторонам от Мортынова на табуретах теперь сидели Ляшко и Аверин. Он что-то нервно жевал, а она боязливо поглядывала на Аверина.
Мортынов вел протокол и спрашивал:
— Аверин, вам вопрос: Знаете сидящую напротив гражданку?
Аверин:
— Знаю. Это Ляшко Софья Владимировна.
Мортынов:
— Отношения какие?
— Никаких… — смутился Аверин.
— Есть основания ей вас оговаривать?
Аверин нашелся:
— Отношения хорошие. Оснований оговаривать нет…
Мортынов:
— Такой же вопрос вам, Софья Владимировна…
Ляшко:
— Аверина я знаю… Отношения между нами хорошие.
Мортынов:
— Вопрос Аверину: Где, у кого и когда вы приобрели охотничье ружье, из которого изготовили обрез?
Аверин:
— Ружье я приобрел у гражданки Ляшко или в начале этого года, или в конце прошлого, 1992 года. Ружье я купил за восемь тысяч рублей. Это произошло на квартире Ляшко. Никто при этом, кроме нас двоих, не присутствовал.
Мортынов:
— Вопрос Ляшко: Вы подтверждаете показания Аверина?
Заметил, как Аверин пронизывает Ляшко взглядом.
Ляшко опустила глаза:
— Аверину я никакого ружья не продавала. Я не подтверждаю показаний Аверина. У моего мужа было ружье охотничье, но я не помню, куда оно делось. С Авериным я никогда в своей квартире наедине не оставалась. Аверин всегда приходил ко мне с Воробьевой. Я настаиваю на своих показаниях.
Мортынов:
— Вопрос Аверину: Вы настаиваете на своих показаниях? Гражданка Ляшко говорит правду или врет?
От слова «врет» Ляшко покоробило.
Аверин помолчал, швыркнул носом и сообщил:
— В предыдущих показаниях я наврал. Ружье я у Ляшко украл.
«Думал, она прикроет», — пронеслось в голове Мортынова.
Аверин продолжал:
— В тот день я и Воробьева пришли к Ляшко. Я был одет в солдатскую шинель. В тот момент, когда Воробьева и Ляшко находились на кухне, я нашел в маленькой комнате за гардеробом (квартира Ляшко двухкомнатная) ружье, которое было завернуто в портянки. Я решил украсть это ружье. Я взял ружье, отнес его в коридор и завернул в шинель, которую повесил на вешалку. Ни Ляшко, ни Воробьева не могли это видеть. Затем, когда я и Воробьева выходили из квартиры, я не стал надевать ее и в руках вынес на улицу, где мы с Воробьевой сели в машину. Никаких денег я Ляшко не давал и не говорил ей о том, что украл у нее ружье.
«Заурядный воришка», — подумал Мортынов и продолжил:
— Вопрос Ляшко: Что вы можете сказать?
Ляшко просветлела:
— Действительно, Аверин несколько раз приходил ко мне домой в шинели. Я не знаю, было ли ружье в те его приходы ко мне или оно пропало раньше. Аверин мне ничего о ружье не говорил.
Когда Мортынов выходил с Ляшко из следственного изолятора, та попросила:
— Прошу вас, не наказывайте Колю за ружье, оно мне не нужно… Бог с ним…
— Разберемся, — ответил сухо следователь.
«А гнул на голоса», — вспомнил уловки Аверина.
Появление ружья у стрелка из Волконского вроде прояснялось.
«Воришка в роли сатаниста».
Мортынов мог искать Воробьева Юрия, которого упоминал Аверин на первом допросе, но надобности в этом уже не видел. Оставалось собрать несколько бумажек о стоимости ружья, которую можно было получить в любом оружейном магазине, о том, числится ли оно за кем-то, если числится, то проследить путь попадания к мужу Ляшко и вменять Аверину кражу.
Когда бумажки были собраны, при докладе Еркову о ходе расследования Мортынов спросил у шефа:
— Что будем делать с обрезом?..
— А что там? — переспросил Ерков, выпуская длинную струю дыма.
— Установлено: Аверин украл ружье…
— А чем убил-то? — произнес Ерков, голову которого забило совсем иным.
— Как чем? Тесаком…
— А тогда стоит ли возиться с обрезом? — потушил сигарету.
Мортынов заикнулся:
— Да ведь он собирался из него в монахов стрелять…
Но шеф, не слыша следователя, замахал руками:
— Отстань! Снова ты со своими чернецами… — нервно схватил со стола пачку «Мальборо». — Видишь, до чего дошли…
Только тут Мортынов обратил внимание на газеты на столе шефа.
Они пестрили заголовками: «Откушав чаю, в гроб ложись», «Инкубатор для взяточников», «Жить не по лжи», «Нет ползучему перевороту», «Наковальня мерзостей», «Под наркотическим кайфом»… О содержании статей и говорить не приходилось.
Маховик противостояния властей раскручивался, и между жерновов оказывалась прокуратура.
Еркову стало вовсе не до «мелочовки» с оружием, его волновали «глобальные» проблемы.
Выше шефа Мортынов прыгнуть не мог. Знал, что второй раз заходить к нему по одному и тому же вопросу бесполезно. Хоть и с виду интеллигент, но он обладал жутким характером.
Мортынов сел за печатную машинку.
Из каретки машинки полез лист с текстом:
«Постановление…
…Аверин показал… что ружье, из которого он изготовил обрез, который он в период с 17 по 24 апреля 1993 года носил с собой, который был изъят при задержании… — печатал Мортынов, — он украл в начале 1993 года у гр-ки Ляшко… Допрошенная в качестве свидетеля Ляшко… пояснила… что муж в конце 90‑х покупал ружье… В настоящее время ружья нет дома… Куда делось ружье, она не знает… Ее муж умер больше 10 лет назад… После покупки ружья много раз переезжали… Ружье могло затеряться… Муж мог его продать или отдать… Каких-либо претензий не имеет…»
Марафетил:
«Установлено, что ружье номер… зарегистрированным… и в списках разыскиваемого не значится… исчерпаны все возможности для собирания доказательств, подтверждающих версию… о краже ружья у Ляшко… не установлен источник приобретения указанного ружья…
Постановил:
…В возбуждении уголовного дела в отношении Аверина… по… ст. 144 УК РФ отказать…»
Вынул листок, подписал.
Конечно, еще червоточило: кража налицо, а он отказывает в возбуждении уголовного дела. Но успокаивало другое: от убийства ему не уйти.
— Воришке с рук сошло, — чуть не пропел. — А, моя хата с краю…
Плюнул, и странное постановление пополнило тома дела.
В тот день, 18 июня 1993 года, когда Мортынов допросил Ляшко и провел между ней и Авериным очную ставку, ему пришлось готовить ходатайство о продлении сроков расследования дела, который вот-вот истекал. И заодно продление содержания Аверина под стражей.
Мортынов стучал по клавиатуре поскрипывающей машинки, а из каретки полз лист с постановлением:
— «…18 апреля… убийство трех монахов… по данному факту по признакам преступления… п. “3” ст. 102 УК РФ установлено, что данное преступление совершил гр-н Аверин… 24 апреля… Аверин… задержан и арестован… Допрошенный в качестве обвиняемого Аверин… свою вину признал частично… и показал, что в ночь с 17 на 18 апреля… прибыл в монастырь… с целью совершения… убийства священнослужителей монастыря… при себе имел… обрез… патроны… нож… меч… метательную звездочку…»
«Экипирован по полной программе», — чуть не впечатал в текст Мортынов и оторвался от машинки.
Передохнул и снова подался к ней:
— «…во время крестного хода хотел стрелять по монахам… Около 6 часов… подошел к звоннице, где иноки Трофим и Ферапонт звонили в колокола, и нанес последним по одному удару мечом в область туловища… Побежал в сторону скитских ворот, чтобы скрыться… на пути встретился иеромонах Василий, которому он нанес один удар в спину… по крыше цементного склада перебрался через забор и скрылся… на месте происшествия обнаружены меч, солдатская шинель с ножом в кармане, синяя сумка, кепка без козырька… Кепка опознана матерью Аверина… сестрой… зятем… сестра… и зять… опознали… сумку, которую видели у Аверина… на мече обнаружены отпечатки пальцев Аверина…» — на лист ложились уже десяток раз напечатанные-перепечатанные фразы: — «Свидетели… показали, что Аверин вышел из мастерских с мечом… Свидетели… видели у Аверина нож с гравировкой… обрез… Свидетель… подвозил Аверина в монастырь… При задержании у Аверина изъяты обрез, патроны, метательная звездочка…»
Глубоко вздохнул:
— Готовое обвинительное!
Продолжил:
— «18 июня истекает срок предварительного расследования, а 24 июня срок содержания под стражей… Однако уголовное дело не может быть закончено…» Итак, что нужно еще сделать? — Печатал: «По делу назначены экспертизы, которые не закончены…» Родню Рослякова нашли. Мать допросили, признали потерпевшей. Братья Татарникова приезжали. Допрошены. Один признан потерпевшим. А вот с Пушкаревым, иноком Ферапонтом глухо. Нужно срочно искать, иначе дело в суд не пойдет. Итак, — печатал: — «Даны отдельные поручения по установлению родственников Пушкарева и признания их потерпевшими… Поручение не исполнено…» Еще Аверин признавался невменяемым, хотя его невменяемость и сомнительна. Давит на голоса, на Сатану, а у самого действия четкие, расчетливые, про-ду-ман-ные… И ведь выздоровел… Но без психушки не пропустят в суд… Итак, — застучал по клавиатуре. — «Необходимо провести стационарную судебно-психиатрическую экспертизу Аверину… в НИИ судебной психиатрии им. Сербского…» Всё? Нет, погоди, батенька. «Возбудить ходатайство о продлении срока предварительного расследования и содержания под стражей до 18 июля 1993 года… Следователь….»
Вытащил лист, подмахнул.
Через три дня, 21 июня 1993 года, прокурор области утвердил постановление.
21 июня следователь Мортынов снова приехал в следственный изолятор с пачкой бумаг.
Когда привели Аверина, он сказал афганцу:
— Помнишь, я знакомил тебя с постановлениями о назначении экспертиз… Теперь пришли заключения… Вот какие телесные повреждения у Татарникова… — Подал скрепленные листы.
Аверин взял лист.
Читал вслух:
— «…Судебно-медицинский диагноз: Проникающее, колото-резаное ранение брюшной полости с повреждением подвздошных артерий и вены брыжейки кишечника… Острая кровопотеря, 2000 мл крови брюшной полости… Указанное повреждение относится к категории тяжких телесных повреждений по признаку опасности для жизни… причинено однократным воздействием плоского клинкового орудия, имеющего… острие, два острых лезвия… с шириной клинка не более 4 см… раневой канал сзади наперед, справа налево…» Как я его! — махнул рукой.
У Мортынова сжались кулаки.
Аверин:
— «При причинении повреждения потерпевший находился в вертикальном положении, на что указывает направление распространения крови книзу… острую кровопотерю… после причинения указанного ранения потерпевший мог совершать целенаправленные действия от нескольких секунд до нескольких минут… смерть наступила за 10–12 часов до момента исследования трупа в морге… при исследовании крови и мочи обнаружен этиловый спирт в концентрации 0,5 промилле, что соответствует легкой степени алкогольного опьянения у живых лиц». А-а, налакался…
— Не налакался, а разговлялся…
— А они что пьют? — Аверин отдал скрепленные листы.
Мортынов хотел скорее познакомить Аверина с документами и вступать в дискуссию не стал.
Дело переходило в стадию чисто техническую.
— На, — протянул следующие листики.
Аверин взял и продолжал вслух читать:
— «…медико-криминалистическая экспертиза… на кожном лоскуте с трупа… линейное сквозное щелевидное повреждение… однократное воздействие плоского клинкового оружия…» Как я саданул… А папироску…
Мортынов достал пачку, Аверин закурил.
— Здесь пиши. — Мортынов протянул листок: — «Ознакомился…» Замечания есть?
— Да какие там, Сатана все видит, — показал пальцем вверх.
Аверин написал «Замечаний нет…» и расписался.
Мортынов подал ему новую пачечку.
— Тоже телесняки? — спросил Аверин.
Мортынов ойкнул от свойственного патологоанатомам выражения Аверина. По поводу монахов не позволил бы его произнести. Вот у Аверина, когда того задержали, имелись телесняки.
И сказал:
— Раны…
— А по мне что раны, что телесняки… Давай…
Аверин курил и читал:
— «На трупе Пушкарева…» А кто Пушкарев?
— Ты его первого… Инок Ферапонт…
— Понятно, монашек… «…в виде проникающего, сквозного, колото-резаного ранения живота с повреждением аорты, желудка, тонкого кишечника… к категории тяжких телесных повреждений по признаку опасности… причинено однократным воздействием… клинкового оружия… с шириной не более 4 см… мог быть нож… раневой канал направлен спереди назад и несколько справа налево… рана в области живота является входной, в области спины — выходной… находился в вертикальном положении или близко к нему… причина смерти… колото-резаное ранение живота с повреждением аорты… потерпевший мог совершать целенаправленные действия… несколько секунд или минут… смерть наступила за 6–8 часов до начала исследования трупа в морге… В крови и моче спирт не обнаружен…» Этот не бухал!
Мортынов еле сдержался, чтобы не заехать Аверину по затылку.
— На… — подал следующее заключение.
Аверин:
— «…лоскуты кожи с живота и со спины… причинены одним клинковым орудием…»
Мортынов сказал:
— Расписывайся…
— Пишу: «Ознакомился. Замечаний нет»… Еще есть?
— Вот, которого ты на дорожке к скитским воротам…
— Я его перехитрил. Он: «Что такое?», а я и ему: да там… Он мне спину и подставил… А так, амбал, не завалил бы я его…
Аверин читал новое заключение:
«…повреждение к категории тяжких телесных… причинено однократным воздействием плоского клинкового… с шириной… не более 4 см… мог быть нож… раневой канал направлен сзади наперед, снизу вверх, что показывает направление удара… рана в области спины является входной, в области груди — выходной… Причиной смерти… явилось колото-резаное ранение брюшной полости с повреждением аорты печени желудка поджелудочной железы, что вызвало обильную острую кровопотерю… при исследовании крови и мочи этиловый спирт не обнаружен…»
— Подшился… — оторвался от текста Аверин.
— Тебя послушаешь, уши завянут…
Читал:
«Точечные ранки на правой руке и в правой подключиной области образовались от действия медицинской иглы при оказании медицинской помощи…»
— Его врачи закололи…
— Читай дальше, — сунул еще заключение.
Аверин:
— «…лоскуты кожи с груди и со спины трупа… повреждения причинены одним клинковым… орудием…»
Дочитал и заполнил протокол ознакомления.
— Еще кого я? — протянул руку.
— А что, мало?..
— Когда у нас следующая встреча?
Мортынов промолчал и сгреб бумаги в портфель:
— Думаю, не за горами…
— Наш следователь сегодня не в духе…
— Жаль, что тебя сразу не поймали…
— Надо бегать уметь, высоко поднимая ноги… — Аверин потушил папиросу об угол стола.
«Тварь ты последняя…»
Хотел бы он этого, не хотел бы, но у Мортынова допытывались: когда назначит Аверину психушку. Видимо, многим стало известно о голосах, которые руководили убийцей, об этом писала пресса, самому следователю и его шефу об этом говорил сам убивец, его родные и свидетели, что увернуться от такой эксперизы он не мог, и сел печатать постановление.
Первый абзац вывалился из каретки легко:
«…Провести в Государственном научном центре судебной и социальной психиатрии им. Сербского…»
А вот со второго она начала заедать. Словно железячка — и та понимала, что может последовать после такой экспертизы, и противилась. Пальцы у Мортынова путались с буквами, что приходилось вытаскивать лист и перепечатывать.
С муками дались вопросы:
«На разрешение экспертам поставить…
1. Страдает ли Аверин Н.Н. в настоящее время психическим заболеванием и может ли отдавать себе отчет в своих действиях?..
2. Страдал ли Аверин Н.Н. в момент совершения преступления каким-либо психиатрическим заболеванием и мог ли себе отдавать отчет в своих действиях?
3. Находился ли Аверин Н.Н. в момент совершения преступления во временно болезненном состоянии и мог ли он отдавать себе отчет в своих действиях?
4. Нуждается ли Аверин Н.Н. в применении к нему принудительных мер медицинского характера?..»
И теперь в голове забило: а если страдает… а если страдал… а если находился… а если нуждается…
Все, пшик делу!
И то, о чем предостерегал иеромонах Тихон, что проигнорируют весь опыт духовного познания, и убийство преподнесут только как плод психических расстройств, а Аверина признают психически больным и отправят на лечение, воплощалось в жизнь, в том числе и руками следователя Мортынова. Нет, он не то что хотел высшей меры наказания убийце, которую предусматривала уголовная статья, от которой тот мог отвертеться, а хотел, чтобы этот самодовольный насильник годами выдавливал из себя убийцу и рос от зверя к обезьяне, от обезьяны в сторону гомосапиенса, и если этот процесс затормаживался, то его следовало подгонять дубинами, вот чего очень и очень хотелось, этого бесконечного принудительного движения.
Ерков вызвал Мортынова:
— Это тебе, — толкнул по полированному столу бумажку.
— А что там? — Мортынов поймал лист.
— Считают, что Аверин убил Меня…
— Вот это да!
— Так что теперь держись: задушат… — Шеф рассупонил галстук на шее и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
Мортынову вспомнились опасения начальника козельской милиции Зубова насчет убийства протоиерея Меня.
— И что же они там?
— Разбирайся сам, — как обрубил Ерков.
Мортынов забрал лист и, идя по коридору, читал:
«В прокуратуру Калужской области…
Из прокуратуры Московской области…»
Обратил внимание на штамп:
«вх. калужской прокуратуры
15.06.1993 года»
Значит, только пришло.
И дальше:
«Отдельное поручение
В моем производстве находится уголовное дело 60369 об убийстве священно-служителя Меня А.В.
В ходе следствия изъято письмо, поступившее на имя игумена монастыря Оптина пустынь Мелхиседека, в котором имелись сведения об убийстве протоиерея Меня, с угрозами в адрес первого».
«У меня письма нет».
Читал дальше:
«Принимая во внимание, что по делу назначена почерковедческая экспертиза, для производства которой необходимо получить экспериментальные образцы почерка, обвиняемого по ст. 102 п.п. “в”, “е”, “з” УК РСФСР… прошу:
Получить образцы почерка Аверина Н.Н. …выполненные… написать прилагаемый текст… под диктовку, не показывая его испытываемому… 4 листа сидя и 4 листа стоя… текст разместить по диагонали листа… написать тот же текст… большими печатными буквами… написать в быстром темпе.
Экспериментальный текст:
“Уважаемый коллега — еврей Миша!”»
«Что еще за Миша?» — подумал Мортынов.
Вернувшись в кабинет, продолжал читать:
«Наш каганат сионистов города Москвы и области, военно-патриотическая организация “Бейтар”[17] горячо Вас благодарит за подрывную работу в Оптиной против негодяев-гоев и считает, что Вы достойны ритуальной смерти во имя нашего высокочтимого Люцифера. Скоро в монастырь приедет наш цадик в черной одежде, он произведет Вам прокол темени золотым шомполом — это не больно. Протоиерей Мень остался доволен этим нашим обрядом, чем заслужил благосклонность Мессии. Ждите и мужайтесь».
«Меня убили топором». — Мортынов вспомнил громкое убийство.
Из просочившихся в прессу сведений знал, что священник Мень рано утром 9 сентября 1990 года спешил на электричку на службу, и там, где дорожка к станции изибалась, на него напали… Он с пробитой головой кое-как добрался до своего дома и упал замертво. Милиция сработала быстро. Схватили соседа Меня, бывшего уголовника Бобкова, который взял убийство на себя и сказал, что так отомстил священнику за его жалобы на него в милицию. Но эта версия, как и в случае с тремя монахами об убийце Карташове, не устояла. Зато в случае с монахами поймали Аверина, сомнений к причастности которого к убийству ни у кого не возникало, а вот с Менем дела обстояли хуже.
Мортынов читал:
«г. Козельск Калужская обл. Оптина Пустынь монастырь игумену Мелхиседеку».
Спрашивал себя: «Что за письмо Мелхиседеку?..»
Дальше:
«2. Сделать ксерокопии показаний, написанных Авериным собственноручно; по возможности направить нам его личный дневник, т. к. полученные нами фотокопии несовершенны».
«Какие фотокопии, я ничего не посылал. Может, шеф, он же брал дело…»
Читал:
«Материалы исполненного отдельного поручения прошу направить в институт судебных экспертиз по адресу: г. Москва, Хохловский пер., 13… Эксперту Миловской…
Приложение: постановление о получении эксп. образцов на 1 л.
Следователь по особо важным делам
Прокуратуры Московской области
старший советник юстиции Лещенков».
Что за Лещенков?
Связался с коллегой из Подмосковья и попросил прислать копии конверта и письма.
Вскоре зашел дежурный прокурор:
— Вам факс…
Мортынов увидел бумаги с объяснением Мелхиседека, справкой сотрудника милиции, письмом и конвертом.
Взял объяснение:
«Протокол
опроса свидетеля
…1991 год… Оптина пустынь… Ст. о/у УУР ГУВД Московской области п/п-к милиции Дементьев опросил в г. Козельске Калужской области в качестве свидетеля Артюхина Павла Дмитриевича, по сану игумена Мелхиседека, помощника наместника монастыря Оптина пустынь, 1962 г.р., урож. Москвы, прож. в г. Москве…
С 1988 года с 3 июня я работаю, т. е. служу в Оптиной пустыни. За указанный период среди коллег монастыря, среди братства и моего окружения врагов нет.
21 сентября 1991 г. я получил странное письмо. Я считаю, что это письмо написано организацией, враждебно относящейся к православной вере, и это письмо вызвано причиной только к моему служению как священника Русской православной церкви. Считаю, что в моей жизни кому-то неугодна моя священническая деятельность. В круг общения иудаизм не входил. Подробно об организации “Бейтар” сказать ничего не могу, так как ничего о них, то есть о лицах, не знаю. Чем вызван интерес ко мне со стороны этой организации, судя по письму, сказать ничего не могу.
Протокол записан с моих слов
Подпись…»
Мортынов: «Еще в 1991 году угрожали!»
Чем же так досаждал этот горящий делом игумен?
Взял справку:
«Справка
о результатах командировки в г. Козельск… по проверке информации, поступившей из прокуратуры г. Козельска
В соответствии с распоряжением руководства ГУВД Мособлисполкома осуществлена командировка в г. Козельск… по проверке информации о том, что в мужской монастырь поступило письмо на имя игумена Мельхиседека… (с мягким знаком!) угрожающего характера от имени сионистской организации “Бейтар”. В поступившем письме также было изложено, что данная организация совершает ритуальные убийства, в частности, ею совершено убийство священнослужителя о. А. Меня.
В результате проведенной работы на территории монастыря, в беседах со священнослужителями, в частности, и с игуменом Мельхиседеком получена следующая информация: на территории монастыря “Оптина пустынь” существует два течения:
— антисемитское;
— православное (ратующее за объединение всех религий).
Сам же Мельхиседек, как и ряд других монахов, относится к антисемитскому течению[18]. Мельхиседек занимается издательской деятельностью и на страницах православных изданий выступает только за чистую христианско-православную религию. Кроме этого, Мельхиседек в сравнительно молодом возрасте, 1962 г.р., является заместителем настоятеля мужского монастыря “Оптина пустынь”. Руководит всей издательской деятельностью, и это вызывает большую неприязнь к Мельхиседеку.
В процессе работы проведены беседы с настоятельницей Шамординского женского монастыря “Казанская Свято-Амвросиевская пустынь” игуменьей Никоной и монахиней Анной, которые в беседе пояснили, что знакомы с игуменом Мельхиседеком, часто с ним встречаются и что угроза могла пойти только со стороны завистников его успешной карьеры в православной деятельности.
Угрозу в отношении Мельхиседека считают нереальной.
В беседе с отцом Макарием получена информация, что игумен Мельхиседек действительно в своих взглядах высказывал мысли о РПЦ без каких-либо примесей, т. е. выражал антисемитские идеи, и поэтому эта угроза носит запугивающий характер.
Кроме этого, игумен Мельхиседек допрошен по поводу своей деятельности в монастыре и по поводу организации “Бейтар”.
В его показаниях проходит мысль, что с организацией “Бейтар” он не знаком и никогда о ней не слышал.
Что касается вопроса о его знакомстве с о. Менем, Мельхиседек, как видно из протокола его допроса, в категорической форме заявил, что лично с А. Менем не знаком, в какие-либо контакты с ним не вступал, хотя много о нем слышал.
Ст.о/у по особо важным делам УУР ГУВД Мособлисполкома п/п-к милиции
Подпись…»
Мортынов прочитал, заверил: «Копия верна. Следователь Мортынов…» И расписался.
Выходило, проблемы у отца Мелхиседека могли возникнуть из-за его игуменского сана, непримиримой позиции относительно чистоты православной веры, а скорее всего, из-за элементарной зависти, которой могли пылать как люди из близкого, так и дальнего окружения игумена, а возможно, и противники.
Чем больше Мортынов узнавал про молодого, бойкого, напористого игумена, тем большей симпатией проникался к нему. Вот таких бы, да во все православные монастыри, вместо сонных мух, которые порой занимали вовсе не достойное ими положение.
А вот организация «Бейтар» для Мортынова явилась откровением.
Разглядывал копию конверта, на котором корявыми печатными буквами было начиркано:
«249700
г. Козельск
Калужской обл.
Оптина Пустынь
монастырь
Игумену Мельхиседеку…»
Кто писал? Такие буквы мог нацарапать только малограмотный человек. Даже мало походило на изменение почерка.
На конверте оказалась картинка Дворца спорта в Белгороде.
Так что, из Белгорода прислали? А этот город на пути в Харьков. Может, с Украины кто. В Оптину всегда приезжало много паломников с южных краев.
Но увидел индекс. Выходит, помогал кто-то грамотный.
А иероглифы в графе отправителя что значат?
Конечно, требовалось привлечь специалиста с познаниями по письменным знакам, которыми Мортынов не обладал.
Взял письмо из двух листов.
На первом листе прочитал:
«Уважаемый
Коллега — еврей
Миша!
Наш каганат сионистов
Москвы и области, военно-
патриотическая организация
“Бейтар” горячо Вас благодарит
за подрывную работу в
Оптиной против негодяев-гоев
и считает что Вы
достойны
ритуальной…»
Коллега…
Миша…
Но Мелхиседек разве Михаил?
Мортынову стало понятным, откуда появился экспериментальный текст для Аверина в отдельном поручении. Просили его исполнить Аверина, вдруг подтвердится, что это он написал. Раз ненавидит монахов — служителей Бога, то и батюшек, и приехал в Загорск, и напал на Меня…
На втором листе:
«Смерти
Во имя Нашего
высокочтимого Люцифера.
Скоро в монастырь приедет
наш цадик в черном одеянии,
он произведет вам прокол
темени золотым шомполом — это не
больно. Протоиерей Мень остался доволен
этим нашим обрядом, чем заслужил
благосклонность Мессии.
Ждите и мужайтесь…»
У Мортынова захватило дух: сатанист-афганец! Неужели он положил и Александра Меня? Это случилось 9 сентября 1990 года. А где он был в это время? Из армии уже дембельнулся. Поработал в ДК, пошоферил.
Пишут про «прокол золотым шомполом», а у монахов — мечом…
В голове закружилось: а если сатанинская сеть на самом деле… И только начался отсчет ее жертвам: протоиерей Мень, иноки Трофим, Ферапонт, иеромонах Василий…
Дело могли забрать в Москву!
«Ну, и пусть сами разгребаются, — даже обрадовался Мортынов, но сразу приуныл. — А если не заберут, вотрут мне еще и Меня, тогда кранты. То из Козельска не вылезал, а тут придется мотаться по всей стране. Мень с кем только не был завязан».
В Оптину приехал иеромонах Тихон со свитой из специалистов по религии, юристов, криминалистов, как они себя называли. Они словно прознали, что назначена «психушка» и дело может улететь в никуда, и захотели вмешаться.
Все собрались в покоях наместника. Пришли и насельники. Сюда, как на съедение, прислали из Калуги следователя Мортынова: пусть отбивается.
Когда отец Тихон спросил у Мортынова:
— Вы мою статью «Невидимая брань» читали?
Мортынов:
— Конечно, она на меня произвела впечатление… — выразился очень мягко, выставляя на стол портфель с документами. Он готовился к обстоятельному разговору.
— Вот именно… — продолжил Тихон. — Так в деле вы видите только уголовщину?
— Ну как вам сказать, может, появятся новые данные и тогда мы… — осторожно ответил Мортынов, стараясь меньше разглашать тайны следствия.
И тут в дискуссию влезли религиоведы-юристы-криминалисты.
— А вам не достаточно «Сатаны» на ножах?!
— Шестерок на обрезе?!!
Они кричали и не давали следователю и рта открыть.
Тот пытался пробиться через крики:
— Дайте мне фактические данные, и я разберусь…
Поглядывал на игумена Мелхиседека, который сжался в углу.
А ему:
— Какие данные?! В Киеве сатанисты…
— Но я на Украину поехать не могу… — объяснялся Мортынов. — Это другая страна…
— Бросьте отговорки!
— Вы хотите списать на дурака!!!
— Вы что, не видели, что клобуками накрыли убиенных?..
— Это ритуальные убийства…
— Но у нас специальной статьи за ритуальные убийства нет… — пытался перекричать Мортынов.
Смотрел по сторонам, на членов «комиссии», стоящих в дверях монахов и надеялся достучаться до их разума.
— Он в сговоре с Дьяволом! — кто-то выкрикнул.
— Сатаной! — поднялся чуть ли не визг.
Видя бесполезность встречи, и… не дай бог, поколотят, Мортынов схватил портфель и поспешил к выходу.
Монахи расступились, пропуская разгоряченного следователя.
— Что с ними разговаривать? — бросил дежурившему на входе в дом послушнику.
А сзади слышались громкие шаги.
Мортынов спрятался в надвратной. Он бы сразу уехал из обители, если бы не намеченный допрос Мелхиседека.
Сюда к нему пришел игумен.
— Зря вы поторопились… — произнес тот.
— А что я мог сделать, если началось такое… — еще не остыв от «дискуссии», оправдывался Мортынов.
Он словно упрекал игумена за то, что тот не вмешался.
— И все равно… — стоял на своем игумен. — Тихон дельное говорил…
Он осторожно избегал вопрос о рукоприкладстве, которое могло случиться.
— Ладно, с Тихоном… — осадил следователь игумена. — Давайте к нашим баранам…
— Ну, если к баранам…
Мортынов приступил к допросу:
— Ваше мирское имя, отчество и фамилия…
Мелхиседек:
— Артюхин Павел Дмитриевич. Игумен Мелхиседек. Родился в 1962 году в Москве. Образование высшее…
«Что-то Мишей-евреем и не пахнет», — вспомнил обращение в письме к Мелхиседеку.
Мортынов:
— Допрос начат в 13.15…
Артюхин говорил:
— …Я являюсь помощником наместника монастыря «Оптина пустынь». В течение нескольких лет я получал письма и телеграммы с угрозами физической расправы со мной.
«Выходит, это не единственное письмо».
Артюхин:
— Кто писал эти письма, я не знаю. Кроме того, угрозы получал, когда находился в Москве, наместник монастыря отец Венедикт. Эти угрозы он получал по телефону. Получал ли кто из насельников монастыря угрозы извне монастыря, я не знаю, так как никто об этом не говорил мне. «А опера не рыли… Спустили на тормозах…»
Мортынов перешел к обстоятельствам убийства.
Артюхин:
— Иноков Трофима, Ферапонта и иеромонаха Василия я знал хорошо. Ничего плохого о них я сказать не могу. За время нахождения их в монастыре каких-либо серьезных нареканий к ним не было. Насколько я знаю, у них никаких порочащих их связей за пределами монастыря не было. О них много можно говорить, и говорить только хорошее.
«Вот как в жизни: страдают хорошие люди».
Артюхин продолжал:
— В ночь с 17 на 18 апреля 1993 года я находился на праздничной пасхальной службе в храме. После окончания службы, примерно в 5 часов 15 минут, почти вся братия направилась в трапезную, где прошло разговление после Великого поста. Затем я и еще 8—10 высоких служителей монастыря пошли к отцу-наместнику, чтобы обсудить, как прошел праздник, что нужно сделать, чтобы все прошло нормально. Через некотрое время к наместнику прибежал послушник Александр Петров, который сообщил: что-то произошло. Об этом он узнал от двух женщин-паломниц. Для того, чтобы узнать, что произошло, я вышел на улицу. Недалеко от скитских ворот я увидел лежащего на земле отца Василия. Он был без сознания. Затем я увидел, что на звоннице лежат еще два монаха. Для того, чтобы узнать всю обстановку, я пошел на звонницу…
Лаконичный язык игумена отталкивал: он не охал и не вздыхал, как другие свидетели, и вместе с тем озвучивал выверенные факты, которые словно бы не нужно проверять.
Артюхин:
— Здесь я увидел лежащих иноков Трофима и Ферапонта. Кровь. Ферапонт был уже мертв. В это время монахи стали заносить отца Василия в храм. Я имею медицинское образование. Для того чтобы оказать первую помощь пострадавшим, я сбегал в лазаретную башню и взял ящик «скорой помощи». Сразу после этого я побежал в храм. Здесь я и еще несколько человек стали оказывать отцу Василию первую помощь. Его погрузили в машину и повезли в больницу. Он был в сознании, но ничего о происшедшем не говорил. Он был при смерти. В больнице, после того, как врачи стали оказывать помощь, позвонили из монастыря и сказали, что Трофим еще жив. На машине скорой помощи мы съездили в монастырь и привезли Трофима в больницу, но Трофим был уже мертв. В больнице нам сказали, что Василий скончался. Нам отдали одежду Василия, и мы вернулись в монастырь. Куда делась одежда Василия, я не знаю. После происшедшего эконом монастыря о. Митрофан в течение недели никуда не отлучался. После происшедшего каких-нибудь угроз в мой адрес или в адрес других насельников монастыря не поступало, по крайней мере, я об этих угрозах ничего не знаю.
Мортынов записал показания.
— Допрос окончен в 14.00…
Мелхиседек размашисто расписался внизу протокола.
Мортынов подумал: «А ведь мог угрожать в письме Аверин, раз после его ареста запугивания прекратились».
— Да, у вас жизнь, как на пороховой бочке, — заметил Мортынов.
— А что ж вы хотели?.. Сюда тянется самая греховная часть населения…
— И Аверин пришел…
— А про Аверина я вам вот что скажу… Это все неспроста… Известно много случаев, когда приходили в Оптину и с собой не справлялись…
— А что вы имеете в виду?
— А вот, я заложил странички, почитайте… — показал книжечку с потрепанной обложкой. — Там несколько листиков…
— Вы хотите ее приобщить к протоколу?
— Да нет, это для вашего просвещения…
Мортынов на обложке прочитал:
«Сергей Нилус. На берегу Божией реки. Записки православного…»
Раскрыл книжечку.
Погрузился в чтение:
«В начале каникул лета того года в Оптину Пустынь к настоятелю и старцам явился некий студент одной из духовных академий, кандидат прав университета. Привез он с собою от своего ректора письмо, в котором, рекомендуя подателя, о. ректор (преосвященный) просит начальство Пустыни дать ему возможность и указания к деятельному прохождению монашеского послушания во все его каникулярное время.
Аспирант монашеского подвига был принят по-оптински — радушно и ласково. Отвели ему номерок в гостинице, где странноприимная, а послушание дали то, через которое, как чрез начальный искус, оптинские старцы проводят всякого, кто бы ни пришел поступать к ним в обитель, какого бы звания или образования он ни был: на кухне чистить картошку и мыть посуду. Так как у нового добровольца-послушника оказался голос и некоторое уменье петь, то ему было дано и еще послушание — петь на правом клиросе. Оптинские церковные службы очень продолжительны, и круг ежедневного монастырского богослужения обнимает собою и утро, и полдень, и вечер, и большую часть ночи.
Чистить картошку и посещать клиросное послушание — это такой труд, добросовестное исполнение которого под силу только молодому, крепкому организму и хорошо дисциплинированной воле, одушевленной к тому же ревностью служения и любви к Богу. Но этого труда ученому-послушнику показалось недостаточно, и он самовольно (по-монастырски — самочинно) наложил на себя сугубый молитвенный подвиг: стал молиться по ночам в такое время, которое даже и совершенным положено для отдохновения утружденной плоти. Это было замечено гостинником той гостиницы, где была отведена келья академисту; пришел он к настоятелю и говорит:
— Академист-то что-то больно в подвиг ударился: по ночам не спит, все молится; а теперь так стал молиться, что, послушать, страшно становится; охает, вздыхает, об пол лбом колотится, в грудь себя бьет.
Призвали старцы академиста, говорят:
— Так нельзя самочинничать: этак и повредиться можно, в прелесть впасть вражескую. Исполняй, что тебе благословлено, а на большее не простирайся.
Но усердного не по разуму подвижника, да еще ученого, остановить уже было нельзя: что, мол, понимает монашеская серость? Я все лучше их знаю!
И действительно, узнал — дошел до таких степеней, до каких еще никто не доходил из коренных подвижников оптинских!..
Вскоре после старческого увещания певчими правого клироса была замечена явная ненормальность поведения академиста: он что-то совершил во время церковного пения такое, что его с клироса отправили в монастырскую больницу; а в больнице у него сразу обнаружилось буйное умопомешательство. Пришлось его связать и посадить в особое помещение, чтобы не мог повредить ни себе, ни людям. За железной решеткой в небольшом окне, за крепкой дверью и запором и заключили до времени помешанного, а тем временем дали о нем знать в его академию.
Событие это произошло 1 августа 1904 года, а 2 августа оно разрешилось такой катастрофой, о какой не только Оптина Пустынь, но и Церковь Русская не слыхивала, кажется, от дней своего основания.
Во Введенском храме (летний оптинский собор) шла утреня. Служил иеромонах о. Палладий, человек лет средних, высокой духовной настроенности и богатырской физической силы. На клиросах пели “Честнейшую Херувим”; о. Палладий ходил с каждением по церкви и находился в самом отдаленном от алтаря месте храма. Алтарь был пуст, даже очередной пономарь — и тот куда-то вышел. В церкви народу было много, так как большая часть братии говела, да было немало говельщиков и из мирских богомольцев… Вдруг в раскрытые западные врата храма степенно и важно вошел некто совершенно голый. У самой входной двери этой с левой стороны стоит ктиторский ящик, и за ним находилось двое или трое полных силы молодых монахов; в трапезной — монахи и мирские; то же — и в самом храме. На всех нашел такой столбняк, что никто, как прикованный, не мог сдвинуться с места… Так же важно, тою же величественною походкой голый человек прошел мимо всех богомольцев, подошел к иконе Казанской Божией Матери, что за правым клиросом, истово перекрестился, сделал перед нею поклон, направо и налево, по-монашески, отвесил поклоны молящимся и вступил на правый клирос.
И во все это время, занявшее не менее двух-трех минут, показавшихся очевидцам, вероятно, за вечность, никто в храме не пошевельнулся, точно силой какой удержанный на месте.
Не то было на клиросе, когда на него вступил голый: как осенние сухие листья под порывом вихря, клирошане — все взрослые монахи — рассыпались в разные стороны, один даже под скамьей забился, гонимые паническим страхом. И тут во мгновение ока голый человек подскочил к Царским вратам, сильным ударом распахнул обе их половинки, одним прыжком вскочил на престол, схватил с него крест и Евангелие, сбросил их на пол далеко в сторону и встал во весь рост на престоле, лицом к молящимся, подняв кверху обе руки, как некто, кто в храме Божием сядет, как Бог, выдавая себя за Бога (2 Фес. 2, 4).
Мудрые из оптинских подвижников так это и поняли…
Этот голый человек был тот самый академист, что вопреки воле старцев и без их благословения затеял самовольно подвижничать и впал в состояние омрачения души, которое духовно именуется прелестью…
Тут сразу, как точно кандалы спали с монахов, все разом бросились на новоявленного бога, и не прошло секунды, как уже он лежал у подножия престола, связанный по рукам и ногам, с окровавленными руками от порезов стеклом, когда он выламывал железную решетку и стеклянную раму своего заключения, и с такой сатанинской, иронически-злой усмешкой на устах, что нельзя было на него смотреть без тайного ужаса.
Одного монаха он чуть было не убил, хватив его по виску тяжелым крестом с мощами; но Господь отвел удар, и он только поверхностно скользнул, как контузия, по покрову височной кости. Он ударил того же монаха вторично кулаком по ребрам, и след этого удара в виде углубления в боку у монаха этого остался виден и доселе.
Когда прельщенного академиста вновь водворили в его келью, где, казалось, он был так крепко заперт, он сразу пришел в себя, заговорил, как здоровый…
— Что было с вами? — спросили его. — Помните ли, что вы наделали?
— Помню, — ответил он, — все хорошо помню. Мне это надо было сделать, и горе мне, если бы я не повиновался этому повелению… Когда, разломав раму и решетку в своем заключении и скинув с себя белье, я нагой, как новый Адам, уже не стыдящийся наготы своей, шел исполнить послушание “невидимому”, я вновь услыхал тот же голос, мне говорящий: “Иди скорее, торопись, а то будет поздно!”, я исполнил только долг свой перед пославшим меня.
Так объяснил свое деяние новейший Адам, сотворивший волю пославшего его отца лжи и духовной гордости.
Отправили прельщенного в Калугу, в “Хлюстинку” — больницу для душевнобольных, а оттуда его вскоре взял на свое попечение кто-то из его ближайших родственников. Дальнейшая судьба его в точности неизвестна. Слышно было, что он окончательно выздоровел, Духовную академию оставил и служит где-то по судебному ведомству.
Когда произошло это страшное событие, повлекшее за собою временное закрытие соборного Оптинского Введенского храма и малое его освящение, то и тогда уже наиболее одухотворенные из братии усматривали в нем прообраз грозного грядущего, провидя в нем все признаки предантихристова времени».
— По судебному ведомству, — произнес Мортынов, отдавая книжку.
— А я не о том, а о том, как повредиться можно… Если самочинничать… Слава богу, у академиста до насилия не дошло…
— Я вас понял… Аверин приходил в Оптину, но наставлениям монахов не внял… И его понесло…
Помнил признания Аверина о его ревностном служении Богу, а оказалось, он заблуждался…
— Да, себя Богом возомнил… Впал в прелесть… Отсюда и ненависть к Богу… Одним словом, его кумир Сатана, и пошло… — произнес Мелхиседек, забирая книжку. — Он душу свою сломал… — И добавил: — Может, с членами комиссии встретитесь?..
— Нет, ни за что… — как отрезал Мортынов, вспомнив крики о его сговоре с дьяволом и шанс оказаться побитым.
Мелхесидек убежал по монастырским хлопотам.
Мортынов остался один. Он какое-то время сидел, словно не зная, что делать, смотрел в окно и дожидался, пока опустела обитель, потом спустился по лесенке на монастырский двор и направился к погосту с тремя крестами убиенных монахов. Шел и не обращал внимания ни на редких насельников, ни на паломников.
Стоял над могилами: «Сколько бед от таких вот ослушников… Новоявленных Христов… Вершителей чужих судеб!..»
Зашел во Введенский собор…
Поставил свечи…
Оттуда направился в скит…
У кельи Амвросия долго стоял…
Мортынова кинулся искать спохватившийся водитель. С монахами они нашли его в лесу на Пафнутьевском источнике. Опускался ли он в купель или нет, он ничего не сказал, но волос на голове блестел от влаги.
Когда «Волга» со следователем отъехала от ворот обители, водитель спросил:
— Ну как, Силуан опознал?..
Мортынов ничего не ответил.
Он напрочь забыл, что собирался еще провести опознание по фотографиям, его из него как выбили.
Хотя вряд ли такое получилось: братия укрыла коменданта монастыря на хоздворе, куда следователь не догадался бы сунуться.
Его не покидала мысль: и Аверин, и академист слышали голоса… Голоса стали ими руководить… И доруководились… И виновными они оказались сами… Но академиста вовремя остановили, а Аверина нет… И первый стал, может, судьей, может, поверенным, следователем, как страшный сон, вспоминая свой голый хадж в монастыре, а Аверин пошел дальше и переступил черту недозволенного…
Сильно переступил.
Событие августа 1904 года аукнулось зловещим образом почти через девяносто лет в апреле 1993‑го.
До следователя Мортынова, кроме слухов об угрозах в адрес насельников монастыря Оптина пустынь, дошли и слухи о чрезвычайном происшествии в обители 13 июня, куда он выехал 16 июня и где допрашивал свидетелей. Мортынову приходилось действовать на опережение, и, если бы он не принял мер, могли повториться печальные последствия, и его обвинили бы в халатности.
И теперь следователь подготовил письмо Калужской областной прокуратуры в областное управление внутренних дел.
«Нач-ку УВД Калужской области
генерал-майору милиции Астахову…
29.06.93
Прокуратурой расследуется…
Как стало известно в ходе предварительного следствия, 13 июня 1993 года на территории монастыря “Свято-Введенская Оптина пустынь”… произошел инцидент, потерпевшей стороной в котором были монахи монастыря.
Кроме того, в монастыре распространяются слухи о формировании группы боевиков, вооружении этой группы, с целью нападения на монастырь, убийства монахов и разгрома монастырских помещений.
На основании изложенного прошу Вас предпринять меры по проверке указанных сведений, а также предпринять меры по обеспечению нормальной работы монастыря и безопасности монахов.
О принятых мерах…
И.о. прокурора Калужской области… Беляк».
Подписал у и.о. прокурора, и оно ушло в милицию.
Тем временем Аверина отправили в Москву, в Институт им. Сербского на судебно-психиатрическую экспертизу. Выполнить поручение коллеги из Московской областной прокуратуры — взять образцы почерка Аверина — Мортынову не удалось.
Мортынов направил ответ следователю Лещенкову:
«07.07.93
Прокуратура Московской области
Следователю…
Лещенкову…
В ответ на Ваше отдельное поручение от 07.06.1993 года… сообщаю следующее.
Обвиняемый Аверин … в настоящее время находится на стационарной судебно-психиатрической экспертизе в … им. Сербского в г. Москве. Там же находятся и все его дневники.
В связи с этим отобрание образцов почерка гр-на Аверина Н.Н., снятие копий с его дневниковых записей целесообразнее произвести Вам самим…
В случае установления по итогам судебно-почерковедческой экспертизы причастности гр-на Аверина… к убийству Меня А.В. прошу срочно сообщить в адрес прокуратуры Калужской области…
Следователь по особо важным делам
прокуратуры…»
Следователи обменялись письмами, и московский следователь на время отстал от калужского.
А на обращение прокуратуры области в милицию об угрозах в монастыре пришел ответ:
«И.о. прокурора
23.07.93
По Вашему письму о нарушении общественного порядка на территории монастыря… проведена проверка работниками УВД Калужской области с выездом на место.
Установлено, что сообщение о якобы имевшем место 13.06.93 г. инциденте на территории монастыря не подтвердилось.
В беседе представитель монастыря игумен Мелхиседек опроверг информацию о распространении в монастыре слухов о формировании группы боевиков, преследующих монахов… В ходе оперативно-розыскных мероприятий эти слухи подтверждения тоже не нашли.
Руководству администрации монастыря высказано пожелание о выставлении поста милиции в ночное время, однако финансирование дополнительных штатных единиц они обеспечить не могут.
В целях предупреждения совершения правонарушений и сохранения общественного порядка в районе монастыря Козельским РОВД предусмотрено регулярное проведение рейдов, проверка паспортного режима, осуществление ежедневного ориентирования нарядов ППС, ГАИ на пресечение правонарушений на территории монастыря.
Начальник УВД
Калужской области
генерал-майор милиции М.Н. Астахов».
Прочитав ответ, следователь воскликнул:
— Целый генерал такую глупость написал!
И разразился тирадой:
— Монахи, шли бы вы лесом! Дайте бабки, тогда будет милиционер! А так, сами защищайтесь!
Наплевательское отношение милиции к нуждам людей давно не удивляло следователя, который с таким разгильдяйством сталкивался постоянно и поделать с этим ничего не мог. Складывалось впечатление, что милиция существует, чтобы защитить себя, но никак не тех, ради кого она создана.
От монахов не отцеплялись. Их донимали невидимые силы. Терроризировали…
30 июня 1993 года в милицию пришла анонимка.
На листах в клеточку было написано:
«Начальнику милиции г. Козельска
Был у склада где сложен кирпич сидел и слышал как разговаривали между собой начальник по снабжению Митрофан и кладовщик Сергей они говорили, — читал текст без знаков препинания, — о продуктах которые грузили в машину Сергей приносил со склада 2 раза водку Рядом с ним стояло 3 парня они дали много денег и сказали убивать нужно монахов.»
В абсолютно безграмотном тексте появилась точка.
Читал дальше:
«Продукты погрузили в машину.»
Снова точка.
«Я стоял у склада где кирпич и все слышал Митрофан переоделся в одежду монаха и сказал,»
Удивился появившейся запятой.
Дальше:
«что он будет ждать в машине,»
Еще запятая.
Дальше:
«когда они убьют монахов когда убили монахов он вернулся только через три дня в монашеской одежде.»
Точка!
«Когда приехала милиция он прятался в келье,»
Запятая!
«а на приемной говорил что уехал в командировку и его никто не спрашивал так как его не могут застать на месте А Серый находится в складе или в храме.»
Точка.
«И пусть они расскажут как они все делали в 5 утра около склада в день пасхи А сейчас Митрофан говорит что пришло письмо что скоро всех побьют и монастырь взорвут всем угрожают.»
Точка!
«Просим вас приехать навести порядок чтобы больше не проливалась кровь,»
Запятая.
«так как они не русские то пусть едут к себе домой, а нас не трогают.»
Точка.
«Они поденщики и каторжники.»
Точка.
«Просим помочь нам уберите их от нас еще утром перед убийством ходили около них две монашки и Митрофан с ними разговаривал.»
Точка.
«Разберитесь в этом тоже,»
Запятая.
«потому что угрожали нам тем,»
Запятая.
«чтобы не пролилась кровь и не взорвали монастырь Пусть их покажут по телевизору всем людям кто убил.»
Точка.
«И ждем вашей помощи поскорей.»
Хотя с анонимками запретили разбираться, но оставить без внимания угрозы жизни насельникам монастыря не могли.
Мортынов занимался убийством на Пасху, и письмо передали ему, пусть с ним возится.
Следователь покопался в бумагах и нашел: отец Митрофан — в миру Комачев Александр, а кладовщик Сергей — фамилия Мороз.
Теперь стоило лишь полистать дело, и ответ напрашивался сам по себе.
Еще 16 июня во время приезда в Оптину Мортынов допросил отца Митрофана.
— Комачев Александр Владимирович… — тогда говорил мужичара в рясе. — Отец Митрофан… родился в 1953 году в Щелково Московской области…
«Сплошь москвичи…»
Отец Митрофан:
— беспартийный…
«Понятное дело!»
Отец Митрофан:
— …образование высшее… прописан в Щелково… проживаю… и отбываю послушание в монастыре… в качестве эконома.
«Отбываю — как в зоне».
Отец Митрофан:
— В мои обязанности входят все хозяйственные дела, стройка на территории монастыря, восстановление и т. д. В монастыре Оптина пустынь я уже два года. Во время праздничной пасхальной службы я служил в алтаре. Служба закончилась примерно в 5 часов 18 апреля 1993 года. После этого я вместе с братией разговелся, а затем пошел и расплатился с бригадой Теренина, которая несла охрану в монастыре во время празднества.
«За такое дежурство еще и платить?!»
Отец Митрофан:
— Потом я пошел к отцу-наместнику. Здесь находился примерно двадцать минут. Затем прибежал Теренин и сказал, что порезали монахов.
«Доохранялся».
Отец Митрофан:
— Я сразу же побежал к скитским воротам, где недалеко от ворот увидел отца Василия. Отец Василий лежал на боку и был без сознания. Кто-то уже был рядом… В это время подбежал врач по имени Александр, стал щупать пульс у отца Василия. Затем мы перевернули отца Василия на спину, я подложил ему под голову клобук и еще что-то. Подбежали еще люди. Кто-то стал осенять отца Василия крестом, и отец Василий открыл глаза. Через несколько минут прибежал отец Мелхиседек и стал помогать Александру. До известия о происшедшем о. Мелхиседек находился вместе со мной у отца-наместника. Затем я пошел в сторону звонницы. Здесь я увидел лежащего монаха. Я поднял мантию, укрывавшую его лицо, и увидел, что это отче Ферапонт. Он был мертв. Кто-то мне сказал, что одного монаха занесли в храм. Я пошел в храм, где на лавке рядом с клиросом лежал мертвый отче Трофим. Затем вышел отец-наместник, с которым мы стали обходить территорию монастыря. Через несколько минут с отцом Венедиктом мы вошли в храм. Отца Василия уже перенесли в храм и положили около мощей преподобного. Затем приехала машина «скорой помощи» и отца Василия повезли в больницу.
Мортынов спросил о вещдоках.
Отец Митрофан:
— Во время всех этих событий я видел нож-меч, который лежал на земле за игуменским флигелем. Кто-то сказал, что в сарае нашли синюю сумку, но я ее не видел. Несколько позже я видел висящей на заборе, огораживающем Владимирский храм, солдатскую шинель. На заборчике, огораживающем звонницу, я видел коричневую вельветовую кепку без козырька. Как оказались кепка и шинель на этих местах, я не знаю. Мне была показана фотография гр-на Аверина Н.Н. Лицо Аверина Н.Н. мне знакомо. Мне кажется, он приходил наниматься на работу в монастырь или предлагал что-то купить. Да, точно, приходил два раза! В первый раз он продал икону и крест, которые, кажется, и сейчас находятся в иконной лавке. Второй раз он предлагал купить какую-то книгу, но книгу я не купил. Я ведаю деньгами в монастыре и Аверина посылали ко мне. Это все происходило где-то в прошлом году. Время года назвать не могу…
Выходило: эконом во время убийства был у наместника вместе с игуменом Мелхиседеком.
Отец Митрофан тяжело встал и ушел.
Привели еще рыжего монашка.
Мортынов услышал:
— Шемонаев Игорь Николаевич… монах Досифей… родился в 1967 году в Тикси Якутской АССР… беспартийный… средне-техническое… проживал в городе Дзержинский Московской области… Я отбываю послушание в монастыре Оптина пустынь в качестве помощника эконома… Во время пасхальной службы в ночь с 17 на 18 апреля 1993 года я находился в храме. Около 4 часов утра 18 апреля 1993 года, насколько я помню, закончилась служба в храме.
«А не в 5?»
Отец Досифей:
— После этого братия пошла в трапезную разговляться. Я в это время занимался отправкой рабочих, паломников из монастыря. Это продолжалось минут сорок. Затем я находился у отца-наместника, где узнал о том, что порезали монахов. Об этом кто-то сообщил отцу Митрофану. Я некоторое время находился у отца-наместника, а затем пошел на место происшествия. Здесь уже было много народу. Отца Митрофана я увидел склонившимся над отцом Василием. На звоннице лежал мертвый инок Ферапонт. Я стал спрашивать у рабочих, что произошло. Затем я и еще кто-то зашли за дом, где нашли большой нож. После этого я зашел в храм и увидел там мертвого инока Трофима. Затем приехала «скорая помощь» и увезла отца Василия в больницу, где тот и скончался.
Мортынов спросил про вещдоки.
Отец Досифей:
— Шинель и кепку я увидел, когда приехали работники милиции, часа через два после происшедшего. Шинель висела на заборе, огораживающем Владимирский храм. Кепка коричневая вельветовая без козырька висела на заборчике, огораживающем звонницу. Шинель была солдатская без знаков различия. Я думаю, что большой нож я увидел первым. Он лежал на расстоянии 50–60 см от фундамента дома. Лезвие ножа было в крови. Я сразу же поставил кого-то около этого ножа, чтобы они его охраняли. Каких-либо надписей на лезвии этого ножа я не видел. Дом, за которым мы нашли этот нож, находится с южной стороны скитских ворот…
Выходило, отец Митрофан никуда не уезжал. Во время убийства находился у наместника, а не сидел в машине и ждал убийц.
В деле нашел еще протокол допроса послушника по имени Сергей:
«Мороз Сергей Степанович… родился в 1949 году в Солнцево Кунцевского райна Московской области… б/п… высшее… послушник монастыря Оптина пустынь… постоянное место жительства — Москва, Ленинградское шоссе… в монастыре Оптина пустынь я нахожусь около 3,5 лет. Сначала я был паломником, и сейчас я послушник этого монастыря. Мое послушание в монастыре заключается в работе кладовщиком и посильное участие в богослужении. Иноков Трофима, Ферапонта и иеромонаха Василия я знал, но знал их чисто визуально: встречались на богослужении, в трапезной. Но отношений с ними я не поддерживал, т. к. для этого остается очень мало времени. На складе, которым я заведую, хранятся продукты питания, а также кухонная посуда. Продукты обычно для кухни я выдаю один раз в три дня.
17 апреля я тоже выдавал продукты, но это была внеплановая выдача, т. к. было много приезжих, паломников, которых необходимо кормить. В тот день на складе я находился практически целый день, примерно до 22 часов. Продукты я выдаю по накладным, а в экстренных случаях, когда нет накладных, накладные оформляю я сам. При выдаче продуктов ни отец-эконом, ни его заместитель обычно не присутствует. Были ли у меня на складе 17 апреля 1993 года отец-эконом и его заместитель, я ничего сказать не могу, т. к. уже не помню, но мне кажется, что они были при этом. После работы на складе я находился на праздничной пасхальной службе в храме, был дежурным по храму. Когда закончилась служба, я и другие братья были в братской трапезной. Служба закончилась примерно в 3 часа 30 минут. Завтрак продолжался около 15–20 минут. На этом завтраке некоторые братья не присутствовали, т. к. сильно устали и отдыхали. После завтрака отец-эконом, я и еще примерно десять братьев пошли к отцу-наместнику, чтобы поздравить его с праздником. Там мы пили чай. Примерно через 30 минут начался колокольный звон, который внезапно прервался. Еще через несколько минут прибежал кто-то, кто это был, я не помню, и сказал, что монахов побили, и требуется помощь. Отец Мелхиседек и отец-эконом сразу же пошли узнать, что произошло. Мы еще несколько минут находились у наместника, затем вышли на улицу. Здесь, на звоннице, я увидел двух убитых монахов — Трофима и Ферапонта. Вокруг уже было много народу. Затем я подходил к месту, где нашли отца Василия, помог донести его в храм. Отец Василий был еще жив. В храме ему стали оказывать медицинскую помощь. Отец Василий ничего не говорил. Затем приехала “скорая помощь” и повезли о. Василия в больницу, где он скончался. После происшедшего я находился в монастыре и никуда не отлучался. Уезжали ли куда отец-эконом и его заместитель после происшедшего, в течение нескольких дней, я уже не помню. Ни 17, ни 18 апреля 1993 года никаких угроз в адрес монахов от мирских людей я не слышал. Уточняю, что выдача продуктов 17 апреля была плановой предпраздничной…»
Заявление о том, что эконом Митрофан сколотил банду и за деньги собирался убить монахов, не стоило и выеденного яйца.
«Чушь собачья!.. — воскликнул Мортынов. — Отец Митрофан и Сергей были у наместника, когда подрезали иноков и иеромонаха. О трех парнях, которые дали деньги и сказали убивать монахов, никто понятия не имел».
Все более или менее прояснилось: кому-то монахи стали поперек горла. Это могли быть выгнанные насельники или послушники монастыря, жители поселка рядом с Оптиной, кто был охранником в концлагере, мастером в профтехучилище, а, может, и кому-то просто мозолили глаза черноризцы и набил оскомину колокольный звон, и идти у анонимщиков на поводу оснований не находилось.
— Нужно насчет «банды» отца Митрофана принимать решение.
Мортынов сел печатать:
— «Постановление…
Калуга… 29 июля 1993 года…
Установил…
30 июня …поступило письмо без подписи, в котором сообщалось, что вечером 17 апреля 1993 года около склада в монастыре… автор письма стал свидетелем разговора между кладовщиком по имени Сергей, монахом Митрофаном и тремя неизвестными парнями. Парни дали Митрофану и Сергею большую сумму денег и сказали убивать монахов. Митрофан сказал парням, что будет ждать их в машине, когда они убьют монахов. После убийства Митрофан три дня не появлялся, говорил, что он уехал в командировку.
В ходе проверки… письма были опрошены помощник наместника монастыря Артюхин (игумен Мелхиседек), кладовщик Сергей… Кроме того, допрошены… монах Досифей… монах Митрофан — эконом монастыря… Из показаний следует… что во время пасхальной службы все находились в храме… после окончания направились в трапезную… после трапезной посетили наместника, где их застало известие об убийстве… после все находились в монастыре и никуда не отлучались…
Таким образом, сведения, указанные в анонимном письме, не подтвердились…
Постановил:
В возбуждении уголовного дела в отношении гр-н Комачева… и Мороз… отказать…
Следователь…» — последнее слово вылетело стремительно: т-т-т.
Вытащил лист, подписал, сунул в том.
— Еще один отказной… Нефига мешать божий дар с яичницей… Нужно Аверина определить…
И все-таки коробило: неужели кто-то из братии горе-грамотеев написал на своих?..
Хотя больше походило на послушников с тремя классами образования, кого эконом Митрофан заставлял вкалывать, вот ему и отомстили, думали, что эконома по этой бумажонке уберут…
Шиш вам, «грамотеи»!
Анонимщика с тремя классами образования так и не нашли.
Видимо, и не искали.
Могло сложиться впечатление, что про кого-то забыли, про того же инока Ферапонта, чьих родственников искали. И вот нашли.
На стол следователя лег конверт из Кузбасса.
Мортынов распечатал конверт, читал первый лист:
— «Протокол
допроса свидетеля…
30 июня 1993 года… следователь прокуратуры г. Юрги».
Где это такая Юрга?
Поискал в географическом справочнике:
— Юрга — город на реке Томь, в ста километрах от Кемерово. Очень близко. «Кондратюк в помещении прокуратуры… допросил… допрос начат в 10 час. 00 мин. Окончен в 11 час. 28 мин.» Надо же, какая точность! А если часы врут?.. «Пушкарев Леонид Сергеевич… родился в 1924 году… в г. Камень на Оби Новосибирской области… русский… разведен…»
Вспомнил, что у Татарникова отец запил и мать с детьми бежала. У Рослякова отец умер, а мать осталась с сыном. И здесь просматривалась семейная неустроенность.
Читал:
«…пенсионер… место жительства Юргинский район, с. Большеямное[19]…» Где такое?
В одну из своих командировок Мортынову нужно было пересечь Обь, и он ее перелетал на вертолете.
Сибирские реки поражали размерами.
Читал:
«…Пушкарев В.Л. является мне сыном. Сын рос с детства очень спокойным ребенком, тихим. Владимир не курил, не употреблял спиртное. Раньше я замечал, что сын предпочитает играть с девочками, и это было свойственно ему, т. к. по поведению и характеру он больше походил на девочку». Завалили девчонку? Не сказал бы. «Я не замечал, чтобы Володя где-нибудь хулиганил или дрался. Школу закончил Володя в г. Нарва Красноярского края. После чего пошел учиться в лесхозтехникум в г. Канске Красноярского края. По окончании техникума Володя сразу уехал в г. Ростов-на-Дону к моему брату Пушкареву Павлу Сергеевичу, который проживает там и по настоящее время. Владимир прожил у моего брата около 3–4 лет. За это время брат мне писал, что сын стал интересоваться религией, покупал соответствующую литературу и изучал ее. Для меня это было несколько странно, т. к. ни я, ни дед Володи в бога не верили».
— Бог надо писать с заглавной буквы, — вырвалось у Мортынова.
Читал:
«От брата, насколько мне известно, Владимир перебрался в монастырь “Свято-Введенская Оптина пустынь”. Живя в Ростове-на-Дону, Владимир работал при местной церкви, но кем, не знаю. В Юргинском районе Владимир никогда не был, он даже не знал до последнего времени, что я проживаю в течение пятнадцати лет в с. Большеямном».
— Порвались связи отца и сына.
Читал:
«Владимир узнал это от моего брата из Ростова-на-Дону. После этого сын стал писать мне письма, в которых постоянно была только одна тема, призывал меня верить в бога».
— Видимо, верно делал.
«Два раза от сына приходили посылки, в которых он присылал», — прочитал, подумал: — «…сушеные фрукты, консервы…» Но дальше: — «Религиозную литературу».
— Вот куда звал отца.
«О смерти сына я узнал из газет».
— Вот это да!
«С моих слов записано верно, мной прочитано».
— А все ли записано? Может, то, что кипело на душе, не написал. Почему уехал в Большеямное…
С годами Мортынова задевала чужая семейная неустроенность, видимо, намекая и на его собственную…
Мортынов посмотрел на подпись отца инока — четыре крючка. Видимо, простолюдин. Его тоже помотало.
Мортынова не могли удовлетворить куцые фразы в протоколе допроса, но передопросить отца инока и выяснить многое утаенное он не мог. Его бы в командировку по «пустяшному» для кого-то поводу да еще за Урал на Обь никто не послал.
Мортынову не пришлось многое узнать. Что Володя родился в 1955 году недалеко от великой сибирской реки в селе Кандаурово; что его бабушка прививала отцу Володи любовь к Богу; что отец Володи воевал, дошел до Берлина, после войны работал в пароходстве; что Володю тайно крестили; что он мечтал стать моряком, поступил в профтех-училище… работал в лесхозе… выучился на шофера… шоферил… служил в армии… снова шоферил… вернулся на свехсрочную… при всяком удобном случае уезжал на острова на Ангаре… к нему в руки попали книги Игнатия Брянчанинова… уволился из армии… окончил лестехникум… работал егерем в Хабаровском крае… столкнулся с неправдой… искал уединения… пропадал на озере Байкал… подался к брату отца в Ростов-на-Дону… трудился при церкви… съездил в Оптину… обитель приняла его… принял постриг 14 октября 1991 года… нарекли его в честь преподобного Ферапонта Белозерского, Можайского[20], наставником у которого был Сергий Радонежский… Вот что следовало узнать…
Хотя разве отец инока знал-ведал о путях-дорогах сына?.. И тот же следователь Мортынов.
Следователь вытащил из конверта еще листок:
«Постановление…
Признать Пушкарева Леонида Сергеевича потерпевшим по настоящему уголовному делу…»
Чем дольше Мортынов вел уголовное дело об убийстве монахов, тем больше его одолевали противоречивые чувства. Словно именно на этом деле ему кто-то свыше хотел на что-то важное открыть глаза.
Мортынов снова продлевался…
19 июля печатал ходатайство:
«…по делу нужно еще сделать:
— не закончен ряд экспертиз…
— не закончена судебно-психиатрическая…
— не выполнен ряд поручений…»
Прокурор продлил срок расследования и срок содержания Аверина под стражей до 18 августа 1993 года.
А в Москве власти ссорились, втягивая, выгоняя людей на баррикады. Милицию стягивали в столицу.
Газеты пестрели заголовками:
«Мы стоим по грудь в трясине…»
«Бывшая сверхдержава на распродаже»
«Отстаивайте Севастополь!»
Волновалась и провинция.
Мортынов читал-перечитывал замусоленную «Советскую Россию». На всю полосу в газете в «Деле № 181 123565—93» описывали подробности разгрома демонстрации 1 Мая.
Читал:
«…задействовано 10 тысяч работников МВД… Главная задача недопущения прорыва демострантов в центр города… К 10 часам собралось 5 тысяч демонстрантов… приняли решение увести демонстрантов по Ленинскому проспекту… к Ленинским горам… команда мэра Москвы начальнику ГУВД Москвы… перекрыть Ленинский проспект у площади Гагарина и недопустить демонстрантов… перекрытие проспекта на глазах приближающейся колонны… команда старикам, женщинам и детям уйти из головы колонны, а туда… выдвинуться мужчинам… цель прорвать заслон до того, когда будет сформирован… головная часть колонны быстрым шагом пошла в сторону заслона… врезалась в цепочку милиции… это произошло в 11 часов 23 минуты…»
И пошло… Дубинки, камни, водомет…
Дальше:
«…беспорядках… ранения…»
От цифр в глазах мутило.
«…основным направлением является выявление активных участников и организаторов беспорядков… изготовлено большое количество снимков, на которых изображены активные участники…»[21]
Искали защитников…
А в Абхазии абхазы прорывались через село Шромы в Сухуми, на Гумисте грузины отбили атаку абхазов и отбросили назад в Эшеры.
Бурлило в Грозном…
Настроение у Мортынова от поступающих сообщений только портилось. Игры политиков в демократию оборачивались страшным бедствием для людей.
Время текло, Мортынов добивал третий том дела, который намеревался в скором времени с обвинительным заключением отправить в суд. Его не покидала надежда, что врачи одумаются и Аверина признают вменяемым, и, если он и не получит свои «девять грамм свинца», но годы за решеткой заставят его образумиться и многих, кто сочувствует ему. В Москве обстановка накалилась до такой степени, что про дело Аверина никто не вспоминал, оттуда перестали тормошить, и разве что следователь копошился с ним.
9 августа 1993 года Мортынов осматривал ножи с понятыми студентами. Несмотря на все нежелание дальше участвовать в следственных действиях, снова сидела с краю стола студентка Алена и заполняла своим четким почерком протокол. Она после окончания практики пересилила в себе впечатления от прежних осмотров и снова пришла помогать в прокуратуру. Пришел с ней и студент.
Мортынов:
— Сегодня мы осмотрим ножи… — осторожно поднял одно из двух лежащих по центру стола лезвий.
Девушка с опаской поглядывала на острие клинка и под диктовку следователя писала:
«…нож… по типу кинжала… длиной 301 мм, длина клинка 188 мм… наибольшая ширина клинка 21 мм… клинок… с двухсторонней симметричной заточкой… на клинке возле рукоятки клеймо в виде трех цифр “6”…»
Студентка терпела-терпела и спросила:
— А что означают эти три шестерки?
Мортынов:
— Это что-то сатанинское. У них такой знак…
Студентка поерзала.
Студент взял клинок и пристально разглядывал.
Мортынов поднял со стола другой нож.
Студентка писала:
«нож… по типу мечей… длина 628 мм… длина клинка меча 400 мм…. Наибольшая ширина 39 мм… На клинке … текст “САТАНА 666”…»
Студентка, замирая, произнесла:
— Во, «сатана» и «666».
Мортынов, не обращая внимания на эмоции Алены, диктовал:
— …Рукоятка ножа покрыта прозрачной клейкой лентой желто-коричневого цвета…
После осматривали пластину, изъятую в доме Аверина.
Мортынов:
— …металлическая пластина… длиной 640 мм… шириной 39 мм…
Студент спросил:
— Из такой сделали нож?
— Сообразительный…
Студентка стала еще мрачнее.
Осмотрели бутылку.
Мортынов продолжал:
— Ее изъяли из дома, где он стрелял…
Посмотрел на Алену:
— Сегодня ты себя лучше чувствуешь?
— Да, я слабинку тогда дала, — улыбнулась сквозь силу.
Когда подписали протокол, Мортынов порывался сказать Алене: «Тебе, деточка, лучше подальше от этой грязи… Занимайся семейным правом, наследственным, только не уголовным…»
Ему не хотелось, чтобы она превратилась в прокуренную прокуроршу или следачку.
Но, боясь, как бы она не сделала опрометчивый шаг и не бросила юридический факультет, произнес:
— Ты старайся…
Чуть не добавил фразу: «А там Бог управит», которая мелькнула у него в сознании.
А та ответила:
— Я все равно найду, кто расстрелял моего дедушку…
Цель девушки поразила повидавшего виды важняка: девушка хотела разобраться с теми, кто лишил ее дедушки.
И он со словами:
— Держись, — проводил студентку.
Мортынов спохватился:
— Одежду и у иноков изъяли, экспертизы назначили, а вот что было надето на Рослякове, нет. К этому могут придраться в суде.
Ему получать втык за такую мелочь не хотелось.
Покопался в томах дела, освежил написанное в протоколах допросов.
Стал печатать:
«Справка
Мною… устанавливалось местонахождение одежды гр-на Рослякова И.И., в которую он был одет в момент причинения колото-резаного ранения. С этой целью были допрошены…Старчак… В.В., Артюхин П… (игумен Мелхиседек), эконом монастыря Комачев Александр В. (о. Митрофан), помощник эконома монастыря Шеменев И.Г. (о. Досифей); работники Козельского РТМО… Из их показаний следует, что после того, как Росляков И.И. скончался в отделении реанимации Козельского РТМО, его одежда была возвращена представителям монастыря, которые увезли ее в монастырь. Дальнейшая судьба указанной одежды неизвестна…
28 июля 1993»
Вытащил листок, бросил в том.
— Видимо, тоже разобрала между собой братия… — вспомнил, как исчезли доски с помоста звонницы со следами крови иноков. — Как священную вещь…
Разбирал пришедшие заключения экспертиз…
Читал:
«Заключение
эксперта
от 6 августа 1993 номер 1064… нож, длиной 374 мм, изъятый в доме гр. Аверина … является колюще-режущим холодным оружием, а именно штыком винтовки “Маузер”.
Нож длиной 301 мм, изъятый при осмотре места происшествия, является колюще-режущим холодным оружием, изготовленным самодельным способом по типу кинжалов.
Нож длиной 620 мм, изъятый при осмотре места происшествия, является колюще-режущим холодным оружием, изготовленным самодельным способом по типу мечей.
Металлический предмет, изъятый в доме гр. Аверина является метательным холодным оружием, изготовленным самодельным способом по типу “Сюрикэн”».
Мортыновым снова овладели мысли о том побоище, которое мог устроить приехавший в монастырь афганец-сатанист.
Мог полбратии положить…
Мороз бежал по коже.
Рука механически потянулась в карман за пачкой папирос или сигарет, но ее там не было.
«Что ты такой нервный?..»
Взял следующие скрепленные скрепкой бумаги:
«Заключение 1138
от 6 августа…
…образец клейкой ленты желто-коричневого цвета, изъятой в доме Аверина, и образец клейкой ленты желто-коричневого цвета, изъятой с рукоятки меча, аналогичны по цвету, ширине, толщине, химическому составу основы и клейкого вещества».
Мортынов:
— Подтверждают, что нож изготовил Аверин… Доказательств вины выше крыши…
Держал еще пачечку:
«Постановление…
следователя… от 21 июня о получении образцов почерка… определить, изготовлена ли надпись на лезвии “САТАНА…” Авериным… Взяты образцы почерка… записи в записной книжке Аверина…»
Перевернул лист:
«Заключение…
от 9 августа 1993… решить вопрос, выполнен ли текст на клинке меча, изъятого при осмотре места происшествия, Авериным или нет, не представилось возможным из-за ограниченного объема исследуемого материала…»
— А жаль… Хотя и так ясно, чьих дело рук…
Его поражало маниакальное стремление бывшего афганца-пограничника всюду отметиться шестерками и Сатаной.
Следователь Мортынов собирал данные на погибших на Пасху насельников Оптиной пустыни.
Телетайпом послал запрос на Сахалин, в город Корсаков, на базу океанического рыболовства, с просьбой прислать характеристику на бывшего рыбака Татарникова.
Получил ответ:
«Характеристика
Татарникова Алексея Ивановича, 1954 года
рождения, русского, образование 8 классов
Татарников… работал на судах добывающего флота Корсаковской базы океанического рыболовства с 25 октября 1977 года по 10 ноября 1980 года электриком и матросом. Уволен по окончании срока трудового договора.
За время работы имел положительные производственные характеристики. Был рекомендован для работы на судах загранплавания. Будучи электриком, вносил рацпредложения, за которые получал вознаграждения и благодарности. Дважды в 1980 году участвовал в областных соревнованиях по классической борьбе — результаты в личном деле не отражены».
— Во, и этот спортсмен!
«Для более подробной характеристики в личном деле материалов нет…
Начальник отдела кадров АО “КБОР” Ю.И. Дегтярев
12.08.1993 г.»
«Небось перешорохались, когда получили запрос следователя, — подумал Мортынов. — И не знали, что писать, а если что натворил, хвалить нельзя…»
И на секунду-другую стало горько за инока Трофима.
«Прославят мучеником, тогда затрубят: мы его вырастили, он стал таким на море… А он вкалывал на этом море, как черт, — вспомнился рассказ брата Татарникова, — сутками до крови на руках перебирал рыбу».
Пришли на память слова брата инока:
«Знаете, чем спасся? Иисусовой молитвой…»
А ты?
Прожженный юрист…
Атеист…
Невольно перекрестился.
Взял запрос директору Иркутской фабрики, где работал Татарников.
— Послал еще 20 апреля, а ответа нет… Может, и фабрики уже нет…
По стране сплошь и рядом исчезали предприятия.
Удивился, что на запрос в Московский государственный университет о выпускнике факультета журналистики Рослякове не ответили. Не ответили и на повторный запрос.
— Открестились от своего выпускника… Эх, горе-преподаватели… И следователь им нипочем…
Теперь проверял документы на Аверина…
В справке из информцентра значилось привлечение к уголовной ответственности за попытку изнасилования.
В справке от нарколога прочитал, что на учете не состоит.
— А ведь водочку попивал… — воскликнул Мортынов. — И торговал ею…
В справке психиатра:
«Состоит на учете в Козельском психоневрологическом диспансере по поводу шизофрении».
Мортынов:
— Что-то там волынят с судебно-психиатрической экспертизой…
Листал собранные характеристики…
Из Волконской средней школы.
«…Аверин Николай учился в школе 8 лет с 1‑го по 8-й класс. Учился посредственно, преобладающей оценкой была тройка. Прилежанием не отличался. Характер неустойчивый. В целом поведение было удовлетворительное. Злостных нарушений дисциплины за годы учебы не было… Периодически были срывы: мог сорвать урок, не явиться в школу, подраться со сверстниками, обидеть девочек. Имел определенный круг друзей. К отдельным относился преданно и в трудную минуту сохранял верность дружбе в последующие годы.
Зам. директора Ковалева Н.С.
Учителя: Нилова Е.К.
Кузикова Е.М.»
Мортынов вспомнил пустырь в Волконском, на котором находилась деревянная школа Аверина:
— А родня говорит: тихий, спокойный.
Складывалось впечатление, что характеристика писалась школой с целью, чтобы обелить себя: мы что-то замечали, боролись, но серьезного не было, и к тому, кем он вырос, мы как бы ни при чем.
— Даже директор побоялся подписать, заму подсунул… А ведь райком комсомола рекомендовал Николая Аверина в самые элитные пограничные войска…
В культпросветучилище вышли из трудной ситуации еще интереснее.
Мортынов читал на бланке:
«Калужский областной колледж культуры и искусства
Калуга, Дзержинского, 41
21 июня 1993 года
В связи с реконструкцией колледжа культуры была утеряна часть архива 1979 г., по этой причине мы не можем предоставить Вам характеристику на бывшего учащегося Аверина… можем предоставить итоги успеваемости этого учащегося.
По общеобразовательным и гуманитарным предметам Аверин… имел неудовлетворительные оценки, по специальным предметам “хорошо” и “отлично”.
Баян — “5”, Оркестр — “5”, Ансамбль — “4”, Фортепиано — “4”, остальные предметы — “3”.
Директор колледжа А.А. Ивашковский».
Чтобы не подставлять себя, о поведении умолчали, но отметили его склонность к музыке, что говорило о тонкой натуре паренька, которого в армии кинули в самое пекло афганской войны. И директор не побоялся поставить свою подпись.
Мортынов:
— А что после училища Аверин…
Читал:
«Характеристика
на Аверина…
От ___06.1993
Аверин Николай Николаевич, окончив Калужское культпросвет-училище, был направлен в Козельский район. В Козельском районном доме культуры он проработал с 06.08.79 года по 01.09.79 года в должности режиссера…»
— Срежиссировал ритуал убийства… — пронеслось в голове.
«…а затем заведующей отделом культуры Селифановой Д.Д. был направлен в Попелевский СДК, где с 01.09.79 года по 10.10.79 года проработал в должности художественного руководителя…»
— Сослали из города в село…
«…а затем призван в ряды Советской Армии. По возвращении из Армии Аверин Н.Н. работал художественным руководителем Волконского СДК с 22.02.82 года по 01.11.84 года»
— Что ж, повезло, работать рядом с домом.
«За время работы в культучреждениях района Аверин Н.Н. не смог проявить себя способным культработником, но нарушений со стороны дисциплины не было. Спиртным не увлекался. По характеру замкнутый. С коллегами не общительный.
Характеристика дана со слов т. Селифановой Д.Д., работавшей в период с января 1979 года по март 1985 года заведующей отделом культуры.
Зав. отделом культуры
Администрации Козельского района Богданова»
— Не ахти какой… А соверши он подвиг, сразу бы оказался способным культработником… — вылетело из Мортынова.
Задумался: а каким должен быть «способный культработник»? Водку со всеми пить на посошок? Петь — рвать горло. Плясать, ломая полы… Собой затмевать других… Он повидал в своей жизни массовиков-затейников, которые в своем большинстве представлялись ухарями-парнями, которые кончали алкоголизмом…
А если оказывался тихоней…
Что тогда?
Мортынов снова листал военный билет:
«…стрелок… минометчик…»
Посмотрел запрос в Министерство обороны о характеристике на Аверина:
— Послал еще в мае…
В июне пришел ответ на обороте запроса:
«…по данным военной котрразведки (гг. Душанбе, Ош, где проходил службу Аверин Н.Н.) — читал, — подтвердить время и установить место службы проверяемого в воинских частях 2533 и 2033 не представляется возможным в связи с тем, что все учеты по личному составу за указанные в запросе годы находятся в центральном архиве погранвойск в г. Пушкино Московской области…»
А в июле ответ из архива погранвойск:
«Справка
24 октября 1979 года Аверин… зачислен в списки личного сстава в/ч 2533 стрелком учебного пункта.
28 августа 1980 года зачислен в списки личного состава в/ч 2033, прибыл из в/ч 2533 и назначен минометчиком минометной батареи.
13 февраля 1982 года наводчик минометной батареи рядовой Аверин уволен в запас Советской Армии и убыл на воинский учет в Козельский РВК Черниговской области…
В документах в/ч 2033 за 1980–1982 гг. сведений о нахождении Аверина на территории РА нет.
Характеризующих данных на Аверина… в архиве нет…
…июля 1993».
Мортынов не сомневался, что Аверин попадал в переплеты на границе, может, и совершал выходы в Афганистан, и вряд ли он выдумывал, что чуть не погиб и чудом спасся. Граница с Афганистаном всегда напоминала горячий участок: здесь банды пограничникам покоя не давали.
И рядовому, сначала стрелку, потом минометчику Аверину…
Приходилось сначала стрелять патронами…
Потом гасить — минами…
И удручало, что о человеке сохранили такую скудную информацию:
«Как на надгробии… Год рождения и год смерти…»
И обожгло: так и о тебе сохранится — год, когда окончил юрфак, когда поступил в милицию, когда перевелся в прокуратуру…
Всего лишь…
Обратил внимание на запись о принадлежности Козельского района к Черниговщине:
— Они что там? Малость перебрали…
Собрал бумаги, сложил в сейф.
Закрыл его и пошел в столовую, которая находилась на первом этаже.
Его обогнала Грищенко.
— Куда, Лариса? — спросил ее и помог снести чемоданчик прокурора-криминалиста на первый этаж.
— А куда я могу еще? Всплыл мертвяк… — большими шагами направилась к урчащей машине.
«Бедная женщина. Только на трупы…»
А в столовой к нему подсел Сенищев.
— Как успехи?
— Да тома сшиваю… — ответил Мортынов, опустошая тарелку супа, которая стояла на подносе.
— Если еще раз трех монахов убьют, вы меня обязательно с собой возьмите…
— Окстись!
— Ну, я серьезно, если три трупа именно монахов…
Мортынов встал и молча перенес поднос с едой на соседний стол.
После обеда снова лопатил дело.
Читал лист:
«Характеристика
Аверин… работал в колхозе в качестве шофера с 21 апреля 1985 года по 17 сентября 1986 года и с 16 ноября 1990 года по 17 июля 1991 года рабочим.
За время работы особых качеств, характеризующих Аверина Н.Н. как личность, не проявлял. Дать характеристику Аверину не могу из-за малого времени работы в колхозе.
Председатель колхоза… В.М. Михалева»
«Моя хата с краю… — Мортынов подумал о председателе колхоза, о которой ему говорили как о тетке, которая всех держит в кулаке: — Чудачка, за три года не узнать…»
Следующий лист:
«Характеристика
на Аверина…
Аверин… обучался в ПТУ-22 с 1.09.88 г. по 30.06.89 г. в группе киномехаников.
…к поручениям и учебе относился добросовестно…
В коллективе не совсем общителен, больше скрытен…
Отношение к религии замечено в дипломной работе.
Директор ПТУ-22 Л.Ю. Пионтко»
С завистью подумал: а сколько фильмов мог посмотреть.
Мортынов листал документы.
«Характеристика
Аверин … работал в Козельском заводе СОМ с 16.08.89 г. по 19.03.90 г. в качестве водителя.
…с обязанностями справлялся…
Уволен по собственному желанию…
Зав. гаражом Козельского завода СОМ А.М. Зарипов».
Аверина мотало. Он никак не мог вписаться в жизнь. И если кто-то шел в монахи, его прямиком несло в сатанисты…
«Свидетельство
о государственной регистрации предпринимателя, осуществляющего свою деятельность без образования юридического лица…
…Аверин… зарегистрирован местной администрацией Волконского Совета народных депутатов 15 декабря 1992 года в качестве предпринимателя без образования юридического лица на срок 4 года… торгово-закупочная и предпринимательская деятельность… не запрещенные законом…
Глава администрации Черкасова»
В начале девяностых люди, как очумелые, кинулись в индивидуальные предприниматели, надеясь открыть свой бизнес, и большей частью прогорали, оставаясь ни с чем.
Аверин ударился в водочный бизнес…
«Характеристика
Выдана Волконским сельским советом… на Аверина Николая Николаевича…
Аверин… проживает… инвалид II группы с 1991 года. Окончил Калужское культпросветучилище, после чего недолго работал в д. Попелево в клубе, откуда был взят в ряды вооруженных сил.
Служил в Афганистане. Пришел с армии в 1982 году и работал в Волконском Доме культуры, окончил курсы водителей… Окончил курсы киномехаников…
Живет с родителями, холост.
С августа 1991 года по февраль 1992 года находился на лечении в психиатрической больнице…
Замечаний и жалоб от жителей на него не было…
Глава администрации Волконского сельсовета… А.И. Черкасова».
Бумажки со скудными записями.
А где вывод, что за человек Николай Николаевич Аверин?
Загадочная личность, заурядный убийца или психически больной…
Вечерами Мортынов закрывался в кабинете и читал Жития Амвросия. Однажды ему представилось, как сутуловатый старец Амвросий еще ниже склонил голову, с которой спадали пряди волос, и смотрит на него проницательным взглядом и говорит:
— Сын мой, «если на одном конце деревни будут вешать, на другом не перестанут грешить, говоря: до нас еще не скоро дойдут»…
— Так мне бросить дело оптинских монахов?
— Нет, не бросай, а, наоборот, обязательно доведи до конца…
— А как?
Тут старец заулыбался и проговорил:
— А потом бросай свое грешное занятие…
— И в хадж по монастырям?
— Одна все хотела странствовать туда и сюда — и в Киев, и в Задонск; а старец один и говорит ей: все это тебе не на пользу; а сиди-ка лучше дома и твори мытареву молитву.
Мортынову представилось, как будто он вместе с паломниками сто с лишним лет назад переплывает на лодке Оку, направляясь в Оптину к Амвросию.
Ему привиделись старцы, ему тоже слышались голоса.
Снова летело время… Вот Мортынову подали листок с крупными, написанными зелеными чернилами буквами, с которым болтался приколотый конверт.
— Откуда письмо?
Стал читать:
«Вх. штамп 1308.93
Следователю…
От Пушкарева Л.С.»
«Отца инока Ферапонта», — вспомнил присланный из Юрги протокол допроса.
Читал:
«Хочу сообщить, что уведомление об убийстве моего сына в монастыре Свято-Введенская Оптина пустынь в г. Козельке получил. За что я Вам благодарен».
«Ему сообщили, что следствие подходит к концу», — понял Мортынов и читал дальше:
«Но я прошу Вас, если сможете, вышлите мне копию уголовного дела. Прошу сообщить мне, когда будет суд Аверину Н. и желательно, чтобы показали по телевизору этого негодяя, когда будут судить, так как я приехать не смогу. Я участник Отечественной войны, всю войну прошел в разведке в гвардейских частях. Имею гвардейский значок и остальные ордена и медали. Так как приехать не смогу, не позволяет здоровье, но я как отец Пушкарева Владимира Леонидовича прошу дать ему высшую меру наказания. Он погубил 3 молодых невинных людей. Был бы я в то время рядом с сыном, я бы ему отомстил за троих.
Опишите, что ему будет.
Но пока всего доброго с большим уважением к Вам отец Пушкарева Владимира Леонидовича, Пушкарев Леонид Сергеевич.
5.8.1993 года».
На листе внизу прочитал приписку:
«Прошу вас передать в суд это для Аверина письмо».
Один лист продолжился другим:
«Письмо Аверину
от отца священного человека, которого ты, негодяй, злодейская рука, зарезал, моего сына единственного и еще 2‑х.
Ты же бывший солдат, как же у тебя поднялась рука применить… финки на невинных своих русских людей.
Я сам бывший фронтовик, но я защищал Родину и также и твоих родителей. Если бы мы не защищали Родину, то тебя бы не было, негодяй, злодей, нечистая твоя душа и рука. Но запомни, не буду жив, зато другие останутся, и если суд тебя оставит в живых, тебе отомстят за всех, сколько ты погубил невинных душ…
Злодейская, нечистая твоя душа, к чему же способен ты, к изнасилованию, к убийству, отживший, негодный элемент в жизни. Мы спасали от фашистского ига, а ты, подлец, решил уничтожить жизнь.
Нет тебе пощады. Казнить тебя надо и потом пулю в лоб. Я сам хороший разведчик. Но своих людей не трогал, как ты, ничтожная душа.
Я как отец пострадавшего сына, который погиб от дьявольской силы, прошу высшую меру наказания.
Но если Аверин останется в живых, прошу оказывать мне помощь за счет Аверина. Сын мне был единственный, который мне помогал материально.
Прошу зачитать письмо Аверину.
Прошу вас как отец невинного моего сына Пушкарева».
Мортынову сделалось больно за фронтовика, чудом выжившего в войну, и который теперь оставался далеко за Уралом, не мог приехать даже на могилу сына… Не мог сказать свое слово в суде… Который, может, рассчитывал на сына, как рассчитывает на свое дитя каждый отец, и этот расчет напрочь уничтожил «злодей», которому тот лишен возможности не только отомстить, но даже бросить в лицо свое слово…
Лишен…
И он предлагал это сделать суду…
А подразумевал, наверно, Мортынова…
Встретиться с Авериным и ему прочитать…
Мортынов не знал, как поступить…
Что сделать с письмом…
При мысли, что тот в Москве в институте Сербского, как-то отлегало на душе.
От невыполнимой, казалось, обязанности.
Даже не от обязанности, а от долга его как сына своего отца. Он у его отца остался, он жив, а вот у Пушкарева — нет…
И он не знал, как поступит, окажись Аверин в Калуге.
Его одолевали сомнения насчет высшей меры, которая повисла на волоске. Все зависело от экспертов, что они скажут. Многие бы попросили суд о вышке садисту с ножами с тремя шестерками на лезвиях…
Вложил письмо в корочки дела.
16 августа 1993 года следователь Мортынов вышел с ходатайством к прокурору о продлении срока расследования и срока содержания под стражей Аверину. Ему еще надо было получить заключения экспертиз и в том числе стационарной судебно-психиатрической из Института Сербского; может, когда Аверин вернется, сделать с ним выход на место преступления — пусть покажет, как приехал, где ходил и поджидал, как напал, куда убегал, — и только потом закругляться.
Прокурор продлил сроки расследования и содержание под стражей на месяц, до 18 сентября 1993 года.
Мортынов немного отвлекся от дел, взял с угла стола залежавшиеся газеты.
Читал:
— «Бои на 12‑й заставе Московского погранотряда… шли с 4 утра до 8 часов вечера… застава отбивалась от превосходящих сил противника… не получала… подкреплений…» — пробегал взглядом, внутри ойкнуло: — А ведь где-то там служил Аверин.
Другую зазету:
— «Сегодня на территорию Абхазии… дополнительно введены вооруженные отряды “Мхедриони”… до тысячи человек…» Выдержат ли абхазы… «У села Шромы на высоте 920 м продолжаются… действия по овладению высотой»… Абхазы лезут вперед…
Рассматривал фотографию, на которой абхазские медсестры готовили бинты… Скольких они потом забинтуют…
Вокруг России полыхало.
При расследовании любого уголовного дела от следователей требовалось выяснять причины происшедшего и раздавать «всем сестрам по серьгам», из-за злонамеренного поведения которых или попустительства преступление стало возможным.
Мортынов понимал, что за грехи, повлекшие трагедию в монастыре, следовало наказать милицию. Его давно не удивляло поведение милиционеров, устранявшихся от охраны монастыря, той же паспортной службы, которая наплевала на блуждающих по монастырям странников, а работала как пожарники, когда огонь полыхнет. Если бы милиционеры не спали, Аверина схватили бы еще загодя, до его кровавого похода в обитель.
Мортынов собрался печатать представление.
Возник вопрос: кому писать? Можно было самому министру, если исходить из особой серьезности происшедшего. Но Мортынов понимал, что представление министру могут послать из Генеральной прокуратуры, а не из областной, и его могли отругать за то, что «прыгнул выше батьки», и поэтому напечатал:
«Начальнику УВД Калужской области
Генерал-майору милиции Астахову»
Он уже обращался в УВД, когда поступили сигналы о «банде в монастыре», и получил отписку
Тогда ничего не нашли.
Да и не искали! — чуть не вырвалось изнутри.
Но от безысходности он снова обращался в УВД.
Печатал дальше:
«Представление
об устранении причин и условий, способствующих
совершению преступления
В моем производстве находится уголовное дело… по факту умышленного убийства… трех священнослужителей… В совершении преступления обвиняется гр-н Аверин…»
Рука хотела допечатать: мог быть и организатор. Ведь приезжал к Аверину кто-то перед убийством. Кто-то высматривал вокруг звонницы. Кто-то задернул шторку в монастыре. Кто-то грозил произвести прокол темени золотым шомполом… Но этих людишек толком не искали, сначала свалили на БОМЖа, а, поймав Аверина, зациклились на нем. Его участие подтверждалось, но и другие могли помогать, содействовать, прикрывать отход. Так зачем над ними ломать голову? Она не выдержит, треснет. Эти рассуждения Мортынова ни к чему бы хорошему не привели, разве что вызвали втык от начальства: что выдумываешь, фантазер… Хватит волокитить, заканчивай скорее дело!
Печатал:
«…установлено… В 1991 году Аверин привлекался за хулиганство и покушение на изнасилование… признан невменяемым… направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу…»
За ним после этого милиция должна смотреть? Должна.
Печатал:
«…С августа 1992 года Аверин… хранил у себя дома в Волконске и носил при себе нож-кинжал…»
Куда милиция смотрит, если ненормальный ходит с кинжалом?
«С начала 1993 года он же изготовил из охотничьего ружья обрез и хранил у себя дома…»
А где была милиция?
«Примерно 13 апреля в мастерских колхоза “Дружба” он изготовил самодельный меч, которым совершил умышленное убийство…»
Что за это светит милиции?
Напечатал: «Изложенное свидетельствует…» и задумался: кого из милиции вставлять под раздачу? Начальника Зубова? Но Зубов в бронежилете бросился в дом, где засел вооруженный стрелок, и будировался вопрос за «геройский поступок» его представить к ордену. На замов-помов Зубова, но те прятались за спину шефа. На оперка, но тот канючил представление на внеочередное звание, а «телега» могла ему все испортить. На милиционеров, которые пьяными шатались по монастырю с автоматами, вызывая у монахов не меньший страх, чем Аверин с обрезом. Но что толку, одних выгонят, наберут таких же. На кинологов, чьи собачки повели по ложному следу, но от этого собаки лучше нюхать не станут. На гаишников, которые не перехватили убийцу на дороге, но они от этого расторопнее ловить не будут. Хотелось, конечно, зацепить козельского прокурора, который всего один раз появился в Оптиной, а потом о деле забыл, но ему коллегу тронуть не позволят. И он решил писать на участкового, которого в народном стихотворении назвали «парнем бестолковым».
Невольно пронеслись в голове строки:
«Впереди идет ОУР,
Вечно пьян и вечно хмур.
Вслед за ним идет охрана,
Днем трезва, а ночью пьяна.
А за ней — БХСС,
Деньги есть и бабы есть.
А потом идет ГАИ,
Тоже пьют не на свои,
Замыкает участковый,
Вовсе парень бестолковый…»
И печатал:
«…участковый инспектор, обслуживающий зону, в которую входит д. Волконск Козельского района Калужской области, проводит недостаточную работу по профилактике и предупреждению преступлений, по наблюдению за психическими больными, склонными к совершению преступлений…»
Остановился, передохнул:
«Ничего, брат, — подумал об участковом, в зону которого входит Волконск, фамилию которого даже забыл: — Держись!»
И написал:
«…прошу провести служебное расследование по фактам, изложенным выше, и принять меры по устранению недостатков в работе участковой службы Козельского РОВД…»
«Вставим и твоих баранов-коллег, чтобы всем скучно не было», — подумал о других участковых райотдела.
И дальше:
«…которые способствовали совершению указанного выше преступления…»
Способствовали!
«О принятых мерах прошу сообщить в адрес прокуратуры Калужской области».
Напечатал и погрозил пальцем в никуда:
— Так вам, кузькина ваша мать, будете знать…
Он понимал, что своим представлением бездельников в козельской милиции не изведет, нужно будить всю сонную милицейскую братию страны, но все равно надеялся на лучшее. По крайней мере, козельские участковые теперь хоть станут «ловить мух».
Ждал ответа…
И вот на стол Мортынову лег конверт.
Увидел штамп УВД:
— Ну, что там насчет «козлят» решили… — раскрыл конверт, извлек лист:
«…Следователю…
Ваше представление об устранении причин и условий, способствовавших совершению преступления, имевшего место 18 апреля 1993 г. на территории монастыря “Свято-Введенская Оптина пустынь”, рассмотрено УВД Калужской области».
«Рябчик схлопотал? — Мортынов подумал о выговоре участковому в Волконском как о самом малом, что тот заслуживал. — Или неполное служебное?..»
Читал:
«…проведено совещание участковых инспекторов милиции Козельского РОВД, на котором обращено внимание на улучшение работы с психическими больными, склонными к совершению преступлений».
Всего лишь совещание…
Поговорили и разбежались…
«В отделении имеются списки этой категории лиц, организована их проверка по месту жительства, регулярные беседы с их родственниками. Разработаны меры по усилению охраны общественного порядка на территории монастыря».
Списки небось только взяли…
Усиление — что, пост в монастыре выставили?
Далее:
«…проведено служебное расследование…»
Во-во!!
«…в ходе которого установлено, что старший участковый инспектор милиции капитан милиции Вороб…»
— Да, Воробушек! — вспомнил фамилию участкового в Волконском. — Уже старший…
«…знал, что на территории проживает психически больной Аверин Н.Н., который состоял у него на профилактическом учете… неоднократно бывал в доме у Аверина, беседовал с ним и родителями. Каких-либо намерений о совершении преступления Аверин Н.Н. не высказывал. Вел замкнутый образ жизни, верил в Бога. О том, что изготавливал холодное оружие, родные не знали».
— Все о, кей! — вылетело у Мортынова.
«Одновременно информирую Вас о том, что служебные расследования проводятся только в случае совершения тяжких преступлений, совершенных на бытовой почве».
— Он что, рехнулся? — перехватило дыхание у Мортынова. — Трех монахов завалили, а у них все класс! Трех!!!. И кто ж подписал эту писулю?
Прочитал:
«Начальник отдела
УВД Калужской области
полковник милиции В.В. Кувшинов».
— Даже не генерал, а какой-то Кувшин! — вскочил, заходил по кабинету. — Да я тебя! Да я тебя… Совсем очумели… Такое дело и спихнул на мелкую сошку… Да десять человек зарежут, а все в ажуре! «На учете»… «беседовал»… «не высказывал»…
Увидел приложенный к письму листок:
«Утверждено:
Начальник… З…бов
Заключение
по факту убийства трех монахов… и устранению
причин и условий, способствовавших совершению
данного преступления
18 апреля…»
— Ах ты мурло!
Читал сто раз читаное-перечитаное про убийство, про причастность Аверина… и:
«Старший участковый инспектор капитан милиции Вороб… знал, что… проживает психически больной Аверин… бывал у него дома… беседовал с родителями… семья Авериных на хорошем счету… Аверин спиртное вообще не употреблял…»
А психиатр говорила: пил, да еще накануне налета…
«…участковый… замечал склонность Аверина к религии… намерений совершить преступления не высказывал… что… изготавливал холодное оружие, родные… не знали… своим поведением не вызывал опасения у сотрудников милиции…»
Не слабо!
Два ножа.
Обрез.
Звездочка…
«…материалами служебной проверки какой-либо вины… Вороб… в том, что гр-н Аверин совершил тяжкое преутупление, не установлено…»
Дальше лучше бы не читал…
«На основании изложенного полагал бы:
1. Служебную проверку… прекратить.
2. Считать, что сотрудники Козельского отдела внутренних дел не виновны в совершении данного преступления…
Зам. начальника Козельского РОВД Ю.Л. Сидорчук».
Мортынов орал:
— Черти!.. Все похерили!.. Все ни-при-чем!..
В порыве чуть не порвал бумаги, но в последний момент остановился и, загладив надорванные уголки, вбросил в дело.
Он чуть ли не кусал локти. Жалел, что не плюнул на субординацию и не закинул «телегу» сразу в Москву, в Министерство внутренних дел, а выгораживал мордоворота Зубова и его братву.
Снова держал в руках конверт:
— Из первой Калужской психиатрической больницы. А я писал на департамент здравоохранения… Ну как, эти уважили?..
«Следователю…
На основании представления прокуратуры … врачебная комиссия в составе замглавврача Калужской областной психиатрической больницы… зам. по оргработе… зав. отделением… провела служебную проверку правильности лечения и обоснованности прекращения принудительных мер в отношении Аверина…»
— Ну, что написали эти…
Читал:
«Установлено следующее.
Имеющиеся в распоряжении комиссии материалы позволяют предполагать, что преходящие симптомы психического заболевания у Аверина отмечались уже в одиннадцатилетнем возрасте. Вместе с тем он полностью отслужил в армии минометчиком (находился в Афганистане). После демобилизации в 1982 г. беспокойно спал ночами, кричал: “Ложись, стреляют”, опасался ходить по улицам.
Выраженное психическое расстройство относится к 1988—89 гг. (в 1989 г. две недели находился в Московской психиатрической больнице им. Ганнушкина). Тогда отмечались галлюцинаторно-бредовые… нарушения… Высказывались мысли о самоубийстве…»
Несмотря на большой опыт Мортынова, фразы воспринимались тяжело.
Читал:
«В 1991 г. в нетрезвом виде совместно с гр. М. совершил попытку изнасилования… комиссия признала невменяемым… Отправлен на принудительное лечение в Калужскую областную психиатрическую больницу… возникали мысли об опеке Богом… Поведение упорядоченное… Направлен в специальный цех трубного завода… Учитывая устойчивость психического состояния, отсутствие актуальной продуктивной психопатической симптоматики, нарушений поведения и общественно опасных устремлений, комиссия психиатров обратилась в суд с просьбой рассмотреть вопрос о прекращении принудительных медицинских мер, что было обосновано».
— Бр-р, «учитывая устойчивость… отсутствие… психопатической симптоматики… нарушений поведения… общественно опасных устремлений…» — Мортынов помотал головой, не видя никакого разбирательства. — Откуда они это взяли?
Читал:
«…суд 30 января 1992 года определил принудительное лечение прекратить… в феврале 1992 года… выписали на амбулаторное лечение под наблюдением психиатра… направлено извещение районному психиатру и районному отделу внутренних дел, где указывалось, что больной должен наблюдаться в… группе специального учета, поскольку во время возможного обострения болезни может проявлять агрессию к окружающим…»
Вот, агрессия! А милиция где?
«…наблюдался психиатром по месту жительства… регулярно… Последнее посещение психиатра 16 апреля 1993 года… Больным себя не считал. При посещении психиатра охотно беседовал. Настроение ровное…»
А с чего нападение?
«По месту жительства наблюдала фельдшер… при совершении преступления 18 апреля… у Аверина имели место галлюцинаторно-бредовые расстройства… Анализ особенностей психопатологических нарушений и поведения Аверина за время его пребывания в стационаре и вне больниц показывает преобладание разной степени подострых расстройств, которые периодически существенно ослабевали и компенсировались, вследствие чего больной вел как бы двойной образ жизни».
Двойной образ жизни — это ближе…
А что же не разглядели «преобладание… подострых расстройств»?..
«Внешне поведение было упорядоченным, и вместе с тем скрывал, диссимулировал свои болезненные переживания… Психиатр района не получал тревожных сведений из милиции, которые должны были наблюдать за ним…»
Психиатр валит на милицию, милиция на психиатра… Чего они льют, где вывод: правильно его освободили от принудиловки или нет…
«Учитывая актуальность и приоритетность для медицинской службы работы по предупреждению опасных действий психических больных, в июне 1993 года проведено совещание психиатров области… Определены меры по профилактике общественно опасных действий психически больных…
Росписи».
Ну кикиморы! Прислали отмазку.
Даже росписи не расшифровали.
«3 сентября 1993 года»
И это-то все?
А где: верно — не верно…
Кто наказан?
Его проигнорировали, проверяли те, кто и лечил.
Мортынов схватился за трубку, нашел в справочнике номер телефона начальника департамента здравоохранения, машинально набирал, но на последней цифре замер: он еще к телефону начальника департамента не успеет позвать, а его уже вызовет к себе и взгреет прокурор области, и медленно-медленно опустил трубку. Знал, какой круговой порукой связаны власти с медициной.
А вызывать замглавврача психушки, его зама по оргработе, заведующего отделением было равносильным плевку себе в лицо.
Возникал вопрос: зачем он пишет представления, когда над ним смеются? Ему сочувствовали прокурор-криминалист Грищенко, которая по приезде с очередного «трупа» заходила и сетовала на свои болячки; следователь Сенищев, который подбивал медицинскую шишку кинуть в СИЗО, там быстро расколется, а там будь, что будет, забывая о том, что скорее окажется там следователь Мортынов.
У важняка вырвалось:
— Вот бы всех этих ментов и врачей на перевоспитание в монастырь! На самый строгий пост. И вкалывать с восхода до захода солнца! На скотном дворе!
Не хотелось больше читать ответы на представления.
Но на глаза попало его обращение к председателю колхоза «Дружба»:
«…установлено… в период с 10 по 13 апреля 1993 года, в вечернее время, пользуясь тем, что мастерские колхоза… не закрываются, в присутствии сторожей проник в мастерские, где с использованием механического оборудования изготовил холодное оружие — самодельный меч… используя самодельный меч, совершил убийство трех… в работе сторожей колхоза имеются недостатки по охране собственности колхоза, которые явились одной из причин и условий, способствовавших совершению преступления… прошу…»
Следующий лист оказался повторным запросом в колхоз, на который не соизволили ответить.
Уж эту мелкую сошку он мог закрыть…
Но ниже лежал ответ:
«…По вашему представлению о наказании лиц, позволивших Аверину изготовить нож… сообщаем: на общем собрании… мехпарка… Заведующий… проявил беспринципность… Сторожа… не сумели запретить Аверину вход на территорию мехпарка и использование точила… Собрание строго указало сторожам… зав. мастерскими… объявлен выговор…»
Выговорешник…
Поговорили и разошлись…
Выходило, следователя кидали…
— Вот вам и борьба с преступностью, — констатировал Мортынов.
Расследование катилось к концу, следователь Мортынов уже напечатал половину обвинительного заключения, которое вылилось в полста страниц, готовился к завершающему шагу, когда придут последние заключения, и он допечатает обвинительное.
А как же?
Думал, что дело уйдет с обвинительным в суд, где будут судить…
Хотя на душе скребло: как бы во второй раз не сорвалось…
Не отмазали психиатры…
Подумывал и о другом: все-таки вывезти Аверина в Оптину, пусть на месте покажет, где убивал, хотя и для этого пришлось бы на день выселить всю братию из обители.
Тут произошло неожиданное событие, которое чуть не изменило ход расследования.
Мортынов ругался:
— Всегда, когда кончаешь дело, жди какой-нибудь сюрприз.
На стол легло:
«Заключение 1486/04
от 2 сентября 1993 года…
Представленный на экспертизу обрез изготовлен из двуствольного охотничьего ружья…
Производство выстрелов из исследуемого обреза без нажатия на спусковые крючки… невозможно…
Четыре гильзы из семи, изъятых в доме Мосина, и одна гильза в доме Марченко, стреляны в левом стволе представленного обреза.
Две гильзы из семи, изъятых у Мосина, стреляны в правом стволе исследуемого обреза.
…Патроны, представленные на экспертизу, для стрельбы пригодны…»
— И где ж ты болталось?.. — разозлился Мортынов.
Выходило, раз у Мосина изъяты гильзы, которые стреляны в обрезе Аверина, он мог оказаться причастным к убийствам, что разворачивало следствие. Теперь обвиняемым мог оказаться и зять Аверина. С одной стороны, вроде ничего страшного, привлечь и его, но с другой — следствие затягивалось неизвестно насколько, и еще неясно, к каким последствиям могло привести и на кого вывести.
На ту же банду, которая мерещилась монахам и мирским, которые не верили, что один человек мог завалить мастера спорта по водному поло, Илью Муромца инока Трофима, крепыша инока Ферапонта, и их предположения могли оказаться оправданными.
— Это Козельск? — Мортынов набрал номер милиции.
— Да, дежурный слухает… — послышалось в ответ.
— Срочно ко мне «генерала» Мосина!
— Какова генерала Мосина?
— Тьфу, да Мосина, зятя Аверина.
— Какого Аверина?
— Да ты совсем сдурел? Убийцу монахов…
— А зачем? Ведь его уже расстреляли…
— Кого?
— Убивца.
— С чего это ты взял?
— Бабки говорят…
— Болван! Еще суда не было…
— А-а-а… А зачем Мосина-то?..
— А затем, что затем…
— Теперя понял…
Несколько дней Мортынов разрывал телефон, пока не доставили Мосина. Он приехал с большой сумкой.
— Что, изобретатель, в тюрьму собрался? — спросил Мортынов.
Бледный, как простыня, Мосин сидел, потупив взгляд.
— На, читай. — Мортынов подал заключение.
Когда Мосин прочитал, Мортынов спросил:
— Ну что, патроны-то чьи?..
Мосин упал головой на руки.
Помолчал, потом поднял голову:
— Я все расскажу… Только-только, у меня дите, у меня…
Мортынов:
— Слушаю…
После разговора Мортынов в протоколе записал:
«Перед началом допроса свидетель Мосин Г.Н. был ознакомлен с заключением эксперта номер… от 2 сентября 1993 года по проведенной судебно-баллистической экспертизе. После этого Мосину предложено дать показания по вопросам, затронутым в заключении эксперта…
Свидетель Мосин показал следующее: Как я ранее давал показания, у меня имеется ружье 16‑го калибра, которое хранится в сейфе в доме моей матери в д. Булатово… Часть патронов, порох, дробь, пули, гильзы, прокладки, пыжи и приспособления для зарядки охотничьих патронов хранятся в доме Авериных, где я проживаю в д. Волконске… Где-то в начале апреля 1993 года я заметил, что часть заряженных патронов к охотничьему ружью пропала, а через некоторое время появились пустые гильзы. Я сначала не придал этому особого значения, а потом, когда Аверин Н.Н. показал обрез ружья 16‑го калибра, я понял, что Николай без моего разрешения брал мои патроны для стрельбы из обреза. Насчет этого претензий к нему не имел и не имею. После того как Николай ушел из дома вечером 17 апреля 1993 года, примерно через несколько дней я обнаружил, что у меня пропало 15 патронов к охотничьему ружью 16‑го калибра. Я понял, чо Николай взял у меня эти патроны. Патроны были точно такие же, какие мне показывал следователь во время допроса 16 июня. От следователя я узнал, что эти патроны были у Николая. В ходе предыдущих допросов и очной ставки с Авериным Н.Н. я говорил, что у меня не пропадали патроны к охотничьему ружью, т. к. я боялся, что ко мне могут быть применены какие-нибудь санкции за плохое хранение боеприпасов к моему ружью. Однако теперь я даю правдивые показания. Николай — мой родственник, если бы он попросил у меня патроны, то я бы дал их ему. Для меня эти патроны не представляют ценности. Претензий к Аверину не имею. С моих слов записано верно… Подпись…»
Когда Мосин расписался в конце листа, Мортынов посмотрел на сумку и сказал:
— Иди…
Мосин попятился:
— Значит, не в каталажку…
— Да-да… И больше не «изобретай»…
А про себя подумал: «Благодари, что не отдал тебя операм. Они бы свое не упустили. Сделали бы групповуху… И загремел бы к родственничку…»
Когда Мосин тихо-тихо прикрыл за собой дверь, Мортынов вложил в печатную машинку чистый лист:
— Придется отказывать…
Из каретки пополз лист с текстом:
«…В период с 1 по 17 апреля 1993 года гр-н Аверин, зная, что родственник хранил снаряженные патроны… в картонной коробке под кроватью в доме, где они совместно проживали… похитил 6 снаряженных охотничьих патронов 16-го калибра, а затем еще 15 аналогичных патронов. Первые… использовал при стрельбе из… обреза, гильзы стрелянных патронов возвращены в то место, где их хранил Мосин. Остальные 15 патронов взял с собой в монастырь “Оптина пустынь”, чтобы использовать в убийстве монахов, однако обрез и патроны использованы не были.
Согласно заключению экспертизы… 6 гильз, изъятых у Мосина, стреляны из обреза Аверина… пули, изъятые у Мосина, и пули, изъятые из патронов, обнаруженных у Аверина при задержании, изготовлены с использованием одной пресс-формы.
В действиях Аверина хотя и имеются признаки преступления, предусмотренного ст. 144 УК РФ, но учитывая, что патроны не применены в преступных целях… Мосин признал малозначительность ущерба и не имеет претензий… действия Аверина малозначительны и не содержат состава преступления.
Постановил:
В возбуждении уголовного дела в огношении Аверина отказать…»
И тут Аверину повезло. Как и «изобретателю», который выскочил из прокуратуры и как угорелый побежал на автостанцию.
На следующий день, 18 сентября 1993 года, истекал срок расследования и заключения Аверина под стражей. Следователь Мортынов разложил на столе в кабинете бумаги, между делом просматривал, спрашивал себя: планировать ли выход Аверина на место преступления, собирался печатать ходатайство о продлении сроков, как на него, словно снег на голову, свалилось…
Он держал в руках пачечку скрепленных листов с плотным печатным текстом.
Первый лист начинался:
«Государственный научный центр
социальной и судебной психиатрии
им. В.П. Сербского
Акт
стационарной судебно-психиатрической экспертизы № 641 на испытуемого Аверина Николая Николаевича, 1961 г. рождения, обвиняемого по ст. 102 п. “3” УК РФ об убийстве».
На листе увидел штамп калужской прокуратуры, на котором стояла отметка:
«Вх. 17.09.1993 г.»
— Вчера прислали. Не могли раньше или позже. А то в последний день. Теперь дело кто продлит? Вот как хочешь, так и выкручивайся…
Читал:
«Судебно-психиатрическое освидетельствование произвела судебно-психиатрическая экпертная комиссия в составе:
Председателя: доктора мед. наук Горинова В.В.,
Члена комиссии: доктора мед. наук, профессора Кондратьева Ф.В.[22],
Члена комиссии: доктора мед. наук, профессора Ильинского Ю.А.,
Врача-докладчика: психиатра-эксперта Клембовской Е.В… на основании постановления следователя по особо важным делам Калужской области от 21.06.93 г.».
— Крупняк заседал. Три доктора наук. Два профессора. Не то что с изнасилованием… Ну, что там в акте?
Читал:
«Об уголовной ответственности по ст. ст. 181, 184 УК РСФСР эксперты предупреждены…»
— Был бы толк. А то им, как с гуся вода. — Вспомнил отписку на его представление в департамент здравоохранения.
Читал:
«…Из материалов уголовного и личного дела, из медицинской документации и со слов испытуемого известно следующее.
Двоюродный брат страдает шизофренией, неоднократно лечился у психиатра. Подэкспертный в развитии от сверстников не отставал, перенес детские инфекции без осложнений.
По характеру формировался спокойным, послушным, отзывчивым».
— В тихом омуте черти водятся…
«Боялся темноты, одиночества, иногда ночью казалось, что за дверью кто-то стоит, хочет его похитить».
— Тебе самому порой за дверью черти кажутся… — посмотрел на дверь, которая поскрипывала. Встал, ее плотно прикрыл.
Вернулся за стол, читал:
«Часто повторялся один и тот же сон: маленькие люди, которые его похищают».
— А ты, как дело проведешь, его фигуранты потом неделями снятся…
«В школу поступил своевременно, учился удовлетворительно, интереса к занятиям не проявлял».
— Я тоже в отличники не рвался.
«В классе всегда был спокойным, дисциплинированным, ответственным».
Хорошо, что таким…
Хотя в школьной характеристике другое написано…
«Когда ему было 10 лет, во время службы в армии погиб его сосед. Тяжело переживал случившееся, задумывался о смерти, появился страх умереть, представлял, что с человеком случается после смерти».
— Вполне объяснимые мысли. Не радоваться же…
«Однажды ночью увидел светлый полупрозрачный человеческий силуэт, чувствовал на себе взгляд, испытал при этом сильный страх. Понял, что к нему подходил “дух” умершего соседа».
— Ну, это он так объяснил… «Духом»… А у монахов Дух Святой сплошь и рядом… И ничего здесь удивительного нет.
«В подростковом возрасте стал задумываться о смысле жизни, добре и зле, о бесконечности вселенной, о вмешательстве высших сил в судьбу человека, иногда видел как бы из космоса маленькую Землю».
— Любознательный…
«Этим размышлениям посвящал почти все время, иногда не мог от них избавиться, они “раскручивались” против его воли. В этот период стал замкнутым, малообщительным, не поддерживал отношений со знакомыми».
— А если одолевают такие страсти-напасти… Только бы не надорвался…
«После окончания 8 классов поступил в культпросветучилище, имел хорошие оценки по специальным предметам».
— Тонкая натура… Развивался…
«В 1980 г. он был призван в армию, службу проходил в Афганистане в пограничных войсках. За время службы ранений и травм не имел, что относил за счет вмешательства “высших сил”, считал, что Бог “охраняет его”».
Вспомнил первые показания Аверина о том, что его дважды могли убить: один раз свои, а другой раз басмачи, но он спасся.
«После демобилизации внезапно стал религиозным, “фанатиком веры”, исполнял все обряды, однако Библию и Евангелие прочитать до конца не смог».
Черты будущего монаха…
«Уезжал в Калугу, проповедовал на улицах христианство, называл себя Иисусом Христом».
Впал в гордыню! Как голый академист, и угодил в ступор…
«Согласно показаниям родственников испытуемого в этот период он “стал очень нервным”, плохо спал, боялся ходить по улицам, казалось, что его могут убить (показания отца, л.д. 300, сведения акта № 425 от 14.06.91 г.)».
Перенапрягся…
У Мортынова порой так отупевала голова, что он сам становился нервным и тоже, смешно сказать, с опаской ходил по улицам и оглядывался. Но находил в себе силы остановиться, дать перетруженному организму отдохнуть, а не окончательно загоняться.
«Несколько раз он устраивался на работу, но подолгу нигде не удерживался».
Монахи Трофим и Ферапонт тоже искали, пока не прибились к Оптиной.
«В 1988 г. внезапно услышал резкий свист, стал против своей воли притопывать. Появилось ощущение, что за ним наблюдает “некий мудрец”, который знает все его мысли, от которого ничего нельзя скрыть. Внезапно появилась мысль: “Мы — роботы”. В ответ услышал в голове “мыслеголос”: “Ты — робот”».
Мортынова передернуло. Ему порой казалось, что с его доведенными до автоматизма действиями, когда из машинки вылетали целые абзацы, произносились ученые-переученые фразы, он сам чуть ли не робот.
Находил схожее с Авериным.
«Внутренним взором увидел светящуюся проекцию своего тела, чувствовал, как по телу передвигаются атомы. “Голос” приказал ему удариться головой о стену, он выполнил приказ, так как не мог противостоять ему. Затем увидел на стене светящийся треугольник, в голове появилось изображение летающей тарелки с сидящими внутри “железными людьми”, разговаривал с ними о СПИДе, катастрофах на Земле. Инопланетяне сообщили ему, что это “кара Божья”. С тех пор слышал голос постоянно, считал, что это голос Бога».
— Вот крыша и поехала, — невольно вырвалось у следователя.
«Голос смешил его, показывая людей в смешных позах, например, если кто-то поворачивал голову, казалось, что его резко дернули за ухо. Голос вмешивался в его мысли, чувства, вызывал слезы, печаль либо радость и смех, “показывал” ему сны».
Невольно вырвалось:
— А почему же его, лопоухого, не лечили…
«Издевался над ним, оскорблял, комментировал мысли и действия. Чтобы избавиться от “голоса”, испытуемый хотел покончить с собой, наносил самопорезы».
Засилие Голоса… Быть может, в первый раз Мортынову стало жалко Аверина, которого доставал, насиловал и, видимо, изнасиловал Голос. Хотя и точили сомнения: если бы…
«“Голос” объявил его братом Сатаны, говорил, что при рождении в его тело вселился дух Дьявола».
Вот и приплыли: брат Сатаны… Дьявол…
Мортынов при всех издержках своей профессии в себе сатанинского, дьявольского не находил.
«В 1989 г. испытуемый, находясь в Москве на курсах киномехаников, обратился в центр для лечения воинов-афганцев и был направлен в Московскую психиатрическую больницу № 4 им. Ганнушкина».
Ведь лечили…
«При беседе с врачами он был тревожен, подавлен, говорил о своей связи с Богом, рассказывал, что в него “вселился бес”, который, “испугавшись лечения”, на некоторое время покинул его. Спустя две недели он был выписан по просьбе родственников с диагнозом: “Шизофрения параноидная непрерывнотекущая” (и/б не представлена, ссылка на и/б № 385 в акте № 425 от 14.05.91)».
Мортынову стало почему-то тяжело. Бесы при всех его знаниях и опыте оказались не под силу его пониманию. Он их воочию не видел, руками потрогать не мог, не мог представить их в реальной жизни.
«В 1991 г. Аверин был привлечен к уголовной ответственности за попытку изнасилования. По этому делу он был амбулаторно освидетельствован в Калужской областной психиатрической больнице № 1. При беседе с врачами он жаловался на свист в голове, Голос, который не давал ему спать. Он то сомневался, то тревожно оглядывался. Иногда внезапно начинал сквернословить, кричать. Было дано заключение, что Аверин страдает шизофренией, в отношении содеянного невменяем, ему рекомендовалось принудительное лечение в психиатрической больнице с обычным наблюдением».
Вспомнилось определение суда о принудительном лечении, в котором неспроста участвовали аж два адвоката!
Что-то переворачивалось в понимании следователя.
«С 21.08.91 г. по 8.02.1992 г. он находился на принудительном лечении в Калужской областной психиатрической больнице № 1 с диагнозом “шизофрения”. Во время пребывания в больнице продуктивной симптоматики у него не выявлялось, однако он был убежден, что необычные ощущения и переживания действительно были вызваны вмешательством Бога. Иногда говорил, что Бог оберегает его, подсказывает ему, что делать, дает понять, что все видит. В отделении он был упорядочен, вежлив с персоналом, участвовал в больничной самодеятельности (и/б № 2719)».
Бр-р-р!
В Мортынове что-то отвергалось.
Он не хотел дальше читать, но дойти до конца был обязан.
«После выписки испытуемый оформил разрешение на предпринимательскую деятельность, однако ничем конкретным не занялся».
Боже мой, коммерсанта нашли…
С «голосами» в голове…
«Читал литературу о сверхъестественных явлениях, неоднократно посещал экстрасенсов и гадалок, считал, что у него “черная аура”, свойственная “властелинам ада”».
С поехавшей крышей понесло еще дальше…
И вдруг пронизало: постой! Но ведь кем только не работал, с кем только не общался, поступки разумные.
«По словам свидетелей, испытуемый говорил окружающим, что ему очень тяжело из-за этого Голоса, он не хочет жить, что-то с собой сделает».
Неужели Голос может так достать?..
«Стал нелюдимым, замкнутым, по словам брата, стал на сторону Сатаны, ругал Бога нецензурными словами. Заявлял, что он “брат Сатаны”, будет вместе с ним в астральном мире, ненавидел Бога».
Понесло-понесло…
И снова одергивало: но вел себя нормально…
Разумно…
«Согласно показаниям отца испытуемого он продавал иконы, порвал Библию, изрубил ее».
Поступки объяснимые.
«По словам его матери, он “обозлился на Бога”, так как прошел Афганистан без единой царапины, а теперь ему голоса с неба угрожают, не дают покоя. Не мог простить Бога за то, что он его наказал. Говорил, что при жизни с Богом не справится, а на том свете с ним поквитается (л.д. 303)».
Еще бы! Он — воин.
Вот и вывод: мстить мучителю…
В голове Мортынова все больше прояснялось и все больше запутывалось.
Он читал, не решаясь пропустить хоть слово.
«Как видно из материалов уголовного дела, 18.04.93 г. около 6 часов в монастыре Оптина пустынь Аверин Н.Н. нанес троим священно-служителям: инокам Трофиму и Ферапонту и иеромонаху Василию сделанным им мечом с выгравированными цифрами “666” ранения, от которых потерпевшие скончались.
В ходе следствия испытуемый давал подробные показания, свою вину признавал, сообщил, что слышал голос Бога, который издевался над ним, заставлял делать то, что он не хотел. Тогда понял, что Бог — зло, что сам он — Сатана. Он заявил, что всей своей жизнью готовился к этому убийству, так как хотел этим достать Бога на земле».
Говорил…
Повторял…
Твердил…
«Испытуемый заявил, что он воин Сатаны в войне Бога и Сатаны за души, то, что совершил, нельзя считать уголовным преступлением, как не может считаться уголовным преступлением убийство противника на войне».
Если на войне…
Но для него война выдумана…
Или нет…
«При настоящем обследовании в Центре им. В.П. Сербского патологии со стороны внутренних органов и нервной системы обнаружено не было. Рентгенограмма черепа и глазное дно в пределах нормы.
Реакция Вассермана в крови (на сифилис) отрицательная.
Психическое состояние. Испытуемый формально ориентирован. Цель экспертизы понимает правильно».
— Понимал ли, что делал? Отдавал ли отчет своим действиям?..
«Настроение приподнятое, охотно беседует, держится несколько высокомерно…»
— Гордыня. Скольких она сгубила!
«…выказывает недоумение по поводу направления его на судебно-психиатрическое освидетельствование, так как считает себя психически здоровым человеком».
Вот и разгадка: он себе все объяснил!
«Жалоб не предъявляет, многословно, непоследовательно рассказывает о своих переживаниях. Говорит, что помнит “себя еще неродившимся в астральном мире как взгляд, который невозможно выдержать”».
Мортынову приходилось сталкиваться с потоком мыслей и «кашей» в голове у подследственных…
О себе, еще не родившимися, многие писали…
«Считает, что в него вселился дух Сатаны, что он является его братом из “круга властелинов ада”.
Пространно, иногда теряя нить беседы, со склонностью к бесплодному рассуждательству описывает мир вселенской борьбы Бога и Сатаны, в котором он существует, заявляет, что не боится смерти, так как тогда, наконец, будет рядом с Сатаной».
Вот она, «каша».
Но почему же бросился наутек после смертоубийства?..
Боязнь оказалась сильнее…
«С раздражением говорит, что “голос Бога”, который он постоянно слышит в голове, издевается над ним, “доводит до бешенства”, поэтому он решил отомстить Богу, убив его служителей».
— Сумасшедшая логика, — вырвалось из Мортынова.
«Высказывает предположение, что если Бог допустил это, хотя мог “устроить ему автокатастрофу”, “вызвать тяжелую болезнь” и т. д., возможно, мысль об убийствах внушена ему Богом».
Валил на Всевышнего…
«О содеянном говорит равнодушно, без эмоциональной окраски, считает, что выполнил свою миссию. Хочет быть признанным вменяемым, “чтобы его не считали сумасшедшим”».
Робот…
Ну и ход…
«Подчеркивает, что совершил убийства обдуманно, готовился к ним, не сожалеет о них».
Лезет в петлю, не зная, будет она или нет.
Или, наоборот, все знает и понимает…
«Рассказывает, что Голос все время пытается поговорить с ним об этом, но он “не идет ни на какие переговоры”».
Бескомпромиссный…
Отморозок или сверхинтеллектуал?
«За несколько дней до комиссии заявил, что о “голосах” все придумал, “просто решил на всякий случай иметь диагноз”, пытается объяснить правонарушение тем, что “монахи считали нашу жизнь скотской”, при этом не к месту улыбается, начинает рассуждать о том, что “как властелин ада не будет испытывать никаких мук”».
Проняло?
Спохватился, что его теория “властелина ада” потерпит фиаско.
И погнал…
Даже спокойно выдержит любую казнь!
Ну, деляга…
«Мышление непоследовательное, с соскальзываниями, тенденцией к резонерству и абстрактности.
Эмоциональные реакции неадекватные, парадоксальные.
Критика к своему состоянию и содеянному отсутствует.
При экспериментально-психологическом исследовании также выявлены нарушения мыслительной деятельности в виде разноплановости, соскальзывания по субъективным и отдаленным основаниям, неадекватности и выхолощенности ассоциаций; склонности к абстрактным и усложненным высказываниям, спонтанному продуцированию неадекватных маловероятных свойств предметов, слиянию субьективного и объективного смысла в суждениях».
Читал, тупея от тяжеловесных, понятных и непонятных слов.
«Выявляется неадекватный характер восприятия и эмоционального отношения к практическим ситуациям, искаженные представления о своих возможностях без критического отношения к своим действиям, склонность к реакциям недовольства, раздражения к категоричным суждениям».
Что-то пытался уразуметь… Неадекватен… Искажены представления… Отсутствует критика себя… Поражен недовольством… Раздражителен… Категоричен…
Дочитывая, Мортынов уже забыл, каким видел Аверина на допросах. Тот, настоящий Аверин, как бы удалился, отошел в сторону, а на месте его появился новый Аверин, называющий себя «властелином ада», испытуемый на экспертизе.
И вот:
«На основании изложенного комиссия приходит к заключению, что Аверин Н.Н…»
Остановился. Дальше боялся читать.
Он еще не знал выводы и надеялся на желаемое заключение, и если это случится, подпрыгнуть, пусть и с покосившегося стула, а если нет…
Но минута прошла, другая, и взгляд пополз:
«…страдает хроническим психическим заболеванием в форме шизофрении».
Ну и пусть страдает, но вменяем ли?
«Об этом свидетельствуют данные анамнеза и медицинской документации о наличии у него в детстве кратковременных психотических состояний на фоне неврозоподобных расстройств… Инициативный период заболевания можно отнести к подростковому возрасту. Он характеризовался явлениями метафизической интоксикации, имевшей в то время навязчивый, с оттенком насильственности характер, и появлением в последующем сверхценного увлечения религией».
Снова тупел: метафизической интоксикации…
Сверхценного увлечения…
На этой почве и съехал…
«Манифестацию заболевания можно отнести примерно к 1988 г. с возникновением у испытуемого вербальных псевдогаллюцинаций, речедвигательных и сенсорных автоматизмов, в связи с чем в 1989 г. ему был впервые установлен диагноз шизофрения».
Фразы повторялись, но, как и прежде, ни одного слова пропустить не мог.
«В последующем клиническая картина заболевания усложнилась отражающими содержание псевдогаллюцинаций бредовыми расстройствами, у испытуемого развился фантастический антагонистический бред с идеями величия и особой миссии (он — брат Сатаны, властелин мира!)…»
Величие…
Бред…
Миссия…
«Инкриминируемое ему деяние он совершил по бредовым мотивам».
Вот это задело. А если под его «войной Бога и Сатаны» спрятана элементарная жажда крови? Причем вымаливающих его перед Богом монахов…
«Данный диагноз подтверждается и результатами настоящего обследования, выявившего у Аверина вербальный псевдогаллюциноз и галлюцинаторный фантастический антагонистический бред с идеями вселенской войны Бога и Сатаны, добра и зла и активным участием в ней подэкспертного в качестве “брата Сатаны”, “властелина ада”, что позволяет расценить в целом психотическое состояние как парафренный этап шизофрении».
Фантастический бред…
Война…
Брат Сатаны…
С этими терминами Мортынов уже как-то сжился…
А вот с парафренным этапом шизофрении никак…
«У подэкспертного выявляются все виды психических автоматизмов: сенсорные (сделанность и чуждость ощущений), моторные (насильственные движения и речь) и идеаторные (слуховые псевдогаллюцинации, открытость мыслей, “сделанность” эмоций, чувство овладения им со стороны “высших сил”)».
Читал, механически улавливая чем-то знакомые, но малопонятные фразы.
Скоро ли конец этому заключению?..
«В психическом состоянии Аверина Н.Н. также определяются и типичные для шизофрении негативные расстройства в виде эмоциональной неадекватности, холодности, нарушения мышления в виде его аморфности, непродуктивности, а также отсутствие критики к своему состоянию и содеянному».
Холодность — да.
Нарушение мышления — если бы.
Своя сатанинская критика!
Одобрял убийство служителей Бога.
«Потому, как страдающего хроническим психическим заболеванием Аверина Н.Н., в отношении инкриминируемого ему деяния, совершенного в период указанного психического заболевания, лишавшего его возможности отдавать отчет в своих действиях и руководить ими…»
И как ошпарило: лишен возможности отдавать отчет… руководить действиями…
И как приговор:
«…следует считать невменяемым».
Мортынов откинулся на спинку стула, который заскрипел, грозя поломаться. Молча смотрел на тома дела, на печатную машинку, которая словно ждала чего-то, на окно, за которым не шелохнулась ни одна ветка, на лампу на потолке, застывшую на длинном проводе.
— Нев-ме-ня-ем… Хочешь вырваться, Коля-Коля-Николай из расставленных вокруг тебя сетей… Думаешь, вырвался?..
В этот момент он даже не мог представить, что тип, которого называли: афганец, меченый, сатанист, шизик, трус, черт с колючими глазами… избежит наказания.
«По своему психическому состоянию в настоящее время Аверин Н.Н. также не может отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими…»
— А эти тома? — Мортынов подбросил их на столе… — Все логично, все им объяснимо… И все это пустое!
Все проведенные с Авериным следственные действия, допросы, осмотры, очные ставки летели в тар-та-ра-ры.
«…и как представляющий особую социальную опасность, в связи с актуальностью бредовых идей, диссимулятивными тенденциями, глубиной личностных изменений, отсутствием критики к своему состоянию и тяжестью инкриминируемого ему деяния, он нуждается в направлении на принудительное лечение в психиатрическую больницу со строгим наблюдением».
Снова в психушку!
Мортынов вскочил…
Неизвестно откуда попалась ему под руку пачка папирос…
Зажигалка болталась в кармане…
Он не просто закурил, а чуть не зажевал папиросу…
Смотрел в конец акта на подписи членов комиссии:
— Горинов… Кондратьев… Ильинский… докладчик Клембовская… Твари вы этакие! А если бы вас на звонницу бить в колокола и Колюшку с заточкой подослать… Чтоб вы тогда написали?..
Дымил.
— Что делать? Что? Другую назначить… — надрывно закашлял от копоти в легких.
Не заметил, как опустился на стул, как положил папироску на стол, как одной рукой взял пачечку листов акта, другой поднес зажигалку…
Вспыхнул огонек…
— Ты что?! — по руке с зажигалкой ударил Ерков: — Сжечь хочешь?
— Да лажа написана… — пришел в себя Мортынов.
Он не заметил, как появился шеф.
— Вот хочу повторную назначить…
— Болван!! — взорвался Ерков. — Сшивай дело и в суд!
— Так его ж снова в психушку…
— А ты что, самый умный?.. Видишь, что понаписали…
— Умный — не умный, но повторную могу…
— И где же?!
— Да хоть в самой задрипанной психушке…
У Еркова перехватило дыхание. Он не мог и представить себе, что его подчиненный вздумает воевать с выводами святая святых психиатрии Института имени Сербского…
Его крик:
— Доктора наук!.. Профессора!.. Светила!.. — летал по этажам прокуратуры.
А крик Мортынова:
— Эти профессора липовые!.. Они прятали в психушку диссидентов… Сектантов… И теперь прячут…
— Ты что мелешь?!.
— А про карательную психиатрию забыли…
Если бы не окончание дела, в этот же день Ерков выгнал бы Мортынова из прокуратуры.
— Сегодня дело должно уйти в суд… — прошелестел его пропавший хриплый голос.
Ерков вышел из кабинета следователя с трясущимися руками. Ему было что вспомнить, кого, когда и почему упрятывали в психбольницы.
Что бы ни писали эксперты, Мортынов сомневался в невменяемости человека с прищуренными глазками, рассказывавшего ему о своих «проделках» с легкостью нашкодившего мальчишки, словно ему ничего не грозит. Он не просто сомневался, а видел какую-то скрытую истину, которую не увидели доктора наук и врач, не вывели ее на поверхность, а еще больше утолкали вглубь. Хотя опыт общения Мортынова с психиатрами даже на уровне области говорил о том, что, куда бы он ни сунулся, получит аналогичный акт, он не сдавался. Ему в этот момент даже стало наплевать на неполное служебное и даже на увольнение.
Руки потянулись к машинке:
— Надо писать в Генеральную прокуратуру… Писать…
Но… руки сами собой и опустились. В какую Генеральную? Когда там черт знает что. В Москве запахло жареным. Туда гнали милицию. Подтягивали воинские части. Что-то назревало. Того и гляди, бои начнутся…
— Война Сатаны и Бога, — вылетело у Мортынова.
Кто еще будет слушать какого-то следователя из Калуги.
На следующий день он позвонил в юридическую консультацию:
— Мне адвоката Лакусова…
А когда того пригласили к телефону, произнес:
— Это следователь… Расследование уголовного дела Аверина закончено… Да, признали невменяемым… Будете знакомиться?.. Хорошо, я график составлю…
Лакусов пришел в областную прокуратуру к следователю Мортынову:
— Что, с сигарет на папиросы перешли?
— Да вот, курю «трубу сатанинскую». — Мортынов ответил словами инока Трофима.
— Сатанинскую, не очень хорошо… Вот «Мальборо»…
— Это мне не по карману, — ляпнул Мортынов.
— Форточку бы открыли…
Когда в комнату из форточки потянуло свежим воздухом, адвокат спросил:
— Сколько томов?
— Три…
— Боженька троицу любит, — сказал и захихикал. — Начнем-с-с-с… Давайте с первого.
Мортынов выложил перед Лакусовым первый том.
— А ведь потомки потом листать будут и спросят: кто первый его читал? Адвокат Лакусов…
— Не-а, следователь…
— Ну, это не считается… А из нормальны… — Он не договорил.
Его перебил Мортынов:
— Не понял…
— …Извините, в смысле гражданских людей…
Лакусов надел очки и вместо того, чтобы взять том, развернул газету:
— А вы знаете, что процесс по ГКЧП только попер, еще один гэкачепист хлоп и свалился. Видимо, косит. Хочет дело затянуть… — показал заметку в газете.
— Все «Независимую» читаешь…
— А что же еще, я сам не-за-ви-си-мый…
— Если бы, — произнес Мортынов, а про себя подумал: «Воображал бы меньше».
И достал газету «Советская Россия»:
— Лучше почитайте, что Юрий Бондарев написал…
— Это который «Горячий снег…» нацарапал?
— Не только… — резко ответил Мортынов.
— А мне «Горячий снег» не нужен…
Долистав свою газетку, Лакусов сунул ее в карман куртки, снял очки и спрятал в очечник.
Теперь, пропуская по несколько страниц, листал первый том:
— Это возбудили… Это продлили… Это осмотрели… Ой, ножички-то какие острючие… А куда их труповозка увезла?
— Кого? — Мортынова обожгло от дикого словечка.
— Монашков со звонницы… — Адвокат ткнул в фотографии.
— Куда-куда, в морг…
— Хи-хи… А я думал, на Афон… Давайте график, распишусь…
— Сколько ознакомились?
— Том первый. Со странички первой и до странички тридцать третьей…
Мортынов посмотрел на часы и записал в графике:
«20.09.93 г. начато ознакомление в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 1, страницы с 1 по 33».
Лакусов расписался в графике, бросил:
— До завтра. — И выскочил: — К Любашеньке надо поспеть.
«Вот у адвокатов работенка…»
Оставшись один, Мортынов курил и, как нравоучение кому-то, читал «Советскую Россию»:
— «….Иван Бунин возражал Адамовичу…: “Пора бросить идти по следам Толстого? А по чьим же следам надо идти?.. Неужто так беден Толстой…” Стоило бы удивляться… заявлению Адамович, если бы до этого Толстого не упрекали бы в неверном освещении народной жизни, незнании русского языка, в том, что “Война и мир” — сказки… что в романе “Анна Каренина” нет мысли… что герои Толстого — картонные герои… Двух историй не было… и не будет, в то время как дух сатанинства меняет направление… приспосабливаясь во все времена к божественному началу…» Липнет…
Мортынов притушил папиросу:
— Двух историй не бывает…
21 сентября 1993 года Лакусов снова явился к 9 часам утра. Прилизанный, счастливый. И снова сначала раскрыл «Независимую газету»:
— Смотрите, — показывал следователю на карикатуру, — наш главный парламентарий Хасбулатик на балалайке бренчит… А президент Ельцин его в шею гонит…
Мортынов, дымя папиросой, показал «Советскую Россию»:
— А здесь «Возродим великую державу». Выходит, жив Союз…
— Сдох ваш Союз, — бросил Лакусов. — Давайте первый том… Что-то мертвечиной запахло… — Прочитал заключения судебно-медицинских экспертиз, отряхнул руки. — На сегодня хватит.
В графике Мортынов записал:
«…9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 1, страницы с 34 по 46».
— К Любашеньке? — спросил следователь.
— Зачем, сегодня к Марише… Бывай, до завтра!
22 сентября Лакусов пришел с газетой:
— Смотрите, теперь прокуроры в блуд ударились. Ай, ни стыда ни совести! Надо же, заявили отвод суду. Мол, не так избран. Ну хохма! То защитники с прокурорами цапались, теперь прокурорские с судьями… Что же на нашем суде-то будет?
— Это от вас зависит…
— Неужели вы не знаете, что от нас, адвокатов, — проговорил с особым чувством, — никогда ничего не зависит…
Потом добавил, листая первый том:
— А как кожа на животе порвата…
— Порезана, — поправил Мортынов.
В графике появилось: «…9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 1, страницы с 47 по 61».
— К Марише?
— Зачем же, к Кариночке…
23 сентября Лакусов:
— «Борис Ельцин фактически ввел президентское правление. Парламент и вице-президент пытаются создать альтернативную систему власти…» — Перевернул страницу. — Во, Белый дом. «…У входа в подъезд… Руцкой задает вопрос милиционеру-охраннику: “У тебя есть автомат?..” Чё будя…»
Мортынов смотрел «Советскую Россию»:
— А ничего не будя… Полномочия Ельцина прекращены… Вместо него теперь вице-президент Руцкой — читайте постановления Верховного Совета.
Лакусов продолжал листать первый том:
— …А это телеснячки у их главного монаха, которого завалили у ворот…
— Да, у Василия Рослякова…
В графике появилось:
«…9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 1, страницы с 61 по 76».
Куда побежал адвокат, Мортынов не стал интересоваться.
24 сентября Лакусов:
— Стычки. Строят баррикады… «Верховный совет не сдается… но часть депутатов отказалась от своих полномочий…»
— Продались…
Лакусов в первом томе:
— Пальчики, заточки, — смотрел дактокарты и фотографии ножей.
В графике появилось: «…9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 1, страницы с 77 по 99».
Шло ознакомление с первым томом, которое скорее походило на политинформацию.
Следователя задевало: ну и чудо-юдо адвокат у Аверина!
27 сентября Лакусов в газете нашел:
— «Власти утверждают, что штурма Белого дома не будет»… Да кто ж им поверит?.. Снова процесс по ГКЧП отложили…
Мортынов:
— А вот, — ткнул в заметку. — «Штурма не будет»…
В графике заполнилась строка.
28 сентября Лакусов:
— «Мир хрупок…» Все свихнулись на войне…
Мортынов:
— Смотри, на балконе Белого дома… — Показал на фото в газете. — Новый президент Руцкой… И люди хлопают… Неспроста… И люди собираются… А какой казачок…
— Повесить на столбе надо этого гусляра…
Откровенность разговоров следователя и адвоката поражала. В любые другие времена оба придержали бы свои языки за зубами, а тут спокойно говорили то, что в голову приходило.
29 сентября Лакусов освежил тематику политинформаций:
— «…после того как 27 сентября абхазские формирования заняли северо-восточную окраину Сухуми, они продвинулись вперед… взяв под контроль здание Совмина Абхазии… Грузинские войска отошли… Российские военные предлагали Шеварднадзе эвакуироваться морем… отверг это предложение… Сухуми покинуло 120 тысяч грузин, опасавшихся оставаться там после захвата города абхазами…»
Рос график ознакомления.
30 сентября Лакусов снова вернулся к теме событий в Москве:
— «Обстановка… продолжает накаляться»… Во, смотрите, стычка на Краснопресненской, — показал фото на первой странице газеты.
Мортынов:
— Окружили Белый дом… Подходы перекрыты… Даже колючку бросили, как в зоне… — вырвалось у Мортынова.
Так закончилось ознакомление Лакусова с первым томом.
Мортынов мог бы попросить заменить Лакусова на адвоката, которого больше будет интересовать уголовное дело, чем политика, но понимал, что пришлют такого же бездельника, а то и хуже. Этот хоть чистенький-побритенький-прилизанный, к бабенке потом бежит на свидание, а другой еще с попойки припрется и будет похмеляться. И терпеливо сносил политинформации Лакусова.
Лучше слышать новости, чем тот ходатайствами завалит, и отписывайся потом.
Первого октября адвокат Лакусов пришел в 10.30 и заявил:
— Чё будя… — раскрыл «Независимую», показывал фотографии. — Вице-президент Руцкой в Белом доме в бронежилете… У парламента БТРы… Макашов проверяет посты… ОМОН гоняет людей на Баррикадной… Драка будя…
Мортынова мутило от тяги защитника к впечатлениям.
В графике появилось: «…10.30. Окончено в 11.40. Ознакомился том 2, страницы с 1 по 22».
— До встречи после выходных… — бросил Лакусов.
— Где проведете?
— Как всегда, в кругу семьи, с женушкой…
«Во дает, в будни по любовницам шляется, а в выходные с женой. Примерный муж…»
Лакусов исчез.
На выходные Мортынов покупал «Независимую газету» и «Советскую Россию».
В «Советской России» от 2 октября прочитал:
«…в Москве сконцентрировалось около 20 тысяч войск спецназа… На улицы вокруг Дома Советов введены бронетранспортеры… Большая группа омоновцев… начала молча, сосредоточенно бить… граждан…»
Черти!
В «Независимой» писали про встречу в Даниловом монастыре Патриарха Алексия II с посланниками депутатов и Президента. Встреча переросла в обмен ультиматумами, которые толкали страну к катастрофе. Святейший не смог угомонить.
«Вот бы в Оптину — на землю старцев поехали. Может, там толк бы был…» — подумал Мортынов.
Упавшее настроение чуточку поднялось, когда открыл заметку об Абхазии:
«…30 сентября абхазы захватили Очамчирский район… К вечеру в Гали… Грузины… убегают через горы в Сванетию или на восток в Мегрелию…»
Сбросили грузинское иго абхазы.
Мортынова подмывало отложить на недельку знакомство с делом адвоката и съездить в Москву. Походить, все посмотреть самому, как говорят, пощупать руками. Пройти к Белому дому. Выразить если не поддержку, то сочувствие тем, кого там окружили колючей проволокой, куда не могла подъехать «скорая», где отключили электричество. Блокадников обзывали «красно-коричневыми», а для кого-то они были людьми их же кровей, ратовавших за Союз, и кому поперек горла вышли делишки разорителей страны.
«Ломать — не строить». — Мортынов повторял тысячу раз истину, которой пренебрегли взлетевшие два года назад на гребне народной волны во власть реформаторы.
Но как поехать…
Как пройдет колючку…
Придется предъявить корочку…
Что тогда будет с шефом, когда тому донесут, что его следователь по особо важным делам якшается с блокадниками?
Как этому ни противились, как это ни отрицали, но все совершилось с точностью до наоборот.
Третьего октября толпа возмущенных прорвала блокаду Белого дома, оттуда люди кинулись на штурм мэрии, от мэрии пошли на захват «Останкино».
А на пустырях перед телебашней их ждали стрелки спецотряда «Витязь» и били боевыми патронами.
— Стрелять в безоружных ума не надо! — вырвалось у важняка.
У него дергалась рука возбудить уголовное дело в отношении витязевцев, но кто даст его расследовать?
За субботу и воскресенье он выкурил две пачки «Беломора».
Четвертого октября Мортынов появился на работе в самую рань. На душе кипело. В кабинете криминалистов прилип к телевизору и вздрагивал при каждом залпе танков с Новоарбатского моста по Белому дому. Клубы дыма окутали белоснежный фасад.
А оказавшаяся рядом Грищенко охала и ахала.
«Даже Железную Ларису достали», — подумал он.
— Вы про меня забыли? — заглянул к криминалистам Лакусов.
— Да куда же от вас… — вылетело у Мортынова.
— Я график соблюдаю…
Пришлось идти в кабинет, рыться в сейфе, выкладывать на стол второй том.
— Сегодня сам читай… — бросил Мортынов и убежал к криминалистам.
Теперь они видели, как над Белым домом кружили вертолеты. Слышали: «Бросайте оружие, сдавайтесь! В противном случае вы будете уничтожены». Как языки пламени полезли по этажам.
Грищенко вдруг заплакала.
— Там же люди…
— Что ты, Лариса… — Железную Леди успокаивали.
— Да как же, мальчики, снова отец на сына… Брат на брата… — достала из кармана бутылек валерианки.
У многих не укладывалось в голове, чтобы из танков стрелять по людям, и кто-то тихо:
— Пиночет…
Спустя двадцать лет после того, как танки расстреляли Дворец в Сантьяго с Сальвадором Альенде[23], они стреляли по Белому дому.
Дальнейшее представлялось непредсказуемым.
— Вы все зырите, — заглянул Лакусов и протянул том. — Я возвращаю ваш «портрет». Познакомился, пометьте, странички с 23 по 43… Жаль, девчоночки слабачками оказались, а так бы сцапали убивца…
— Протоколы почитал, — понял Мортынов, вспомнив допросы женщин, которые видели, как Аверин сбрасывал шинель, как убегал в лес. — А если б ты его с тесаком встретил, в штаны не наложил бы?..
— Наложил… — вовсе не обиделся адвокат. — А они не должны были! Они оптинки!
— Ну, в этом ты, может, и прав. — Мортынов забрал том.
— До завтрочки. — Лакусов помахал ручкой.
У адвоката началась новая неделя, и он спешил проведать Любаш и Мариш и Карин.
А оставшиеся в кабинете криминалистики увидели, как с поднятыми руками выходили неудачные защитники Советов. Как вывели мрачного Хасбулатова и растрепанного Руцкого. Их усадили в автобус и куда-то повезли.
Пятого октября Лакусов явился ровно в 9.00.
— Вашу газетенку прикрыли! — воскликнул радостно.
Мортынов без него знал: утром «Советскую Россию» купить не смог.
— Так что читайте мою. — Лакусов положил на стол «Независимую газету», надел очки и тыкал в фотографии. — Видите, на площади баррикады. А вот танчик, сейчас как шарахнет!.. Ба-бах!..
— Тише-тише…
— А это раненых понесли… Но, говорят, были и убитые… И знаете, мой знакомый в воскресенье там оказался. У него в Пушкино в понедельник суд, и он решил поглазеть: что в центре творится. Приехал на Краснопресненскую… Спускается вниз, а там толпа прет… Во всю улицу… И прорвала кордоны. Милиция разбежалась. Ссыкунишки. Там, говорит, усатый генерал орал: «На… этих мэров-пэров…» Ну, народ и попер на мэрию… Милиционеры, человек тридцать, стали в каре, чтобы только их не тронули… Машина шарахнула в стекло мэрии и пробила… Народ ликовал. Кричали: «В “Останкино”!» Оттуда толпа поперла на телецентр… Ну у адвоката ума хватило, он к толпе не примкнул, а поехал в Пушкино. Кусочек проволоки на память отломал. Ох и трудно отламывать…
«Вот именно, что ума хватило. А мне? Где бы я сейчас оказался? В морге, в Лефортово или в лучшем случае на операционном столе».
Адвокатик потешался:
— Чудный денек…
Мортынов курил одну папиросу за другой.
— Давайте томину… — Лакусов махнул рукой.
Полистав том, бросил:
— Фу, у вас так душно…
Захлопнул том, снял и спрятал очки:
— Запишите в график, странички…
В графике появилось:
«5.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы с 44 по 58».
Мортынова не покидало: что же не помирились?.. Гордыня заела тех и других. В Оптину бы их всех, в Оптину!
Шестого октября Лакусов читал «Независимую газету», а Мортынов, сидя на подоконнике, дымил в открытую форточку.
— …«начало “партизанской войны” в столице… — Лакусов расцвел. — Арестованные Хасбулатов, Руцкой, Ачалов… 4 октября, около 18 часов, увезены из Белого дома на автобусе в сопровождении БТР… У всех выходящих из Дома Советов проверяются документы… Отправляются на фильтрационные пункты…»
Мортынов подумал: «Как при фашистах».
Лакусов продолжал:
— «…в районные УВД и на стадион “Красная Пресня”… Полный контроль над Домом Советов установлен примерно в 21.00, однако верхние этажи не проверены… Два верхних этажа выгорело полностью… 5 октября… в 10.45 через оцепление к зданию пропущен Генеральный прокурор Степанков…»
Мортынов: «А где ж он раньше был?»
— «Здание агентства у Никитских ворот обстреляно, а затем попытка взять его штурмом… В ходе добровольной сдачи в плен в течение заключительной фазы штурма Белого дома задержаны около 1200 человек…» — Допрыгались, чебурашки! — «…сто из них… находятся в Лефортовской тюрьме…» Мортынов спрыгнул с подоконника, достал из сейфа том:
— Давай читай…
Лакусов:
— Так, мы остановились где?
Мортынов заглянул в график:
— На 58‑й странице.
— …Трупики… — задержался на исписанном крупными буквами листке. — А это уж интересно, монахи захотели своих пришить…
Мортынов:
— Анонимка не подтвердилась…
— Монах Силуан — комендант монастыря, — листал страницы, — а в миру Гаджикасимов… А вы знаете его песенки?..
И запел:
— «Говорят, что некрасиво,
Некрасиво, некрасиво
Отбивать девчонок у друзей своих».
Слыхали?
И дальше:
— «Это так, но ты с Алёшкой
Не счастлива, не счастлива,
А судьба связала крепко нас троих.
Как же быть, как быть,
Запретить себе тебя любить…»
— Это он? — удивился Мортынов.
— Монах…
— А я и не подумал…
— А я вот читаю дело и вижу: вы о многом не подумали…
— Это о чем же? — вспылил Мортынов.
— Т-с-с, — пальчиком придавил себе губки Лакусов. — А то услышат…
И склонился к уху следователя:
— Косит, чертяка…
Потыкал пальцем в том и выпрямился:
— На сегодня хватит, а то неровен час, моих девочек уведут…
— Какие страницы?
— А ставьте с 59 по 81…
Мортынов записал в график, сам вдруг напевая:
— «Как же быть, как быть,
Запретить себе тебя любить…»
Седьмого октября Лакусов прибежал в 9 утра веселым:
— Сегодня день траура…
— Что-то по вам не особо видно…
— А мне что? Я ни с теми, ни с энтими. — Лакусов поправил бабочку на воротничке рубашки, открыл «Независимую». — Во, Павлуха Грачев (тогда министр обороны. —
Мортынов вздыхал.
Лакусов показывал фотографии в газете:
— Смотрите, сколько АКМов!.. Во, подвезли снаряды к танкам. Ими по Белому дому бах-бах-бах…
Мортынов: «Кто же этот засранец, который стрелял в безоружных?..»
При всех за и против он этому подонку руку никогда бы не протянул.
Полистав дело, Лакусов сказал:
— Запишите: с 82 по 93 страничку…
Восьмого октября Лакусов сообщил:
— А у вас новый шеф…
— Неужели Еркова убрали? — спросил Мортынов, подумав о своем начальнике следственного управления.
— Сравнили божий дар с яичницей… Степанкова…
«Генеральный, который пропиарился книжкой о ГКЧП».
— И знаете за что? — раскрыв газету, проговорил Лакусов.
— «Комсомолка»? — удивился другому названию газеты.
— А я, чтобы плюрализм мнений… Так вот: «Одним из мотивов смещения Степанкова стал отказ последнего возбудить уголовное дело в отношении Руцкого и Хасбулатова».
— А как возбуждать, это ж не мелкие сошки, а «шишки». В парламенте. И вице-президент…
— А новому прокурору пофигу: он на любого возбудит… У него фамилия от Казана[24]. Ну, чан, жестяшка. — Адвокатишка постучал по столу.
Мортынову стало горько.
— Постой-постой. Разверни-ка…
Лакусов повернул первой страницей.
Мортынов взял в руки газету:
«С 3 по 5 октября 1993 года в Москве погибли:
Красильников Сергей…
…
22. Порстянова…
…
29…»
И дальше до 59: «Неизвестный мужчина…»
С 82: «Неизвестный мужчина…»
Со 102: «Неизвестный…»
И последний в списке:
«122. Мортынов…»
Но не он, а Юрий Юрьевич…
Погибли неизвестные… А как? Как Александр Матросов, как Зоя Космодемьянская… Или как зеваки…
В графике в этот день записали:
«8.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы с 94 по 115».
Вперемешку с политинформациями продолжалось ознакомление с делом.
«11.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы со 116 по 144».
«12.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы со 145 по 164».
«13.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы со 165 по 175».
«14.10.1993 г. Начато в 9.30. Окончено в 10.30. Ознакомился том 2, страницы со 176 по 191».
Возникали перерывы.
В графике появилось:
«15.10.93 г. ознакомление не проводилось в связи с командировкой следователя».
Ознакомление возобновилось:
«18.10.1993 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 2, страницы со 192 по 200».
Когда 18 октября Лакусов отдавал второй том, то выдохнул:
— Фу, загнался…
И попросил:
— А третий, может, просто подмахнем?
— Как хочешь…
— Я приходить не буду, а только распишусь…
— Ну, хитер! А зачем я на тебя время трачу, сижу с тобой?..
— Чтобы новости послушать…
— Да я и без тебя газеты читаю! Зрячий как-никак…
— Зрячий-то зрячий, но нужно еще смекать, что к чему…
— Шел бы ты…
Мортынов мог бы и пойти навстречу Лакусову и заполнить подложный график, но опасался, что если во время «ознакомления» того застукает муж со своей женой Маришей-Любашей-Каришей, то могут возникнуть проблемы. Лакусов скажет: «Э не, меня там не было, я у следователя Мортынова находился». Повяжет следователя по рукам и ногам, а вот этого он и не хотел.
Лакусов исправно приходил знакомиться с третьим томом, всегда с газетой, но теперь либо про ее содержание умалчивал, либо ограничивался парой фраз. Мортынов что-то изучал и не переставал курить.
Вот девятнадцатого октября Лакусов полистал том, промурлыкал песенку, вернул дело.
График удлинился:
«19.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы с 1 по 23».
Двадцатого октября Лакусов обмолвился:
— Сколько же погибло?! Пишут: после событий скончалось в больницах 133 человека. Но нет в списке журналистов, а в них стреляли. Французского оператора грохнули… В здании на Краснопресненской нашли 49 человек. Еще бы: пушками их!..
Мортынов посетовал:
— А сколько не учтено!
Когда Лакусов уходил, в графике появилась строка:
«20.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы с 24 по 39».
Двадцать первого октября Лакусов развернул «Независимую»:
— Смачная статейка «Депортация нерусских…» Нужно гнать в шею из Москвы всех черномазых! Азиятов…
Потом листал том.
В графике новая строка:
«21.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы с 40 по 55».
Двадцать второго октября Лакусов помахал газеткой:
— Грузию рвут на части… Абхазы надавали гамарджобам по зубам. И экс-президент Гамсахурдия в Мегрелии заперся, того и гляди, кусок оттяпает. Цхалтубо захватил…
В графике:
«22.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы с 56 по 76».
Когда Лакусов ушел, Мортынов подымил-подымил, подумал-подумал, нахмурился, пододвинул пишущую машинку и принялся печатать:
«Постановление
о направлении дела в народный суд
для решения вопроса о применении
принудительных мер медицинского характера
г. Калуга 22 октября 1993 года
Следователь…
Установил:
Настоящее уголовное дело возбуждено… 18 апреля 1993 года… по факту умышленного убийства трех священнослужителей… Около 6 часов 18 апреля…»
Тяжело печаталось.
Но ничего другого не оставалось: не напечатает он, напечатает другой.
Стучал по клавишам машинки:
«В ночь с 17 на 18 апреля… страдающий психическим заболеванием… Аверин…»
Вот бы что изменить! Но как?..
«…используя самодельный нож… подошел к звонившим… инокам… и нанес по одному удару мечом… телесные повреждения… относящиеся к тяжким…»
Перед глазами словно бежали кадры из фильма.
«После этого удар в спину встретившемуся ему иеромонаху…»
Что-то выискивал в томах и продолжал стучать:
«Кроме того, не имея разрешения на хранение и ношение огнестрельного оружия, хранил обрез охотничьего ружья…»
Стрелок! Лучше бы Белый дом защищал…
«Кроме этого… не имея разрешения… изготовил и хранил самодельный меч, являющийся холодным оружием… носил при себе… носил звездочку “сюрикэн”, которая тоже является холодным оружием…»
«Вот бы где и пригодился». — У Мортынова из головы не выходили защитники Белого дома.
Залпом допечатал второй лист:
«Факты совершения Авериным указанных деяний, подпадающих под признаки преступлений, предусмотренных ст. ст. 102 п.“3” и 218 ч.1 и ч.2 УК РСФСР, полностью доказаны материалами дела…»
Двадцать третьего октября Лакусов с порога заметил:
— Вы терпеливый…
— С чего ты взял?.. — спросил Мортынов.
— А столько муздыкаетесь с Авериным…
— Да, уже оскомину набил…
— Я вот прочитал один допрос, да и то не полностью, и мне вот так хватило… — провел рукой себе по шее, вытащил платок, высморкал нос. — А вы их мусолите…
— Поэтому я следак, а ты адвокат…
Лакусов заглянул в газету:
— Теперь татары и башкиры вразнос пошли. Хотят от рук отбиться. Но Борька им дупля даст!.. Давайте третий том. Где я там застрял?..
Потом в графике записали:
«23.10.93 г. Начато 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы с 77 по 100».
Когда двадцать четвертого октября 1993 года в графике появилась запись:
«24.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы со 101 по 122», Лакусов с облегчением опустил руки:
— Умаялся… На выходных отдохну…
Мортынов не стал выяснять: где тот умаялся, на работе или с любовницами. Вот то, что умаялся он сам, в этом не было никакого сомнения. Тянувшаяся из месяца в месяц, из года в год «брушиловка», когда, не успев закончить одно дело, попадал в другое, вымотала основательно и ему хотелось куда-нибудь сбечь, оказаться в приюте покоя и тишины. Им могла оказаться Оптина, а он о ней уже и забыл. Суматоха отгоняла прочь всякие мысли об обители.
Когда пришел домой и оказался на диване, рука потянулась за книжкой с рисунком монастыря и иконой старца на обложке. И он не заметил, как снова окунулся в чтение Жизнеописания Амвросия…
«…Старец Амвросий в письмах к близким… “Старость, слабость, бессилие, многозаботливость и многозабвение, и многие болезненные толки не дают мне опомниться…
Один толкует, что у него слабы голова и ноги, другой жалуется, что у него скорби многи; а иной объясняет, что он находится в постоянной тревоге. А ты все слушай да еще ответ давай; а молчанием не отделаешься — обижаются и оскорбляются…”»
Ну все как у тебя…
Заколдованный круг и из него не вырваться.
«…После полученного от старца утешения, очень сожалели… Иногда Старец встречал таковых … “Терпел Елисей, терпел Моисей, терпел Илия, так потерплю же и я”»…
«И мне придется терпеть…» — словно бы издалека утешало Мортынова.
После выходных ознакомление продолжилось.
Лакусов пыхтел…
Мортынов лопатил дело.
И как ни тянулись пальцы в карман за папиросой, сразу обжигало: «труба сатанинская», и он руку выдергивал.
В графике появлялись записи:
«27.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы со 123 по 133».
«28.10.93 г. Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы со 134 по 144».
В один из дней зашла Грищенко.
— О, Железная Лариса…
— Хватит тебе, ты вот вшей эту бумажку в дело…
— Так она же в облсуд… — прочитал шапку в верхнем углу листка.
— А ты разве дело не направляешь?
— Направляю… И чего ты хочешь?
— Чтобы вещдоки у нас остались…
— Все? — посмотрел текст. — Обрез, тесак, ножи… Даже шинель и сумки. Они-то зачем?
— Это вещи исторические…
— Одежда убийцы, разве это ценность?..
— А вдруг фильм будут снимать? А у нас одежда…
— Жуть…
— Тебе все жуть! А для меня это экспонат криминалиста…
— Никак не угомонишься. — Мортынов забрал листок и бросил в конец третьего тома.
Двадцать девятого октября Лакусов ежился в куртке, долистывал третий том, рассуждал, на что Мортынов не обращал внимания.
А после того как записали:
«…Начато в 9.00. Окончено в 10.00. Ознакомился том 3, страницы со 145 по 152», адвокат вскочил, прокричав, как пионер:
— Ура!
И захлопнул том.
Кашляя и напевая:
«Как же быть, как быть,
Запретить себе тебя любить —
Не могу я это сделать, не могу!»
— выбежал из кабинета.
Мортынов радостей адвоката в себе не ощущал. Надежды на Лакусова давно развеялись. Бабник для боя не годился. А ведь он мог бы ударить кулаком по столу: «Я это так не оставлю! Делайте повторную “психушку”. Институту Сербского не доверяю. Там одни жулики. Они при коммунистах упекали кого ни попадя и теперь сатаниста спрятать хотят».
Да куда там, когда одни любаши и мариши… на уме.
Выбора у Мортынова не оставалось, и он, повторяя слова Амвросия Оптинского: «Терпел Елисей, терпел Моисей, терпел Илия, так потерплю же и я», допечатывал постановление о направлении Аверина в психушку. Перепечатывал в него готовые блоки из обвиниловки, которую раньше потихоньку набирал, добавлял новое.
Показания свидетелей.
Экспертизы.
В постановление ложился текст:
«Свидетель Булгакова показала: …На звоннице звонили два инока… Видела мужчину, который “влип” в заборчик… Трофим оседал… Монах стоял на дороге в скит оцепенев…
Свидетель Петрова показала…»
Закончил третий лист, вытащил из каретки.
Вставил в приемник бумаги четвертый.
На нем полезло: «Свидетель Солодкина… Свидетель Степанова…»
На пятом: «Свидетель Кабранова… Филипова… Рябышкина… Куприянова».
На шестом: «Свидетель Фомина… Теренин…»
Когда голова окончательно опухла, Мортынов закрыл кабинет, вышел из прокуратуры, спустился к Оке. Кутался в плащик, но ни ветра, ни прохлады не чувствовал и ходил по заросшему кустарником берегу, наблюдая за тем, как по мосту через реку уезжали в сторону Козельска машины.
Там Оптина.
Смотрел на пароходики, огибавшие мели, и дышал-дышал, проветривал голову. Ни одно из его прежних дел так не терзало его, как оптинское. Все внутри противилось тому, что он делал, спроваживая афганца на принудиловку в психушку.
Набродившись час-другой, вернулся в прокуратуру, и снова его соседи слышали стук, и кто прислушивался: «Терпел Елисей, терпел Моисей, терпел Илия…»
Заглядывали к нему:
— Дятел, стучишь…
А он стучал…
«Свидетель Фалилеев… Свидетель Петров… Свидетель Артюхин…» — на седьмом листе.
Показания игумена Мелхиседека (в миру Артюхина) на седьмом листке не уместились, и их печатал на восьмом.
«….Свидетель Комачев…» — тоже на восьмом листе.
«Свидетель Гаджикасимов…» — напечатал и себе под нос пропел: «Как же быть, как быть…» — и заметил: «Так отца Силуана и не споймали».
«…Свидетель Степанов…» — на девятом листе.
На следующих листах печатал показания родных Аверина:
«Свидетель Аверин Н.К. (отец) … Аверина Т.И. (мать) … Мосина (сестра) … Мосин (муж сестры) … Найкина (тетка) …»
И другие очевидцы: «Свидетель Косатов… Свидетель Баева… Гусева».
В голове путались имена, фамилии, что кто говорил.
«Свидетель Дудров… Карнаух…»
А потом пошли длиннющие-предлиннющие заключения экспертиз по телесным у убиенных, по отпечаткам пальцев, по ножам, по патронам, по обуви, и самое нудное, противное и невозможное — по психушке…
Когда на пределе терпения напечатал: «Настоящее уголовное дело направить в Калужский областной суд для решения вопроса о применении к Аверину… принудительных мер медицинского характера», — у него вырвалось:
— Все, баста!..
Он отбросился на спинку стула и расправил руки:
— Терпел Елисей, терпел Моисей, терпел Илия, а я не потерплю…
Куда он мог деться? Да никуда.
1 ноября 1993 года заместитель прокурора области утвердил постановление о направлении на принудиловку, и уголовное дело ушло в Калужский областной суд.
Где уголовное дело болталось три дня, на чьем столе оно застряло, неизвестно, но 3 ноября 1993 года на сопроводиловке появилась отметка Калужского областного суда, и в тот же день виза председателя суда:
«Рогчееву»
Этому судье поручалось разбираться с делом.
Быть может, проволочку вызвали три тома и вещественные доказательства, которые доставляли в суд: остатки Библии, которую жег и не дожег Аверин; кусок рубероида, на котором оставил след обуви, перебираясь через стену в монастыре; бутылочка из-под спиртного, что забыл у деда с бабкой в Орлинке; сумка матерчатая, сумка хозяйственная, что оставил, убегая из монастыря; солдатская шинель — что сбросил; одежда Аверина и двух монахов, у третьего монаха, как известно, одежду не нашли.
Все же нужно в полной сохранности перенести.
— А где же самое интересное? — спросили в суде у курьера, который приволок тома и мешки с вещдоками.
— А пушка с ножами… в прокуратуре… — ответил тот, вытирая пот со лба.
Холодное оружие и обрез следователь Мортынов на всякий случай оставил в прокуратуре, знал, как на них могли наложить руки разные дяди, что потом до них и не достучишься, а оставшись в прокуратуре, они налево уже уйти не могли.
Судья Рогчеев вовсе не удивился, когда ему принесли три тома. Он привык, когда на него валили самые сложные дела, и еще когда шло предварительное следствие, подумывал: «Небось монахи попадут ко мне».
Так оно и получилось. Он молча раскрывал тома, читал, переворачивал по страничке, что-то выписывал, перемещаясь по пространствам нового для него дела. Со своей профессиональной хваткой он привык сразу брать быка за рога: откроет последний том, прочитает обвинительное заключение, выпишет оттуда нужные странички и знакомится с ними, и хоть сразу пиши приговор, а тут дело обстояло иначе. Обвинительное заключение заменило ходатайство о применении мер медицинского характера, и он изменил своему правилу: начал дотошно изучать с первого листа, погружаясь в незнакомую для него историю.
Всматриваясь в фотографию убитого инока, который лежал на полу звонницы, поймал себя на мысли: тот словно замер на «ах». Глаза смотрели далеко-далеко, непутево сложенные на животе руки подчеркивали неожиданность происшедшего.
Это «ах» как бы обращалось к людям: ах, как вы живете; быть может — к его родителям: ах, как вам не повезло; — к монахам: ах, вот так вышло; да и теперь — к нему, судье: ах, вот вам попало мое дело, — и теперь нужно разбираться. Если подходить формально, то решение поднесли на блюдечке: освобождайте от уголовной ответственности убийцу, он невменяемый, — и в психушку лечить. И не нужны ни заседания, ни лишняя трата времени, а в Рогчееве что-то противилось, и он потихоньку листал, читал. Запоминал для себя новые имена и фамилии: инок Трофим — Татарников, инок Ферапонт — Пушкарев, иеромонах Василий — Росляков.
Через несколько дней Рогчеев на листке мелким почерком написал постановление о назначении судебного заседания и попросил своего секретаря напечатать.
— Все готово. — Моложавая секретарша положила напечатанный лист.
— Так-так, — пробегал взглядом Рогчеев, проверяя: — «Постановление… 17 ноября 1993 года… член Калужского областного суда… Назначить судебное заседание в отношении Аверина… на 30 ноября 1993 года, на 10 часов 30 минут… Дело рассмотреть в открытом судебном заседании с участием государственного обвинителя и адвоката… Вызвать… потерпевших… свидетелей…»
Подписал.
— Вызывайте по списку…
— Всех сразу?..
— Да нет, первую половину на 30 ноября, а вторую на следующий день…
Секретарь:
— А повестки успеют получить? Да и потерпевшие — один в Братске, другой в Кемеровской области…
— Успеют… Две недели в запасе…
И когда секретарь выходила, ей вслед:
— Про адвоката не забудьте…
— Как же про такого забыть! — чуть не засмеялась секретарь.
В этот день по стране разлетелись повестки о вызове потерпевших и свидетелей, ушло и в коллегию адвокатов приглашение для адвоката Лакусова.
Кому-то письма приходили вовремя, кому-то с опозданием, как отцу инока Ферапонта, Пушкареву, который сильно переживал по этому поводу и писал в суд: не могу приехать, вышлите приговор.
В коллегии случилась маленькая заминка: Лакусов улетел со стажеркой на Канары, но недоразумение быстро устранили и вместо Лакусова послали в суд адвоката Восиленко.
30 ноября 1993 года в Калужском областном суде должно было начаться слушание дела Аверина. Сюда, на улицу Баумана, вместе с монастырским врачом приехал игумен Мелхиседек. Он чувствовал себя возбужденным: должен выполнить наказ братии, не зря они всю неделю молились, и выложить все судье, добиться таких действий суда, чтобы никогда и в помине ни один сатанист не поднял руки ни на одного оптинского монаха.
Игумен с врачом зашли в холл суда и ждали начала заседания, удивляясь, что кроме них приехали только две женщины. Одна сразу подошла к Мелхиседеку и, сложив ручки ладошкой, попросила благословения, другая чуралась и держалась в стороне.
Вот в холл вышла секретарь:
— Кто явился по делу Аверина?
Переписав всех, пригласила:
— Заходите в зал…
Только зашли в зал и сели на скамьи, как секретарь произнесла:
— Прошу всех встать.
Все поднялись.
«Ваньки-встаньки…»
В глубину зала за длинный стол на возвышении прошел высокий, чуть сутулящийся, стриженный под канадку брюнет, он нес под мышкой три тома, и двое заседателей.
— Прошу всех сесть, — произнес брюнет. — Слушается дело Аверина Николая…
Мелхиседек с недоумением смотрел на клетку, в которой никого не оказалось: «А где убийца? Еще не привезли? Сбег?»
Брюнет продолжал:
— Судом в составе председательствующего судьи… и народных заседателей Преображанского, — посмотрел на кучерявого соседа, потом на полную соседку, — и Закуро… В деле участвует прокурор Полищук…
Рядом с секретарем повела головой дама в синей форме.
— И защитник Восиленко…
«Еще какой-то Василек», — подумал Мелхиседек.
Судья:
— Прошу секретаря доложить явку.
Секретарь:
— Явились свидетели Артюхин, Старчак, Фомина и Матей… Не явились потерпевшие Татарников, Пушкарев, Рослякова…
«Брат Трофима, отец Ферапонта и мать Василия…» — заметил Мелхиседек.
Судья о чем-то пошептался с заседателями и сказал:
— Свидетелей прошу выйти… Мы вас пригласим…
В зале началось слушание дела.
Собравшиеся в холле из-за двери слышали монотонный, похожий на дребезжание, голос прокурора, который, казалось, нескоро прекратится, как вдруг дверь открылась и снова появилась секретарь:
— Артюхин, заходите…
Отец Мелхиседек перекрестился и, полный уверенности, что с честью выполнит свою миссию в суде, ступил в зал.
Судья:
— Назовитесь, кто вы…
— Артюхин Павел Дмитриевич. — Снял клобук и бойко отвечал: — Родился в 1962 году. Помощник наместника монастыря…
— Отец Мелхиседек…
— Да, именно…
— Подойдите к тумбе и распишитесь в листочке, что будете говорить правду и только правду…
Мелхиседек подошел к тумбе и расписался.
— Погибших отца Василия, — спросил Рогчеев, — иноков Трофима и Ферапонта знали?
— Знал.
— Отношения с ними…
— Хорошие.
— Аверина Николая знали?
— Аверина я не знал, — со странным выражением лица посмотрел на пустую клетку. — Видел только на предварительном следствии.
Он не мог понять, почему начали заседание без убийцы.
— Ну, слушаем вас, — наконец произнес судья. — Что произошло в монастыре…
— А чего слушать, я все следователю рассказал.
Он приехал в суд вовсе не за тем, чтобы давать в очередной раз показания, а с другой целью: довести до суда требование братии обители.
— Уважаемый, мы выслушать обязаны. Мало ли что вы там на следствии наговорили…
— Я не наговаривал… Я говорил, как на духу…
— Вот мы «на духу» и послушаем…
Артюхин на какую-то секунду замялся.
Он впервые выступал в аудитории без икон, без алтаря и сначала сорвавшимся голосом затараторил, но Рогчеев остановил его:
— Не спешите… С чувством, с расстановочкой. Секретарь записывает…
В протоколе судебного заседания появилось:
«18 апреля 1993 года в монастыре “Свято-Введенская Оптина пустынь” г. Козельска в 5 часов утра пасхальная служба окончена, в шестом часу вся братия пошла в трапезную разговеться. В 6 часов утра трапеза была окончена. Иноки Трофим и Ферапонт пошли на звонницу звонить. Несколько высших служителей монастыря пошли к наместнику, в том числе и я. Через некоторое время прибежал послушник Петров Александр и сказал, что в монастыре что-то произошло. Мы все побежали на улицу узнать, что случилось. Я прибежал первым и у скитских ворот увидел лежащего на земле о. Василия. До звонницы было метров 30. Около нее увидел еще одного лежащего из братьев, затем второго. Это были иноки Ферапонт и Трофим. Так как я ранее работал в Москве на “скорой помощи”, решил оказать помощь. Пошел в лазаретную башню, взял ящик “скорой помощи” и вернулся назад. Отца Василия отнесли в храм, где я стал оказывать ему помощь. Приехала “скорая помощь”, и отца Василия отвезли в Козельскую больницу. Когда вернулись обратно в монастырь, сказали, что жив инок Трофим. Его положили в “скорую помощь” и отвезли в ту же больницу. Когда привезли его в больницу, врач сказал, что инок Трофим мертв. Умер в больнице и отец Василий. Вот все, что могу сказать по этому делу. Свидетелем убийства братьев нашего монастыря я не был, а оказывал только медицинскую помощь. Когда я подошел к месту происшествия, инок Ферапонт был уже мертв».
Вот что записали из пояснений Мелхиседека.
Конечно, отец Мелхиседек лукавил: об иноках и иеромонахе он мог говорить часами, вспоминая их благочестивую жизнь в обители, и самой обители, живших вопреки проискам иноверцев и ненавистников, но промолчал, стараясь не забыть то, что должен был сказать. И когда Рогчеев склонился к списочку, собираясь вызвать следующего свидетеля, Мелхиседек произнес:
— Я хочу сделать заявление…
«Какое еще заявление?» — выпучил глаза Рогчеев.
Мяукнула что-то, словно проснулась, прокурор.
А адвокат вздрогнул, словно его укололи в одно место.
Мелхиседек:
— В этом деле была предыстория, на которую никто не обратил внимания. Были звонки в монастырь, грозили убить определенных лиц. Я об этом говорил на предварительном следствии. Убили не тех лиц, по поводу которых были звонки. На каждую Пасху у нас что-нибудь происходит, и я хочу, чтобы на это обратили внимание…
Сказал, держа клобук на руке, как царские офицеры фуражку на параде, и высоко подняв голову.
Судья посмотрел на прокурора, которая пожала плечами.
А Мелхиседек продолжал:
— Я считаю, что у Аверина были подстраховщики. Работала группа людей. Это целая система, на которую следует обратить внимание.
В душе Рогчеев с ним соглашался. Когда он изучал дело, им владело ощущение, что кто-то ходил рядом с Авериным. Спрашивается: кто же приезжал к нему накануне поездки в монастырь, кто ходил около звонницы и угрожал, кто грозил в трапезной, кто со знанием дела рассказывал об убийстве в кафе «Встреча», кто, в конце концов, навел на Оптину?
Недоговоренностью веяло от следствия, в котором Мортынов ловко свел концы с концами. По анонимке с угрозами отказал в возбуждении уголовного дела, след сатанистов в Киеве вообще проигнорировал. Понятное дело, накал страстей в стране мешал полноте следствия. И теперь попытка списать убийства на «дурака» его явно не устраивала.
Пристально поглядывал на прокурора, которая делала вид, что не замечает вопросительных взглядов.
Мелхиседеку казалось, что сейчас судья прервет заседание и начнет звонить прокурору области, начальнику областной милиции, поднимет волну, потребует заново создать следственную бригаду, включить туда самых лучших следователей, и с ней искать «подельников», «организаторов», «застрельщиков», на худой случай вызовет того же следователя Мортынова и будет с пристрастием его допрашивать, воздаст ему встрепку, но… тот поступил иначе.
Спросил:
— А какие вещи убийцы вы видели?
Мелхиседек сообщил:
— Говорят, Аверин прыгал через забор цементного склада. Я видел около склада солдатскую шинель. Кинжал лежал недалеко от отца Василия. В районе места происшествия нашли еще нож типа меча. Сумку нашли внутри цементного склада… Обрез видел в милиции… Найдена кепка без козырька.
— Спасибо, вы свободны…
«И все?!» — стали вопросом брови на лице игумена.
— Да-да, идите-идите, — затараторила прокурор, стараясь скорее отделаться от неугодного свидетеля.
Но судья смекнул, что к чему, и проговорил:
— Если хотите, можете присесть в зале…
Мелхиседек ухватился за спасительную палочку:
— Да, я подожду… Еще врач с монастыря приехал…
Прошел к скамье и сел.
Судья:
— Пригласите врача…
За стойкой стоял длинноволосый послушник:
— Старчак Владимир Викторович, врач монастыря «Свято-Введенская Оптина пустынь»…
Рассказал, кого, когда, где из убиенных увидел, кому, как, кто оказывал помощь, кого куда увезли.
Мелхиседек наблюдал за судьей, который внимательно слушал; бросал взгляды на заседателей. Как вперился в свидетеля, надеясь что-то узнать, кучерявый заседатель. Когда судья сказал: «Вы свободны» и врач направился к выходу, Мелхиседек махнул ему рукой: там подожди. Сам остался в зале, отчего прокурорша неодобрительно прокряхтела, а адвокат, витая в своих мыслях, кому-то улыбнулся.
«Вот тебе и противник прокуратуры».
Мелхиседек слушал, как допрашивали Фомину из Черноголовки, которая видела, как с ограды спрыгнул мужчина с бородкой, плешью и побежал и скрылся в лесу.
«Вот бы кому показать его», — пронеслось в голове Мелхиседека, но бородача в зале не было.
Он чувствовал, что его не послушали…
Недовняли…
И ему нужно снова говорить…
Допрашивали медсестру Матей, которая рассказала, как в реанимацию привезли раненого отца Василия, он в сознание не приходил, истекал кровью, спасти его не удалось…
Судья обратился к Мелхиседеку:
— Вы сказали, что на каждую Пасху у вас что-нибудь происходит… Можно подробнее?..
Мелхиседек заметил, какой гневный взгляд бросила на судью прокурор Полищук, и подошел к тумбе:
— Да, с момента открытия монастыря. Каждый год на праздник Воскресения Христова происходят какие-нибудь инциденты. В 1992 году за два дня до Пасхи изнасиловали девушку…
Шумок пробежал по залу.
Почему-то затрещал стул под адвокатом.
Мелхиседек сообщил:
— В этом году убили трех братьев. В 1994 году опять может быть инцидент. Все приурочивается к Пасхе…
Весь его вид говорил: нужно что-то делать!
Заседатели в замешательстве переглядывались.
Судья продолжал:
— А сейчас вот вы приехали в суд, какая в монастыре обстановка?
— Сейчас хулиганства нет, но угрозы продолжают приходить в адрес наместника монастыря и в мой адрес. В деле есть письмо…
— Видели… «…в монастырь приедет цадик… произведет прокол темени… золотым шомполом…» — процитировал судья.
— Вот, видите, кому это понравится?..
Заседатели смотрели на игумена чуть ли не как на героя.
Приехал, не побоялся.
Мелхиседек всегда оказывался там, где дело касалось монастыря.
Закряхтела Полищук:
— Так что, на Пасху даже милиции нет?
— Отчего же… Во время пасхальных шествий порядок поддерживают милиционеры. В этом году на Пасху было их порядка тридцати. Но утром все они ушли, а убийство произошло в шесть утра. Их уже не было.
Прокурор злилась:
— А те, кто к вам приезжают, они что, малые дети?..
Мелхиседек:
— Помогают нам и паломники…
И тут началась перебранка с прокурором, которая выискивала огрехи в монастыре, а Мелхиседек отбивался:
— Паломники дежурили на проходной…
— У вас проходной двор…
— Не совсем, приезжие и гости регистрируются у коменданта…
— Не скажите!
— Да, те, кто живет в монастыре более трех дней. Так что мы всех практически знаем в лицо…
— А вы бы еще в тайгу забрались! Как вас там охранять?..
— Да, мы живем в лесу. Гарантий безопасности нет никаких…
На очередном всплеске эмоций судья остановил:
— Хватит-хватит… Понятное дело, что проглядели… Что уж теперь крайнего искать…
Прокурор Полищук заявила:
— А у меня и стоит задача — найти этого крайнего…
Судья ударил ладонью по столу:
— Объявляю перерыв до завтра, до полодиннадцатого…
— Так мне еще приезжать? — спросил Мелхиседек у покидавшего зал Рогчеева.
Полищук упредила ответ:
— Вас уже допросили… Вы больше не нужны…
И все-таки Мелхиседек подскочил к судье:
— А почему его… — Показал на клетку. — Нету?..
— А он ни «бе» ни «ме», — покрутил тот пальцем у виска.
— Понятно, — ужаснулся игумен.
— Где там паломница и медсестра? — искала Полищук. — Им нужно оплатить проезд в суд.
Вышла в холл, где ее ждали свидетельницы. Втроем уселись за столик писать заявления об оплате проезда — одной из Подмосковья в Калугу, другой — из Козельска. Проявить заботу о Мелхиседеке и Старчаке прокурор и не подумала.
— Забыл, сегодня ж у завконсультацией юбилей! — оббежал кумушек вокруг столика, прижимая к груди портфель, Восиленко.
«Змея», — прошел мимо Полищук Мелхиседек.
Им владели противоречивые чувства.
На улице остановился и не мог понять: с одной стороны, он потребовал искать-искать-искать, но с другой — судья ничем конкретным не обнадежил, а прокурор, как и в Козельске начальник милиции Зубов, обвинял во всех смертных грехах самих монахов.
— Батюшка, набросьте, — подал игумену накидку Старчак. — Не лето…
— В Оптину…
На следующий день, рано утром, к Рогчееву зашел Мортынов.
— Явился — не запылился, — недовольно проговорил судья.
— А что это вы так?..
— Что ты мне подсунул?.. — бросил взгляд на тома на столе. — Там одни белые пятна… Кто приезжал к Аверину перед нападением? Кто ходил вокруг звонницы? Что там в Киеве за сатанисты? — выпалил собиравшуюся со вчерашнего вечера тираду.
Мортынов резко сказал:
— А флаг вам в руки!!!
Его самого измучили эти вопросы.
— Ладно, что там у тебя? — помягчел Рогчеев.
— Да вот, москвичи никак не угомонятся, — протянул запрос. — Прислали писулю отобрать у Аверина образцы почерка…
— Зачем?
— Его по убийству Меня отрабатывают…
— О боже! Банду нашли…
— Во, и я об том же… Только кто в ней пахан? Аверин-то исполнитель…
— Не знаю, — развел руками Рогчеев.
Поставил визу на запросе: оформить разрешение.
Встал.
— Все, бегу! — Схватил тома под мышку. — Народ уже собрался…
Не поспевая за Мортыновым, бросил ему вслед:
— Может, придешь, дашь показания. Зал номер…
— Боже упаси! — как отрезал следователь.
Он теперь и мысленно избегал обращаться к делу.
Следователь исчез в одном крыле суда, Рогчеев — в другом.
Он сбегал по лесенке и бубнил себе под нос:
— И чего это москвичи заколготились? Он же «невменяем». Не соображал ни раньше, ни теперь, какие «образцы»…
В зале два ряда заполнили свидетели.
Когда судья с заседателями расселись за столом президиума, секретарь доложила:
— Явились… — Минуту перечисляла фамилии явившихся и минуту, кто не явился: — Не явились…
Судья повеселел:
— Явка неполная, но приличная. А то вчера четыре душонки…
На что прокурор заметила:
— Пришлось автобус с ОМОНом в Козельск послать. Все сразу нашлись…
Судья при слове «ОМОН» прокашлялся и спросил:
— А потерпевшие?
Секретарь ответила:
— Снова нет… Видимо, повестки не дошли…
— Ну, будя-будя… — Судья обратился к залу: — Продолжаем слушание дела… Всех свидетелей прошу покинуть…
Люди столпились у выхода, направляясь в холл.
Судья продолжил:
— С кого начнем?
Прокурорша Полищук:
— С родни Аверина…
Судья посмотрел на сидящего с закрытыми глазами адвоката:
— Человек утомился…
Потом заглянул в списочек:
— Позовите мать обвиняемого Аверину Татьяну Ильиничну…
Зашла коренастая женщина и, видимо, не в первый раз участвуя в суде, сразу прошла к тумбе.
Теперь секретарь записывала ее показания:
«Свидетель Аверина Татьяна Ильинична… 1935 г. р… Сын поступал учиться на шофера в училище на территории монастыря в Оптиной пустыни… После работал шофером в колхозе “Дружба”… шофером в райпотребсоюзе… стал учиться на киномеханика в Калуге… После училища работу в деревне не предоставили. В Каменке он не хотел работать. Стал работать шофером на молокозаводе…»
Рогчеев изучающе смотрел на женщину… Он хорошо помнил восьмерых приговоренных им к расстрелу чьих-то детей, и теперь перед ним вставал вопрос: будет ли девятый.
Секретарь записывала:
«В это время поехал с другом в Москву, в институт имени Ганнушкина, где лечился месяц. Написал, чтобы его забирали, т. к. вылечился. Мы его забрали. Поработал в колхозе. Сказал, что слышит голоса. Стал плохо спать. Вскакивал ночью. Чтобы не снились кошмары, стал ночью читать… Странности после армии… В Бога стал верить в 1988 году. Он говорил, что в Афганистане его спас Бог».
«На войне».
Адвокат вдруг захрапел.
Судья секретарю:
— Разбудите защитника…
Секретарь подошла к Восиленко и постучала по спине, тот вскочил:
— А, я, выступать?..
Судья:
— Нет, еще рано…
Секретарь вернулась за столик, писала за Авериной:
«Когда учился в Калуге, ходил в церковь. Ходил по Калуге, проповедовал, что он святой. В той жизни был Лениным».
«Напроповедовался… Иисус Христос — Ленин».
Секретарь:
«В 1989 г. стало хуже…. Преследовали голоса… Появились галлюцинации… Сын говорил, что Бог над ним издевается… Перестал верить в Бога, возненавидел его… Дважды лечился в психбольнице в Калуге…»
— Кто лечился? Я не лечился… — вырвалось у адвоката.
Судья:
— Защитник, будьте внимательны…
Секретарь продолжала:
«Дома имел иконы… Перед едой молился… По праздникам и выходным ходил в церковь… В конце 1989-го перестал верить в Бога, а стал верить в Сатану…»
«Корчил из себя…»
Секретарь писала слова матери:
«Я сказала: это болезнь, нужно лечиться… Он: ничего не понимаешь, со мной разговаривает Бог… Я возила сына в Ригу к экстрасенсу, возила к колдуну, ничего не помогало. Два раза сын резал вены».
«Кому мальчишеская забава, а для кого кое-что посерьезнее».
Страсть мальчишек брататься перед призывом в армию знакома каждому судье.
Секретарь записывала:
«Никому не угрожал… С монахами Оптиной пустыни связан не был. Когда Николаю стало плохо, ему говорили: “Попы тебе помогут”. Он обратился в монастырь за помощью. Ему ответили грубо: “Молись”. Он сказал, что молится. Сыну сказали, что мало молится. Он не стал больше молиться Богу и ездить в монастырь».
«А что, с ним должны цацкаться?»
Секретарь записывала дальше:
«Спиртное стал употреблять понемногу с 1989… Чтобы спать и не слышать голоса… В 1991 году лечился в психбольнице в Калуге… После начал вести себя нормально, с год не пил спиртное… Он встречался с девочкой, все было у него нормально…»
Восиленко поводил носом, словно вынюхивая что-то.
Судья спросил про события на Пасху.
Секретарь записала за Татьяной Авериной:
«О происшедшем в монастыре мы узнали сразу, но никак не связывали с Николаем… Перед происшествием… 17 апреля сын помог сестре убраться на террасе. Сам повесил тюлевые шторы. Мы поужинали в 11 часу, его уже не было… Сын после 17 апреля дома не появлялся. Я думала, что уехал к женщине в Калугу… Меч, звездочку, обрез у сына не видела. По поводу оружия ничего сказать не могу…»
Аверина под возобновлявшийся и тут же прекращавшийся храп защитника рассказала, как ей показали найденные у звонницы вещи, и она опознала бескозырку сына… Как сумку и бескозырку опознали родные… Что не оказалось дома одной шинели.
Прокурор вскакивала и показывала на защитника:
— Ну это же невозможно!
Судья поводил рукой:
— Тише-тише…
Замена защитника могла затянуть дело.
Когда Аверина закончила, Полищук громко спросила:
— Скажите, ваш сын с сатанистами был связан? Может, он чье-то задание выполнял…
Аверина:
— Ни с какой религиозной организацией не связан. Не было у него таких знакомых…
— А в Киев ездил?
— В Киеве он не был.
— Вы говорите, в церковь ходил, а мне говорят — в Волконском от нее рожки да ножки…
— Да, рожки и ножки… Николай в церковь ходил, когда жил в Калуге.
Прокурорша посмотрела на судью:
— Вот видите, а игумен нам тут…
Все-таки пришлось объявить перерыв. Адвокат в буфете выпил стакан крепкого кофе и пришел в чувства, и заседание продолжилось.
Допрашивали родню. Выслушали брата Аверина Николая, Игоря. Рассказ его мало чем дополнял рассказ матери, но судье особенно запомнилось, что Аверин Николай продавал водку на дому, но сам не пил; что верил в Бога, но потом перестал; что хотел покончить жизнь самоубийством, Игорь пытался его переубедить, но потом сам понял, что в жизни ничего хорошего нет; что любимое число у Николая — три «6»…
Муж сестры Аверина, Мосин Геннадий, говорил о ружье, о бескозырке, которую опознал. Схитрил и умолчал про пропажу патронов, боясь самому попасть под раздачу, и все спрашивал судью: «Сколько Николаю дадут?», на что слышал: «Вопросы суду не задают…»
Тетка Аверина, Найкина, старалась выгородить себя и привирала:
— Мне показали фоторобот убивца… Я сказала, что похож на племянника… Мне сказали, чтобы позвонила в милицию, если появится… Неделю его не было…
Но потом говорила, как было на самом деле:
— Пришел утром… когда готовила еду поросенку… Сказал: «Два дня не ел, не спал»… Я накормила… Сказала, что же он наделал, убил трех монахов… Он: «Сам не знаю, хотел сделать хорошее, а откуда-то появился третий, и я его зарезал…»
От слов: «сделать хорошее» в зале ахнули.
А адвокат причмокнул.
Тетка путалась-выпутывалась:
— Он лег… Сидела, разговаривала, он говорил, что хотел пойти в милицию и сознаться, что убил монахов, но откуда-то взялся третий. Ругал Бога. Сказал, что жизнь его окончена, жизнь его на небесах… Сказал, что пойдет домой и застрелится. Когда уснул, решила позвонить матери с отцом. Через десять минут приехала милиция. С ней был отец Николая. Его увезли…
Рогчеев по ходу допросов листал тома.
В списке свидетелей ставил галочки и приглашал следующих.
Свидетель Карнаух Игорь:
— …я на дне рождения… приехал на «Яве»… Николай попросил отвезти: «Мне очень нужно в Козельск…» Я сказал: «Возьму шлем и поедем»… Я выпил стопку водки… Когда доехали до Козельска, он попросил в монастырь… Но я не доехал, так как дальше стоял пост ГАИ: «Извини, дальше не поеду…» Он слез… Я уехал…
«Поддатенький, — улыбался судья. — А от следователя скрыл».
Свидетель Баева Антонина:
— …я работала в магазине «Калуга»… мужчина в плаще просил выгравировать на ноже три «6»… Спустя месяц, как прошел фильм об Омэне. Мы еще поговорили об этом фильме… Одна организация хотела на названии выгравировать «666», но милиция не разрешила, и они заменили «6» на «8»….
Фильм ужасов «Омэн…» принес много бед.
Свидетель Гусева Татьяна:
— …я гравер в магазине «Калуга»… приходил, просил выгравировать «666»…
Свидетель Бетев Василий:
— …приходил Аверин… поточить заготовку… у нас точат лопаты и всякое прочее… вышел с заточенной пластиной…
Хотел кое-что скрыть, но судья поинтересовался:
— Вы разве так говорили на предварительном следствии?
Бетев оправдывался:
— Я забыл, Аверин несколько раз ударил ножом по столу. Мой напарник его остановил…
И разревелся, как мальчик, и пробормотал:
— Простите, я больше не буду…
Рогчеев посмотрел на часы и поинтересовался:
— Успеем до обеда еще одного допросить?
Адвокат широко открыл глаза:
— Успеем!
Судья попросил:
— Позовите отца обвиняемого — Аверина Николая Кузьмича…
Аверин-старший облокотился на тумбу и рассказывал:
— …У меня пять детей… Николай третий по счету… 24 апреля мне позвонила Найкина и сказала, что Коля у нее. Я заехал в милицию. Там заставляли меня надеть бронежилет, сказали, что Николай может стрелять… Дома у сына я не видел холодного оружия… Я не боялся, что он меня застрелит… Я вошел в дом за Найкиной. Сын спал на кровати. Я позвал Зубова. Он прошел к Николаю. Потом Зубов мне сказал, что в ногах у сына лежал обрез, показал его мне.
Судья посмотрел в список:
— А Зубова вызвали?
Секретарь:
— Его в списке нет.
Полищук:
— Даже не допросили главного героя…
— Главный герой-то вот! — Судья показал пальцем на Аверина-старшего.
И, захлопнув том, воскликнул:
— Война войной, а обед по расписанию! Встречаемся через час тридцать здесь…
Восиленко потянулся:
— Хавать пошли…
А ему заседатель:
— А, похмелиться?
В 14 часов 30 минут заседание продолжилось.
Свидетель Касатов Михаил рассказывал:
— …я продал шинель Николаю за бутылку водки…
Свидетель Тазов Александр:
— …я продал Аверину за тысячу рублей солдатскую шинель…
Свидетель Юров Николай:
— …я продал Аверину за бутылку водки солдатскую шинель…
«Коллекционер…»
Свидетель Дудров Виктор:
— …у меня на дне рождения Карнаух… Пришел Аверин и Карнауха просил отвезти… потом уехал…
Судья:
— Следующего пригласите…
Секретарь вышла в холл и вернулась:
— Все…
Судья пробежал по списку:
— Остались… Что-то военврачи не явились… Такая вот у нас дисциплина в армии… А как по… — чуть не выдал: «По Белому дому стрелять», — тут они мастаки… Паломниц нема… Монахинь… Да из монахов один Артюхин… Ладно, какие будут предложения? Можем окончить судебное следствие в отсутствие неявившихся свидетелей?..
Вот тут-то и нужен был игумен Мелхиседек, который бы отстаивал интересы обители, потребовал бы вызывать и вызывать свидетелей всех до одного, искать заказчиков, сатанистов, наводчиков. Если надо, позвать братию. Не умерли бы, приехали и крестным ходом обошли бы суд…
Но ни его, никого из братии не было.
Не поспели потерпевшие: брат Трофима, мать Василия, отец Ферапонта. Их бы дождаться.
А призванный защищать убийцу Восиленко боролся со сном после буйной ночи в консультации.
Полищук:
— Давно пора кончать…
Судья:
— Будете оглашать материалы…
Полищук взяла три тома, перелистывая страницы, что-то бубнила себе под нос, что различались лишь редкие слова и фразы «акт…», «психически больной», «нуждается», мусолила заключения экспертиз, звучало: «трупные пятна», «порезы», «отпечаток пальца»…
А потом вернула тома судье.
«И все?» — сверкнули вопросами глаза заседателей.
Даже судья хотел что-то сказать…
Может, огласить хотя бы показания убийцы, хотя бы одно, чтобы расшевелить участников процесса, который еще мог свернуть с проторенного пути, прочитать то же письмо отца инока Ферапонта, разведчика в войну, который просил высшей меры наказания, а если нет, то чтобы содержал его, больного, лишенного помощи убиенного сына, и смотрел открыв рот на Полищук, которая стала причесываться, и на кителе выступили грелки-груди…
На адвоката даже смотреть не стал: ему все до лампочки…
Помолчав минуту, Рогчеев сложил руки сверху томов и произнес:
— Судебное следствие закончено. 3 декабря в 14 часов прения сторон… Доведите до защитника…
Секретарь подошла к Восиленко и громко произнесла в ухо:
— Уважаемый, прения…
— Я готов! — Тот снова резко поднялся.
— Да не сегодня…
— А-а… Всегда готов… — бросил и сел.
Женщина-заседатель зажала ротик от смеха, а мужчина-заседатель позеленел.
Рогчеев долго не мог собраться с мыслями. Обычно до прений садился за стол и сразу начинал писать решение, а тут не лежала душа. Он даже при таких обстоятельствах мог поставить акт комиссии психиатров под сомнение, тряхнуть стариной и вынести обвинительный приговор и тогда уж точно подвести под вышку Аверина… Если на то пошло, объявить судебное следствие продолженным и вызвать в суд не только Мортынова, но и членов комиссии, докторов-профессоров и допрашивать, мог назначить повторную психиатрическую экспертизу в любом другом учреждении, может, там дадут иное заключение, хотя особо рассчитывать на это не приходилось; мог вытаскивать в суд всю козельскую милицию, вдруг выплывет еще фигурант, пусть Аверин останется невменяемым, но тот получит сполна… Мог надеться на самый фантастический ход… Как говорят, надежда умирает последней…
Ему хотелось махнуть шашкой…
Но времена, когда махали шашкой, канули в Лету…
И махать значило, что и по тебе могут махнуть…
А этого ох как не хотелось…
И он сел писать проект не обвинительного приговора, а определения…
Чтобы после прений сторон осталось его только дописать и огласить.
Когда в суде мучился с мыслями Рогчеев, в прокуратуре в кабинете криминалистики закрылись следователь Мортынов, прокурор-криминалист Грищенко и следователь Сенищев. Мортынов на этот раз изменил своему правилу и поднимал стакашек. За что они пили? Думаю, догадается каждый. А в монастыре монахи совершали крестный ход, взывая к Всевышнему вразумить судью и воздать всем «сестрам по серьгам».
Третьего декабря, в 14 часов, в областном суде начались прения.
Прокурор Полищук стояла в парадном кителе, в белой рубашке и при галстуке.
Она обратилась:
— Уважаемые судьи! В день Пасхи… на территории монастыря… убиты три монаха…
Народные заседатели замерли, слушая речь.
Полищук:
— Органы следствия… установили… Аверин… душевнобольной… в момент… опасного деяния… невменяем… Вывод следственных органов однозначен! — Как отрубила.
Народный заседатель закатил глаза.
Народная заседатель схватилась за сердце.
Полищук продолжала:
— В деле имеются бесспорные доказательства того, что именно Аверин совершил убийство… хранил и носил обрез… сделал нож… меч… метательную звездочку…
Судья то клонил голову от потока наскучивших слов, то внимательно вслушивался, словно ожидая услышать что-то дельное, то нервно что-то искал в томах.
А прокурорша продолжала:
— Хотя Аверин на предварительном следствии обстоятельно и подробно рассказал, каким образом он убивал, по каким мотивам, но закон не придает доказательственного значения показаниям душевнобольного человека…
Лицо мужчины-заседателя вытянулось, брови и рот изогнулись.
Заседатель еще больше округлилась, пытаясь понять прокурора.
А Рогчеев вперился в адвоката, словно тыча ему: слухай, это твое!
А тот что-то перебирал в бумажках.
Полищук зачитывала:
— Основу доказательств… составляют… кепка… солдатская шинель… кинжал… нож… гравировка на них «666»… «Сатана…»… Эти вещи оставлены лицом, совершившим убийство… Они принадлежат Аверину… Об этом говорили родные… Отпечаток Аверина на рукоятке меча… Мы узнали, где он изготовил его… Кто отвез Аверина в монастырь…
Прокурор, как примерная школьница, повторяла то, что слышали в суде, десятки раз на предварительном следствии.
И вот:
— В действиях Аверина имеются признаки преступлений, предусмотренных… Комиссия экспертов… что Аверин страдает… душевным заболеванием… Опасные действия совершены психически больным человеком и не могут быть поставлены ему в вину и потому не являются преступлением…
— Вот это да! — вырвалось у мужчины-заседателя.
Стул под ним треснул, но он усидел.
Заседатель всплеснула руками:
— Ой, мамочка, что творится-то…
А судья замер, словно ждал чего-то…
Полищук продолжала:
— …не подлежат уголовной ответственности лица, которые… при совершении… опасного деяния… в состоянии невменяемости… вследствие… душевной болезни…
Заседатель выпучила глаза на прокуроршу:
«Че красуешься?..»
Та:
— …прошу освободить Аверина от уголовной ответственности… признав… невменяемым и направить его на принудительное лечение в психиатрическую больницу со строгим наблюдением…
В эту секунду судья еле скрыл улыбку: он не хотел брать очередной грех на душу и девятого отправлять в мир иной.
Помолчав, спохватился:
— Адвокат, слушаем вас…
Женщина-заседатель посмотрела на защитника, как на непутевого сына, а мужчина-заседатель почесал себе под носом.
Восиленко сгреб листы со стола и поднялся:
— События в монастыре… не укладываются в логику… нормального человека…
На лицах судьи и народных заседателей мелькнуло удивление: дельно начал.
Восиленко:
— Функция защиты сводится к тому, чтобы убедиться, что Аверин совершил… опасное деяние…
«Ты что, офонарел?» — Лицо судьи вытянулось.
Заседатели с удивлением переглянулись.
Прокурор похлопала в ладоши.
А защитник еще больше превращался в обвинителя:
— В деле собраны доказательства, что Аверин совершил преступление… Его действия правильно квалифицированы…
Перечислял статьи Уголовного кодекса.
Окажись здесь сам Аверин, он еще запросил бы тому срок!
Восиленко:
— Но мой подзащитный не подлежит ответственности, он невменяемый… Его надо послать на принудиловку…
«Начал за здравие, окончил за упокой», — пронеслось в голове у судьи.
И когда Восиленко плюхнулся на стул, судья напрочь забыл, что ждал от защитника новых экспертиз, новых допросов, новых поисков…
Судья встал и пошел к выходу…
Заседатель-мужчина глянул на адвоката и повертел пальцем у виска. Заседатель-женщина качала головой.
А Восиленко ни с того ни с сего засмеялся. Он смеялся после каждого своего выступления, слава богу, не всегда на людях. А волю своим эмоциям давал в консультации на очередном сабантуе, когда его коллеги — кто от хохота, а кто и от излишней дозы спиртного — ползал под столом или в стельку лежал на полу.
Что делал в кабинете судья, метался из угла в угол или сразу сел дописывать решение; порывался изорвать в клочки написанный проект; хватался за телефон и звонил коллегам и советовался, что делать; звонил в коллегию адвокатов и жаловался, что за чудо прислали, его самого надо в психушку; вытаскивал из сейфа спрятанную со времен большевиков иконку и молился, надеясь получить совет Свыше, неизвестно.
Но в 17 часов 23 минуты в сопровождении народных заседателей он вернулся в зал.
И читал:
Прокурорша стояла, как столб.
А Восиленко сгибался, отклонялся, извивался как веревка, готовый вот-вот упасть, мучаясь и страдая, когда же все закончится…
Чтение оказалось более долгим, чем выступление прокурора и адвоката.
И вот прозвучало:
— …Освободить Аверина Николая Николаевича от уголовной ответственности за совершение… состоянии невменяемости… деяние, предусмотренное…. статьей 102 пункт «з»… Применить… меру медицинского характера…
Не знаю, долетело ли оно до следственного изолятора, где в камере куковал убийца; до обители, где опустились на колени около мощей старца Амвросия монахи; до прокуратуры, где допивали ящик водки члены бывшей следственной бригады, но, вне всякого сомнения, все они чувствовали: кто что-то недоброе, кто что-то, наоборот, чрезмерно щедрое и не в меру человеколюбивое.
— Какой приговор? — кричал в телефонную трубку Мелхиседек.
— Приговора нет… — отвечали из канцелярии суда.
— Как, его отпустили?
— Ну, как вам сказать…
— Так и скажите… — срывался голос у игумена.
— Вынесено определение…
— Вы путаете. Это уголовное дело… Убийцу трех монахов… Что ему дали?.. Сколько?..
После пяти минут разговора с областным судом до игумена дошло, что «приговор» есть, только вместо стенки и тюрьмы убийцу отправили в психушку.
— Одним словом, на курорт… — провыл кто-то из монахов, слушая разговор игумена.
Многие насельники и послушники обители были знакомы с психиатрическими больницами не понаслышке. В них не водили в наручниках, не держали в камерах, не сажали в карцер за провинности. Там безболезненно проводили время, проглатывая предназначенные для лечения таблетки или спуская их в унитаз.
Возмущению братии не было предела. И отчаянные головы, несмотря на приближение холодов, предлагали экипироваться по-зимнему и идти на Калугу, где правит Бес, и только благоразумие наместника, увещевания духовника Илии и находчивость игумена, вовремя заперевшего на замок все входы и выходы из обители, уберегли монастырь от столкновения монахов с ОМОНом.
На Оптину снова опустились сумерки…
А судья Рогчеев ждал, когда его решение вступит в силу и листал дело.
Открыл письмо отца инока Ферапонта Пушкарева, читал-перечитывал.
— Не повезло гвардейцу-разведчику. Злодею письмо не зачитали… Он же дурак и не поймет…
Когда 7 декабря к Рогчееву зашла секретарь и положила на стол еще письмо, написанное такими же крупными буквами и зеленым шариком, он сразу узнал почерк Пушкарева.
«Уважаемый судья, прошу вас выслать мне копию приговора по делу Аверина. Сам выехать не могу по состоянию здоровья. Имею ранение. Контузию».
— Чего это он присылает, когда суд закончился? Хотя к лучшему, а то бы кондратий здесь еще хватил.
«Надеюсь, что вышлете копию приговора. С большим уважением к вам. Пушкарев». — Видишь, уважает меня! — посмотрел на секретаря. — «Надеюсь, не задержите. 29. ХI. 93 года». О, десять дней в пути…
И только тут до Рогчеева дошло, чего от него хотят, — приговор! А ведь отец просил дать вышку или обеспечить уход за ним, если оставят живым. А что он вышлет? Кукиш с вышкой и кукиш с помощью…
— Ну… — Секретарь выжидательно смотрела на судью.
— Что глаза таращишь?.. — глубоко въехал в кресло Рогчеев, а потом встал. — Что я пришлю?!!
— Не знаю…
— Иди-иди! Делай с ним что хочешь… Но чтобы он ничего не узнал… — Сунул письмо секретарю в руку.
— Что-что?..
— Порви! Выбрось эту бумажку! Сожги! Я ее не видел, я ничего не слышал о Пушкареве и слышать не хочу…
Чуть не в пинки выпроводил секретаря.
И грузно сел в кресло, расстегнул воротник рубашки.
— Прислал… Вот Татарников не пишет, Рослякова молчит, а этот проснулся. Ранение у него, контузия. У меня тоже после суда ранение и тоже контузия!
В этот день судью Рогчеева доставали. В дверях снова появилась секретарь.
— Что тебе еще надо? — исподлобья посмотрел на нее судья.
— К вам следователь по особо важным из Москвы…
Еще не успела закончить, как судья резко поднялся и отскочил к стене.
Секретарь успокоила:
— Да не пугайтесь, у него запрос…
— А, запрос. — Губы у Рогчеева тряслись.
Вошел усатый амбал:
— У меня дело Меня, и ваш жулик подозревается… Мне бы с ним встретиться и взять образцы…
Вспомнил, как к нему заходил с таким же вопросом Мортынов, но напоминать не стал:
— Хоть образцы, хоть огурцы…
Поставил визу на запросе.
Секретарь:
— Вот надо еще разрешение…
— А чего мне суешь, видишь, зампредседателя должен подписать… — Ткнул в фамилию внизу.
— А вы должны визу поставить, что согласны…
Когда секретарь с амбалом вышли, Рогчеев воскликнул:
— Какой допрос, он ведь дурак! Все что говорит, враки… Ну, чокнутые там в Москве…
Когда секретарь зашла в третий раз, судья ошалело глянул на нее.
— Подпишите, — сказала она.
— Это что еще?
— Посылаю решение…
— Пушкареву?!! — взвизгнул Рогчеев.
— Да нет, в следственный изолятор… Должны же они знать, что с Авериным…
— Должны, — судья рассупонил ворот рубашки… — Тут тоже зампредседателя…
— А визы вашей нет…
Рогчеев чиркнул, и секретарь вышла.
Закрыл кабинет на ключ.
Подался к сейфу.
Долго рылся в глубине.
Достал иконку и поставил на крышку металлического ящика:
— Боже! Помоги… Спаси меня, грешного…
Определение о направлении на принудительное лечение можно было обжаловать в течение семи суток, и судья с нетерпением ждал, когда они истекут. Успокаивал себя, что потерпевшие ничего не ведают о его решении и жалобу не напишут; адвокату вообще все до фени; прокурорша зубами вцепилась в выводы комиссии психиатров и тоже писать не будет, а монастырь, он бы стал дальше биться, но по делу он не более чем свидетель, хотя по сути, пострадал не меньше других, но потерпевшим следователь его не признал.
— Мудрый следак, — оценил дальновидный шаг Мортынова Рогчеев.
Судья позвал секретаря:
— Сегодня какое число?
— Тринадцатое декабря… Понедельник…
— И я об том же. Мы определение вынесли третьего числа. Семь дней истекло, десятое. Это пятница. Субботу, воскресенье откидываем, получается 13‑е…
— Я поняла… Рассылаем решение…
— Да, поторопись…
Через пятнадцать минут он читал:
— «Начальнику… ИЗ 37/1…
Распоряжение
Об исполнении вступившего в законную силу приговора…» — возмутился. — Опять приговора, а надо определения…
— А у нас таких бланков нету…
Дальше:
— «Об исполнении вступившего… Николаевича, 13 июня 1961 года рождения… о применении принудительных мер медицинского характера вступило в законную силу 13 декабря 1993 года и подлежит немедленному исполнению… И.о. председателя Калужского областного суда… Краснов». Чего ты мне снова, здесь и. о…
— Визу вашу…
— Ладно. — Расписался.
Взял второй листок:
— «Начальнику информцентра… Определение…. Вступило в законную силу…»
Расписался.
Секретарь:
— Это не все…
И снова настроение Рогчееву испортила.
— Звонила из прокуратуры Грищенко и ругалась, что вы не все отдали…
— Что не все?
— А она просила одно, а вы… Ну, посмотрите ее письмо…
— Где оно?
— В конце третьего тома…
— Дело закончить спокойно не дадут, — бурча, достал третий том. — Ну, где оно? А вот… «Прокуратура… ходатайствует», — посмотрел в низ листа: — Во-первых, не прокуратура, а Грищенко… «…перед судом о передаче… в музей криминалистики прокуратуры… обреза…» Ну, я им отдал.
— Как же, обрез в УВД…
— «…меч… нож… звездочку… металлические полосы… кепку… тетради…»
— Вы им отдали.
— Так что ж ей надо?
— А патроны…
— Ах да, пишет: «…патронов, гильз, пуль, дробь и т. п.».
— Вы их в ментовку… Она еще просит шинель, сумки, они у нас в суде…
— Передайте Грищенко, — вспылил Рогчеев, — пусть радуется, что ей перепало. А то перепишу определение и отдам все в ментовку или уничтожу…
— Хорошо, так и передам…
— Совсем обнаглела! А откуда я знаю, потом в музее билеты за вход продавать будут, а кто ей экспонаты дал? Судья Рогчеев. Он что, свою долю с продаж имеет?.. Вот тварь, и эта норовит подлянку подсунуть…
— А тут какая еще оказия: все оружие-то в прокуратуре…
— Во-во! Пусть и цапаются менты с прокуратурой…
— А если до стрельбы дойдет? — произнесла секретарь, уходя.
— А если дойдет, всех посадим… Иди, разгребайся…
Секретарь как здравая женщина решила свой нос в разборку между прокуратурой и милицией не совать и послала обоим только определение: исполняйте. А как поделят, им виднее.
Поссорилась ли калужская прокуратура с калужской милицией, когда делили кому обрез, кому ножи, кому звездочку, кому патроны и прочее, дошло ли дело до стрельбы, она не интересовалась.
Секретарь определялась с тем, что имелось в суде. Судья поручил одежду Николая Аверина возвратить его отцу, вот и исполняла.
Быстро напечатала:
«…Волконск…
Аверину Николаю Кузьмичу
Калужский областной суд сообщает, что Вам необходимо явиться по адресу: г. Калуга, ул. Баумана, 19… для получения вещественных доказательств (одежды Аверина Н.Н.) по уголовному делу Аверина Н.Н…»
Через несколько дней после отправки письма от Авериных приехали за одеждой.
В деле появилась:
«Расписка
Я, Гришина Ирина Вячеславовна, вещественные доказательства (сумку матерчатую, сумку хозяйственную, солдатскую шинель) получила. Претензий не имею. Подпись…»
Отдав шинель и сумки, секретарь предпочла скрыть от Гришиной, что вещи хотели забрать в музей криминалистики прокуратуры, и Грищенко сообщать об этом не стала.
Если музею надо, пусть сами хлопочут.
Одежду убиенных Татарникова и Пушкарева суд определил передать в монастырь.
Секретарь напечатала запрос:
«Монастырь Свято-Введенская Оптина пустынь…
Калужский областной суд сообщает, что представителю монастыря необходимо явиться по адресу: г. Калуга, ул. Баумана, 19… для получения вещественных доказательств (одежды Татарникова… и Пушкарева…) по уголовному делу Аверина Н.Н. При себе необходимо иметь доверенность…»
Приехали ли за вещами убиенных из монастыря, не знаю, но известно другое, что каждая самая малая вещичка иноков шла нарсхват и считалась среди верующих бесценной святыней.
Остатки Библии, рубероида и бутылки суд решил уничтожить.
Секретарь позвала коллег, и в деле появился акт:
«…АКТ
Мы, секретари судебного заседания… произвели уничтожение вещественных доказательств по уголовному делу Аверина Н.Н… — остатки Библии, кусок рубероида, бутылочку из-под спирта, в чем удостоверяем…»
Так разошлись, разлетелись, исчезли вещественные доказательства по делу об убийстве монахов Оптиной пустыни.
Как ни искал покоя судья Рогчеев, стараясь забыть, вычеркнуть из памяти дело об убийстве монахов, ему о нем напоминали.
Вот появился адвокат Восиленко.
— У меня заявленьице… Нужно мой труд оплатить…
Будь воля Рогчеева, он бы выгнал этого бездельника-защитника в шею, но зная настойчивость этой братии добиваться своего, взял листок:
— «…Прошу взыскать… — читал каракули, — за участие адвоката… в судебном заседании… 20 тысяч рублей. Адвокат…»
Не в силах выговорить: «У тебя совесть есть такое писать?!», он помахал перед носом адвоката листиком.
— А чё, я зря старался?..
— Так сколько ты хочешь? — наконец выдавил из себя судья.
— Двадцать тысяч рублей… — не моргнул глазом Восиленко.
— А не много ли?..
— Как вы можете? Я ночь не спал, готовился, выступал, вы решение вынесли, какое я просил… Я выиграл дело!
— Ну, погнал…
Когда судья заполнил определение об оплате, то протянул:
— Иди, получай в кассу…
Весь вид его говорил: «Да подавись ими…»
Не забывали судью и гонцы из прокуратуры.
Полищук позвонила:
— Свидетельницам из Черноголовки и из Козельска надо проезд оплатить…
На это судья рыкнул:
— Обращайтесь к секретарю!
Когда секретарь принесла определение об оплате судье на подпись, тот подписал и теперь ждал, что объявятся приехавшие на суд другие свидетели и придется готовить бумаг видимо-невидимо…
К счастью, не объявились…
Не попросили оплаты за приезд игумен и врач.
Пришлось судье снова встретиться и с матерью Аверина…
Та вошла в кабинет и упала ему в ноги:
— Спаситель… Благодетель… Спас…
Тот отодвигался, она ползла следом, готовая целовать ноги.
Вот на столе появилась бумажка:
— Свидание позвольте с сыном…
Через час с разрешением она на такси поспешила в следственный изолятор.
Ни Татарниковы, ни Рослякова в суде не появились. А вот отец Пушкарева, контуженный в войну разведчик-гвардеец Леонид Пушкарев, добрался до Калуги. Пытался пройти в суд к Рогчееву, но его не впустили. Ловил судью на улице, но тот ходил через черный ход… Караулил перед СИЗО автозаки, надеясь наткнуться на тот, в котором повезут Аверина, но тоже безуспешно. Его заметили караульные с вышки и схватили. Спасли контузия и ранение: после нудной разборки разгоряченного сибиряка отпустили.
На Рождество Рогчеев стоял перед алтарем в соборе и бил поклоны, прося прощения за все прегрешения, вольные и невольные, за годы судейства. Мортынову с Грищенко отметить праздник не удалось — их отправили на выезд. Монахи молились об усопших. Аверины старались скорее проститься с 1993 годом, принесшим столько бед…
Все четыре тома уголовного дела пустились в «хадж» по стране. Их затребовали в одном месте, просили из другого. Суд какое-то время отбивался, ссылаясь на какие-нибудь отговорки, но его все равно вырвали…
И оно целый год гуляло по кабинетам начальников и политиков, епископов и профессоров, оказавшись в родной Калуге только в январе 1995 года.
Что принесло это хождение? Может, кто-то и пытался доискаться до истины и запустить новый процесс, а кто-то, наоборот, радовался, что дело замылили, и всячески мешал, многое могло произойти и не произошло за этот год, как и за годы впоследствии.
Как и предрекал отец Мелхиседек, испытания Оптиной продолжались. На Страстную пятницу в 1994 году в лесу на дорожке от скита в монастырь иглой был заколот молодой паломник, приехавший в Оптину пустынь на праздник Пасхи из Тольятти.
Шло время. Страсти бурных 1990‑х улеглись. Жизнь в стране налаживалась. Приходила в себя Оптина пустынь. Открыли и осветили Казанский собор. Вознеслась в небо колокольня. Расширился хозяйственный двор. В обители появились тракторы, грузовики и даже краны. Вместо послушников на вахте теперь оберегала монахов охранная фирма.
Заросшие сорняками пустыри сменялись лужайками и дорожками. Разбросанные памятники былого погоста уложились рядками, а могилы трех убиенных монахов стали местом паломничества ехавших из самых дальних уголков молитвенников и поклонников Воинов Христовых. Со временем над могилами выросла часовенка, по-матерински прикрыв их от невзгод и непогоды.
В Оптину ехали поклониться, набраться сил, исцелиться, обрести помощь оптинского старца Амвросия, иеромонаха Василия, иноков Трофима, Ферапонта.
Оптина превратилась в один из самых крупных монастырей. Братия в нем росла и обновлялась. Кто поступал в послушники, кто принимал постриг в монахи, кто в схиму, а кто не выдерживал испытаний на иноческом пути и возвращался в мир.
Первый наместник Оптиной пустыни Евлогий до Кровавой Пасхи уехал во Владимир на епископскую кафедру. Он почил в июне 2020 года. Немного раньше преставился сменивший Евлогия в монастыре архимандрит Венедикт. Это случилось в январе 2018 года.
А отец Илий стал духовником Святейшего Патриарха Кирилла и уехал в Переделкино.
С ним отбыл его келейник монах Рафаил, оставив братии привезенную в монастырь пасеку.
Отец Мелхиседек перебрался на Оптинское подворье в Москве.
Отец Ипатий осел в Греции и ушел в затвор.
Говорят, отца Силуана, Гаджикасимова Олега Юсиф-оглы, за колдовство попросили из монастыря, он где-то принял схиму.
Отец Митрофан, Комачев Александр Владимирович, гроза трудников и эконом монастыря, тоже покинул монастырь.
Отец Досифей, в миру Шемонаев Игорь Геннадьевич, помощник эконома, расстригся. Женился и завел семью.
Сотрудник издательского отдела в Оптиной Суслов Андрей Дмитриевич переехал на подворье в Санкт-Петербург и продолжает заниматься любимым делом.
Врач монастыря Старчак Владимир Викторович в монастыре принял постриг, и его нарекли Киприаном.
Дьякон Лаврентий, в миру Фомин Сергей Иванович, не выдержал испытаний на иноческом пути и повесился.
Жизнь собирала в Оптиной и разбрасывала по православному миру своих птенцов.
Следователь Мортынов тайно приезжал в Оптину и молился, корил себя: «Ведь было ритуальное убийство: Аверин надел шинель, взял обрез, нож, меч и боевую звездочку, нацарапал шестерки, Сатана».
И продолжал тянуть лямку следователя, но не дотянул, однажды на порожках прокуратуры схватился за сердце и упал.
Железная Лариса водила по музею криминалистики экскурсии и, поднимая обрез, рассказывала:
— А знаете, что это за ружье? Оно не выстрелило…
— А если бы выстрелило?..
— Тогда бы было не три убиенных монаха…
Прокурор Полищук разругалась со следователем Мортыновым и прокурором-криминалистом Грищенко и перевелась в Москву.
Начальник милиции Зубов дослужился до полковника, но ордена за «геройский» захват злодея не дождался, его подсидели и выпроводили из милиции, и он, стараясь все-таки ухватить птицу-счастье, полез в депутаты.
За раскрытие убийства монахов из козельских милиционеров никого не поощрили. Все премии, медали и благодарности осели в областном управлении у начальников, которые оказывали козельцам в поимке убийцы методическую помощь. Правда, ни одного документа в деле о методической помощи не нашлось.
Даже раскрывшему преступление капитану из Сосенского по прозвищу Таджик, который на второй день после трагедии составил портрет убийцы, показали кукиш, и он вернулся назад дослуживать в Душанбе.
Судья областного суда Рогчеев ушел в председатели районного суда и избегал дел, связанных с верующими, боясь взять еще один грех на душу.
Практикантка Алена перевелась с последнего курса юридического факультета университета в педагогический институт, решив, что важнее воспитывать детишек, чем пожинать плоды плохого воспитания и сажать в тюрьму.
Понятой абхаз уехал на войну и сложил голову при штурме Дома правительства в Сухуми.
Мать отца Василия Рослякова через шесть лет после гибели сына приняла монашеский постриг под именем Василисы. В сентябре 2020 года ей отметили 100 лет. 22 мая 2022 года она преставилась.
Мать инока Трофима Татарникова через девять лет после гибели сына приняла постриг под имеем Марии.
Про отца инока Ферапонта остается только догадываться.
А по Козельску бродил попрошайка и причитал: «Вот Колька Аверин трех монахов убил и нас водкой угощал!»
Ходили слухи, что Кольку Аверина выпустили из психушки, и он вот-вот появится в Оптиной, отчего плавились телефоны в милиции, и усиленные наряды отправлялись в обитель.
Аверины по-прежнему жили в Волконском. Братья и сестры Николая Аверина создали семьи, обзавелись домами и трудились. У них появились свои дети.
У старшего брата Александра росло двое детей, у сестры Натальи — трое, у другой сестры, Ларисы, один ребенок, у младшего брата Игоря — двое детей.
Вскоре пошли внуки.
Сам Николай, как попал в психушку, так из нее не выходил. Страхи монахов, что он объявится в обители, оказались напрасными.
Его мать Татьяна Аверина ездила к сыну в психбольницу в Сычевку в Смоленской области. Потом раз в две недели — в психушку в Калугу, и удивлялась, почему его не выпускают.
Все сетовала: «Врачам нужна видимость работы».
Слышала, что приезжали к нему монахи: «Может, чтобы не выпускали…»
А мне в Оптиной 30 сентября 2020 года монах на ступеньках Введенского храма высказал другое предположение: «Может, наоборот, чтобы выпустили…»
В Волконском поговаривали, что в семье Авериных поднимался вопрос — забрать ли Николая Аверина из психбольницы, но воспротивился старший брат Александр. Мол, Николай присылал письма с угрозами, что кому-то перепадет из родных, и матери не позволяли его забрать домой.
А мать ходила в Волконском в храм. Его, слава богу, открыли. И молилась, надеясь, что вернет сына домой.
В сентябре 2020 года я был в Волконском после того, как побывал там в 1993 году. Ходил по местам, где рос Аверин Николай. Где учился. Где работал. На сельском погосте нашел огороженный оградкой участок Авериных с могилой Николая Кузьмича. Тот ушел из жизни через семь лет после жуткого поступка сына.
Смотрел на пустырек рядом с надгробием и думал, кто следующий.
А Николай Аверин жил…
Ему было шестьдесят…
А иноку Трофиму было бы шестьдесят шесть…
Иноку Ферапонту — шестьдесят пять…
Иеромонаху Василию — пятьдесят девять…
Они были бы оптинскими схимниками…
А ушли в мир иной инок Трофим в тридцать девять…
Инок Ферапонт — в тридцать семь…
Иеромонах Василий — в тридцать два…
И еще неизвестно, кто больше бы дал монастырю и вере — тридцатилетние иноки и иеромонах или сложившиеся старцы; к кому больше бы ехали за помощью со своими скорбями и бедами, кто больше прославил Оптину.
Все они: и тридцатилетние, и кому за шестьдесят — Воины Христовы!
P.S. А убийцу Александра Меня как не искали, так и не нашли.
Уголовное дело Аверина Николая Николаевича, находящееся в Калужском областном суде.
Павлова Н. Пасха Красная. М.: Адрес-Пресс, 2002.
Полный православный богословский энциклопедический словарь. Том 1–2. Репринтное издание. СПб.: Изд-во П.П. Сойкина, 1912.
Житие в Бозе почившего оптинского старца иеросхимонаха Амвросия Оптинского. В 2-х ч. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1900.
Введенская Оптина пустынь. Тула: Издательско-полиграфическое объединение «Лев Толстой», 1992.
Газеты «Советская Россия», «Независимая газета» за 1993 год.
Материалы, размещенные на сайте Оптиной пустыни.
Фотографии Михаила Федорова, Татьяны Ильиничны Авериной, с сайта Оптиной пустыни, из Интернета.
Благодарю за помощь в написании книги:
Калужский областной суд;
Михаила Дмитриевича Карпачева, заведующего кафедрой истории России Воронежского государственного университета, профессора;
Геннадия Филипповича Ковалева, заведующего кафедрой славянской филологии Воронежского государственного университета, профессора;
Валентину Фёдоровну Филатову, доцента Воронежского государственного университета;
Сотрудников Воронежской областной библиотеки им. И.С. Никитина и в особенности краеведческого отдела;
игумена Мелхиседека;
монахов братии Оптиной пустыни.
Там же. С. 344.
Владимир Иванович Фирсов (26 апреля 1937 г., деревня Заболотье Рославльского района Смоленской области — 17 ноября 2011 г., Москва) — советский и российский поэт, переводчик. Являлся редактором советско-болгарского литературного альманаха, позже — журнала «Дружба», потом переименованного в «Россияне». В этом журнале впервые в России были опубликованы исторические исследования об убийстве царской семьи, а также рассказана подлинная история жизни Григория Распутина.
Митрополит Евлогий (в миру Юрий Васильевич Смирнов; 13 января 1937 г., Кемерово — 22 июля 2020 г., Москва) — архиерей Русской православной церкви, митрополит Владимирский и Суздальский (1990–2018); доктор богословия. 18 мая 1988 года указом патриарха Пимена назначен наместником Введенской Оптиной пустыни. 27 октября 1990 года решением Священного синода Русской православной церкви архимандриту Евлогию определено стать епископом Владимирским и Суздальским.
В 1918 году калужские власти приняли решение закрыть все шестнадцать монастырей. Велась ликвидация «черных гнезд» тунеядцев, к которым советская власть отнесла монашество. Вначале поступил приказ переоформить всех монашествующих в работников сельхозартели. Так в Оптиной появился совхоз. Просуществовал он недолго. В журнале «Революция и Церковь», № 3/5 за 1920 год имеется запись: «В монашеских кельях обнаружено женское белье, гармоники, граммофонные пластинки, кроме того, найдены завещания на капиталы, ранее принадлежавшие монахам и оставленные последними разным девицам».
С 14 августа 1992-го по 27 сентября 1993 года шла грузино-абхазская война.
Гэкачепист — член Государственного комитета по чрезвычайному положению, в августе 1991 года пытавшегося сохранить СССР.
Александр Владимирович Мень (22 января 1935 г., Москва — 9 сентября 1990 г., Семхоз, Московская область) — протоиерей Русской православной церкви, богослов, автор книг по богословию, истории христианства и других религий, основам христианского вероучения, православному богослужению. Убит 9 сентября 1990 года.
У Авериных дети: старший — Александр, потом по нисходящей — Наталья, следом Николай, Игорь и самая младшая — Лариса. Видимо, вопрос касался тех, кто жил в тот момент с Николаем Авериным.
Сергей Иванович Мосин (2 [14] апреля 1849 — 26 января [8 февраля] 1902) — русский конструктор и организатор производства стрелкового оружия, генерал-майор русской армии.
Иеромонах Рафаил (Шейченко) (1891–1957), с 1918 по 1923 гг. послушник в Оптиной пустыни. Неоднократно арестовывался и ссылался.
117-й Московский погранотряд, в/ч 2033.
Митрополит Тихон (в миру Георгий Александрович Шевкунов; род. 2 июля 1958, Москва) — епископ Русской православной церкви; митрополит Псковский и Порховский; священноархимандрит и игумен Псково-Печерского монастыря. С 1995 по 2018 год был наместником Сретенского монастыря в городе Москве. Председатель Патриаршего совета по культуре.
«Василий Кукарев и Роман Мозолевский, оба ранее судимые за хулиганство, после освобождения в начале 1993 года были приняты в Иосифо-Волоцкий монастырь архимандритом Иннокентием и определены для прохождения послушания на кухню, первый — рабочим, второй — поваром. Уже через неделю отец Иннокентий просил Кукарева покинуть монастырь за интимную связь с поварихой монастыря. Мозолевскому, вступившемуся за приятеля, тоже было указано на дверь. В ночь на 1 апреля 1993 года оба бывших послушника проникли на территорию монастыря. Они связали телефонным проводом монаха-привратника, впустившего их в свою сторожку. Забрав ключи от помещений монастыря, они, как рассказал впоследствии привратник, ссылаясь на слова Мозолевского, “пошли убивать отца Иннокентия”, по пути похитив из иконной лавки 37 тыс. руб. На втором этаже игуменского корпуса… преступники нашли отца Иннокентия. Жестоко избив архимандрита, они его обокрали и связали, а затем приступили к разграблению монастырского имущества… Отец Иннокентий сумел развязаться и выпрыгнуть со второго этажа, сломав при этом пятку и поясничный позвонок. Несмотря на поднятую им тревогу, преступникам удалось скрыться… В декабре 1993 года Мозолевский был арестован. При обыске у него обнаружили обрезы карабина Мосина и охотничьего ружья и около 60 г марихуаны. Волоколамский горсуд приговорил Мозолевского к 8 годам лишения свободы. Кукарев же был арестован в декабре 1994 года в Йошкар-Оле». Дело об ограблении монастыря. Газета «Коммерсантъ», № 133 от 19 июля 1995 года.
Бейтар — сионистская, военизированная организация, чьи боевые формирования сражались против нацистов в предвоенной Европе и против британских властей и арабов в Эрец Исраэль. Сегодня, когда исламские фанатики и экстремисты в разных странах ведут войну против еврейского народа и государства Израиль, боевые традиции Бейтара вновь востребованы.
Антисемитизм — одна из форм национальной нетерпимости, которая выражается во враждебном отношении к евреям как к этнической или религиозной группе. Является одной из разновидностей ксенофобии.
Село Большеямное на реке Ямной в 32 км от города Юрга.
Ферапонт Белозерский, Ферапонт Можайский (1337–1426) — святой Русской православной церкви, почитается как чудотворец. Основатель Белозерского Ферапонтова и Лужецкого Ферапонтова монастырей.
Советская Россия. 1993. 4 июля.
Фёдор Викторович Кондратьев (1933–2021) — психиатр, публицист, доктор медицинских наук, профессор. Заслуженный врач России. Создатель многофакторной концепции механизмов формирования общественно опасных действий «синдром — личность — ситуация».
Сальвадор Гильермо Альенде Госсенс (26 июня 1908 г., Вальпараисо, Чили — 11 сентября 1973 г., Президентский дворец, Сантьяго, Чили) — чилийский государственный и политический деятель, президент Чили с 3 ноября 1970 года до своей гибели в результате военного переворота.
Алексей Иванович Казанник (26 июля 1941 г., село Перепись, Черниговская область, СССР — 2 июня 2019 г., Омск, Россия) — юрист, политик, доктор юридических наук, профессор. Генеральный прокурор Российской Федерации с 5 октября 1993 года по 25 апреля 1994 года. В начале 1990-х получил известность благодаря тому, что после избрания в Верховный Совет СССР уступил свое место Борису Ельцину.