Мне доводится проводить множество конференций от Высшей школы бизнеса Скандинавии.

Слушатели этих конференций – руководители всевозможных фирм Швеции, Финляндии, Норвегии, Дании, начиная с таких сверхгигантов как Eriksson и Fortum и кончая скромными фирмами, все сотрудники которых могут поместиться в небольшом конференционном зале.

Представьте себе группу в 30–40 человек, которая поселяется в одном из старинных замков Швеции, или в суперсовременном комплексе на горе над норвежской столицей, или среди сказочных озер в бывшем помещичьем доме в Финляндии.

В течение одной-двух недель им прочитываются лекции по экономике, конъюнктуре, психологии, происходит заседание «мозгового центра», обсуждение тактики и стратегии, реорганизации и оптимизации производства и т. д.

Но уже после второго дня работы участники конференции устают. Выясняется, что конъюнктура, к сожалению, не лучшая, мировые рынки, увы, не на подъеме.

Да и «мозговой центр» не может похвастаться новыми открытиями.

Альберт Эйнштейн как-то высказал совершенно уникальную мысль, глубина которой, как и глубина его теории относительности, воспринимается не сразу.

Она вынесена в эпиграф перед главой, но я так люблю ее, что не упущу возможности еще раз повторить эту мысль. Вот она:

«Бог изощрен, но не злонамерен».

Эта мысль очень нужна философам, психологам, очень важна для искусствоведов.

Но еще больше она необходима впавшим в депрессию или просто не верящим в свои силы людям.

Ибо, изучая историю искусства, задумываешься о жесточайшей несправедливости Судьбы (скажем так) по отношению к величайшим творцам планеты.

Нужно ли было Судьбе устроить так, чтобы Иоганн Себастьян Бах (или, как его впоследствии назовут, Пятый апостол Иисуса Христа) всю свою жизнь метался по затхлым провинциальным городкам Германии, беспрерывно доказывая всяким светским и церковным бюрократам, что он – неплохой музыкант и очень старательный работник?

А когда Бах получил наконец относительно приличную должность кантора церкви Святого Фомы в большом городе Лейпциге, то не за свои творческие заслуги, а только потому, что «сам» Георг Филипп Телеманн от этой должности отказался.

Нужно ли было, чтобы великий композитор-романтик Роберт Шуман страдал тяжелейшей психической болезнью, отягощенной суицидальным синдромом и манией преследования?

Обязательно ли, чтобы композитор, больше всех повлиявший на последующее развитие музыки, Модест Мусоргский, заболел тяжелейшей формой алкоголизма?

Нужно ли, чтобы Вольфганг Амадеус (амас деус – «тот, кого любит Бог»)… Впрочем, о Моцарте – следующая глава.

Наконец, нужно ли, чтобы гениальный композитор Людвиг ван Бетховен был глухим?

Не художник, не архитектор, не поэт, а именно композитор.

То есть Тот, у кого тончайший музыкальный СЛУХ – второе по степени необходимости качество после ИСКРЫ БОЖЬЕЙ.

И если эта искра столь ярка и столь горяча, как у Бетховена, то к чему она, если нет СЛУХА?

Какая трагическая изощренность!

Но почему же гениальный мыслитель А. Эйнштейн утверждает, что при всей изощренности у Бога нет злонамеренности?

Разве величайший композитор без слуха – не изощренное зло намеренности? И если да, то в чем тогда смысл этой намеренности?

Так послушайте же бетховенскую Двадцать девятую фортепианную сонату – «Хаммарклавир».

Эту сонату ее автор сочинил, будучи абсолютно глухим!

Музыку, которую невозможно даже сравнить со всем, что на планете существует под грифом «соната».

Когда речь заходит о Двадцать девятой, то сравнивать нужно уже не с музыкой в ее цеховом понимании.

Нет, мысль здесь обращается к таким вершинным творениям человеческого духа как «Божественная комедия» Данте или фрески Микеланджело в Ватикане.

Но если говорить все же о музыке, то обо всех сорока восьми прелюдиях и фугах баховского «Хорошо темперированного клавира» вместе взятых.

И эта соната написана глухим?!!

Побеседуйте с врачами-специалистами, и они расскажут вам, ЧТО происходит у человека даже с самими представлениями о звуке после нескольких лет глухоты.

Послушайте поздние бетховенские квартеты, его Большую фугу, наконец Ариетту – последнюю часть последней Тридцать второй фортепианной сонаты Бетховена.

И вы почувствуете, что ЭТУ МУЗЫКУ мог написать только человек с ПРЕДЕЛЬНО ОБОСТРЕННЫМ СЛУХОМ.

Так, может быть, Бетховен не был глух?

Да конечно же, не был.

И все-таки… был.

Просто все здесь зависит от точки отсчета.

В земном понимании, с точки зрения чисто материальных представлений, Людвиг ван Бетховен действительно оглох.

Бетховен стал глух к земной болтовне, к земным мелочам.

Но ему открылись звуковые миры иного масштаба – Вселенские. Можно сказать, что бетховенская глухота – своего рода эксперимент, который проведен на подлинно научном уровне (Божественно-изощренном!).

Часто для того, чтобы понять глубину и уникальность в одной сфере Духа, необходимо обратиться к другой сфере духовной культуры.

Вот фрагмент одного из величайших творений русской поэзии – стихотворения А.С. Пушкина «Пророк»:

Духовной жаждою томим,В пустыне мрачной я влачился,И шестикрылый серафимНа перепутье мне явился;Перстами легкими как сонМоих зениц коснулся он:Отверзлись вещие зеницы,Как у испуганной орлицы.МОИХ УШЕЙ коснулся он,И их наполнил ШУМ И ЗВОН:И ВНЯЛ Я НЕБА СОДРОГАНЬЕ,И ГОРНИЙ АНГЕЛОВ ПОЛЕТ,И ГАД МОРСКИХ ПОДВОДНЫЙ ХОД,И ДОЛЬНЕЙ ЛОЗЫ ПРОЗЯБАНЬЕ…

Не это ли случилось с Бетховеном? Помните? Он, Бетховен, жаловался на непрерывный ШУМ И ЗВОН в ушах.

Но обратите внимание: когда ангел коснулся УШЕЙ Пророка, то Пророк

ВИДИМЫЕ ОБРАЗЫ УСЛЫШАЛ ЗВУКАМИ,

то есть СОДРОГАНЬЕ, ПОЛЕТ, ПОДВОДНЫЕ ДВИЖЕНИЯ, ПРОЦЕСС РОСТА – все это стало МУЗЫКОЙ.

Слушая все более позднюю музыку Бетховена, можно сделать вывод о том, что

ЧЕМ ХУЖЕ БЕТХОВЕН СЛЫШАЛ, ТЕМ ГЛУБЖЕ И ЗНАЧИТЕЛЬНЕЕ БЫЛА СОЗДАВАЕМАЯ ИМ МУЗЫКА.

Но, пожалуй, впереди – самый главный вывод, который поможет вытащить человека из депрессии. Пусть он прозвучит вначале несколько банально:

НЕТ ПРЕДЕЛА ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ВОЗМОЖНОСТЯМ.

Бетховенская трагедия глухоты в исторической перспективе оказалась великим творческим стимулом.

И это значит, что если человек гениален, то именно неприятности и лишения могут оказаться лишь катализатором творческой деятельности. Ведь, кажется, что может быть страшнее для композитора, чем глухота?

А теперь давайте рассуждать.

Что было бы, если бы Бетховен не оглох?

Могу смело предоставить вам список имен композиторов, в числе которых находилось бы имя не глухого Бетховена (исходя из уровня музыки, написанной им до появления первых признаков глухоты): Керубини, Клементи, Кунау, Сальери, Мегюль, Госсек, Диттерсдорф и т. д.

Убежден, что даже профессиональные музыканты в лучшем случае только слышали имена этих композиторов. Впрочем, те, кто играл, могут сказать, что их музыка очень прилична.

Кстати, Бетховен был учеником Сальери и посвятил ему три своих первых скрипичных сонаты.

Бетховен так доверял Сальери, что учился у него целых восемь (!) лет. Сонаты, посвященные Сальери, демонстрируют, что Сальери был замечательнейший педагог, а Бетховен – столь же блестящий ученик.

Эти сонаты – очень хорошая музыка, но и сонаты Клементи тоже чудо как хороши!

Ну что ж, порассуждав подобным образом…

вернемся на конференцию и…

…теперь нам довольно просто ответить на вопрос, почему четвертый и пятый дни конференции оказались результативными.

Во-первых, потому, что Побочная партия (наш третий день) оказалась, как и положено, доминирующей.

Во-вторых, потому, что наш разговор касался, казалось бы, неразрешимой проблемы (глухота – не плюс для возможности сочинять музыку), но которая разрешается самым невероятным образом: если человек талантлив (а руководители крупнейших предприятий разных стран не могут не быть талантливыми), то проблемы и сложности – это не более и не менее, как мощнейший катализатор деятельности таланта.

Я называю этот эффект — эффектом Бетховена. Применяя этот эффект к участникам нашей конференции, можно сказать, что проблемы плохой конъюнктуры могут только раззадорить талант.

И в-третьих, мы слушали музыку.

И не просто слушали, но были настроены на самое заинтересованное слушание, самое глубокое восприятие.

Интерес участников конференции был вовсе не развлекательного характера (как, скажем, просто что-то узнать о милой, приятной музыке, отвлечься, развлечься).

Это не было целью.

Цель же заключалась в том, чтобы проникнуть в самоё сущность музыки, в музыкальные аорты и капилляры.

Ведь суть подлинной музыки, в отличие от бытовой, – ее кроветворность, ее желание общаться на высочайшем универсальном уровне с теми, кто духовно способен подняться на этот уровень.

А посему четвертый день конференции – день преодоления слабой конъюнктуры.

Как Бетховен, преодолевший глухоту.

Теперь ясно, что это такое:

ДОМИНИРУЮЩАЯ ПОБОЧНАЯ ПАРТИЯ,

или, как говорят музыканты,

ПОБОЧНАЯ ПАРТИЯ В ДОМИНАНТЕ?

Перечитал написанное и даже вздрогнул: Бетховен, шефы мировых фирм, кроветворность – какие вселенские дали!

Мы, кажется, взлетели туда, откуда Земля не больше, чем шарик для игры в пинг-понг, и мне явно пора поменять стиль.

И даже получен сигнал – шепнуло что-то снизу, и почуялся запах свежевспаханной земли: «А как же крестьяне? У которых – ни фирм, ни смокингов, ни замков?»

О нынешних русских крестьянах не берусь говорить, не задумываясь, – давно с ними не общался, а вот о крестьянах, живших в Германии XVII–XVIII веков, попробую.

Мы, которые не крестьяне, любим порассуждать о Бахе – о его величии, о его сверхгениальности, о его глубине, о его философичности. И все правда: и глубина, и философичность, сколько ни рассуждай – никогда не нарассуждаешься вдосталь.

Он, Бах, всегда будет глубже всех рассуждений. Вот только вопрос один, непрошеный, мешает осознать всю баховскую глубину:

он, Иоганн Себастьян, для кого писал свою музыку?

Для философов? Для астрофизиков? Для теологов? Для искусствоведов? Увы!!! Нет, нет и нет!!!

Бах писал эту Надмирно-Вселенскую музыку для своих прихожан.

Для жителей маленьких затхлых провинций.

То есть для тех же бюргеров, над которыми издевались все кому не лень.

Начиная от вымышленного (Иоганном Вольфгангом Гёте) Мефистофеля и кончая вполне реальным Робертом Шуманом и столь же реальным Эрнстом Теодором Амадеем Гофманом. И филистерами этих несчастных бюргеров дразнили, и даже золотыми горшочками с постоянно готовой пищей (как вершиной их жизненных устремлений) одаривали, и котами Муррами обзывали, и мещанами, и обывателями.

Так неужели же для них Иоганн Себастьян Бах писал свою музыку? Глубочайшую, философскую? Да, конечно же, для них, родимых! Для них, да к тому же еще и для крестьян, которые съезжались по праздникам в город на литургию.

Это они, крестьяне с бюргерами, приходили в церковь Святого Фомы и слушали эту оч-ч-чень сложную и глубоко философскую музыку. Музыку И.С. Баха.

А другой музыки не было: Телеманн-то ведь от должности кантора церкви Святого Фомы отказался!

А если бы не отказался – была бы музыка попроще.

Вот Бах после многолетнего скитания по провинциальным городкам и получил это место.

И даже, судя по всему, обрадовался.

Поэтому и вынуждены были крестьяне с бюргерами слушать то, что есть. А как же в этом случае быть с глубиной? Ведь получается, что крестьян, да и бюргеров, музыка Баха вполне устраивала.

Во всяком случае, жалоб от большинства прихожан нет. Отдельные недовольства, правда, были. Со стороны церковного начальства, например. Но массовых не было. Иначе не проработал бы Бах целых четверть века на этой работе. Его обязательно бы съели. Не знаю, как крестьяне, но бюргеры наверняка бы съели и даже не подавились.

Но ведь этого не произошло! Значит, музыка Баха им нравилась!

Мы сегодня говорим о том, что к пониманию музыки Баха нужно идти медленно и последовательно.

А как шли к Баху бюргеры с крестьянами 300 лет назад? Медленно или последовательно?

(Перехожу к другому стилю:

…меня вдохновляет Шекспир с его невероятными переходами от скабрезно-прозаических шуток к высокой поэзии;

гётевский «Фауст» в замечательном переводе Пастернака, философские откровения которого – на уровне подслушивания у Бога, а частушки-скороговорки-припевки – словно из рождественского подарочного календаря;

да и сам Бах, меняющий звуки свистулек из маленькой коробочки внутри органа на двенадцатиметровые трубы…)

Пушкин, разумеется, не читал ни письма Моцарта к отцу, фрагмент из которого я процитировал в первом эпиграфе к этой главе, и никаких писем Моцарта вообще, ибо они тогда не были изданы. В те годы еще никто не говорил о музыке Моцарта иначе, чем сказал о ней русский критик Улыбышев: «Вечный свет музыки, имя тебе – Моцарт!»

Но откуда Пушкин знал о Моцарте как о композиторе «гробового видения»?

Правда, можно задать еще тысячи подобного рода вопросов относительно пушкинского знания.

Откуда, например, он знал о том, что «гений – парадоксов друг»? Ведь это же тема докторской диссертации середины XX века!

Вот и весь стих. Утверждаете, что он не закончен? Как стих – возможно. Но как сконцентрированная до размера в пять строк докторская диссертация – закончен вполне. А откуда он, Пушкин, знал, что главная проблема демократии – это «оспоривать налоги» или что свободной печатью воспользуются для того, чтобы «морочить олухов»?

Ведь тогда еще не было современных западных демократий (социал-демократий), правительства которых заменят полиции тайные полициями налоговыми.

Не было тогда и свободной печати, которая когда-нибудь понадобится сугубо для того, чтобы влезать в чужие спальни, да еще подсчитывать рейтинги шутовствующих политиков или поп-идолов демократично обол- ваненной толпы:

Я убежден, что Пушкин – один из тех, кто тогда уже знал то, что нам еще только предстоит узнать в будущем.

Нам до сих пор еще ох как многое непонятно в его «Пиковой даме», «Медном всаднике», «Маленьких трагедиях»…

Но вернемся к пушкинскому знанию о моцартовском «гробовом видении». Ко мне это знание пришло только после длительного и скрупулезного изучения всех писем Моцарта вкупе с многолетним изучением тайных знаков моцартовского музыкального письма.

Вот, к примеру, уникальный знак.

Почему последняя часть последней симфонии Моцарта «Юпитер» начинается с четырех простейших звуков: до-ре-фа-ми? Это что, случайный выбор? Нет!

Но как только задумываешься об этом и понимаешь почему – волосы встают дыбом.

Когда Моцарту было восемь лет, он писал свою первую симфонию; в ней после веселой, подлинно детской первой части начинает звучать странная и непостижимая для столь раннего возраста музыка. Музыка тайны, я бы сказал таинства, что-то из будущего, вагнеровско-веберовско-малеровское, немецко-австрийские романтические леса. Мистические валторны во второй части интонируют тот же мотив, только не в до-мажоре, как в конце жизни в «Юпитере», а в ми-бемоль-мажоре.

То ли один из вариантов вагнеровских лейтмотивов там, где гибнут боги, то ли сцена ковки дьявольских пуль из романтической и несколько жутковатой оперы Вебера «Волшебный стрелок», то ли знание ребенка Моцарта о краткости предстоящей ему жизни.

Перенесение мотива из первой симфонии в последнюю – акт для творца не простой: необходимо какое-то особое знание, чувствование или предчувствие.

Когда же Моцарт испытал ощущение приближающейся смерти?

Может быть, страх смерти пришел к нему, когда он получил заказ написать Реквием, или на полтора года раньше, когда он создавал Сорок первую (последнюю) симфонию – «Юпитер»? Или еще раньше, когда он сочинял свой оперный реквием – «Дон Жуан»?

ДУМАЮ, НАМНОГО РАНЬШЕ.

Во всяком случае, уверен, что когда восьмилетний Моцарт создавал свою первую симфонию, – страх смерти у него уже полностью сформировался. Этот страх преследовал Моцарта всю его короткую жизнь.

Более того, страх смерти – основная движущая сила моцартовского творчества.

У Моцарта очень мало музыки, где так или иначе не появляется образ Смерти.

Почти в каждом его произведении Смерть – это всего несколько тактов, несколько звуков, несколько движений, несколько секунд. А затем Моцарт использует все свои силы, чтобы избежать Смерти, чтобы отшутиться, отвлечься, облегченно вздохнуть.

Я убежден, что невероятная гармоничность моцартовской музыки – подлинный разговор с Богом.

Я буду писать для Тебя такую музыку, словно говорит Моцарт Богу, что, услыхав ее, Ты не сможешь, Ты не решишься лишить моей музыки Твой Мир.

Вся этика моцартовской музыки зиждется на том, что Гармония должна победить Смерть.

Чем слабее здоровье Моцарта, тем интенсивнее его музыкальные Приношения.

В конце жизни это уже не приношения, а непосредственное сотрудничество с Богом – музыкальный аналог структур ВСЕЛЕННОЙ. Финал симфонии «Юпитер» воспринимается как опыт построения в музыке параллельных миров или хотя бы прояснение идеи Божественного Бессмертия.

Отвлечение о смерти

Мы – люди, живущие на этой планете, в придачу к Разуму получили один страшный подарок – знание о Смерти.

Осознание Смерти касается не только восприятия нами самих себя как субъектов Смерти – оно куда шире. Это знание о смерти всего (помните у Экзюпери: «Твоя роза умрет, потому что цветы эфемерны»?). Если только подумать об этом очень глубоко, то можно сойти с ума, ибо всё, от прекрасного цветка до гигантских звезд, приговорено к смерти изначально.

И осознать это дано только человеку.

Мы в разные времена пытаемся интеллектуально приблизить к себе то собак, то дельфинов, то свиней, то лошадей, то обезьян. Как братьев по Разуму.

Но для того чтобы считаться разумными, они должны получить только одно знание — знание о Смерти. Ведь именно это наше знание и выделяет нас из всего живого. И в этом невыносимом знании – наша трагедия.

Но мы получили и защиту от этого ужасного знания. (Даже несколько вариантов защиты.)

Первое – это религия.

Сколько бы атеисты ни старались, им не удастся даже миллионами различных доказательств вытравить из человека веру в Бессмертие Души, ибо живая Душа отказывается признать возможность своего несуществования.

Атеистические и материалистические системы погибают не столько по экономическим причинам, сколько потому, что они узаконивают «конечную цель».

Самый близкий вариант подобного узаконивания многим еще хорошо памятен: «Наша цель – коммунизм».

Второй вариант защиты —

умение забывать о смерти в процессе жизни (хотя, скажем точнее, не столько забывать, сколько вытеснять в подсознание).

Страх смерти приходит ко всем пяти-шестилетним при первой же попытке осмыслить смерть любимой бабушки, дедушки или даже просто соседа, который раньше каждый день улыбался малышу. И вдруг соседа больше нет.

Но что же это значит – НЕТ? Где он?

Помните, как мы, еще совсем маленькие, ночью, даже после очень веселого дня, получив предсонный поцелуй и оставшись одни в комнате, покрывались пo2том при появлении мысли о смерти? С ней было никак не совладать.

Взрослея, мы вытесняем мысль о смерти в подсознание, мы не планируем смерть.

Даже когда нам девяносто – мы обсуждаем, как нам провести лето. Таким образом, страх смерти у малыша – это обязательная, но проходящая болезнь, наподобие других – обязательных, но проходящих детских болезней.

Вернемся к Моцарту

Однако может случиться (а в случае с Моцартом случилось), что память его исключительного, уникального детства не только сохранилась, но и острейшим образом сопутствовала Моцарту в течение всей его короткой жизни (вместе с детскими страхами).

И вся музыка Моцарта – это феноменальный отсвет его Детства. (Да и детства как состояния гениальности Человека вообще.)

Приведу несколько примеров.

Первый

Абсолютное большинство мелодий Моцарта двойственно. Одну и ту же мелодию можно воспринять как смех и слезы одновременно или поочередно в разные моменты слушания.

Эффект музыки Моцарта сродни эффекту леонардовской Джоконды, лицо которой постоянно меняет свое выражение в зависимости от освещения, времени года, настроения смотрящего.

О первой мелодии Сороковой симфонии Моцарта можно сказать, что мелодия эта имеет запах весны или привкус смерти; что она по-детски трогательна или обладает мудростью подведения жизненного итога. Но таких мелодий у Моцарта множество.

Объяснение этого эффекта моцартовской музыки лежит в структурах поведения ребенка. И поэтому я хочу привести несколько примеров теснейшей связи музыки Моцарта и особенностей поведения маленького ребенка.

Второй

Представьте себе трехлетнего малыша, который играет со своим любимым медвежонком. Сколько взрослому нужно времени, чтобы безмятежно играющий малыш заплакал? Пять секунд!

Подойдите к ребенку, заберите у него игрушку и скажите, что больше малыш мишку никогда не увидит.

Откуда только взялись слезы, неужели они находились так близко? Малыш горько плачет.

Сколько теперь нужно времени, чтобы плачущий малыш опять начал улыбаться? Думаю, все те же пять секунд.

Верните игрушку, скажите, что вы пошутили, что мишка только на секунду спрятался. И добавьте, что вы купили для малыша и мишки санки и сейчас все вместе отправляетесь кататься на этих санках.

Радостный, улыбающийся малыш бежит в прихожую надевать ботиночки.

Но посмотрите в этот момент на малыша: на его улыбающемся лице – невысохшие слезы.

Вот это сочетание улыбки и слез и есть дух мелодий Моцарта.

У маленького ребенка смех и слезы всегда рядом.

Но этот мгновенный переход крохи от слез к радости – вовсе не признак ограниченности или глупости, но явный фактор гениальности.

Третий

«Гавот-рондо» из балета «Безделушки».

В крохотном «Гавоте», который звучит всего полторы минуты, Моцарт использует семь (!!!) различных мелодий. Возникает совершенно взрослый вопрос: ЗАЧЕМ? Зачем такое расточительство?

Представьте себе, что у какого-нибудь солидного композитора в его творческом портфеле хранятся целых семь мелодий.

Что подобному композитору следует делать, чтобы распорядиться мелодиями по-хозяйски? Вполне понятно: или написать целую сонату, распределив эти мелодии по частям и разделам, и ПОЛУЧИТЬ ДЕНЬГИ за большую сонату (а не за миниатюру, как не приспособленный рассуждать об экономике Моцарт), или сочинить семь миниатюр и ПОЛУЧИТЬ ДЕНЬГИ за семь небольших произведений (а не за одно с семью мелодиями, как глупый, не приспособленный к жизни Моцарт).

Моцарт же просто-напросто расточитель – семь мелодий (и каких мелодий!!!) в одной полутораминутной пьесе.

Но все дело в том, что Моцарт не может по-другому, ибо и здесь замешано Детство. И это Детство диктует Моцарту законы творческого мышления.

Придите в гости в семью, где живет ребенок трехлетнего возраста.

Существует два варианта познакомиться с малышом, который видит вас в первый раз.

Один из вариантов – броситься к малышу, обнять, поцеловать или (еще хуже) схватить на руки.

Ужасно! Незнакомое взрослое чудовище напало на крохотного ребенка и хочет его, маленького, пахнущего молочком, задушить! Малыш вырывается, выскальзывает и, если ему удастся спастись, вряд ли подойдет к вам в течение всего времени вашего визита. Но есть и другой способ познакомиться.

Вы не кричите, восхищаясь малышом, не обнимаете его, даже не подходите к нему, а, поздоровавшись с ним, начинаете спокойно общаться с его родителями.

А малыш стоит неподалеку и наблюдает за вами. И вдруг происходит что-то невероятное!

Малыш, которого вы не целовали, не обнимали, словом, не выказывали ни малейшего благорасположения, неожиданно убегает в свою комнату и… выносит к вашим ногам все свои игрушки. Это значит, малыш вас полюбил и хочет с вами играть. И не только играть, но и поделиться с вами всем, что у него есть. Ребенку, как и всякому гению, нужны не внешние признаки добра, а внутренние.

Пока вы разговаривали с его родителями, он вас изучил, почувствовал ваше излучение, вашу ауру. И понял, что может вам доверять. Это типичный творческий принцип Моцарта. Моцарт, как и ребенок, полон чувства невероятной любви, и когда он сочиняет музыку, то отдает вам все свои мелодии, как ребенок – игрушки.

Не утаивая, не рассуждая, не просчитывая.

Отвлечение для будущих матерей

И здесь же я хочу сделать всем представительницам прекрасного пола одно очень важное предложение.

Если вы хотите, чтобы следующее поколение было более музыкальным, более творческим, более гармоничным, то прислушайтесь к этому предложению.

Я провел достаточное количество экспериментов, чтобы говорить об этом вполне уверенно.

Как только женщина почувствует, что она беременна, это значит – наступило время немедленно начинать слушать музыку Моцарта! Каждый день!

Когда мама ощутила первые движения своего малыша, то слушание должно стать интенсивнее.

В последний же месяц беременности, «посоветовавшись» с ребенком, который таинственным образом даст это понять, мама должна выбрать одну мелодию и привезти ее запись с собой в родильный дом. В момент появления ребенка акушерка включает запись. Почему это необходимо? А вот почему!

Ребенку очень хорошо живется в материнском животе: не нужно самому дышать, самому питаться – и еда, и воздух поступают как по волшебству. Ребенок, словно космонавт, находится в космическом пространстве, и даже поза его напоминает позу космонавта (думаю, это не случайно!!!). Наконец наступает момент выхода в жизнь…

Выход!…и бедный малыш в одно мгновение попадает в мир, где все – чужое.

Ему и холодно, и жарко,

он висит над пропастью,

вокруг него – страшные чудовища,

яркий свет раздражает и пугает,

и даже мама, которая была такой чудесной изнутри, снаружи выглядит совершенно по-другому!

Все это – невероятный шок для крохи! И ребенок кричит!

Он, в принципе, делает совершенно правильно. Малыш должен, ну просто обязан закричать, чтобы начать дышать самостоятельно.

Но затем?!!

Почему ребенок продолжает кричать? Ведь он уже дышит!

Самое время радоваться и приветствовать всех улыбкой: а вот и я!

Долго вы меня ждали на вашей планете?

А ребенок кричит!

Почему?

Да потому что – шок. И все вокруг —

Чужое!

Чужое!!

Чужое!!!

И вдруг в тот момент, когда ребенок закричал, акушерка нажимает на кнопку.

ЗВУЧИТ МУЗЫКА МОЦАРТА!

Все проведенные мною опыты показывают, что здесь происходит чудо.

Ребенок не только мгновенно перестает кричать, но словно удивлен: мол, чего кричал-то, это тот же мир.

У меня не хватит слов, чтобы описать его глаза!

Ребенок узнает Моцарта! Происходит великая встреча на Земле.

Это встреча Моцарта и Ребенка.

Моцарт принимает на себя заботу о Душе Ребенка!

Этот акт – словно акт крещения.

Моцарт и ребенок познают друг друга. Их Гармония, их энергетика перекрещиваются.

И дальше Моцарт будет сопровождать ребенка в его земной жизни.

Но почему именно Моцарт, а не Бах, не Чайковский и не Брамс?

Да потому что именно Моцарт на нашей планете Земля

обладает совершенной памятью Детства;

он идентичен ребенку;

его музыка – квинтэссенция детской гениальности.

И здесь я должен объяснить, почему я пишу о детской гениальности.

Небольшое отвлечение о Гениальности

Я глубоко убежден, что человеческий детеныш входит в наш Мир гением. Гениальность должна быть присуща Человеку изначально. Как с точки зрения этики, так и Божественной логики (хотя это, в принципе, одно и то же).

Другое дело, что мы, в своей издревле присущей нам стадности, подсознательно воспринимаем гениальность как болезнь и очень умело излечиваем ребенка.

Мы вставляем его в ряд, тщательно подстригая духовно, подрезая психически, ибо Гений – человек в обществе ужасно неудобный, непредсказуемый. А ведь обществу и его «первичной ячейке» – семье нужны удобные дети. Вот мы и рождаем Гениев, а затем переделываем их в посредственностей.

Посредственности, вырастая, естественнейшим образом проведут подобную же процедуру со своими детьми.

Возвращение к Моцарту

В этом смысле Моцарт – исключение лишь постольку, поскольку его не смогли (или не захотели) вылечить.

У меня есть несколько предположений относительно того, как в случае Моцарта удалось сохранить его гениальность.

Отец Моцарта – Леопольд – подлинно великий педагог, он сумел не только не погасить, но и всемерно развить гениальность сына. Кстати, ни один сын в истории культуры не написал своему отцу столько писем, сколько Вольфганг Амадей – Леопольду. И была это для Моцарта не просто сыновняя обязанность, а глубокая человеческая и творческая потребность.

Атмосфера музыки, разговоров о ней, концертов в доме Моцарта и в самом Зальцбурге – все это было настолько само собой разумеющимся, что

сочинение и исполнение музыки для малыша Моцарта было такой же естественной формой деятельности, как для других детей – забавы с игрушками.

Необычайная моцартовская чувствительность, обостренная реактивность, невероятная восприимчивость мира позволяют воспринять эту атмосферу музыки как норму.

Понять эту норму мне помогает замечательная мысль Томаса Манна о культуре, высказанная им в романе «Доктор Фаустус»: «Мне кажется, наивность, бессознательность, самоочевидность являются неотъемлемыми признаками того явления, которое мы зовем культурой».

Среди важнейших причин сохранения моцартовской гениальности есть и еще одна, которая при поверхностном рассмотрении может показаться незначительной, но многие специалисты-педагоги меня поймут. И причина эта еще раз подтверждает правоту Томаса Манна о «наивности, бессознательности и самоочевидности» подлинной культуры.

Старшая сестра маленького Моцарта Наннерль тоже была чудо-ребенком, и Леопольд Моцарт начал заниматься музыкой вначале с ней (и весьма успешно!).

И когда маленькая сестренка разыгрывала с папой на клавесине, то еще меньший (трехлетний) Моцарт бегал вокруг них и кричал от вопиющей несправедливости.

Как это так!!!

Папа играет с его сестрой в музыкальные игрушки, а его, маленького, обидели!

И поэтому, когда папа Леопольд начинает заниматься с Вольферляйном (по-немецки – «маленький Вольфганг»), то для трехлетнего Моцарта начало занятий – всего лишь момент восстановления справедливости.

Вот это – наличие всех трех признаков культуры по Томасу Манну: «наивность, бессознательность, самоочевидность» – идеальнейшим образом присутствовало в жизни Моцарта.

Четвертый пример

Еще один важнейший признак гениальности.

Мама выходит с малышом из дома. Раннее утро. Мама должна отвести ребенка в детский сад, а затем успеть добраться до работы. Мама спешит. И вдруг ее малыш бежит в противоположную сторону и обнимает маленькую березку:

– Мама, смотри, березка!

Мама растеряна: у них нет времени, а ребенок бежит совсем в другую сторону, к березке, которую он видит каждый день.

Но все чудо в том, что ребенок видит эту березку каждый день по-новому. Каждую игрушку – по-новому, каждое движение, слово обретают бесконечное число значений.

В детстве в Петербурге я любил наблюдать за реакцией туристов, которые, идя по Малой Морской улице, впервые видят Исаакиевский собор. На меня Исаакий произвел в детстве такое впечатление, что мне хочется повторить это состояние, вернуть или сохранить это впечатление навсегда.

Именно поэтому, наблюдая за туристами, я всегда сопереживал их чувство радости, видя, как они восторгаются, удивляются, испытывают потрясение.

Наблюдать было особенно интересно, когда один пожилой экскурсовод вел туристов так, чтобы Исаакий открылся не постепенно, а мгновенно. Не знаю, кто из нас – я или экскурсовод – больше радовался эффекту потрясения, когда некоторые туристы даже вскрикивали от восторга, оказавшись перед этим грандиозным сооружением.

Но вот однажды случилось что-то странное.

Я, как всегда, стоял в том самом месте, где туристы должны в одно мгновение увидеть это грандиозное творение архитектуры. Экскурсовод торжественным голосом произнес:

– Перед вами – Исаакиевский собор!

– Да-да, – спокойно сказали туристы, – Исаакиевский собор.

Я бросился к экскурсоводу – узнать, что случилось с группой, почему они не восторгаются, не кричат от восхищения. И выяснилось, что эта группа уже видела Исаакий вчера. Сегодня же они проходят мимо него к другой экскурсионной цели.

Там они, видимо, и будут кричать от восторга.

А Исаакием они, согласно экскурсионному плану, уже восторгались и кричали.

Но только вчера!

«Нормальный» взрослый человек обычно говорит и рассуждает так:

– Это я видел, об этом я слышал. Вы дайте мне новое, покажите мне то, чего я не видел. Тогда я удивлюсь, тогда я и буду восторгаться.

Таким образом, взрослый – всего-навсего коллекционер.

Гений и ребенок в стадии гениальности, в отличие от взрослого, не коллекционируют мир, но каждый раз воспринимают одно и то же по-новому.

Тогда-то и рождается то, что Шопенгауэр называет «подлинным созерцанием, свойственным гению».

Моцартовская способность бесконечно удивляться, по-детски смотреть на мир очень хорошо отражается в его музыке.

Ибо каждое его произведение – совершенно новый взгляд на одно и то же. Любители музыки хорошо это знают.

Когда читаешь газеты, смотришь телевидение, невольно задумываешься о том, ЧТО мы натворили с самими собой и с нашей планетой, и удивляешься только одному: как получилось, что мы еще не надоели Управлению нашей Галактики или (я с этой иерархией не знаком) Управлению Вселенной.

То неимоверное количество зла, которое мы выделили во Вселенную, те бесконечные преступления против Слова, Смысла и Гармонии, которые мы совершили на доверенной нам планете, не может оправдать ни один Высший Суд.

Мы не столько строим, сколько восстанавливаем разрушенное в очередных войнах.

Ни один вид на планете не уничтожает столь планомерно сам себя, как это делаем мы, люди.

И даже когда мы поняли, что живем на крохотной планетке, как на острове посреди безбрежного Океана Вселенной, то вместо того чтобы обняться, сплотиться, объединиться, мы разъединились.

По каким угодно признакам: расовым, национальным, социальным, политическим, религиозным.

В разные времена убивали друг друга.

Вначале из-за чувства голода,

затем – жажды.

Затем убивали тех, кто христиане,

затем тех, кто не христиане,

затем тех, кто не мусульмане,

затем тех, кто не коммунисты,

затем тех, кто не фашисты,

затем тех, у кого черная кожа,

затем тех, у кого кожа белая,

затем тех, кто не с нами,

затем тех, кто против нас,

затем тех… кто и с нами, и за нас…

И так – до бесконечности.

И все-таки мы продолжаем существовать, продолжаем совершать преступления – одно страшнее другого.

Мы словно ничему не научились, так ничего и не поняли.

Я думаю, причина того, что мы не приговорены Судом к высшей мере, в том, что у нас просто-напросто есть очень хорошие адвокаты. Их имена некоторым хорошо известны: Шекспир, Микеланджело, Леонардо, Данте, Рембрандт, Гёте.

Но осмелюсь предположить, что председателями коллегии адвокатов являются два музыкальных гения: И.С. Бах и В.А. Моцарт.

Почему-то никто из пушкинистов ни словом не обмолвился о самой главной причине, по которой (пушкинский!) Сальери отравил Моцарта. Для того чтобы эту причину выявить, нужно сравнить между собой две фразы, вынесенные в эпиграф.

Уже во второй строке «маленькой трагедии» Сальери говорит об этом так прямо, что, даже не читая трагедию дальше, можно сделать вывод о том, что мы имеем дело с человеком, находящимся в состоянии крайнего душевного напряжения.

Ведь фраза «правды нет и выше» означает, что он, Сальери, потерял Бога. Представьте себе идеального читателя, который впервые открывает «маленькую трагедию» Пушкина под названием «Моцарт и Сальери» и с удивлением обнаруживает, что если первое имя в заглавии пушкинской трагедии ему о многом говорит, то второе – почти ни о чем. И вот наш (напомню, идеальный) читатель раскрывает музыкальную энциклопедию, чтобы узнать, кто он, второй участник трагедии, имя которого написано рядом с именем великого Моцарта. Итак, Антонио Сальери:

«…скрипач, клавесинист, органист, композитор;

сочинил 41 (!!!) оперу, которые ставились во всех оперных театрах Европы… великий реформатор оперы;

гениальный кавалер Глюк (один из величайших реформаторов оперы) считал его своим лучшим последователем;

педагог, в числе шестидесяти (!) учеников которого Бетховен (!!!), Шуберт (!!!), Лист (!!!);

влюбленный в своего учителя Фр. Шуберт сочинил для него юбилейную кантату;

потрясенный его педагогическим талантом Л. Бетховен посвящает ему три первые сонаты для скрипки и фортепиано;

в своей музыке Сальери драматичен, трагичен, комичен (градации творчества: от заупокойной мессы “Реквием” до миниатюр под названием “Музыкальные и гармонические шутки”);

организатор специальных благотворительных концертов, все доходы от которых поступали вдовам и сиротам умерших музыкантов Вены;

занимал крупнейшие музыкальные посты, которые только существовали в то время в Вене;

друг великого комедиографа Бомарше…» и т. д. и т. п.

«Вот это – личность! – прочитав все это, думает наш идеальный читатель. – Теперь, когда я столько узнал об этом, без сомнения, выдающемся человеке, еще более интересно будет читать об общении между двумя гениями.

Сколько добра о святом искусстве нам предстоит познать! Сколько музыкальных и литературных потрясений нам предстоит испытать!»

Открываем книгу:

Сальери:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма.

Вот это да!!! Учитель Шуберта, благотворитель, Мастер, композитор, итальянец-католик утверждает, что он… потерял Бога. Ай да Пушкин!!!

Потеряв же Бога, нужно либо искать Его, либо жить без Бога. И жить со всеми вытекающими из этого последствиями. (Пушкинский!) Сальери стал искать своего Бога. И…нашел!!!

…После того как Моцарт сыграл Сальери только что написанную им музыку и спрашивает у него: «Что ж, хорошо?» —

Сальери произносит фразу, не только свидетельствующую о его потрясении музыкой, но указывающую на то, что Сальери – на пути к потерянному им ранее Богу:

Какая глубина! (1)

Какая смелость (2) и какая стройность! (3)

Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь (!!!);

Я знаю, я.

(Цифры, естественно, мои. Антонио Сальери подсознательно указывает на триединство – Отец, Сын и Дух. Ибо глубина – это Бог-Отец, смелость – Бог-Сын, Иисус, осмелившийся воплотиться на злобной Земле в человеческом облике, а стройность – разумеется, Бог-Дух.)

Прямо перед нашими глазами происходит чудо!

Потерявший Бога (пушкинский!) Сальери его находит.

И этот Бог – Моцарт.

Что же ответит на это Моцарт?

Расцелует Сальери?

Или скажет, например, так:

О, Сальери! Я недостоин сих похвал!

или, к примеру, такое:

Что слышу я! О, друг Сальери!

Как я желал бы

Музыкой оправдать твое доверье!

Или просто подойдет к Сальери, обнимет его и, может быть, даже расплачется.

Нет! Не подойдет и даже не поблагодарит. (Иначе это был бы не Моцарт и не Пушкин.

А Пушкин чувствует Моцарта как самого себя. Ибо – абсолютно родственные души.)

Наоборот, произнесет слова, которые мгновенно расставят все точки над i и заставят А. Сальери немедленно принять решение об убийстве Моцарта:

Моцарт:

Ба! Право? Может быть…

Но божество мое проголодалось. (подписывает смертный приговор

самому себе)

«Сальери:

Послушай: отобедаем мы вместе (приговор)

В трактире Золотого Льва». (место исполнения приговора)

Ситуация уникальна! Моцарт провоцирует Сальери. Причем так резко и дерзко, что у Сальери не остается ни одного шанса избежать необходимости отравить Моцарта.

Он, Сальери, накормит и напоит голодное «божество», он отомстит Моцарту за то, что Моцарт «недостоин сам себя» (слова Сальери).

Пусть миру останется божественная музыка, но не этот абсолютно не похожий на свою музыку шут…

Но сколько же крупных заблуждений царит вокруг «маленькой трагедии» об отравлении!

Разберемся в нескольких важнейших…

Заблуждение первое:

Антонио Сальери – посредственность.

Говорить так – значит не верить Моцарту. Ибо Моцарт, рассуждая о приятеле Сальери, великом французском комедиографе Бомарше, говорит буквально следующее:

Он же гений,Как ты да я.

Называя Сальери гением, Моцарт не лукавит, не заискивает перед Сальери, ему это незачем, да и не в его стиле.

Моцарт в этом убежден. (От себя добавлю, что это совершенно справедливо, ибо личностей такого огромного масштаба в музыкальной культуре Европы очень немного.)

Пушкинский Сальери, безусловно, тоже гений.

Доказательством этого служит его первый монолог, где он невероятно современно, глубоко и точно описывает творческий импульс, процесс, психологию творческой личности, идеи самоотречения во имя достижения высших целей.

Под этим монологом вполне могут подписаться величайшие представители науки и искусства всех времен.

В наше время много говорят о психологии творчества. Одной из слагаемых гениальной личности является так называемая легкость генерирования идей, то есть способность отказаться от скомпрометированной идеи, с каким бы трудом она ни была выношена.

Величайший пример подобного проявления гениальности у Сальери – в его первом монологе:

…Когда великий ГлюкЯвился и открыл нам новы тайны(Глубокие, пленительные тайны),Не бросил ли я все, что прежде знал,Что так любил, чему так жарко верил,И не пошел ли бодро вслед за нимБезропотно, как тот, кто заблуждалсяИ встречным послан в сторону иную?

В образе Сальери перед нами предстает человек высочайшего уровня.

Ибо, согласитесь, очень немногие способны, как Сальери, встретив подлинного новатора, отречься от всего в своем собственном творчестве и начать сначала, пойти за ним!

Итак, Антонио Сальери стал поклонником и последователем великого оперного реформатора Кристофа Виллибальда Глюка.

Но через несколько строк идет еще более потрясающая информация: Сальери называет имя итальянского композитора Пиччини, который

Пленить умел слух диких парижан.

И опять то же слово, слово, которым Сальери характеризует Глюка. Неу- жели у Пушкина и у его героя Сальери столь беден словарный запас, если Глюк «открыл пленительные тайны», а Пиччини тоже «пленить умел»? Но ведь это же интереснейший намек Пушкина на самую бескровную войну в истории Европы – войну глюкистов и пиччинистов. Музыкальную войну между сторонниками музыкальной реформы Глюка с его антично-строгой, порой даже суровой, музыкой и поклонниками итальянца Никколо Пиччини, который, приехав из Неаполя в Париж, поразил Европу мягкой лирической пластичностью своих мелодий. Но зачем Пушкину нужно, чтобы А. Сальери упоминал так много имен в столь крохотной пьесе? У Пушкина ничто не бывает случайно.

Просто отношение Сальери к войне глюкистов и пиччинистов – это пребывание «над схваткой».

Он, Сальери, так любит музыку, что не может находиться на чьей-либо стороне. Он на стороне самой музыки, он восприимчив к любым позициям, если выигрывает музыка.

Представляете себе, о личности какого масштаба идет речь у Пушкина? И этот человек – посредственность?

Заблуждение второе:

Сальери сердится на Моцарта только потому, что Моцарт привел к нему слепого нищего скрипача, который своей плохой игрой портит моцартовскую же музыку.

Мне предстоит приложить немало усилий, чтобы доказать, что и здесь не все так просто.

Потому что после того как слепой скрипач закончил пародировать музыку Моцарта, Сальери не хочет реагировать, как Моцарт, то есть смеяться:

(Старик играет… Моцарт хохочет.)Сальери:И ты смеяться можешь?Моцарт:Ах, Сальери!Ужель и сам ты не смеешься?

Обратите внимание, с кем сравнивает итальянец Сальери Моцарта:

Сальери:Нет,Мне не смешно, когда маляр негодныйМне пачкает Мадонну Рафаэля,Мне не смешно, когда фигляр презренныйПародией бесчестит Алигьери.

С самим Рафаэлем Санти и с самим Данте Алигьери!

Для итальянца Сальери, образованнейшего человека, нет и ничего не может быть выше этих имен двух величайших итальянцев в истории искусства.

Но, следовательно, в своем утверждении я не прав. Сальери действительно негодует по поводу плохой игры скрипача. Ведь речь идет о творении искусства, соизмеримого с живописью Рафаэля Санти и поэзией Данте Алигьери, которых нельзя ни «пачкать», ни «бесчестить пародией».

…Но я ведь не отрицаю, что и поэтому тоже.

Я просто считаю, что у Сальери есть еще куда более серьезная причина для негодования.

И лежит эта причина не столько в том, КАК старик играет, но еще больше в том,

ЧТО он играет и

ЧТО с легкой руки Моцарта

ему ДОЗВОЛЕНО пародировать.

Ведь не случайно несколько позднее Сальери скажет Моцарту:

Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Чтобы понять, ЧТО имеет в виду Сальери, послушаем Моцарта:

…проходя перед трактиром, вдругУслышал скрыпку… Нет, мой друг Сальери!Смешнее отроду ты ничегоНе слыхивал… Слепой скрыпач в трактиреРазыгрывал voi che sapete. Чудо!

Что же это за музыку разыгрывал слепой скрипач в трактире?

Voi che sapete («Вы, кто знаете») – это первая из двух арий Керубино в опере Моцарта «Женитьба Фигаро».

Керубино пятнадцать лет. Он, паж графа Альмавивы, влюблен во всех прелестниц замка. Этот мальчишка настолько полон любви ко всем женщинам, что ни о чем другом говорить (петь) просто не может. Тем, кто хорошо знает эту оперу, покажется, что я преувеличиваю, но я просто убежден, что тайный главный герой оперы Моцарта «Женитьба Фигаро» – Керубино.

У него, как и у официального главного героя, Фигаро, две арии. Но если обе арии Керубино посвящены главной теме его жизни – любви (в том числе ария Voi che sapete, которую пародирует нищий в трактире), то Фигаро «вынужден потратить» одну из двух своих арий на Керубино. Ведь ему нужно успокоить несчастного мальчишку, которого граф застал в спальне графини и которого он хочет выгнать из замка и отправить служить в свою гвардию. Помните?

«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» И это даже не ария, а, я бы сказал, прелестнейшая музыкальная «дразнилка».

Но Керубино – главный герой оперы не потому только, что так хочется пишущему эти строки, а потому, что он вообще самый любимый оперный герой Моцарта.

Скажу больше: Керубино – моцартовский двойник. Он, как и его автор, постоянно находится в состоянии влюбленности во всех и вся.

Он, как и Моцарт, не знает ни минуты покоя.

У него, Керубино, промежуток между смехом и слезами не больше, чем в музыке Моцарта.

Наконец, он – подросток, то есть находится в самом непредсказуемом возрасте – переходном. Керубино непредсказуем, как и сам Моцарт. Когда Моцарт привел нищего старика-скрипача играть для Сальери пародию на чудеснейшую арию Керубино, Моцарту оставалось жить (согласно пушкинской версии) несколько часов. И Моцарт уже пишет Реквием.

Значит, к тому времени уже создана Сороковая симфония, где в качестве главной партии первой части – минорный вариант первой арии Керубино.

В конце жизни Моцарту как никогда нужен этот чудный, словно само воплощение жизни, мальчишка.

Ведь Керубино – его ангел-хранитель.

Сальери знает о музыке Моцарта всё, и когда Моцарт, забавляясь, позволяет слепому скрипачу пародировать то, что, с точки зрения Сальери, для самого Моцарта является святым, Сальери не до смеха.

Доказательством того, что Пушкин понимал эту проблему, служат следующие слова из второго монолога Сальери (после того как решение отравить Моцарта им уже принято):

Что пользы в нем? Как некий херувимОн несколько занес нам песен райских…

Вот он где, пушкинский тайный знак. Он, Пушкин, устами Сальери отождествляет Моцарта с его героем.

Ведь «херувим» – это Керубино по-итальянски.

Итальянец Сальери никак не может забыть и простить Моцарту то, что тот поиздевался над собственной святыней, наплевал в собственную купель, позволив нищему слепцу из трактира пародировать то, что для Моцарта должно быть свято.

А ведь эта ария Керубино неимоверно глубока и очень интимна.

А что касается музыкознания и классического психоанализа, то исследование каждой музыкальной и поэтической фразы арии подростка Керубино – настоящий материал для докторской диссертации. Как для музыковеда, так и для ученого-психолога.

Сальери – гениальный музыкант, психолог и хорошо все это чувствует.

Кроме того, можно себе представить, что Сальери не раз слушал эту арию, сидя в ложе Королевской оперы, и он, безусловно, шокирован подобным шутовским поведением Моцарта:

Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

(Вот он – главный постулат обвинения, в нем в полном объеме заложен и дух грядущего наказания.)

Заблуждение третье:

Сальери отравил Моцарта из зависти.

Пушкин вначале тоже так думал, поэтому первоначальные наброски назвал «Зависть».

Но по мере того как замысел «маленькой трагедии» все больше прояснялся, Пушкин понял, что не зависть Сальери к Моцарту – основание для убийства последнего.

Иначе весь смысл трагедии сводился бы к банальнейшей ситуации: бездарный Сальери из зависти убил гениального Моцарта. Но тогда это был бы уже не Пушкин, а автор пьесы для провинциального театра.

Или что-нибудь в духе современной «мыльной оперы» для очередного телесериала.

А ведь «Моцарт и Сальери» – одна из грандиознейших мировых идей на уровне не только литературы, но и научной психологии; в том числе, как мы уже замечали раньше, психологии творчества. Конечно, Сальери завидует Моцарту, но его чувство зависти никак не является основанием для убийства Моцарта.

Помню, как на репетициях этой пьесы в старинном и очень шармовом театре в центре шведской столицы, в районе романтического Вазастана, исполнитель роли А. Сальери – блестящий актер и режиссер Юрий Ледерман кричал: «Отменяем премьеру – у меня как у Сальери нет достаточных оснований убить Моцарта!»

И правда, чем больше углубляешься в пьесу, тем меньше подлинных оснований для убийства.

Конечно же, основания есть, но они куда более глубоко запрятаны на психологическом уровне, чем об этом пишут многие исследователи. Премьера в стокгольмском театре состоялась, только когда мы нашли эти подлинные основания для убийства.

Ибо главных причин убийства две — политическая и психологическая. И тогда перед нами – подлинно современный театр.

Для того чтобы это понять, сравните стиль речи Сальери – выдающегося музыкального деятеля – и Моцарта, «рядового музыканта»:

Сальери:…дерзнул в науке искушенный,Предаться неге творческой мечты.Я стал творить…Моцарт: И в голову пришли мне две, три мысли.Сегодня я их набросал…Сальери: Нередко, просидев в безмолвной кельеДва, три дня, позабыв и сон и пищу,Вкусив восторг и слезы вдохновенья…Моцарт: Нет – так; безделицу. Намедни ночьюБессонница меня томила…(Моцарт хочет показать Сальери свою музыку)…ХотелосьТвое мне слышать мненье; но теперьТебе не до меня.Моцарт:…играл я на полуС моим мальчишкой…Сальери: Ребенком будучи, когда высокоЗвучал орган в старинной церкви нашей,Я слушал и заслушивался – слезыНевольные и сладкие текли.Моцарт: Представь себе… кого бы?Ну, хоть меня – немного помоложе;Влюбленного – не слишком, а слегка —С красоткой, или с другом – хоть с тобой.Я весел…Сальери: Отверг я рано праздные забавы;Науки, чуждые музыке, былиПостылы мне; упрямо и надменноОт них отрекся я и предалсяОдной музыке.

Можно приводить бесконечное число примеров, но уже ясно, что разница в менталитете Моцарта и Сальери катастрофически огромна. Они словно представляют разные галактики.

Стиль Сальери – это стиль выдающегося деятеля, руководящего работника, который даже наедине с собой говорит так, как будто выступает перед широкой общественностью. Речь Моцарта – само естество.

Сальери – великий музыкальный жрец, первосвященник, посвященный.

Моцарт же во всех внешних проявлениях – рядовой музыкант.

Но весь ужас Сальери в том, что именно моцартовская музыка есть музыка Высшего Начала, Божественного озарения.

И, что еще ужасней, лучше всех это дано понять именно Сальери. Получается, все, что принес в жертву музыке Антонио Сальери – самоотречение, бессонные ночи, отказ от радостей жизни, отказ даже от любви, – оказалось необходимым не для того, чтобы самому создать великую музыку, но только для того, чтобы, воспользовавшись всеми своими знаниями, оценить подлинное величие музыки другого композитора.

Здесь я хочу процитировать блестящую мысль режиссера Юрия Ледермана. Когда мы размышляли о том, кто такая Изора («Вот яд – последний дар моей Изоры») и откуда у Пушкина взялось это имя, Ледерман сказал: «Важно – не кто такая Изора. Важно еще одно противопоставление. У Моцарта дар любви – его мальчишка, с которым он “играл на полу”, а у Сальери дар любви – яд».

Но в лице Моцарта одинокий, «осьмнадцать лет» носящий с собой яд Сальери не просто обретает потерянного им ранее Бога. Он предлагает Богу сотрудничество:

«Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь;Я знаю, я».

И здесь Моцарт произносит самоубийственную фразу:

Ба! Право? Может быть…Но божество мое проголодалось.

Именно в эту секунду (и ни секундой раньше) Сальери принимает спонтанное решение – отравить Моцарта:

Послушай: отобедаем мы вместеВ трактире Золотого Льва.

И только после того как Моцарт уходит, Сальери разрабатывает для себя моральное оправдание, или, лучше сказать, основание для убийства Моцарта.

Решение принято неожиданно, и к тому же Сальери – не профессиональный убийца, а посему убийство нужно оправдать не личными причинами, но, как это делает всякий политик, общественной необходимостью.

Сальери говорит:

…я избран, чтоб его остановить…

И здесь – гениальное пушкинское открытие.

Сальери – один из величайших эгоцентристов в истории литературы.

В первом монологе, который звучит на сцене не более пяти минут, Антонио Сальери 29 раз использует все формы личного местоимения. Но он же перестает быть эгоцентристом в своем втором монологе. Здесь появляется местоимение третьего лица множественного числа.

Вместо «Я» – «МЫ».

И происходит эта замена на множественное число именно там, где Сальери обосновывает осознанную им общественную необходимость убить Моцарта:

…я избран, чтоб егоОстановить – не то мы все погибли,Мы все, жрецы, служители музыки.

Этот гениальный, Пушкиным выверенный повтор – словно попытка Сальери убедить самого себя:

…мы все, мы все… И к тому же он избран.

И дальше:

…Что будет с нами…

И далее:

Наследника нам не оставит он.

И далее:

Он несколько занес нам песен райских,Чтоб, возмутив бескрылое желаньеВ нас, чадах праха, после улететь!

И наконец:

Так улетай же! Чем скорей, тем лучше.

Решение убить Моцарта обосновано.

И главная причина того, что Моцарта необходимо уничтожить, выявляется пушкинским Сальери подсознательно гораздо раньше, чем она приходит в его голову в форме конкретного решения.

Обвинительный приговор еще без объявления меры наказания звучит в этой, как я думаю, ключевой фразе всей трагедии.

Сальери:Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Как избавиться от этой нелепости? Как привести в гармонию дух Моцарта и его тело? Сальери принимает решение

отделить безобразное моцартовское тело от его великого духа.

Тело Моцарта должно умереть, а его дух – остаться. То есть все земное поведение этого тела, его слова, поступки, шутки, шутовство никак не соответствуют рожденной моцартовским духом Музыке, ее божественности, ее эзотеричности, ее избранности. И сия нелепая, дикая ошибка должна быть исправлена. Сальери это понимает.

Но он (повторяю) не убийца.

Необходимо, чтобы все это шутовство дошло до края, до омерзительного моцартовского: «Божество мое проголодалось», чтобы темпераментный итальянец, «первосвященник от музыки», принял мгновенное и роковое решение: «отобедаем мы вместе».

Да еще – страх, что Моцарт может не прийти, ведь он – Моцарт – гуляка праздный и может даже здесь подвести.

Поэтому обязательный Сальери добавляет: «Я жду… Смотри ж».

И в этом «Я-жду-смотри-ж» – звуковое доказательство того, что, как Сальери ни хотел признать себя «змеей растоптанной», пушкинская звукопись показывает, что Сальери – именно змей, приближающийся к совершению греха, равновеликого первородному. Но уже не в роли соблазнителя, а в роли убийцы Бога.

Заблуждение четвертое:

«Моцарт и Сальери» – пьеса о трагедии В.А. Моцарта.

Нет, нет и еще раз нет!!!

А если и да, то только в понимании режиссера театра оперетты. Эта пьеса – о трагедии Сальери.

Моцарт написал свой Реквием и отправился в Вечность.

А вот Сальери предстоит испить полную чашу страданий. И не потому только, что Моцарт поделился с Сальери мыслью о том, что «гений и злодейство – две вещи несовместные».

И даже если последние слова всей пьесы звучат как запоздалое осознание Сальери того, что, совершив убийство, он навсегда вычеркивает себя из иерархии Гениев:

Но ужель он прав,И я не гений? Гений и злодейство —Две вещи несовместные, —

то не это – основная причина его трагедии.

Эта фраза часто приводится в пушкиноведении как доказательство трагического осознания Сальери того факта, что после убийства он якобы лишился места на Олимпе.

На мой взгляд, это доказательство далеко не самое главное. Существует еще один эпизод, куда более серьезный.

Сразу же после того как Моцарт выпивает отравленное Сальери вино, последний произносит, пожалуй, самую невероятную, самую нелепую и странную фразу всей трагедии:

Сальери:Постой,Постой, постой… Ты выпил?.. без меня?

Тот, кто хоть раз выступал на сцене, знает, как сложно произнести одно и то же слово три раза подряд.

Здесь же, в сцене отравления, звучащее из уст Сальери обращенное к Моцарту троекратное «ПОСТОЙ» воспринимается чуть ли не как театр абсурда. Сальери решился убить Моцарта, логически обосновал для себя необходимость этого убийства, и, когда замысел реально осуществлен и Моцарт выпивает яд, вдруг —

…ПОСТОЙ!!!

Ведь именно это трижды повторенное слово – кульминация всей трагедии в целом и трагедии Сальери в частности.

Но вот именно об этом моменте пушкинисты, словно сговорившись, молчат. Заметим, мысль Моцарта, произнесенная им незадолго до того, как он выпивает вино с ядом, о том, что «гений и злодейство – две вещи несовместные», не останавливает убийцу.

Более того, мысль Моцарта о несовместимости гениальности со злодейством даже как бы подстегивает Сальери и вызывает у него чувство иронии и нетерпенья.

Моцарт:Гений и злодейство – две вещи несовместные.Сальери:Ты думаешь?(Бросает яд в стакан Моцарта)Ну, пей же.

Что же произошло в те несколько секунд, в течение которых Моцарт выпивает яд?

Что совершило переворот в душе убийцы, когда он, вместо радости от удачного осуществления (слава богу, свершилось, справедливость восстановлена), вдруг кричит троекратное «ПОСТОЙ!»?

А вот что случилось!

Перед тем как выпить вино, Моцарт, держа бокал в руке, произносит тост, который, как бомба, разрушает всю логику построенного Сальери замысла.

Он, Сальери, собирался убить своего противостоятеля. Да что там говорить – злейшего врага!

А убивает подлинного союзника и брата. Ведь вот какой ужасный для Сальери тост произносит Моцарт. Моцарт хочет выпить

за искренний союз,Связующий Моцарта и Сальери,Двух сыновей гармонии.(Пьет)

Вот это да!!!

Именно в этот момент Сальери понимает – сейчас произойдет самое страшное: Моцарт выпьет яд и уйдет в Вечность.

Сальери же останется в памяти человечества как убийца Моцарта!!!

Сальери – человек образованный, он не может не знать, что такое слава Герострата.

В одно мгновение Сальери осознает, какую Глыбу Вечности он сейчас двигает к обрыву.

В одно мгновенье все его жертвы, труды, бессонные ночи, отказ от жизненных радостей, отказ от любви, вся его слава композитора – все будет заменено одним определением: Антонио Сальери – убийца Моцарта.

«Постой, постой, постой… – кричит Сальери. – Ты выпил?..»

И понимает, что да! – выпил! свершилось! и сделать ничего уже нельзя!

И в одно мгновенье осознав, что его троекратное «постой» может вызвать подозрение даже у простодушного Моцарта, спохватившись, мгновенно, как бы взяв себя в руки, добавляет: «…без меня?»

И, словно в довершение сальериевского мучения, добрый друг и «единомышленник» Антонио Сальери – Вольфганг Амадеус Моцарт внезапно говорит Сальери то, что ему, Сальери, как раз и хотелось услышать:

Моцарт:Когда бы все так чувствовали силуГармонии! Но нет: тогда б не могИ мир существовать; никто б не сталЗаботиться о нуждах низкой жизни;Все предались бы вольному искусству.Нас мало избранных, счастливцев праздных,Пренебрегающих презренной пользой,Единого прекрасного жрецов.

Господи, Господи, Господи!!! – наконец-то!!!

Сальери слышит именно то, что он мечтал услышать от Моцарта все эти годы.

И никакая зависть не позволила бы Сальери отравить Моцарта. Но Моцарт уже выпил яд…

Ах, если бы Моцарт сказал все это вовремя, а не после отравления… А ведь такое время было!

Даже в пределах текста «маленькой трагедии». Читатель сам может произвести этот эксперимент.

Давайте сделаем текстовую перестановку.

Когда Антонио Сальери, услыхав гениальный набросок Моцарта, находит Бога:

Ты, Моцарт, БОГ, и сам того не знаешь;Я знаю, я, —

то, если бы Моцарт вместо своего издевательского и хулиганского: «Ба! Право? Может быть… Но божество мое проголодалось» – ответил бы так:

Моцарт:Когда бы все так чувствовали силуГармонии! Но нет: тогда б не могИ мир существовать; никто б не сталЗаботиться о нуждах низкой жизни;Все предались бы вольному искусству.Нас мало избранных, счастливцев праздных,Пренебрегающих презренной пользой,Единого прекрасного жрецов…

Но есть в «маленькой трагедии» и еще очень важный знак, свидетельствующий о том, что не Сальери уничтожил Моцарта, а наоборот – Моцарт не оставил Сальери ни одного шанса для того, чтобы жить дальше, находясь в гармонии с самим собой и в уверенности, что он, Сальери, выполнил свой долг.

В предсмертном монологе Моцарт говорит:

Нас мало избранных, счастливцев праздных,Пренебрегающих презренной пользой,Единого прекрасного жрецов.

Вот это да!

Уже отравленный, Моцарт причисляет Сальери к самому священному кругу «жрецов, пренебрегающих презренной пользой» (курсив всюду мой. – М.К.).

И говорит он это после того как Сальери в своем обвинительном монологе оправдывает убийство, которое ему предстоит совершить, именно отсутствием «пользы» от того, что Моцарт существует.

Что пользы, если Моцарт будет живИ новой высоты еще достигнет?Подымет ли он тем искусство? Нет;Оно падет опять, как он исчезнет:Наследника нам не оставит он.

И вновь:

Что пользы в нем?

И поскольку Сальери не пренебрег «презренной пользой», наоборот, оправдывал убийство «бесполезностью» Моцарта и «полезностью» своего преступления, он осужден отныне никогда не причислять себя к немногочисленным «избранным, счастливцам праздным».

И еще одна удивительная пушкинская деталь:

Сальери осуждающе называет Моцарта «гулякой праздным».

Моцарт же радостно причисляет Сальери к своему уровню «счастливцев праздных».

Какая риторика! Но и какой приговор! А приговор этот произносит простодушный Моцарт. И тот факт, что Моцарт даже и не подозревает, что это – приговор (ибо он действительно уверен, что Сальери, как и сам Моцарт, относится к «избранным счастливцам»), делает этот приговор куда страшнее, чем если бы Моцарт знал правду.

Итак, пушкинский Сальери теперь не просто убийца, он – плебей, он – ничтожество.

И как человек, и как творец.

Имя Сальери навсегда входит в историю человечества. «Свершилось» то, о чем он мечтал всю свою жизнь. Бессмертие! Но какой ценой!

Но все же, сколько бы я ни перечитывал «маленькую трагедию», для меня это непостижимо: осознать, что пушкинский Сальери – убийца.

Ибо многое в образе пушкинского Сальери свидетельствует о том, что Антонио Сальери – не злодей, а прежде всего выдающийся мастер. Художник, знающий цену мастерству, творчеству, самопожертвованию. И кто как не он в этом мире до конца, по-настоящему понимает, кто такой Моцарт.

И убил Сальери не кого-нибудь, а именно МОЦАРТА!!!

Ибо все в пушкинской трагедии – правда:

и зависть Сальери по отношению к Моцарту,

и сальериевское несогласие с моцартовским шутовством как формой поведения гения,

и уверенность Сальери в его праве учить Моцарта нормам поведения,

и сальериевская уверенность в том, что он, Сальери, – истина в последней инстанции (в том числе и в области всего, что касается понимания подлинного величия музыки Моцарта),

и сальериевская вера в то, что, убив Моцарта, он спасает всех остальных.

Но все это не вело ни к какому убийству.

Слишком хорошо знает Сальери, что такое музыка Моцарта. И этот парадокс делает «маленькую трагедию» Пушкина одной из самых трагедийных трагедий в истории мировой литературы.

И здесь я обязан предложить, или, лучше сказать, закрепить один из вариантов моей попытки ответа на мой же собственный вопрос:

КАК ТАКОЕ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ?

(Особенно если учесть то, что мы знаем сегодня: реальный Сальери никогда не убивал Моцарта. Но ведь в этом случае вся пьеса Пушкина выглядит сегодня как клевета?!)

Пушкинский Сальери никогда не отравил бы Моцарта, и никакая зависть не сыграла бы никакой мало-мальской роли.

«Маленькая трагедия» – прежде всего ТРАГЕДИЯ САЛЬЕРИ, ибо, как и в шекспировских трагедиях, Лаэрт не должен был убить Гамлета, Ромео должен был подождать всего несколько минут, чтобы обнять живую Джульетту.

А правда о платке должна была раскрыться не через пять минут после того как Отелло задушил Дездемону, а всего на пять с половиной минут раньше.

Моцарт высказал важнейшую, для того чтобы не быть убитым Антонио Сальери, мысль уже тогда, когда яд был в его теле.

Правда пришла слишком поздно.

Но чтобы не получилось, что это – моя единственная, а точнее, окончательная версия, могу добавить, что я до сих пор не могу отдать предпочтение какой-нибудь из них. Я просто предлагаю их на ваше рассмотрение.

Читайте и перечитывайте трагедию, слушайте музыку Моцарта и продолжайте исследования.

Очень странно в монологе Сальери, где он оправдывает необходимость уничтожения Моцарта, звучит мысль, вынесенная в название этой главы. Почему одной из причин убийства является невозможность продолжать развитие музыки на уровне Моцарта?

Почему Сальери опасается, что искусство «падет опять, как он исчезнет»? Почему, согласно Сальери, Моцарт должен уйти «чем скорей, тем лучше»? Ведь искусство после Моцарта падет независимо от того, будет ли Моцарт жить долго или, благодаря «деятельности» Сальери, умрет молодым. Нет, согласно Сальери, Моцарт должен умереть «чем скорей, тем лучше», чтобы не достигнуть такой высоты, после которой само занятие сочинением музыки на Земле станет бессмыслицей.

Самое парадоксальное, что в этом сальериевском утверждении есть глубоко творческая логика.

А.С. Пушкин и здесь – на невероятной высоте прорицания и мышления.

Ибо в истории человечества был эпизод, когда один гений, живя в два раза дольше Моцарта, поднял музыку на такую недосягаемую высоту, что этому виду искусства грозила катастрофа.

Поскольку продолжать после него было некуда и некому.

И пришлось приложить немало усилий, чтобы этой катастрофы избежать.

Пришлось сделать так, чтобы этого гения попросту забыли.

Причем забыли надолго, на сто лет.

И музыка стала развиваться без учета его существования.

И только когда утвердились новые стили, новые принципы композиции, его искусство вернулось на планету из забытья, оно ошарашило, потрясло, но не разрушило, а лишь обогатило существовавшие к тому времени на нашей планете музыкальные стили. Речь идет об Иоганне Себастьяне Бахе.

В истории музыки однажды действительно произошла одна очень мистическая история: больше трехсот лет назад появился гений, который не только опередил все развитие музыки на тысячи (!!!) лет; можно сказать, что он ухитрился опередить развитие человеческой мысли далеко за пределами музыки.

То есть независимо от того, в каких сферах культуры или науки эта мысль развивалась.

Тем, кто очень глубоко (насколько это возможно) чувствует и знает музыку Баха, порой вообще приходят в голову мысли, которые не знающим или не чувствующим его музыку могут показаться абсурдными или, в лучшем случае, непонятными.

Например, мысль о том, что Бах – человек Будущего. И он на несколько тысячелетий раньше времени показал нам необъятные возможности человеческого мозга и объемы его деятельности в далеком будущем.

Или мысль о том, что Бах задолго до Эйнштейна на глубоко интуитивном уровне осознал в своей музыке теорию относительности. Или что музыка Баха приоткрывает тайну и природу существования Бога куда сильнее, чем это могут сделать все богословы вместе взятые. Что философия Баха, проявившаяся или зашифрованная им в его музыке, превосходит по глубине постижения все философские постулаты. Или даже вообще, что музыка Баха – единственное подлинное доказательство существования Бога.

Или что вся история цивилизации – это только предикт к существованию Баха, после него же история музыки, как и вообще история человечества, пошла по наклонной или кривой.

Все это звучит как бы нелепо для кого угодно, но не для глубоких знатоков и ценителей Баха.

Ибо его музыка действительно открывает такие глубины бытия и поднимает такие пласты знаний и чувствований, после которых очень трудно воспринимать иные формы мышления, музыки, философии, литературы.

Если кто-то намерен просто посмеяться над всеми этими высказываниями, пусть попробует вместо этого проникнуть во вселенскую ауру баховской музыки, и если ему это удастся, может случиться, что ему будет совсем не до смеха.

А если изучить биографию и к тому же генеалогию Баха, то можно, по крайней мере, говорить об уникальном генетическом эксперименте, результат которого – Иоганн Себастьян Бах.

Задолго до Баха жил в Германии булочник по имени Вейт Бах. Он был к тому же городским трубачом. Есть отзывы, что очень хорошим.

И этот трубач женился на дочери музыкантов. Своих детей он, разумеется, учил музыке.

Дети вырастали, становились музыкантами и женились на дочерях музыкантов, которые рождали детей, уже безусловно музыкальных. Этих детей, естественно, тоже учили музыке, а вырастая, молодые музыканты, конечно же, женились на дочерях музыкантов. И так – много поколений подряд.

Наконец гигантское накопление музыкальной энергии преображается в подарок всей планете, имя которому – Иоганн Себастьян Бах. У Баха было две жены (первая рано умерла), обе подлинно музыкальные, бесконечно любившие музыку.

Они в разные годы родили Баху двадцать детей. Но поскольку детская смертность тогда была очень высока, то детей осталось только тринадцать. Пятеро из них стали выдающимися композиторами. Конечно, уже не уровня отца, ибо этого уровня достичь невозможно и сегодня.

Иоганн Себастьян сам учил своих детей. И ему, как видим, удалось добиться желаемого.

Вклад детей Баха в музыкальную культуру необычайно велик.

Но в жизни Баха-отца произошла одна странность. Мы часто слишком легко, не углубляясь, говорим об этом.

Живя на Западе и читая много западных книг о музыке, киплю благородным возмущением от вопиющей несправедливости. Композиторов «Могучей кучки», словно сговорившись, называют русскими националистами. Борюсь как могу, но… один в поле не воин. Все силы русского музыкознания должны восстать против подобного определения. (Меняю стиль от возмущения.)

Ибо определение сие ими, коварными западниками, дано не из музыки композиторов-кучкистов исходя, а сугубо из их, наших музыкальных гениев, порой слишком запальчивых высказываний. Отрицали, видите ли, западное музыкальное образование в виде консерваторий, обзывали Рубинштейна то Тупинштейном, то Дубинштейном, а то и Нудинштейном. Было, не спорим.

Мусоргский Чайковского даже «попкой» и «квашней» обзывал. Иногда помягче: «сахарином» или «патокой». И все за музыку его прозападную.

Да чего там говорить: Мусоргский с Балакиревым порой такое в переписке загибали, что и не все сегодняшние красно-коричневые осмелились бы.

И немцы у них плохие, и французы (особливо ихний Дебюсси), да и братьям-славянам досталось (Сметана, скажем, по-ихнему толкованию, «испростоквашил» музыку).

А уж об евреях-то и говорить нечего – русскому человеку от евреев прямые убытки.

Вот так почитаешь все это, да и впрямь поверишь, что порченые они, композиторы, матерые. Дескать, национализмом дюже загноились. Только ведь умные люди говорят, что артиста сугубо на сцене смотреть надо, по сцене и судить.

А что артист этот делает опосля того как сто раз Гамлетом на сцене умер, сто раз мир с головы на ноги переворачивал, да не перевернул; какой он, родименький, дома или там в гостинице, какой самогон хлещет или кого в постель тащит, – то вроде не дурного и не постороннего ума дело судить.

Надоело ему, актеру, сто раз в год над Офелией плакать, вот и хочется ему в жизни и подругу повеселей, и друзей поприличней, чем Розенкранц с Гильденстерном.

Чтоб не на смерть его в аглицкие земли возили, а на похмелку в соседний магазин.

Сие в психологии называется компенсацией. Компенсация нужна актеру нашему, Гамлету разнесчастному.

Вот так и композиторов-кучкистов-то русских определять надобно – не по тому, что они, сердешные, в письмах друг другу изливали (а не читай чужих писем, Запад, сами же рассуждаете о тайне переписки!), а по тому, что они в музыке насочиняли.

А в музыке своей они даже на понюшку табаку не националисты.

Как называется лучшее произведение «националиста» Балакирева? Да «Исламей».

Тьфу ты! И название какое-то нерусское, а музыка – даже страшно подумать – фантазия на восточные темы. Вот те и националист!!!

А националист Кюи, так тот вообще понаписал столько всего, а ничегошеньки в веках не осталось.

Нет, вру, осталось – скрипачи очень любят играть его (чур, антисемиты, в обморок не падать!!!) «Еврейскую мелодию». Вот, значит, и еще одного националиста нашли.

А уж музыкантам, да и простым западным музыкальным любителям, про Римского-Корсакова как русского националиста и вообще стыдно заикаться, ибо грешок у них, западных, есть – больно они его «Шахерезаду» любят.

Как увидят в афишах стокгольмских или амстердамских про сказки арабско-корсаковские, так и кресла уютные у телевизоров голливудских своих бросают.

Уж больно мелодии там, в этой коварной «Шахерезаде», красивые, да и гармонии не хуже – слушать любота!

И вообще, ежели подумать, то получается: и наши композиторы, да и вроде как не наши вовсе.

Какие-то и впрямь исламские или иудейские (прости, Господи!) музыкальные сочинители.

Хотя так тоже говорить грешно – у Римского-то-Корсакова «Испанское каприччио» ну здорово звучит – самое что ни на есть испанское. А в его опере «Садко» (только не ругайтесь: за правду-то грех ругать!) самые удачные и любимые широкими народными кругами три номера: Песня Варяжского гостя, Песня Индийского гостя да Веденецкого (итальянский город Венецию на Руси когда-то называли Веденец). И ежели бы только на Западе любимые, то еще ладно – можно им диверсию приписать: выбирают, мол, специально. Так ведь на самой Руси-матушке любимые.

Да и, слава богу, на дворе – не 37-й год: за космополитизм не расстреляют и на Соловки не сошлют.

А когда народ просвещенный «Князя Игоря» Бородина слушает, то не только арией русского князя, но и чуждыми половецкими плясками заслушивается.

И отдельно в концертах играют как великую симфоническую музыку. А слушает народ-то как – любо-дорого посмотреть! А балетмейстеры в театрах друг с другом сражаются – кто «восточнее» поставит!

А костюмы-то какие шьют, словно не в степи восточный народ танцует, а в гареме у нефтяного магната!

Да ведь и Бородин-то наш до сих пор не своим именем зовется. Ему бы по отцу зваться (прошли те времена ненастные, когда боялись правду говорить), а не по крепостному Порфирию Бородину, к которому гений наш российский никакого отношения не имел, но на которого был записан при рождении.

Ну, тогда по отцу-то нельзя было, потому – незаконный сын. Теперь можно! Давайте и назовем:

Александр Лукич Гедиани – сын князя грузинского Луки Степановича Гедиани.

А глаза-то какие миндалевидные у сына! И смотреть долго не надо – прям грузинская царская кровь!

Так чего же тогда, спрашивается, русские-то музыки сочинители-националисты так испаниями да италиями с индиями увлекались? А ежели оперы писали, то из давних времен. Или вообще сказки.

Да потому, что не националисты они русские, а русские же романтики.

А как ты есть романтик, то следуй всеобщему закону романтиков – беги от действительности, как Лист бежал, как Берлиоз, как Шуман, куда угодно беги: в прошлое, в сказку, в далекие экзотические страны. Лишь бы не в гоголевско-салтыковско-щедринско-достоевской России оставаться. И бежали, да еще как.

Я нарочно Мусоргского не трогаю: ему, гению нашему сердешному, компании подходящей и на Руси нет.

Потому он, как и Бах, – не барокко, а Космос; как и Шостакович – не неоклассик, а всемирный Борец со Злом.

Вот и Мусоргский – не русский националист, не романтик, а вне всяких стилей.

Он вообще, горемыка наш гениальный, в спиртном-то и завяз, и умер с перепоев.

(Но это – цена, которую сверхгении платят за право не вписываться ни в какие рамки.)

Он, Мусоргский, вообще, может, и понял, кто он.

Но вот вслух признаться бы не смог; потому даже друзья его по «кучке» хоть талант «Мусорянина» и признавали, но чаще идиотом звали.

И то: всю почти музыку будущего предвосхитил,

ни Шостакович без него,

ни Равель,

ни Прокофьев,

ни, опять же, Шнитке,

ни «шестерка» французская. У них, у французов этих из XX века, он, Мусорянин наш, главным образцом был. А как не сказать о Равеле французском!

Он так в Мусорянина влюбился, что музыкальный подвиг совершил – для оркестра все «Картинки» его переложил.

А что он, Модест-горемыка, в своих письмах писал так: «мели, Емеля – твоя неделя», – его дело.

Он письма эти не для печати иностранной писал, а для друга закадычного.

И давайте, господа, не будем влезать в частную, можно сказать, переписку.

Потому как грех это великий.

Мне в детстве не повезло: я очень рано познал нелюбовь.

Маму любил, папу любил, друзей любил.

А невзлюбил лишь советскую власть.

Уж как она навязывалась, как себя любить заставляла, и кнутом, и пряником.

И влюбила-таки в себя многих-многих (а может, притворялись?). Но мне не повезло – не удалось этой власти обрести мою взаимность.

И виноват в этом Федор Михайлович Достоевский. А может, не он.

Может, сам я виноват: не по годам рано им увлекся. Читать его начал, когда мне было только 12 лет.

Рано, конечно, теперь понимаю, но ничего уж не поделаешь. Прочитал я его, Достоевского, «Преступление и наказание» и… невзлюбил советскую власть.

Все думали, что я перерасту эту нелюбовь свою (даже вкусы, а не только взгляды, меняются: в детстве в рот не могут взять маслины, а потом – не оторваться).

Но я своей нелюбви не перерос.

Слава богу, дожил до того, что она, эта власть проклятая, сама себя изжила.

Но какое же отношение «Преступление и наказание» имело к моей нелюбви и к этой власти? А вот какое.

Прочитав роман два раза подряд, я пришел к убеждению, что вместе с еще 250 миллионами живу в одном из двух возможных государств Родиона Романовича Раскольникова.

Это он ведь обосновал ту двуединую идеологию, которую можно (нужно!) назвать фашистско-коммунистической. Каким образом? А вот каким!

Раскольников планирует убийство старухи-процентщицы, чтобы после убийства забрать у нее деньги и разделить их между бедными. Но поскольку Раскольников, как и Сальери, – не профессиональный убийца, а философ, то для совершения убийства ему нужно найти правовое или философское обоснование, которое позволит ему, во-первых, убить, а во-вторых, оправдать убийство. Вот его рассуждение и оправдание:

«…по моему разумению, человечество делится на две категории – истинно люди и существа, необходимые лишь для размножения». Так вот, согласно Раскольникову, «истинно люди» для достижения высших целей имеют право переступить через кровь.

То есть законы пишутся для «размноженцев», коих большинство; истинно люди не признают этих законов, ибо им дано познание законов «высших». Чья это идеология?

Конечно же, «сверхчеловеков» – на ней вся идеология фашизма держится, ибо это идеология фашистских концлагерей, где «сверхчеловеки» распоряжаются судьбой «недочеловеков».

Если бы я, читая роман, перестал размышлять дальше, все, быть может, так и закончилось бы – лишний раз подтвержденной нелюбовью к фашизму.

Но я продолжил размышления.

Кто такая старуха-процентщица?

Капиталист – владелец капитала.

Что такое капитал согласно Марксу?

Стоимость, дающая прибавочную стоимость.

Что совершает Раскольников, убив старуху?

Революцию! Ликвидирует владельца, экспроприирует капитал…

Знакомо? Конечно же, это путь ленинизма!

Итак, идеология фашизма (в его крайней форме – гитлеризме) и коммунизма (в его крайней форме – ленинизме) произрастает из единого идеологического зерна, оба пути ведут к убийству, в обоих принципах мышления нарушена «только» одна заповедь: НЕ УБИЙ!

Все остальное – софистика.

Когда я это понял – трудно мне стало жить, признаваясь в любви (или хотя бы не признаваясь в ненависти) к системе, базирующейся на убийстве.

Вспоминаю детство и краснею за некоторые эпизоды, когда вся моя нелюбовь к советской власти раскрывалась в общении с мамой и папой, ибо на кого еще можно было тогда обрушивать подобные идеологические выпады, не рискуя жизнью или хотя бы свободой?

Каждый день, когда все собирались дома, я начинал свои антикоммунистические высказывания, смело приглашая моих любимых родителей к дискуссии.

Моя бедная мама – убежденная коммунистка – сражалась со мной изо всех сил. Папа явно был на моей стороне, но он не хотел расстраивать маму, и цель у него была – успокоить обоих.

И вот однажды пришла к нам в гости Ася Семеновна, очень близкий друг семьи.

Настолько близкий, что мама не выдержала и пожаловалась ей на меня: «Не знаю, что с ним делать, – несет сплошную антисоветчину, у меня уже сердце от этих разговоров болит!»

Ася Семеновна увела меня в другую комнату и спросила, чем я недоволен. А недоволен я, как вы понимаете, был советской властью. Я обрадовался и, четко аргументируя, изложил по пунктам причины моей нелюбви.

Я был логичен, последователен, мудр и слегка язвителен. Никогда не забуду, что ответила на все мои доводы Ася Семеновна. Она произнесла буквально следующее:

«Ах, Мишенька, дорогой, советская власть – шмоветская власть – это все ерунда, мелочь, пустяк. Лишь бы мамочка была здорова».

Это прозвучало так неожиданно, так естественно и так верно, что я опешил и впервые не нашелся, что ответить.

Права была Ася Семеновна!

Мамино здоровье важнее советской власти.

Да и антисоветизм ее высказывания был куда сильнее моего: он был спонтанный и мудрый.

Советская власть, шмоветская власть, любая власть должна отступить перед здоровьем моей мамы. И это уже не абстрактный гуманизм, а конкретный.

Так вот и мучился я, болтаясь между двумя формами гуманизма.

Но было в моей жизни еще одно чувство, которое если и не примирило меня с советской властью, то отбросило мою ненависть к ней на задний план.

(Хотя я никогда не прощу этой власти среди многого прочего тысячи и тысячи часов моей жизни, бездарно потраченных на конспектирование классиков марксизма, еще тысячи бесценных часов юности, отданных этим диким комсомольско-профсоюзным собраниям, нечеловечески глупым лекциям по истории КПСС, научному коммунизму, марксистско-ленинской философии, не прощу пожизненного для меня запрета выезжать в другие страны.)

А примирило меня с жизнью в этой стране чувство гордости

за ее уникальные традиции культуры прошлого;

за удивительных людей – представителей старой русской интеллигенции (ничего подобного в мире больше нет), часть которых я еще, слава богу, успел встретить;

за величайшие в мире традиции гуманитарного образования, которые моя страна развивала вплоть до страшного большевистского переворота.

Примерно в то же время, когда я читал Достоевского, мне попалась на глаза маленькая книжечка о традициях русской культуры. Сейчас уже не помню, сколько и какие там авторы, у меня ее давно кто-то зачитал.

Но ясно помню потрясшую меня до глубины души историю времен русской дореволюционной гимназии. История следующая.

Это было в 1913 году.

Одиннадцатилетняя девочка, пансионерка Московской Ржевской гимназии, приставала к своему дядюшке с просьбой показать, что у него написано на медальоне, который тот всегда носил с собой на груди. Дядюшка снял медальон и протянул девочке. Девочка открыла крышку, а там ничего не написано.

Кроме пяти нотных линеек и четырех нот: соль-диез – си – фа-диез – ми. Девочка помедлила мгновенье, а затем весело закричала:

– Дядюшка, я знаю, что здесь написано. Ноты на медальоне означают: «Я люблю Вас».

И вот здесь возникает вопрос.

Вы представляете себе, КАК УЧИЛИ ЭТУ ДЕВОЧКУ, если она, увидав четыре ноты, пропела их про себя, а пропев, узнала начало ариозо Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин».

И начинается это ариозо – признание восемнадцатилетнего дворянина, поэта Владимира Ленского шестнадцатилетней дворянке Ольге Лариной – словами «Я люблю Вас» и четырьмя нотами, которые девочка и увидала на дядюшкином медальоне.

Оказалось, что этот медальон – столь оригинальное признание в любви, когда-то полученное девочкиным дядюшкой в подарок от своей невесты перед их свадьбой.

Но вы подумайте, ведь девочке только 11 лет! Каким же образом ее успели ТАК НАУЧИТЬ?

И не в специальной музыкальной школе, и не в музыкальном колледже, а в нормальной русской гимназии, да еще в начальных классах.

Вопрос, как учили эту девочку, я уже задал, теперь задам еще один вопрос, ответ на который выходит за рамки рассуждений об уровне образования только, а касается вопросов генофонда.

КАК НУЖНО НАУЧИТЬ МАЛЬЧИКА, ЧТОБЫ ОН

КОГДА-НИБУДЬ ПОДОШЕЛ К ТАКОЙ ДЕВОЧКЕ,

ЗАГОВОРИЛ С НЕЙ,

ЗАИНТЕРЕСОВАЛ ЕЕ КАК ДОСТОЙНЫЙ СОБЕСЕДНИК,

КАК ЛИЧНОСТЬ, А СО ВРЕМЕНЕМ ЗАВОЕВАЛ ЕЕ СЕРДЦЕ?

Здесь уже никакими модными штанами и престижными кроссовками делу не поможешь.

Обучив девочку на таком уровне, ей как бы сделали прививку от бездуховности, от того потока примитивного однообразия, которое я условно называю «дискотечностью».

К этой девочке лишь бы какой мальчик не подойдет. Но если даже подойдет, то вряд ли найдет взаимопонимание. Ведь если мудро смотреть вперед – можно предположить, что эти дети в будущем поженятся, у них будут свои дети.

И они должны, естественно, воспитать этих детей на соответствующем духовном уровне.

Таким образом, речь здесь идет об УРОВНЕ КОНТАКТА, уровне духовного, культурного соответствия.

Мальчик обязательно должен быть духовным партнером этой девочки, находиться на уровне этой девочки, ее духовных запросов и приоритетов.

Следовательно, обучая девочку искусству, музыке, поэзии, уже в младших классах русской гимназии воспитывая (или, лучше сказать, формируя) духовную потребность, думали о генофонде, об интеллектуальном обществе будущего.

Но существовал ли в русском обществе того времени мальчик – достойный партнер нашей маленькой гимназистки? Конечно, да! Вы не задумывались, почему все офицеры царской армии учились играть на рояле? Так ли это необходимо для боевой подготовки? Для боевой, быть может, и нет, а вот для генофонда – конечно же, да!!! Вдумайтесь, что это за образ — офицер, играющий на рояле? Да это же символ мужской гармонии – сочетание офицерства и музыки. С одной стороны, офицер – защитник, воин, а с другой – тонкий интерпретатор музыки Чайковского и Шопена.

У вас, читатель, голова не кружится от моих необузданных фантазий? А ведь я ничего не придумываю – читайте побольше русской литературы того времени.

А поэтические диспуты с сочинением и чтением собственных стихов прямо в казарме не хотите? А знание трех-четырех иностранных языков?

Ура!

Мы нашли нашей девочке партнера!

И речь здесь идет о достойном партнерстве, поверьте.

Высокое качество гуманитарного образования в России, начиная с 20-х го-дов XIX века и до начала 20-х годов века XX, породило невероятную потребность в культуре и подготовило культурный взрыв, подобного которому, думаю, история человечества до сих пор еще не знала. И большая часть того, что в мире известно и ценимо в русской культуре, – именно эти 100 лет невиданного расцвета литературы, поэзии, музыки, изобразительного искусства.

Люди, ставшие участниками этого невероятного, не имеющего аналогий в истории культуры духовного и творческого взрыва, своим поведением, глубиной мышления, человечностью обозначили уникальнейшую группу русских людей, которую мы с гордостью именовали:

РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ.

Об этом чисто руском явлении нужно писать огромные, серьезные исследования, необходимо изучать этот феномен.

И действительно: как СТРАНА, не знавшая античной эпохи, не прошедшая через средневековые университеты, оставшаяся в стороне от эпохи Возрождения, еще недавно чуть ли не насильственно толкаемая Петром Великим к необходимости подражать Западной Европе, до 1861 года остававшаяся, по сути, рабовладельческой, неожиданно создает такие шедевры культуры, порождает таких высочайше европейски развитых людей, создает всемирного уровня литературу, музыку, философию?

Ведь

Пушкин и Лермонтов,

Тютчев и Фет,

Лесков и Гоголь,

Тургенев и Гончаров,

Толстой и Достоевский,

Мусоргский и Чайковский,

Чехов и Левитан,

Репин и Серов,

Суриков и Врубель,

Скрябин и Рахманинов,

Кандинский и Шагал,

Стравинский и Бенуа

и многие-многие другие —

величайший подарок от России всей цивилизации.

Но время их существования и творчества – всего одно столетие (!!!). Вы только подумайте, какой духовный толчок для всей цивилизации за какие-нибудь сто лет!

Представить себе интеллектуальную мысль планеты без этих русских ста лет не просто невозможно, это была бы катастрофа планетарного масштаба!

Именно поэтому удивительный немецкий мыслитель Рудольф Штейнер в начале XX века призывает всю интеллектуальную Европу к путешествию на Восток.

Страшное гитлеровское Drang nach Osten (путь на Восток) – это всего-навсего нагло украденный и искаженный призыв Штейнера.

У Штейнера же это был духовный клич, призыв к путешествию всех интеллектуальных сил в Россию, для того чтобы оживить духовно отживающую старую и дряхлую европейскую цивилизацию.

А если всерьез заняться изучением того, в какой степени русская культура XIX века повлияла на культуру всего мира, то нельзя не возгордиться всерьез.

И в самом деле, во французской музыке XX века шесть крупнейших композиторов объединились в группу, которую они сами назвали «Шестерка». И когда у них спрашивали, почему они объединились в группу, то ответ был прост. Образцом для них послужила русская группа, которую в России называют «Могучая кучка» (с легкой руки Стасова, который написал однажды: «Маленькая, но уже могучая кучка русских музыкантов»).

Он, Стасов, имел в виду группу композиторов, в которую входили Балакирев, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков и Кюи. Но «Могучей кучкой» их называли только в России. На Западе же они получили официальное название «Пятерка». Теперь ясно, откуда «Шестерка» во Франции?

Но еще раньше – еще интереснее.

Есть понятие – «импрессионизм». Оно существует как в изобразительном искусстве, так и в музыке.

Но если в живописи предшественниками импрессионистов можно считать французских художников середины XIX века – барбизонцев (Камилл Коро, Франсуа Милле и другие), то самое сильное влияние на французских композиторов-импрессионистов, безусловно, оказали не французские предшественники, а… русские. Ибо без оркестра Римского-Корсакова нет ни оркестра Дебюсси, ни, тем более, оркестра Равеля.

«Картинки с выставки» Мусоргского были образцом для музыкального мышления Равеля. Достаточно услышать сделанную им оркестровку этого фортепианного произведения Мусоргского, чтобы оценить всю степень поклонения Равеля Мусоргскому.

Русские композиторы повлияли почти на всех крупнейших композиторов XX века, будь то французы, итальянцы или даже американцы (кумирами классика американской музыки и родоначальника симфоджаза Джорджа Гершвина, как известно, были Чайковский и Рахманинов). Для того чтобы рассказать о влиянии Четвертой, Пятой и Шестой симфоний Чайковского на все развитие симфонии XX века, необходимо написать огромную книгу.

Что касается влияния русской литературы XIX века на ВСЕ ПОСЛЕДУЮЩЕЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, то здесь не нужно ничего доказывать. Нужно только почитать интервью с крупнейшими писателями XX века, чтобы понять: русская литература XIX века – явление Всемирное.

Например, в течение 50-х—80-х годов XX века расцвел латиноамериканский роман. Именно в странах Латинской Америки появились писатели, перехватившие у Европы пальму первенства и открывшие новые пути в литературе.

Достаточно назвать имена Кортасара, Маркеса, Борхеса, и знаток литературы сразу поймет, какого МАСШТАБА литературу я имею в виду. «Сто лет одиночества», «Осень патриарха», «Выигрыши», «Преследователь» – книги золотого фонда мировой литературы.

Но когда журналисты спрашивают у великих латиноамериканцев, кто для них высочайший пример литературы, кто повлиял на их мышление, – те, не сговариваясь, называют Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова и особенно, конечно, Н. Гоголя.

Я осмелюсь сказать, что без Гоголя не было бы не только латиноамериканского романа, но и такого мистического гения XX века как Франц Кафка. Не верите?

Приведу лишь один пример.

У Кафки есть рассказ под названием «Превращение». Служащий Грегор Замза просыпается утром и обнаруживает, что он превратился в какое-то невероятное насекомое, похожее на сороконожку. А далее начинается эксперимент высочайшего психологического масштаба.

Писатель произвел этот эксперимент не для того, чтобы эпатировать читателя. Вовсе нет!

Он сделал это с целью изучить реакцию посредственного, маленького человека, маленького чиновника на подобное превращение. Сколько возможностей открывается перед писателем! Сколько экспериментов можно поставить, изучая взаимоотношения Грегора Замзы с его родными, коллегами!

Какой авангард! Какая новизна в литературе!

На самом же деле «Превращение» Кафки – лишь еще один шаг, или, лучше сказать, продолжение исследования, которое почти за век до него произвел… Николай Васильевич Гоголь.

И не где-нибудь, а в одной из новелл цикла «Петербургские повести». В повести «Нос».

Майор Ковалев просыпается утром в своей постели, а на лице его вместо носа – совершенно гладкое место.

И ТОЧКА!

Чувствуете, какой модернистский эксперимент? А в чем его суть?

Да в том же, в чем суть будущих экспериментов Достоевского и Кафки, Джойса и Пруста, Булгакова и Кортасара. (У последнего в рассказе «Аксолотль» одинокий человек занимается только тем, что изо дня в день часами наблюдает за рыбкой в аквариуме и незаметно сам превращается в эту рыбу, которая теперь ждет появления перед аквариумом одинокого человека. Человек, ставший рыбой, плавает в аквариуме, а рыба, превратившись в человека, наблюдает за ним.)

И первым в ряду писателей, поставивших самый сюрреалистический эксперимент, был именно Гоголь.

Ведь как же реагирует майор Ковалев на свою беду? А вот как:

«– Конечно, я… впрочем, я майор (выделение всюду мое. – М.К.). Мне без носа ходить как-то неприлично. Какой-нибудь торговке, которая продает на Воскресенском мосту очищенные апельсины, можно сидеть без носа; но, имея в виду получить… притом будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарева, статская советница, и другие…»

Вот где сюрреалистическое безумие! Оказывается, без носа не получить ни чина, ни ордена. Без носа нельзя к статской советнице. (Гениальность Гоголя столь велика, что, я думаю, последующие столетия развития литературы поставят Гоголя на место, где сегодня такие титаны как Шекспир, Данте и Гёте. Мне думается, литературный мир еще не полностью дорос до безмерной глубины этого космического гения.)

Я хочу процитировать еще несколько строчек, которые – уже подлинный язык самой современной литературы. А еще лучше сказать – литературы будущего. Строки эти – в окончании повести «Нос»:

«Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника, – как Ковалев не смекнул, что нельзя через газетную экспедицию объявлять о носе? Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление; это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей. Но неприлично, неловко, нехорошо! И опять тоже – как нос очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где же не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают».

Почему я выделил эти строки как образец величайшей литературы, да еще литературы будущего?

Я сейчас задам вам, дорогие читатели, только один вопрос. И прежде чем читать далее, попробуйте на него ответить. Итак:

кто все это произносит?

Перечитайте, пожалуйста, если нужно, еще несколько раз и, не переворачивая страницы, произнесите (лучше вслух). Произнесли? Теперь переверните страницу и давайте порассуждаем.

Уверен, что большинство из вас произнесли следующее: Автор или Гоголь. А вот и нет! То есть и да и нет.

ДА в том смысле, что и автор тоже кое-что говорит. Но только меньшую часть.

Еще один вопрос:

как вы думаете, кто, кроме Гоголя, участвует в заключительном размышлении? И сколько их, этих участников?

Задал вопрос и подумал, что на него и я вряд ли сразу смогу ответить. Во всяком случае, на вопрос, сколько рассуждающих. А впрочем, попробуем посчитать:

«Вот ведь какая история случилась в северной столице нашего обширного государства!»

Может быть, это говорит Гоголь? Здесь, скорее всего, он и закончил свой рассказ?

Хотя для Гоголя, да и в контексте всего рассказа, эта фраза звучит чересчур иронично.

Словно написана в другом стиле. Уж больно не вяжется история о пропавшем носе с высоким стилем «северной столицы… обширного государства». И все же это, безусловно, автор.

Автор, то есть Гоголь?

Нет, конечно. Автор – явно не Гоголь. Он – тоже персонаж. Гоголевский персонаж, который совершенно серьезно рассказывает историю пропавшего носа.

А где же Гоголь? Он, конечно же, спрятался, чтобы не выдать своего истеричного хохота.

Иначе рассказ бы не получился.

Ведь для рассказчика вся эта история весьма серьезна. Ибо он – один из них. Из гоголевских персонажей.

Кто же произносит вторую фразу?

«Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного».

Это тоже – рассказчик?

Да нет же. Это – один из слушателей.

Ибо рассказчик знает всю историю от начала и до конца и не считает, что в ней «много неправдоподобного». Он рассказывает историю пропавшего носа как подлинное событие. Так кто же это?

Ясно. Эта фраза принадлежит слушателю, который, дослушав историю до конца, утверждает, что в ней много (!!!) «неправдоподобного». Это очень рассудительный слушатель, вдумчивый и интеллигентный. Он не хочет обидеть рассказчика мыслью о том, что в рассказе все – полнейшая чепуха.

А кто следующий?

«Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появление его в разных местах в виде статского советника…»

Похоже на точку зрения какого-то чиновника из департамента. Не того ли, где служил Ковалев? А может быть, и из «другого ведомства».

«Как Ковалев не смекнул, что нельзя через газетную экспедицию объявлять о носе».

Это, скорей всего, газетный экспедитор. И тут же, боясь, что его уличат в корысти, добавляет:

«Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление: это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей».

Следующий голос безо всякой аргументации и рассуждений дает оценку поведению Ковалева:

«Но неприлично, неловко, нехорошо».

Звучит довольно-таки либерально.

А вот, вполне возможно, слово полицмейстера, занимающегося личным делом арестованного цирюльника Ивана Яковлевича:

«И опять тоже – как нос очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет, этого я не понимаю, решительно не понимаю!»

Но все эти высказывания – мелочь, ничто по сравнению с дальнейшим. Ибо дальше разговор продолжается на ГОСУДАРСТВЕННОМ УРОВНЕ и становится совсем уже небезопасным для рассказчика. Попахивает Сибирью.

Вначале еще не так страшно – всего лишь обсуждение в цензурном комитете:

«Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты».

И вдруг дальше слышится мне высший державный голос:

«Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы».

Уж не сам ли это царь-батюшка?

Нет-нет-нет! Просто у страха глаза велики. Наверно, это просто какой-нибудь министр или тайный советник.

(А может, все-таки ЦАРЬ? Два раза про пользу отечеству в одном предложении.)

Итак, сколько же мы насчитали? Пять, семь, восемь?

Да нет же, скажет читатель. Все эти подсчеты надуманны. И будет абсолютно прав. Ибо количество участников финала – неисчислимо.

Это – модель гоголевской России, ее уродливых институтов.

Эта модель породила Ковалева и всех участников этого дикого сна (Нос-Сон).

А если я буду рассуждать на психологическом уровне, то перед нами – литература «потока сознания», интереснейшего литературного явления, которое появится через сто лет после Гоголя (Пруст, Джойс, Саррот и другие). То есть перед нами – один-единственный говорящий медиум, который, на подсознательном уровне преображаясь в различных героев, вскрывает пороки России гоголевской эпохи.

Но самое невероятное – впереди:

после того как мы забрались на самый высший уровень обсуждения, появляется справившийся с истеричным смехом Гоголь и, подделываясь под речь своих героев (ну точно Акакий Акакиевич Башмачкин из «Шинели»), вытаскивает из русского языка такое, что… А впрочем, перечитайте сами:

«А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то».

И, как доказательство того, что я прав, говоря о многих участниках дискуссии, – последняя фраза:

«КТО ЧТО НИ ГОВОРИ, А ПОДОБНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ БЫВАЮТ НА СВЕТЕ, РЕДКО, НО БЫВАЮТ».

Вот какой уровень литературы.

И есть ли уровень выше?

Есть!!!

И знаете у кого?

У… Гоголя же. В его удивительной «Шинели».

Вы, наверное, испугались, что я буду пересказывать и рассуждать о «Шинели»? Нет. Ведь больше, чем написано об этом произведении Гоголя, уже трудно себе представить.

И то, на что я хочу обратить ваше внимание, – лишь несколько деталей, которые свидетельствуют о сверхгениальности Гоголя.

«Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка».

Возникает вопрос: почему «покойница матушка», а не «роженица»? Да, наверное, все просто – к тому времени, когда нам рассказывают эту историю, прошло много лет и матушка Акакия Акакиевича уже умерла. В русском языке допускается такой оборот, не часто, но допускается. Например, «покойница говорила».

Хотя в этом случае, когда женщина рожает, вряд ли стоит называть ее покойницей.

Правда, чудачества Гоголя всем известны. Но вот далее:

«Родительнице предоставили на выбор любое из трех (имен. – М.К.), какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. “Нет, – подумала покойница (выделение всюду мое. – М.К.), – имена-то все такие”».

Ну не бред ли? Речь опять идет о покойнице, да которая еще к тому же и «подумала»!

Смиримся по той же причине, ибо ко времени рассказа матушка мертва, а Гоголь – чудак. Читаем дальше:

«Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте: вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. “Вот это наказанье”, – проговорила старуха».

Что-о-о? Где старуха? Какая старуха? Она же только что родила ребенка! Может, описка у Гоголя? Читаем дальше:

«Еще переворотили страницу – вышли: Павенкахий и Вахтисий. “Ну уж я вижу, – сказала старуха, – что, видно, его такая судьба. Уж, если так, пусть лучше будет называться как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий”».

Совсем с ума сошел Гоголь! Мало того что у новорожденного мать «старуха» и «покойница», так еще и отец у него БЫЛ.

От кого же родился ребенок, и у кого родился ребенок (Акакий Акакиевич)?

Это ли не театр абсурда? Он самый.

Но и не только абсурда, но еще и символизма. Потому что объяснение двум покойникам есть. Нужно только внимательнее прочитать дальше.

Акакий Акакиевич уже работает чиновником для письма в департаменте:

«Сколько ни переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видимо, так и родился на свет совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове».

Вот он, гоголевский абсурдизм, переходящий в символизм. Акакий Акакиевич родился «в вицмундире и с лысиной на голове».

Он родился как персонаж. И когда он родился, отца уже давно не было, а мать была старухой.

И персонаж этот – ключ ко всем будущим героям Достоевского, к театру абсурда, к латиноамериканскому роману, к экзистенциализму, к роману «потока сознания».

Мы немного поговорили об одном писателе, представляющем русскую литературу.

Но вы хорошо знаете, сколько великих писателей дала планете наша русская культура.

Она оказала воздействие на всю последующую музыку, театр, литературу, отношение к искусству.

Она научила мир воспринимать искусство не как милое времяпровождение, но как грандиозную силу самосознания, как космичность и одновременно – как величайшую пластику.

Вот почему моя ненависть к советской власти в сочетании с преклонением перед русской культурой завязала очень сложный узел моего отношения к Родине.

Перед вами – начало стихотворения Бориса Пастернака.

Эти пять строк – огромное и очень глубокое исследование о том, что такое поэзия.

Вместо пяти поэтических строк можно было бы написать прозу, эссе, но тогда это займет несколько страниц.

Правда, сколько бы мы ни работали, нам никогда до конца не выразить того, что вмещено в эти строки. Но попробуем, хоть немного.

Первая страница

была бы о клятве как таковой.

«Клятва», «заклятие», «проклятье» – это однокоренные слова. «Пусть я буду проклят, если нарушу клятву».

Клятва – это очень серьезный шаг в жизни любого. Это когда цена – жизнь.

Клятва – это заклинание для всех и для самого себя. Клятва – это когда жертвуют своими личными интересами и своей жизнью.

Вторая страница

была бы о клятве Поэта.

Пастернак пишет, что он клянется поэзией.

В подлином смысле это значит, что поэзия – состояние между жизнью и смертью – предначертанность служению. Гений не имеет возможности выбора.

Быть поэтом – обреченность, как говорят в некоторых религиях – карма. Гейне сказал: «Если мир раскалывается надвое, трещина проходит через сердце поэта».

В этом нет преувеличения.

Поэт – это не умелые рифмы, в мире есть шедевры верлибра (белого стиха – без рифм).

Поэт – это не гений ямба или хорея, можно писать стихи свободного ритма.

Третья страница

была бы о Слове.

Поэт – это человек, обреченный словом.

Слово – это нектар;

Слово – это живая вода;

Слово – это яд, оружие, воздух, музыка.

Слово может взорваться и убить,

Слово может ранить, оно может окрылить и возвеличить. Только тот, кто это понял, может написать так:

Почему в окончании клятвы хрип?

Потому что клятва – это исступленность, потому что связки не выдерживают напряжения, сдают, перестают подчиняться говорящему, они, как и все тело, после клятвы уже принадлежат не клявшемуся, но делу, во имя которого – клятва.

Каковы же последние слова клятвы, произнесенные «прохрипев»?

«Ты не осанка сладкогласца».

Перед нами – очень короткое стихотворение Бориса Пастернака, всего 16 строк. Мы попытаемся войти в него и почувствовать, какая бездна информации, мыслей, состояний, чувств скрыта в этих строках.

Мы приходим в сей мир гениальными. Я в этом убежден. Посмотрите в глаза новорожденного – в них отражается Вселенная. Если бы новорож- денный мог говорить, то мы получили бы ответы почти на все вопросы, на которые не можем ответить сами. В глазах новорожденного – отсвет происхождения. Но этот контакт нам не дан – приходится ждать, пока ребенок заговорит.

И вот наконец!

Но, увы, ребенок учится земной речи через подражание, и шансов услышать ответ на главные вопросы бытия у нас уже нет.

Пожалуй, самое сложное интеллектуальное действие на Земле – это разговор с трехлетним. Мы обязаны признаться, что чаще всего делать этого не умеем, ибо не обладаем достаточной глубиной мышления. Нам не хватает парадоксальности во взглядах. Нам не хватает самостоятельности, непредсказуемости. Ибо мы – «излеченные». Нас удалось «вылечить» от гениальности. По-настоящему говорить с трехлетним может только взрослый гений, то есть тот, кого не удалось вылечить.

Каждое рождение – это Божественный шанс, но этот шанс удается осуществить в лучшем случае один раз на миллион.

Ибо система не нуждается в гениях, она запустила механизм подавления гениальности.

Вместо гения формируется то, что я называю «средний разумный тип». То есть социальная особь, мыслящая стереотипно и полезно. Что с этой точки зрения означали в тоталитарной коммунистической системе фразы: «родился еще один советский человек», или «каждый советский человек», или «все советские люди как один»?

Да всего лишь то, что всякий человек, рожденный на этой земле, заносился в реестр, в котором априори существовали ответы на все вопросы, где человек немедленно и безоговорочно внедрялся в социум – ему при рождении указывался образ мысли, стиль поведения. Это вариант грубого проявления механизма подавления личности, есть и более изощренные.

Так, на Западе люди часто называются «налогоплательщиками», не только с финансовой, но и с других точек зрения.

Скажем: «Налогоплательщики недовольны качеством программ третьего канала телевидения».

И в этом – подсознательное, но весьма явное указание места индивидуума в обществе.

Но рождается не советский человек, не налогоплательщик.

Рождается новый Бах,

Моцарт,

Шекспир,

Данте,

которые старательно переделываются в налогоплательщиков, зомбируются в советских, лишаясь неповторимости и уникальности.

Шанс упущен.

Трехлетняя Эвелина, как всякий исследователь, вырвала у своей большой куклы руку и ногу, а также бесповоротно изучила ее глазное дно. Получив новую большую куклу, малышка радостно воскликнула: «Какая она… неполоманная!»

Это – поэзия!

Данечка, малыш трех с половиной лет, смотрел видеокассету, где снят его папа в таком же возрасте. На вопрос, где был сам Данечка, когда его папа был таким маленьким, малыш, ни на секунду не задумываясь, ответил: «На другой… кассете».

Это – философия.

Этот же малыш очень удивлен некоторыми «странностями» языка. Почему, например, «купаться», но не «плаваться», «укрыться» одеялом, но не «уснуться».

Или почему майонез во все месяцы года называется «МАЙонез», а автозаправка, даже если на машине нужно поворачивать налево, все равно называется «заправка», а не «залевка».

Это – лингвистика.

Жили-были дед и баба… И была у них Курочка Ряба…

Все мамы рассказывают своим детям «Сказку про Курочку Рябу». Но ведь «Курочка Ряба» – не сказка, а ошибочно принятая за нее мудрая философская притча.

Если с этим не согласиться, то смысл «Курочки» как сказки выглядит по крайней мере нелепо.

И вправду: однажды в жизни свершилось чудо: курочка снесла не простое, а золотое яичко, то есть создала произведение искусства – слиток золота яйцеобразной формы, совершенной обработки (ну представьте себе, скажем, яйцо Фаберже!).

А глупые дед и баба этого не поняли, не оценили и стали вести себя с золотым, как всю жизнь вели себя с простыми: стали бить, чтобы использовать в кулинарных целях.

Затем следует эпизод с мышкой, которая, махнув хвостиком, сделала то, чего не удалось сделать ни деду, ни бабе. Яичко упало и разбилось.

Нелепость ситуации только подчеркивает тот факт, что весь эпизод с мышкой – лишь тест, проверка деда и бабы на реакцию.

Разбилось, что будут делать теперь? Плакать!!!

Но почему «плачет дед и плачет баба»? Может быть, они поняли, что свершилась трагедия – погибло творение искусства? Вовсе нет.

Плачут они потому, что остались без яичницы!!!

И вот тогда Курочка произносит мораль притчи: «Не плачь, дед; не плачь, баба! Я снесу вам новое яичко – не золотое, а простое». То есть вы получите то, что ожидаете, то, что заслуживаете.

«Курочка Ряба» – это великая притча О ШАНСЕ.

О том, что жизнь предоставляет нам возможность иного пути, иного измерения, но мы – зашорены, зомбированы, способны жить без чудес, без глубинного зрения и слуха.

Не случайно именно маленькая девочка неполных семи лет, рано научившаяся читать и писать, сочинила письмо к Курочке Рябе. Я не помню его дословно, но мысль письма такова:

Об этом я задумался по-настоящему, когда попал в Швецию. С одной стороны – благополучнейшая страна, высокий уровень жизни, у всех есть жилье, никто не голодает, достаточно чисто на улицах (если бы я писал это лет десять назад, то сказал бы просто «чисто», без наречия «достаточно», но в последние годы улицы Стокгольма стали несколько ближе к азиатско-африканским). Но в общем и целом – благополучная страна.

И все же у меня постоянно рождалось ощущение, что чего-то не хватает. Как красивая и аппетитная на вид пища, которую всего лишь забыли посолить.

Вначале я думал, что это мое личное ощущение, но поговорив с другими приезжими соотечественниками, понял, что не я один ощущаю эту странность.

Можно было сослаться на недостаток адреналина, который у советских людей выделялся постоянно в связи с необходимостью бороться за элементарное право жить в квартире, иметь телефон, не бояться говорить то, что думаешь, есть то, что хочешь.

Шутка ли, адреналин выделялся даже в связи с покупкой туалетной бумаги.

Помните? Гордые люди, обвешанные этой бумагой и глядящие с высоты на несчастных, которые, пользуясь бумагой газетной, почти наверняка обрекали себя по меньшей мере на неприятные ощущения. А счастье достать книгу, за которой гонялся много лет! Опять адреналин. В Швеции же жить, с этой точки зрения, просто невозможно, ибо есть все, что хочется купить, и есть ДЕНЬГИ, за которые это можно купить. Не нужно стоять в очереди за билетами, достаточно позвонить и на следующий день получить эти билеты прямо в почтовый ящик. Причем независимо от того, билеты ли это в соседний город или в Австралию.

Писать о сервисе, об удобствах, о легкости приготовления пищи (при желании ничего не стоит приготовить обед из трех блюд в считаные минуты) можно бесконечно. Но вот вопрос.

Если действительно решить вопросы быта, питания, уничтожить даже сами проблемы, связанные с элементарным выживанием (причем независимо от того, работает человек или нет), многое ли изменится принципиально?

То есть будет ли человек счастлив, использует ли он освободившееся время для духовного самосовершенствования, для познания глубин культуры, искусства, музыки, поэзии, литературы?

Появится ли тот человек из великих утопий всех времен – венец планетарного творенья, для которого примат духовного над материальным станет основой основ, целью существования?

Нет, нет и нет!

Проблема туалетной бумаги остается, но выворачивается иной, не менее непристойной, стороной и даже становится куда более многосложной, отнимающей у человека, по сути, не меньше времени, чем советская проблема ее доставания.

Нужно сделать все возможное, чтобы ухитриться купить бумагу дешевле, ведь она может стоить от одной до десяти крон за упаковку. Но вот беда! Бумага подешевле может оказаться не столь плотно свернутой в рулон, тогда выгоднее покупать бумагу чуть дороже, но более плотно свернутую, тогда будет больше бумаги за те же деньги. Но здесь возникает еще одна проблема.

За те же деньги в разных магазинах можно купить бумагу разного качества, более или менее жесткую, следовательно, предпочитаем магазин, в котором продают менее жесткую.

Но теперь надо узнать, нет ли такой бумаги за еще меньшие деньги, то есть нет ли в каком-нибудь магазине специального приглашения купить сразу 20 рулонов подобной бумаги, но по оптовой цене. Есть такое приглашение!

Вы мчите туда, на другой конец города, но по пути отвечаете на звонок вашего сотового телефона и в разговоре узнаете, что в каком-то магазине те же 20 рулонов бумаги вы можете получить бесплатно. Но при условии, что вы купите других товаров на сумму не менее 500 крон.

И поскольку вам все равно предстоит покупать эти товары раньше или позже, то вы принимаете решение: изменить маршрут – купить товары и за это получить бесплатную бумагу.

Вы мчитесь в этот магазин, но, приехав и посчитав, убеждаетесь, что остальные товары в этом магазине дороже, чем в вашем, и вы не выиграете, а даже проиграете на «бесплатной» бумаге. К тому же эти 20 рулонов жестче, чем те, за которыми вы гнали. Но теперь вы отъехали так далеко от приглашавшего вас магазина, что если поедете туда снова, то стоимость бензина будет уже намного превышать ту сумму денег, которую вы выиграете на дешевой бумаге. Вы попадаете в сложнейшую ситуацию, из которой очень трудно выпутаться. Вы досадуете, у вас может развиться депрессия. День безнадежно пропал.

То, что я описал здесь, – гротескная модель поведения в утопии. Можно не поверить в реальность подобного поведения, если бы не одна совсем не смешная деталь: если повезет и можно сэкономить на покупке бумаги всего один доллар, а на следующий день столько же – на приобретении хлеба, то за год наберется больше трехсот сэкономленных долларов.

А именно столько стоит поездка на остров Крит с двухнедельной гостиницей, включая самолет туда и обратно.

Мы не будем здесь рассуждать: бумага ли слишком дорога или Крит слишком дешев, но в свете вышеизложенного проблема поисков бумаги и хлеба подешевле выглядит не столь уж комичной или нелепой.

Естественно, речь здесь не идет о крупных бизнесменах или других, чьи доходы резко возвышаются над средним по стране уровнем.

Речь идет о среднем шведе, или, как его называют здесь, «среднем Свенссоне».

А если все же удастся сэкономить время и купить бумагу сразу, или (что еще лучше) материальное положение позволяет не искать бумагу подешевле? Чем займется человек, у которого свой дом в 200 квадратных метров, приличная машина, работа, гарантирующая безбедную жизнь, а в будущем – пенсию, которая вполне обеспечит беззаботную старость? Да ведь у этого счастливчика есть телевизор с десятками, а то и сотнями каналов.

У телевизора и проведет свое свободное время наш герой.

А теперь – антитезис.

Мы очень много говорили и продолжаем говорить о великой русской культуре.

И все это – правда. Но не вся правда.

С одной стороны, действительно, Чайковский и Достоевский, Гоголь и Чехов, Пушкин и Пастернак, Мусоргский и Рахманинов, Шагал и Малевич, Булгаков, Лесков, Римский-Корсаков, Шостакович и т. д. Но, с другой стороны, как эти великие, так и их «потребители» – всего лишь невероятно тонкий слой культуры.

Как ни страшно это звучит, но речь может идти, скажем, не больше чем о двух или трех процентах россиян, потребляющих подлинную культуру. Остальные девяносто семь (увы и ах!) – это поклонники попсы, всякого рода подделок, причем часто настолько низкопробных, что трудно поверить в то, что это можно воспринимать всерьез.

Таким образом, если говорить о культуре в глубину, то два-три процента у нас – люди именно подлинной культуры.

Но как только мы затронем культуру в более массовом аспекте, то окажемся на одном из последних мест в мире.

Причем чем дальше от Москвы, тем меньше культуры.

В этом случае западная культура куда более демократична и не цент- робежна.

Два примера.

1998 год. Крохотный шведский городок Коппарберг с населением в 5000 человек.

То, о чем я буду писать дальше, для русских, которые никуда не выезжали и с подобным не сталкивались, покажется сюрреализмом.

Концерт местного симфонического оркестра и хоровой капеллы (!!!).

В программе – Фортепианный концерт Моцарта ля-мажор и месса Шуберта.

На сцене – 130 человек, в зале – около пятисот. Если вычесть из общего числа населения города количество грудных детей, детей постарше, а также тех, кто вынужден остаться с детьми дома (ибо концерт вечерний), то можно примерно сказать, что каждый пятый житель города играл в оркестре, пел в хоре или находился среди слушателей в зале. Я сидел в зале, слушал и завидовал (как черной, так и белой завистью).

Еще один эпизод.

Один из моих первых концертов в Швеции. Мы едем все дальше и дальше от Стокгольма. Горы, долины, кое-где – отдельные дома, редкие огоньки. Тихо, красиво и… пустынно.

Приезжаем к месту концерта. Это большой старинный дом. Здесь на втором этаже и состоится концерт квартета. Вокруг – никаких населенных пунктов и даже отдельных домов.

С удивлением спрашиваю альтиста: откуда возьмется публика? Насколько я заметил, последние двадцать километров пути было совсем пустынно вокруг.

Но у альтиста другая забота – он опасается, что не хватит стульев. За полчаса до концерта еще никого нет…

И вдруг, откуда ни возьмись, машины, масса машин! Фермеры, их жены, их дети. Полный зал.

Стульев действительно не хватило. Но часть молодежи согласилась вытащить скамейки из сауны и усесться на них.

В программе концерта был один из поздних бетховенских квартетов и Второй квартет Бородина.

После концерта подходит ко мне старый-старый фермер, плачет и говорит о том, что он собирался уже умирать, так и не услыхав свой любимый квартет Бородина в живом звучании. И вот какое счастье привалило! А я подумал о том, доживу ли я до того, чтобы в моей стране поговорить с фермером о Втором квартете Бородина.

И совсем уж расстроил меня неожиданно всплывший в памяти совсем иной эпизод.

Год 1982. Белорусский государственный академический симфонический оркестр приехал для проведения бесплатного симфонического концерта в район Белоруссии, где рядом друг с другом находятся два по западным меркам огромных города – Полоцк и Новополоцк. Вместе это примерно 250 000 населения. Дело было в субботу вечером.

Как вы думаете, сколько человек пришло в зал? Один!!!

А сколько пришло бы в белорусском городке с пятью тысячами населения? Жаль, что здесь нельзя пользоваться отрицательными величинами.

А ведь такое тоже есть в моей памяти (конечно, не отрицательная величина, но чисто эмоционально близко к этому).

Помню три огромных автобуса с музыкантами на площади совсем маленького городка.

Во все окна домов, окружающих площадь, выглядывали удивленные жители, поражаясь сотне странных музыкантов, проехавших по жутким дорогам сотни километров, чтобы полтора часа простоять на пыльной площади. Затем уехать назад, за те же далекие сотни километров. Так и не выступив.

Ибо ни один человек не вышел из дома. Но смотрели в окна.

Потому что ни разу не видели столько музыкантов сразу перед своими домами.

И здесь можно говорить уже об отрицательных величинах (ибо смотрели в окна).

Многолетний ГУЛАГ сделал свое дело. Уничтожены целые поколения тех, кто пришел бы на подобные концерты и привел подготовленных для восприятия детей.

Теперь вы понимаете, почему я иззавидовался, сидя на концерте в крохотном шведском городке, равном по количеству жителей большой русской или белорусской деревне.

Итак, рассказанное может, казалось бы, поставить точки над i, безоговорочно отдав культурный приоритет Западу.

Но вернемся к началу главы, где речь идет о недоумении приезжающих из нашей страны по поводу отсутствия чего-то очень важного. Чего же недостает?

Отсутствует отношение к культуре как к чему-то большему, чем развлечение.

Главная формула западного мира: «Культура – это аспект свободного времени, фактор досуга». Культура становится своего рода пирожным к чаю или, в лучшем случае, обоями на стенах квартиры.

Но чем же я все-таки недоволен?

Полными залами на концертах классической музыки даже в самой глухой провинции?

Наличием в Швеции школьных симфонических оркестров, в то время как в мою бытность в России их часто не существовало в больших городах с миллионным населением?

Наверное, это мое странное недовольство можно понять, попытавшись порассуждать на тему: что же это такое – культура?

Но ведь должно быть совершенно ясно, что есть в нашей жизни несколько сфер, которые не имеют ничего общего со временем. Скажем, вера в Бога.

Ну подумайте сами, можно ли верить в Бога после работы?! Если человек верит в Бога, то это вопрос не времени, а состояния. Тогда все, что бы человек ни делал, освящено этой верой. Человек работает и верит, отдыхает и верит, даже в обыденной речи такого человека ощущается его вера. Или любовь.

Как вам понравилась бы в русском языке следующая фраза: «Я люблю ее в свободное время»?

Только как фраза комедийная в лучшем случае. А в худшем случае фраза звучит как пошлость, ибо слово «люблю» в данном контексте заменяет понятие «заниматься любовью».

Ведь любовь – в основном значении этого понятия – явление вневременное, ибо что бы любящий ни делал – он любит. Потому что любовь, как и вера, категория не времени, а состояния. То же – культура.

Но для того чтобы говорить о культуре, необходимо попытаться дать этому понятию определение. А это – самое сложное. Существует несколько сот (если не тысяч) определений понятия культуры.

Хорошо это или плохо?

Плохо – скажет ученый. Ибо то, чему нельзя дать точное определение, то есть ввести в понятийные рамки, не является объектом для научного рассуждения.

Хорошо – скажет человек искусства. Это значит, что культура сродни религии, и как нельзя дать определение Бога, так нельзя определить культуру какой бы то ни было формулой.

И все же нам придется если не определить понятие культуры, то хотя бы ограничить рамки этого понятия. Мы исключим из него бытовую культуру.

Если этого не сделать, то понятие «культура» в духовном смысле станет донельзя расплывчатым.

К тому же мы заблудимся окончательно. Скажем, был ли Бетховен культурным человеком? В бытовом смысле – не очень.

Расплескивал воду, когда мылся по утрам, мог принимать гостей в засаленном домашнем халате, был часто несдержан в общении. Но с точки зрения духовной культуры – он, Бетховен, стоит на небывалой высоте, ибо написанная им музыка является высочайшим достижением духовной культуры человечества.

Мы исключим из культуры понятие «массовая культура», ибо она-то как раз – явление досуга и ставит своей целью развлечь на досуге, отвлечь массы от монотонного труда, перевести от конвейера производственного к конвейеру, скажем, музыкальному.

Массовая культура не требует яркой индивидуальности воспринимающей личности, она, напротив, стремится нивелировать личность, ввести ее в массу, в толпу, лишить индивидуума неповторимости. Цель массовой культуры – не активность личности, а, наоборот, поглощение личности социумом.

Личность, полностью и безальтернативно поглощенная массовой культурой, – личность легко манипулируемая, управляемая. Таким образом, можно сказать, что массовая культура – не только не часть культуры большой, но ее антипод. Массовая культура – это абсолютная правота толпы.

И здесь не могу не процитировать гениального Бердяева: «Почти чудовищно, как люди могли дойти до такого состояния сознания, что в мнении и воле большинства увидели источник и критерий правды и истины».

Вот и выясняется, что проще сказать, что НЕ есть культура, чем определить культуру.

«Культура – это лишь тонкая яблочная кожура над раскаленным хаосом» (Ф. Ницше).

Мне очень нравится это определение культуры, данное одним из самых великих мыслителей на нашей планете.

И это, конечно же, никак не научное, но истинно поэтическое определение.

Хотя я не прав. Оно – глубоко философское, а значит, все же научное. Но философия очень часто ближе к поэзии, чем к науке. Значит, все же поэтическое.

Мне настолько нравится ницшеанское определение культуры, что именно оно вдохновило шестую главу этой книги.

Удивительно перекликается с мыслью Ницше, но одновременно противостоит ей идея русского философа князя Трубецкого:

«Горит только то, что тленно. Противостоять всеобщему пожару и разрушению может только то, что стоит на незыблемой и вечной духовной основе».

И это – тоже о культуре.

У меня есть собственное определение культуры, но оно уже совсем не научное.

Это скорее пожелание.

«Культура – это когда смерть Ромео и Джульетты волнует больше, чем храпящий за стенкой сосед».

Как я уже сказал, оно совсем не научное. И, конечно, совсем уже не поэтическое. Но мне кажется – что-то в этом есть. Ибо наша жизнь существует в двух измерениях.

Там, где преобладает бытовое измерение, – нет предназначения, ибо оно – лишь набор более или менее приемлемых способов выживания, и все формы переживаний, стрессов и расстройств существуют на уровне обыденного сознания.

(В моем определении «храпящий за стенкой сосед» – безусловное основание для переживаний.)

Второе же измерение, на мой взгляд, есть подлинно человеческое, так как цель человека – победить ужас знания о смерти своей бессмертной сущностью.

(Как Ромео и Джульетта, смерть которых не существует в духовном понимании, ибо их любовь пребывает вне времени.)

Для тех, кто глубоко общается с великой музыкой, она – энергия, объединяющая нас с энергией Вселенной, наш подлинный язык. Поскольку он, язык этот, не связан с выживанием нас как земных тел, то он дает нам ощущение совершенных и бессмертных структур Вечности. Те, кто общается с поэзией на глубинном уровне, обретают иной уровень сознания и речи, где образы, формально взятые из бытовой речи, преображаются в символы, приближающие нас к языку вневременному.

Приведу несколько примеров.

Сравните две фразы:

и пушкинскую

Разница между первой и второй фразами грандиозна.

Первая – констатация факта, земная печаль по поводу предчувствия смерти.

Пушкинское же ВЕСЬ в сочетании со словом УМРУ рождает сложнейшую ассоциативную связь.

Во-первых, в этом ВЕСЬ УМРУ – мысль о том, что в поэте что-то уже умерло раньше, что он проходит через много смертей. Во-вторых, мистическое ощущение бездонности и многосоставности Я, которое – ВЕСЬ.

В-третьих, поэту приходит в голову страшная мысль о том, что, возможно, смерть – это окончательно и ничего другого ТАМ не будет. То есть смерть ВСЕГО – это смерть и души, и тела.

В-четвертых, Пушкин осознает, что он ВЕСЬ – это так много, бесконечно много, и с ним умрут ненаписанные стихи, невероятные мысли, безмерные чувства.

В-пятых, скоро Пушкин напишет еще одно стихотворение, где он полемизирует с самим собой:

Но в этом четверостишье, ставшем хрестоматийным, есть один подвох, о котором, разумеется, не упоминает ни одна хрестоматия.

Пушкин утверждает, что он не умрет ВЕСЬ только до тех пор, пока на земле существует хоть один поэт.

И не лишь бы какой поэт, а именно «пиит».

Пушкин не случайно использует здесь архаическую форму слова «поэт». Здесь – опять тонкость: не просто поэт должен остаться жить «в подлунном мире», но поэт-хранитель, охранитель, или, выражаясь языком Пастернака, «вечности заложник».

Еще один пример: роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» внешне выглядит как детектив, ведь речь в нем идет об убийстве человека и о расследовании этого убийства.

На самом же деле перед нами – одно из величественных творений человеческого Духа.

Поскольку в первых же главах нам называют имя убийцы, то традиционный жанр детектива отменяется.

Ибо смысл подлинного детектива – держать нас в неведении о том, КТО УБИЛ, до самого конца произведения и этим подогревать наше чисто человеческое любопытство.

Сообщив же имя убийцы в самом начале книги, Достоевский резко уменьшил количество читателей своего «детектива».

Вопрос же в романе Достоевского – не КТО убил, а ПОЧЕМУ. Только после прочтения романа глубокий читатель поймет, что роман сей не об убийстве человека, но о принципах, путях и возможностях уничтожения ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

И что роман написан не о прошлом убийстве, но об убийстве будущего. Что это книга не о том, как плохо быть убийцей, но о самоубийственной философии планетарного масштаба, о возможных путях Цивилизации.

На самом деле перед нами не роман даже, а продолжение Святого Писания на новом этапе существования человечества.

Предупреждение о возможных страшных завихрениях и последствиях перехода человечества из Гармонии в Хаос.

Столь равнодушное отношение автора к интригующему сюжету в подлинном произведении литературы – не редкость.

Вернемся к шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта», где Шекспир в первых же строках рассказывает о двух юных героях, которые полюбят друг друга и погибнут.

Остается только позавидовать уровню посетителей шекспировского театра «Глобус» времен самого Шекспира, если великий англичанин не боялся уже в первых строчках пересказать все содержание пьесы. Значит, в шекспировские времена, в отличие от нынешних, голливудских, зрители следили не столько за сюжетом (кто убьет, кто выживет и кто не выживет и т. д.), сколько за самим процессом развития трагедии. И прежде всего – развития мысли.

Для чего я поднял здесь вопросы о Достоевском и Пушкине, Шекспире и Ницше, князе Трубецком и Бетховене?

Моя задача – показать: все, о чем мы говорили в этой главе, – стремление развенчать отношение к культуре как заполнению свободного времени, фактору досуга.

На самом деле культура – это определяющий вектор нашей жизни, показатель подлинных ценностей человеческого существования.

Образно говоря, чтение тысяч и тысяч детективов – это фактор досуга. Чтение же романа Достоевского «Преступление и наказание» – это попытка познать смысл жизни.

Пребывание на дискотеке – это заполнение свободного времени. Слушание же музыки Баха – общение с Вечностью, со Вселенной, которая ни много ни мало – наша Колыбель.

А познание смысла жизни или общение со своими космическими корнями уж никак не может быть сведено к понятию свободного времени, ибо это не что иное, как

Кто же? Думаете, Сократ? Или Платон? Быть может, Аристотель или Спиноза? Кант? Гегель?

О-о-о, как они велики! Каждый из них – целая Вселенная, полная мыслей-звезд.

Но после знакомства с философией Николая Кузанского именно ему безоговорочно отдаю предпочтение перед всеми мыслителями всех времен. Ибо его концепция мироздания – не только самая современная, но выглядит еще и концепцией мышления человечества будущего. Его книги вызывают у меня ассоциации с музыкой Баха. Та же глубина и та же устремленность на много тысячелетий вперед, к человеку Нового Ренессанса.

То есть к человеку, у которого научное и творческое мышление находятся на равных уровнях.

Основная идея мышления Кузанского (1401–1461) в том, что Вселенная познается одновременно строжайшей математической логикой и мистическим незнанием. Даже само название его главной книги «О разумном незнании» (иногда переводится «Об ученом незнании») уже воспринимается как поэзия. Кузанец (это его латинское имя) был теологом (одним из влиятельнейших епископов Римской католической церкви), математиком, философом и, безусловно, человеком искусства Возрождения.

Все сферы его деятельности очень хорошо ощущаются, когда читаешь его книгу.

Он искал

Вечность (как художник),

Бога (как теолог) и

Абсолютный Максимум (как математик).

И все эти три понятия для него, по сути, одно и то же.

Как невероятно, скажем, звучит его идея об АБСОЛЮТНОМ МАКСИМУМЕ!

Представьте себе рассуждение подобного рода:

во Вселенной нет такого числа, которое нельзя было бы увеличить

(1+1,10+1, 100+1,1000+1, 10000000000000000000000+1).

Как бы велико оно ни было – его ВСЕГДА можно увеличить.

Но как добиться Абсолютного Максимума, то есть Вечности?

И что же это такое – Вечность?

И можно ли математически описать Вечность?

И вот здесь начинаются чудеса!

Для того чтобы это сделать, говорит Николай Кузанский, необходимо совершить КАЧЕСТВЕННЫЙ СКАЧОК, то есть абстрактно оторваться от максимального числа в частности и области чисел вообще и попасть в такое (опять же абстрактное) измерение, где ни прибавление, ни вычитание не способны что-либо изменить.

Ибо Вечность плюс один или минус один, умноженная на два или деленная на два, пребудет Вечностью.

Таким образом, через абстракцию мы добрались до Абсолютного Максимума.

Но он же (о, чудо мышления!) – одновременно и Абсолютный Минимум!!! Понимаете, почему? Да ведь у него – все качества Минимума. Ибо Вечность, деленная на два, будет Вечностью.

Если половину Вечности разделить на два – будет все равно Вечность. Вечность, деленная бесконечное количество раз, пребудет Вечностью! Таким образом, Вечность (или Абсолютный Максимум) не делится и не умножается.

Так же как и Абсолютный Минимум.

(Ведь если минимум можно уменьшить, то это уже не минимум.)

И, в конце концов, теоретически мы можем оказаться в минимальном из возможных миров, который является одновременно макро- и микромиром.

От Абсолютного Максимума, как и от Минимума, нельзя ничего отнять, к ним нельзя ничего прибавить.

То есть чисто теоретически это сделать можно, но ни Максимум, ни Минимум от этого не изменятся.

Итак, перед нами – идея Бога.

И одновременно – современнейшая идея о макрокосме и микрокосме. И это полностью соответствует идее черных дыр и сингулярности – самых невероятных постэйнштейновских открытий нашего времени.

Но я прошу вас вернуться к тому моменту, где заканчивается земная логика и включается абстракция.

Что же это за расстояние между самым великим числом, которое всегда можно увеличить на единицу, и Абсолютным Максимумом? Что заполняет его?

Кузанец называет пространство между нашим исчислимым миром и Вечностью ПУСТОЕ ПРОСТРАНСТВО, а переход из ограниченного мира в мир без границ – КАЧЕСТВЕННЫЙ СКАЧОК.

На мой взгляд, здесь гениальный математик и философ вплотную подошел к тому явлению, которое мы называем искусством. То есть я бы осмелился сформулировать это так: великое искусство – это вечное стремление человечества заполнить пространство между любым возможным на Земле конкретным и управляемым числом и совершенно неуправляемым Абсолютным Максимумом.

Человечество в своих духовных, полученных из Вселенских источников отправлениях всегда стремится постичь тайну этого пространства, ибо раскрытие тайны равносильно обретению Бессмертия. Кузанский пишет о том, что Бог и есть Абсолютный Максимум. Мы же на нашей планете обладаем лишь такими величинами, которые можно преобразовывать.

Таким образом, искусство – это вечное стремление выйти за пределы исчислимого пространства, приблизиться к истине.

Этим же занимается наука, но она ограничена необходимостью прибавлять, отнимать, делить и умножать.

Поэтому (почти) всякое научное открытие – лишь очередная ступень на лестнице познания.

Искусство же – всегда у цели, и мы не можем утверждать, что баховские фуги, написанные 300 лет назад, – ступень к симфониям Шостаковича. Ибо фуги эти столь же сложны и глубоки для восприятия сегодня, как и тогда.

И, в свою очередь, музыка Шостаковича – не сложнее (но и не проще) музыки Баха.

И романы Достоевского не сложнее и не глубже, чем трагедии Шекспира, невзирая на огромную разницу во времени, в которое жили и творили Шекспир и Достоевский.

И купол собора Святого Петра в Риме не примитивнее, чем здание оперного театра в Сиднее, несмотря на то, что их создателей разделяет полтысячи лет.

Значит, именно в искусстве мы находимся в том измерении, когда плюс или минус не изменяют, не упрощают, не увеличивают, не уменьшают и не усложняют и где Время не сопутствует диалектическому движению от простого к сложному. Итак, искусство – это не путь от простого к сложному, а единственное в нашем (во всем остальном ограниченном) мире, что не подвержено общей логике движения, развития, усложнения. Итак, пространство между сколь угодно большим числом и Абсолютным Максимумом заполняется искусством.

Искусство, которое вечно, находится вне земной логики развития и отражает многие аспекты земного бытия с позиций Вечности. Искусство, где вообще перестает действовать земная (бытовая) логика. Искусство как единственная сфера, приближающая нас к Бессмертию, к тайнам нашего Божественного (Космического) происхождения.

Кстати, здесь же можно понять, почему в иудаизме существует запрет на имя Бога.

По-русски, скажем, иудеи написали бы так: Б-Г.

И вот эта черточка между Б и Г есть пространство между сколь угодно большим числом и Абсолютным Максимумом.

Ведь когда мы пишем «БОГ», то этим берем на себя смелость утверждать, что именно так выглядит Бог на письме, что этими буквами и звуками мы обозначаем конкретное понятие.

Можно понять и ответить на вопрос, почему в исламе существует запрет на изображение Бога. (И более того, запрет на изображение человека, ибо человек есть Образ Божий.)

То, что Николай Кузанский – не только великий математик и философ, но и гениальный поэт, можно осознать, внимательно читая его книгу «Об ученом незнании».

Но прежде чем продолжить разговор на эту тему, я хотел бы на мгновение отвлечься

и процитировать замечательное стихотворение в прозе одного современного поэта:

Когда мы смотрим фильмы, созданные каких-то 30 лет назад, у нас возникает чувство, что над нами просто смеются. Настолько несовременными выглядят поступки, ситуации, даже сами движения героев. Когда мы изучаем закон Архимеда (гласящий, что на тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, направленная вертикально вверх и равная весу жидкости, вытесненной телом), то нам всего лишь 12–13 лет. Это вполне зрелый возраст для понимания закона, который в свое время был величайшим открытием человеческой цивилизации.

Когда мы изучаем историю средневекового Рима, то нам очень трудно понять, зачем люди без конца воевали, зачем так много разбойников на улицах Рима, почему невозможно было выйти на улицу в темное время суток.

Зачем варвары разрушали Рим, вместо того чтобы им любоваться. Нам кажется совершенно невероятным, когда мы читаем, как в эпоху Возрождения римский папа Лев X бегал с палкой за Микеланджело и угрожал побить последнего, если тот не закончит Сикстинскую капеллу в указанные самим папой сроки.

Невозможно без улыбки читать, как Иоганн Себастьян Бах оправдывался перед городским начальством и нижайше просил прощения за то, что поз- волил себе назвать дурным словом фаготиста из церковного оркестра.

Невозможно без удивления читать письма Бетховена, в которых он без конца пишет о единственном предмете, который его волнует, – о деньгах. Все это – какая-то суета, фантасмагория, клоунада. Но посмотрите фильм Ингмара Бергмана «Земляничная поляна», пройдите по улицам и площадям Вечного города, послушайте Мессу си-минор Баха, Большую мессу Бетховена, войдите в Сикстинскую капеллу. Да какие там папы с палками, какие фаготисты, какие деньги, какие варвары!

Словно не этот Бах, словно иной Микеланджело, другой Бетховен!

Какие там «дубли номер 15» и «мотор»?

Где теперь все эти воевавшие, драчливые, сварливые люди?

Перед нами раскрывается иная картина мира.

Кто же они, эти странные гении в искусстве?

Почему этим бахам, бетховенам, рембрандтам, моцартам, шопенам так сложно живется в этом мире?

Читая Кузанского, можно понять, почему это так.

Дело в том, что гениальным творцам приходится жить одновременно в двух мирах: исчислимом и неисчислимом.

Первый, ограниченный, мир установил вполне конкретные законы, придерживаясь которых можно и нужно жить.

В этом мире существуют все основные математические величины, все сиюминутные нормы, необходимость продавать свой труд тому, кто взамен обеспечит более или менее приличные условия для существования физического тела Творящего. В этом мире есть масса условностей, правил общежития, правил выживания.

Второй мир, то есть то пространство, которое не поддается логическому осмыслению, это мир, объединяющий великую энергию Космоса с энергией тех, кому дано получать всеобщую космическую информацию и транспортировать ее в условия Земли.

Между миром, ограниченным во всех направлениях, и миром, где нет верха и низа, очень нелегко поддерживать контакт бесконфликтно.

Цель гениев – черпать энергию неизмеримого, безграничного мира и поддерживать ею энергию мира ограниченного.

Земному телу невероятно трудно существовать сразу в двух этих измерениях.

Отсюда – столь частые нервные истощения, отсутствие привычной земной логики в рассуждениях гениев.

Отсюда их одиночество, неумение устроить свою жизнь в соответствии с повсеместно принятыми нормами исчислимого мира.

Но если спросить у Гения, хочет ли он поменять свою беспокойную жизнь на жизнь обычного человека, то, сколько бы Гений ни жаловался, он скажет, однако, твердое НЕТ!!!

Ибо, во-первых, он не сможет жить по-другому, а во-вторых, Гений подсознательно чувствует, что в этом мире ему дано задание и для него открыты иные измерения.

Борис Пастернак, прекрасно ощущая место художника в мире, написал:

Не спи, не спи, художник,Не предавайся сну.Ты вечности заложникУ времени в плену.

Человек искусства продолжит заниматься своим делом, чего бы это ему ни стоило, ибо без искусства, без связи с неизмеримым миром, с его энергетикой погибнет ограниченный мир, задохнется в своем сиюминутном практицизме.

В какой-то степени искусство, как, впрочем, и религия, – противоядие против мира, где техника старается заменить собой человека. В сегодняшнем виртуальном мире появляется как никогда страшная опасность потерять Человека.

Пользуясь компьютером и телевидением, человека можно зомбировать в каждом доме, его можно купить и продать так, что человек этого даже не заметит.

Он и не заметит, что давно перестал принадлежать самому себе. Сегодня, когда можно увидеть по телевизору одновременное уничтожение тысяч людей, а затем переключить программу и понаблюдать веселое шоу, становится страшно за человека.

Если смерть многих тысяч можно заменить, переключить за долю секунды на комедию, то что же тогда – мучения Родиона Романовича Раскольникова по поводу совершенного им убийства «никчемной старушонки»?

Что такое – борьба Моцарта со смертью после нашего знания о коммунистических и фашистских лагерях?

Как оценивать человеческую жизнь после жуткого Беслана?

Чего стоит эта жизнь?

Две дочерние религии иудаизма – ислам и христианство – столк- нулись в смертельной схватке.

Что может противостоять всем этим ужасам? Быть может, то, что я напишу, звучит как утопия? (Да, пожалуй, так оно и есть!) И все же ИСКУССТВО!!!

Искусство и те, кто способен его воспринять.

Понятые всерьез и воспринятые на глубоком уровне творения гениев. Искусство подлинное никогда не обращается к толпе, но лишь к одному Человеку.

К его глубочайшим возможностям и способностям взывают фуги Баха и симфонии Моцарта, картины Рембрандта и романы Достоевского, могучие соборы и мечети, устремленные в Космос, к своей великой колыбели.

Но способности к восприятию искусства не лежат на поверхности. Как все подлинное, искусство требует погружения в себя. Сделать это как раз труднее всего, ибо мир ориентирован на поверхностность суждений, мгновенность восприятия, однозначность оценок. Простейшие видеоряды и клипы вместо представлений, готовые литературные образы, кем-то приготовленные и сервированные в многочисленных телевизионных сериалах, вместо развития собственной творческой фантазии индивидуума.

Как противовес всему этому выступает стих Пастернака, который я хочу поместить здесь.

Когда я перечитываю такие стихи, как этот, то моя пошатнувшаяся вера в благополучный исход человеческой цивилизации крепнет, несмотря ни на что.

Ибо раз в отдельных представителях человечества есть подобные состояния, то, чисто теоретически, оно может существовать как знаковая система, как представитель высочайших сфер человеческого духа.

В этом стихотворении мандельштамовские требования «орудийности» поэзии существуют как высшее воплощение этой орудийности.

Стихотворение хочется читать вслух. Читать как заклинание.

Б. Пастернак

Из цикла «ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ»

Мчались звезды. В море мылись мысы.Слепла соль. И слезы высыхали.Были темны спальни. Мчались мысли,И прислушивался сфинкс к Сахаре.Плыли свечи. И казалось, стынетКровь колосса. Заплывали губыГолубой улыбкою пустыни.В час отлива ночь пошла на убыль.Море тронул ветерок с Марокко.Шел самум. Храпел в снегах Архангельск.Плыли свечи. Черновик «Пророка»Просыхал, и брезжил день на Ганге.

Всего 12 строк…

В каких временах мы успели побывать? И в каких странах? В скольких культурах?

Для простого перечисления и объяснения мне придется использовать намного большее количество слов, чем в самом пастернаковском стихотворении.

И вы, при наличии некоторого опыта, можете сами попытаться сделать это.

Я же попробую, насколько смогу, приоткрыть завесу над космичностью, невиданной философской глубиной этого шедевра русской поэзии XX века. «Плыли свечи…» Плыли – значит оплывали.

Но и плыли, ибо один из главных героев – Средиземное море. Свечи как отражение звезд. Звезд, которые мчались.

Но что это за странный образ: «мчались звезды»? Ведь звезды неподвижны для наблюдателя.

Неподвижны, да, но только в случае с конкретно данным временем. А дано безграничное время…

Ведь колосс, или Колосс Родосский, – одно из семи чудес античного мира – был разрушен задолго до того, как на земле появился Пушкин и написал стихотворение «Пророк».

За время, прошедшее между разрушением Колосса и рождением Пушкина, звезды промчались с огромной скоростью на огромное расстояние. Значит, начало стиха: «Мчались звезды…» превращает Время в фон.

Но фон чего?

Фон для безграничной и не имеющей пределов скорости мыслей.

Поэтому дальше так логично: «Мчались мысли».

Движение мыслей приравнено к движению звезд.

Но какой же отрезок времени описывает Пастернак? Не меньший, чем нужно, чтобы море высохло до слепой соли. Но высохшее море – не больше, чем высохшие слезы или просыхающий черновик «Пророка».

Но «слепла соль» – это еще и слезы, соленые слезы. Слезы, слепящие глаза.

Сфинкс, который загадал загадку из глубины своей египетской цивилизации («прислушивался сфинкс к Сахаре»).

Но задал он ее представителю другой цивилизации – греческому царю Эдипу. (Кто утром на четырех, днем на двух, а вечером на трех?) Перед нами – диалог цивилизаций.

Но при чем тут Пушкин? Как при чем?

А Ибрагим Ганнибал!!! Прадед!!! Пушкина!!! И вновь «прислушивался сфинкс к Сахаре» – это же родословная Пушкина. Ибо сфинкс – это и Санкт-Петербург. А значит, Россия разговаривает с Африкой!!! И Пушкин – их представитель. Еще один диалог цивилизаций!!!

Окончание стиха: «Брезжил день на Ганге» в контексте отсутствия времени в стихе может восприниматься как начало еще одной цивилизации – индуистской. Восходит солнце индуизма!!!

А «ветерок с Марокко», который «тронул» море?

И тут же: «Шел самум».

Ветерок – причина самума или опять разные времена?

А «Были темны спальни»? Потому что свечи оплыли? Или отплыли?

Со скоростью мчащихся звезд. Или еще не зажжены?

А вообще все стихотворение – парафраз на тему: А.С. Пушкин пишет стихотворение «Пророк» (?) (!)

Ведь единственный образ, который повторяется в стихе дважды, – это «плыли свечи».

Не верите, что все это – о «Пророке»?

Так вот вам тема, на которую написано это стихотворение. Как вариация на тему.

И внял я неба содроганье,И горний ангелов полет,И гад морских подводный ход,И дольней лозы прозябанье.

Человек, воссозданный ангелом, стал Пророком.

Помните последнюю строчку «Пророка»?

Напутствие, данное ангелом поэту, который получил дар пророка?

«Глаголом жги сердца людей».

А теперь перечитайте стихотворение Пастернака. Оно все насквозь глаголит. И жжет.

Свечами, жарой пустыни (когда от жажды «заплывали губы»), жжет солью слез, самумом, Сахарой.

И вдруг в снегах Архангельск! Почему?

«Но вреден север для меня» (Пушкин).

Всё в жаре, в огне и огнях. Все мчится!

Но «храпел в снегах Архангельск» (!).

Здесь еще расстояние температур Сахары и Архангельска в снегах.

А чтобы почувствовать, как жгут глаголы «Пророка», выпишем их в ряд.

Мчались, мылись, слепла, высыхали, были темны, мчались и прислушивался.

Плыли, стынет, заплывали, пошла на убыль.

Тронул, шел, храпел, плыли, просыхал и брезжил.

17 глаголов в 12 строчках!!!

А вы говорите: телевизор! А вы говорите: всемогущий компьютер.

Телевизор перегорит от напряжения, компьютер потребует немедленно его выключить, а глагол будет жечь сердца людей.

Если мы не перебьем, не уничтожим друг друга, так и не сумев понять – кто мы на Земле.

Если вы много раз, да вслух, да с подлинным погружением, прочитаете это стихотворение, то мне останется задать вам один вопрос – тот, который стоит в заглавии этой главы.

Если вы соглашаетесь со мной,

если вы осознали, что подобные стихи – не просто хорошее, но более или менее необходимое чтение,

если вы понимаете, что никакие технологии не заменят человеку потребность в перечитывании этого крохотного стиха,

если вы чувствуете,

что это стихотворение разрушает традиционные представления о времени,

что оно причастно идее космичности культуры, что оно разбивает привычную атмосферу каждодневности,

что оно вдохновляет нас на осознание бессмертия,

я буду очень рад.

Но если у вас вдруг появится ощущение причастности к уровню мысли этого стиха, чувство белой зависти к его автору, потому что вы сами – Творец, то я буду просто счастлив.

Ведь мы рождены гениальными.

Только важно не испугаться своего предназначения, не погрязнуть в толпе, не раствориться в ней.

Это последняя глава первой части книги. Она – как бы обобщение написанного выше. Она же – тест для читателя.

В диалоге принимают участие

Много лет я разъезжал по нашей стране, лихорадочно пытаясь встретить как можно большее количество людей.

Ибо идея о шансе (помните Курочку Рябу?) не давала мне покоя.

Понимая, что мы живем в стране, которая пережила самое страшное в истории человечества – нападение на генофонд, представляя себе все последствия этого нападения, я старался построить свои выступления таким образом, чтобы разбудить в людях веру в силу воздействия прекрасного, в их собственные творческие возможности. О телевидении нечего было даже и думать.

Поэтому приходилось работать только как бы физическим телом.

С одной стороны, даже сейчас, через много лет, в глубине души понимаю, что это попахивает утопией.

В 1991 году, в последний день пребывания на родной земле, написал стихотворение, которое назвал «Московские старухи».

Вот оно:

Прошло 14 лет… Ни тех старух, ни тех подвалов нет…

Но что же взамен?

Когда я иду по улицам Петербурга, то среди многих изменений (положительных и отрицательных) наблюдаю одно для меня самое трагическое. Огромное число девочек 13–14 лет и старше, которые ходят по улицам, сидят на скамейках в парках и дворах и пьют пиво. И не просто пиво, но такое, которое в Швеции, например, можно купить только в специальных магазинах! Эти магазины работают пять дней в неделю (с 11 до 18 часов).

Но купить крепкое пиво в Швеции может только тот, кто достиг двадцати лет. Если у продавца есть сомнения в возрасте покупателя, то требуется документ, удостоверяющий возраст. Во всех магазинах, где продают спиртное, есть даже такое обращение:

«Если вам уже исполнилось 20 лет, но вы выглядите моложе, то не забудьте взять с собой удостоверение личности».

Таким образом страна пытается защитить своих граждан от алкоголизма или, по крайней мере, от привыкания к спиртному с детских лет. К тому же крепкое пиво стоит так дорого (как, собственно, и все спиртное в Швеции), что всегда существует масса альтернатив для траты денег. Скажем, пол-литра крепкого пива стоит столько же, сколько поездка на суперкомфортабельном корабле из Стокгольма в Хельсинки (и обратно) с возможностью провести на корабле 18 часов (дискотеки, концерты, сауна).

Затем – день в столице Финляндии и еще 18 часов назад. Выбирайте!

Бокал крепкого пива или поездка на корабле. Выбирайте!

Два бокала крепкого пива или поездка вдвоем в двухместной каюте. В Швеции никто не запретит мальчику и девочке ехать в двухместной каюте. Выбирайте!

Два бокала пива или плеер. Выбирайте!

Десять бокалов пива или полет в Париж и обратно (!!!). Если каждый день в течение 10 месяцев, не выпив бокал пива, откладывать его стоимость, то на эти деньги можно отправиться в двухнедельное путешествие на какой-нибудь остров в Средиземном море. Можно взять с собой своего друга или подругу.

Сэкономленных на пиве денег хватит на два билета на самолет (до Крита и обратно), гостиницу (номер на двоих со всеми удобствами), прекрасное питание, путешествия по всему острову.

Да, забыл сказать, что в гостинице обязательно есть бассейн для тех, кто любит подсвеченную пресную воду, бесплатные шезлонги и наличие рядом бара с прохладительными напитками и мороженым.

Выбирайте!!!

Бокал крепкого пива каждый день или поездка в колыбель европейской цивилизации!

Минойская культура, древний Кноссос – лабиринт Минотавра. Отсюда взлетел Икар.

Остров Крит, возможно, одно из самых красивых мест на нашей планете.

И все это – вместо одного бокала крепкого пива в день.

Кем нужно быть, чтобы даже в течение одной секунды сомневаться в выборе? Только человеком с тяжелейшей алкогольной наследственностью.

В России же крепкое пиво стоит меньше, чем сок, его можно купить в любое время дня и ночи, несчетно количество торговых точек, продающих алкоголь 24 часа в сутки.

Тринадцатилетняя девочка, пьющая крепкое пиво, – это последнее нападение на генный фонд русского народа.

Народ, переживший столетний ГУЛАГ, потерявший в течение четырех поколений своих лучших представителей, вступил в третье тысячелетие с крепленым пивом на знамени.

И это – во имя группки людей, получающих миллиардные прибыли. Остатки народа, выдержавшие геноцид коммунистов, геноцид фашистов, погибнут в угоду пивной мафии.

Помню, в конце 70-х годов партия и правительство приняли решение повысить цены на спиртное. Резко взлетели цены на коньяк, на высококачественные вина.

Но цены на низкопробные, медленно убивающие плодово-ягодные вина, которые, собственно, и пил советский народ, остались практически без изменений. Эти страшные вина народ ласково называл «чернилами». Должен сказать, что «чернила» были, пожалуй, великолепным добавлением к системе ГУЛАГа.

Ибо коммунистическая идея могла существовать только при условии тотального страха или тотального потребления спиртного. (Лучше – того и другого вместе.)

Я тогда написал стихотворение, которое могло быть высоко оценено коммунистами (15–20 лет лагерей). Помню, даже ухитрился раза два прочитать его со сцены.

Я и сегодня удивляюсь тому, что все обошлось. Хотя, мне кажется, стихотворение было пронизано такой болью за страну, что даже гэбисты не могли не согласиться с ним.

Никогда бы не подумал, что оно может быть актуальным через 25 лет.

Для того чтобы при чтении моего стиха у нынешней молодежи не осталось темных пятен, напомню об одном жутком событии 70-х годов. Мир тогда ужаснулся тому, что происходило в стране под названием Камбоджа (Кампучия).

Тамошние коммунисты, начитавшись ленинских работ, решили последовать главной идее вождя мирового пролетариата, заключающейся в том, что во имя священной цели – построения коммунизма – можно и нужно идти на любые жертвы.

Вот и решили камбоджийские коммунисты (красные кхмеры) не рассусоливать с уничтожением собственного народа на десятилетия, как Ленин и Сталин, а сделать это в рекордно короткие сроки. В эти рекордные сроки им удалось уничтожить почти треть собственного населения (два миллиона человек).

А поскольку экономики коммунистических стран нигде и никогда не справляются с обязанностью «обеспечить постоянно растущие потребности» (цитата из программы КПСС) своих народов, то не хватило у бедных камбоджийских коммунистов патронов.

Но, как говорил один из вождей Коммунистической партии Советского Союза Л.И. Брежнев, «советский народ знает – там, где партия, там победа».

Камбоджийская партия тоже нашла победный выход. Людей стали закапывать в землю живьем.

А теперь – стихотворение, которое называется «Геноцид».

Сегодняшний вариант стиха о «пивных» девочках звучал бы, наверное, еще страшнее.

Но главное из того, о чем хочу сказать, – впереди.

Речь многочисленных ныне «пивных» (а в прежние времена просто) девочек за годы моего отсутствия резко изменилась.

Эти тоненькие, находящиеся в романтическом возрасте девочки, идя по улице, говорят таким языком, каким в мое время пользовались строители, которым на ногу упала железная балка.

Но даже строители моего времени, как только боль проходила и стресс отступал, использовали меньшее количество нецензурных слов в единицу времени, чем эти «воздушные» девочки.

Каждый раз, когда я слышу их речь, то вглядываюсь в лица говорящих, пытаясь увидать следы порока. И каждый раз испытываю потрясение.

Ибо во многих лицах я вижу так хорошо знакомые мне по картинам русских художников-портретистов XVIII–XIX веков черты. Черты утонченные, часто с явными признаками дворянства. Внешне это по-прежнему Наташи Ростовы, тургеневские героини, Татьяны Ларины.

Те, что вдохновляли русских поэтов и художников.

Часто я вижу лица, красотой и светом напоминавшие мне лица дочерей последнего российского императора.

Это невероятное, мистическое, нелепое, сюрреалистическое несоответствие между утонченным обликом этих девочек и пивными бутылками в их руках. Из горлышек этих бутылок они пили, двигаясь по пути к своим неведомым мне целям.

Между архитектурой той части города, по которой они передвигались, и уровнем их речи, речи героев пригородных зловонных трущоб конца XVIII века, где жили дети нищих, проституток, алкоголиков.

Только в те времена девочек обязательно остановил бы околоточный надзиратель и либо выдворил чернь, недостойным образом ведущую себя в дворянском районе города, либо отвел нарушительниц в околоток. Но никто кроме меня не оборачивался на этих девочек, не смотрел удивленно.

Патология стала нормой.

Но именно в этом страшном, нелепом, кричащем несоответствии и увиделась мне вся глубина трагедии России XX века.

Моя фантазия перенесла меня в последнюю четверть XIX века, во времена прапрапрабабушки одной из «пивных» девочек.

Прапрапрабабушка говорила на нескольких языках, читала поэзию Байрона и пьесы Мольера на языке оригиналов, играла на рояле, писала стихи, вела дневник, которому поверяла интимнейшие и невиннейшие тайны своей жизни.

Она вышла замуж за талантливого, подающего надежды молодого человека.

Этот молодой человек действительно стал выдающимся ученым. Настолько выдающимся, что (уже немолодым) попал в ленинский список из двухсот ученых, которых надлежало немедленно выслать из страны.

Его же немолодую жену с двумя взрослыми сыновьями, женой старшего сына и двумя внуками уплотнили, оставив одну маленькую комнату в их же двенадцатикомнатной квартире.

Ее сыновья попали в молотилку первых большевистских лет. Когда один из пьяных матросов, пришедших в их комнату в одну из страшных послеоктябрьских ночей, начал вырывать листы из старинного семейного альбома, чтобы унести с собой его серебряный футляр, то сын попытался поговорить с этим человеком (?).

И был расстрелян в упор в их же комнате на глазах у своей старой матери, жены и сыновей.

Его жена вскоре умерла от нервного истощения. Затем умерла и бабушка.

Оставшиеся сиротами двое его детей стали беспризорными, но, несмотря на перипетии времени, сумели подняться, выстоять и занять достойное место в обществе (увы, в недостойном обществе!). Один из них был репрессирован в 37-м году, другой – в 39-м (без права переписки).

Сын этого другого ребенком попал в лагерь для членов семей врагов народа (ЧСИР – член семьи изменника Родины).

Вышел из лагеря в 56-м году, вскоре женился на простой и очень доброй женщине. У них родилось двое детей.

Но отец довольно скоро умер – сказались 17 лет, проведенные в лагере. Чтобы выжить, его жена с двумя детьми вернулась в родную деревню. Выжить удалось, но ее старший сын попал в компанию деревенских алкоголиков.

В 76-м году подался в город на заработки. Гулял напропалую, перебивался случайными заработками. В 1990 году у его сожительницы родилась дочь.

Возлюбленный вскоре бросил их (а может, умер или попал в тюрьму). Так одинокая женщина и жила вдвоем с дочерью. Затем сошлась с другим мужчиной, родила еще двоих детей. Ее старшей дочери в 2004 году – 14 лет.

Она ходит с компанией подростков по улицам Санкт-Петербурга, пьет пиво. Ее речь наполовину состоит из названий мужских и женских половых органов.

Она и есть прапраправнучка нашей любительницы читать Байрона в оригинале.

Она, не зная того, вернулась в город, где ее корни. Но город уже без Байрона, без гимназисток, ведущих дневники и посещающих оперу.

Это город, где, как и во всей скорбной стране, произведен самый невероятный в истории человечества эксперимент.

Наша «пивная» матерщинница – одна из миллионов «пивных» матерщинниц, ставших невинными жертвами безумного коммунистического эксперимента с его страшной селекцией.

Но, заглянув в ее глаза, я узнал ее… прапрапрабабушку. Они так похожи!

Есть шанс спасти эту девочку!

Ей ни о чем не напомнит Киркоров, ее ничем не обогатят «Тату». Передачи телевидения только подтвердят правильность выбранного ею сорта пива и естество ее представлений о ценностях «послегулаговского» мира.

Ее друзья и подруги твердо знают: в этом мире главное – деньги.

Ибо чем больше денег, тем больше можно купить пива. Тяжелое хмельное состояние высвобождает то ощущение, которое поэты когда-то называли «волнением в крови», и преобразует его в потребность «трахаться» с наиболее настойчивыми мальчиками. Это тем более естественно, что огромное количество ее подруг – «пивных» девочек – давно этим занимаются, а кое-кто сделал это статьей дохода.

А некоторым даже удалось найти себе кавалеров, у которых столько денег, что они могут потратить на свою девочку за один вечер в ресторане полугодовой заработок школьной учительницы по литературе. И все же…

Есть шанс спасти эту девочку!

Ничего не осталось у нее от города ее прапрапрабабушки. И не время унесло все это, а ГУЛАГ, длившийся без малого сто лет. ГУЛАГ вытравил из нашей девочки историческую память.

Есть шанс спасти эту девочку!

К счастью, существует наука ГЕНЕТИКА.

Гулаговские вожди пытались расправиться и с ней.

Ибо никакая другая наука, кроме разве что кибернетики, не способна разрушить до основания всю коммунистическую идеологию.

Но, как сказано в послании поэта Алексея Константиновича Толстого к начальнику российской цензуры графу М.Н. Лонгинову,

Спасти наших «пивных» девочек не могут бывшие работники ГУЛАГа, ныне уверенно ведущие страну по пути «торжествующей» демократиии, не могут и разворовавшие все, что осталось в стране после замены коммунистов на посткоммунистов, тусовщики.

«Пивных» девочек может спасти то, что я совсем не научно называю ПОБОЧНАЯ ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ.

Я просто убежден, что глубоко внутри, на уровне подсознания, живет в этих девочках память о чем-то ином.

И если удалось бы НАПОМНИТЬ им об этом неимоверно далеком, подлинном, приоткрыть иной мир, дать шанс, то великий народ еще можно спасти.

Вот здесь самое время объяснить мою позицию по поводу предложенного мной примера.

Этот пример с девочкой – крайне драматичен.

Но совсем не обязательно, чтобы предки обязательно были дворянами, учеными или интеллигентами.

Я просто описал крайнюю ситуацию, когда за сто лет не осталось ничего от происхождения и памяти предков.

В качестве примера показал невероятный генеалогический путь от великого ученого и его образованнейшей жены к «пивной» прапраправнучке. Для восстановления справедливости покажу еще несколько вариантов загубленных генеалогий.

Прапрапрадедушка – зажиточный крестьянин.

Его раскулачили, сослали в Сибирь, лишив его прапраправнучку богатейшей фермы, которая была бы передана ей по наследству, вручив взамен пиво.

Есть шанс спасти это девочку!

Прапрапрадедушка – сельский священник. Его расстреляли, поскольку он протестовал, когда вышло постановление: взорвать храм, где он служил.

Прервано поколение священников.

Его прапраправнучка обожает мешать пиво с водкой.

Есть шанс спасти это девочку!

Прапрапрадедушка одной из «пивных» девочек владел доходным домом в Петербурге.

Его прапраправнучка каждый день проходит мимо этого огромного дома, посасывая из горлышка крепкое пиво, и, естественно, не догадывается, что она, проживающая с отцом, матерью, двумя сестрами и братом в комнате величиной 20 квадратных метров на далекой окраине, должна была бы стать хозяйкой этого дома.

Большую часть времени она проводит на улице еще и потому, что очень не хочется возвращаться в постылую комнату, где вечно нечем дышать.

Есть шанс спасти это девочку!

Ведь на самом деле многим из «пивных» девочек дискомфортно, ибо в них спит «тоска по крови, по судьбе», как писал Герман Гессе в своем романе «Игра в бисер».

Они, девочки, ничего не помнят. Но их гены «помнят» и доходные дома, и оперные спектакли, и молитвы в тихой церкви.

Но у читателя может возникнуть вопрос: почему я все время говорю о девочках?

Ведь существуют и «пивные» мальчики, и проблемы послегулаговского посткоммунистического общества касаются их в той же степени? И да, и нет.

Да, ибо к услугам мальчиков все тот же океан круглосуточного пива.

Да, ибо они – жертвы той же страшной коммунистической селекции.

Да, ибо и у мальчиков нет альтернативных программ по телевидению.

Да, ибо и у мальчиков – мутировавшая речь, не имеющая ничего общего с основами великого русского языка.

И все же в условиях катастрофы в первую очередь необходимо заниматься девочками. И вот почему.

Женщина несет большую ответственность за то, чей род она продолжит. Мужчине (я сейчас имею в виду случайную сексуально-пивную встречу), по сути, все равно, состоялось ли зачатие. Он может об этом никогда не узнать.

Женщина же вбирает в себя живое семя, и этот акт – священный акт продолжения рода. Женщина родит данного конкретного ребенка, наследующего тысячи предыдущих поколений.

Мужчина, участвующий в акте зачатия, может быть равнодушен к последствиям, ибо завтра он может произвести еще одно (а то и не одно!) зачатие. С другой женщиной (или женщинами).

Но как первая, так и вторая женщины зачнут и родят конкретного ребенка от конкретного мужчины.

Им, женщинам, предстоит жить с этим ребенком, воспитывать его, кормить его грудью, быть свидетелями его развития.

Для мужчины половой акт может носить только характер наслаждения. Для женщины он может оказаться судьбоносным.

Поэтому я поведу речь о еще одной особенности, которую несут в себе тоталитарные системы.

О ней не так много пишут и говорят, но проблема эта очень существенна. Я называю ее проблемой непартнерства.

Путешествуя в советские годы по нашей огромной стране, я обнаружил, что процентное соотношение полов среди присутствующих на моих концертах – примерно семьдесят к тридцати.

Первая цифра – процент женщин, вторая – мужчин. За годы выступлений я получил многие тысячи писем от моих слушателей. В них – размышления, впечатления, стихи.

Я сохранил большую часть этих писем. Время от времени, погрузившись в свои архивы, перечитываю многие из них. Девяносто процентов писем написаны женщинами. И абсолютно большая часть — одинокими женщинами. Часто эти письма – очень глубокие размышления о музыке, о поэзии, о смысле жизни. Каждая из авторов – духовно богатая личность.

– Стоп! – скажет читатель. – Во всех этих цифрах нет чистоты эксперимента, ибо адресат писем – мужчина. Нет ничего удивительного, что ему пишут женщины. Да к тому же еще и одинокие.

Честно говоря, я и сам не осмелился бы дать эту статистику, ибо правота моих оппонентов как бы стопроцентна.

Но делаю это только после того, как поговорил со многими женщинами, занимающимися деятельностью, сходной с моей. Я говорил на эту тему с очень яркими лекторами-музыковедами, писателями, поэтами (терпеть не могу слова «поэтесса!»). Марина Цветаева писала:

Так вот, процентное соотношение мужских и женских писем, полученных выступающими женщинами, то же.

Я не исключаю момента, что часть моих корреспонденток писала письма под воздействием не только небесных чувств (ниже попытаюсь объяснить, почему часть писем, по сути, скрытое признание и в земной любви). Но главная причина того, что большинство авторов писем – одинокие женщины, порождена долгим существованием патологического тоталитарного государства.

Дело в том, что женщина куда меньше связана с социумом, чем мужчина. Грубо говоря, женщина при коммунизме – не коммунистка, а при фашизме – не фашистка (разумеется, существуют исключения). Величайшая цель женщины на Земле – соединить Землю с Космосом.

Женщина – представитель Вселенной на нашей планете.

Женщина – адепт Вечности.

Рождая ребенка, она рождает микрокосм.

И микрокосм этот тождественен макрокосму, то есть Вселенной.

Рождение ребенка с точки зрения Вселенной – процесс равновеликий рождению Галактики. Почему это так – читайте в главе о величайшем философе всех времен Николае Кузанском. Но пока поверьте на слово:

Артур Шопенгауэр говорит, что искусство подлинное доступно только избранным, ибо «обыкновенный человек, этот фабричный товар природы, который она ежедневно порождает тысячами и тысячами, совершенно не способен к подлинно незаинтересованному созерцанию».

Что имеет здесь в виду этот, безусловно, один из самых глубоких мыслителей последних столетий?

Он просто-напросто декларирует очевидный факт, который можно легко проследить в жизни: подлинная культура действительно принадлежит немногим.

Можно прийти в какую угодно аудиторию, можно останавливать любых прохожих на улицах в разных странах, задавать множество вопросов по специально разработанным анкетам. Результат будет всегда одинаков в процентном отношении: число людей, глубоко погруженных в музыку, поэзию, литературу, изобразительное искусство, окажется настолько малым, что мы будем вынуждены согласиться с Шопенгауэром.

Можно вспомнить и нашего выдающегося современника – испанского философа Хосе Ортегу-и-Гассета, который пошел еще дальше, пытаясь найти пути спасения великого искусства от толпы, которая, по сути, угрожает самому существованию искусства.

Ведь человек способен проявлять агрессивность по отношению к тому, что выше его понимания.

Хосе Ортега-и-Гассет даже предложил метод спасения искусства от толпы. Представьте себе, что у вас в доме есть одна особая ценность – часы работы великого мастера.

Наступил момент, когда ваш прелестный ребенок потребовал дать ему часы в качестве игрушки.

Вы не можете выполнить требование вашего дражайшего чада, ибо вы прекрасно отдаете себе отчет в том, что малыш сделает со старинными часами.

Первое, что вы хотите сделать, это поставить часы очень высоко, чтобы ребенок их не достал.

Хорошо!

Хорошо для часов, но плохо для ребенка. Ибо малыш будет плакать ровно столько, сколько он видит часы.

Есть другой вариант: спрятать часы, а внимание ребенка отвлечь какой-нибудь соковыжималкой. Пусть ломает – не жалко.

Хорошо! Для ребенка! Но не для вас и не для часов.

Ибо часов нет. Они не показывают время и не радуют глаз совершенством форм.

Есть третий (и единственно возможный) вариант: оставьте часы на месте, но перед этим пригласите мастера, который за небольшую сумму сделает вам точную копию часов.

Поставьте игрушку рядом с настоящими часами и скажите ребенку, что теперь у него есть точно такие же часы.

И ребенок, схватив игрушку, оставит настоящие часы в покое. То же самое нужно сделать с искусством. Не нужно ставить его высоко. Не нужно прятать. Нужно только подменить.

Эту теорию Хосе Ортега-и-Гассет назвал «теорией часов без механизма». Срочное создание таких форм и видов искусства, которые будут поверхностно похожими на культуру, на искусство. В них не должно быть только одного. Механизма, без которого эти формы смогут выполнять лишь функцию подделки, игрушки.

Подделки эти и следует бросить толпе, подменив ею подлинное, прекрасное, но, увы, недоступное массам искусство.

Легко было бы рассердиться на философа и, обругав его последними словами, забыть о его существовании.

Но попробуем на мгновенье принять его позицию и порассуждать на эту тему. А вдруг в этом что-нибудь да есть?

(Здесь идут мои собственные рассуждения.) Если раньше великая музыка звучала в салонах у тех, кто ее понимал, картины великих художников висели в домах тех, кто способен был ими наслаждаться, удел поэзии был – приносить наслаждение читающей элите, то теперь происходят процессы, которые станут разрушительными для искусства, для культуры, а следовательно, для всей человеческой цивилизации.

А именно: толпа получила формальный доступ

к музыке, которая вызывает у нее только зевательный рефлекс (ибо под сонаты и симфонии нельзя танцевать),

к картинам художников, которые будут оцениваться потребителями лишь в соответствии со степенью съедобности изображенных на холсте продуктов (гастрономический эффект), со сходством изображенных на холсте деревьев и людей с «настоящими» (фотографический эффект),

к романам, в которых будет раздражать отсутствие бросовой скандально-сексуальной интриги или полезной для употребления нехитрой морали (отсутствие голливудского эффекта),

к стихам, которые, если они не дают полезных советов для непосредственного выживания, будут восприниматься как бессмысленный набор слов (ибо слово в сознании толпы может быть лишь обозначением конкретного предмета или доступного немедленному пониманию действия).

Вспомните при всем этом шопенгауэровскую формулу неспособности обыкновенного человека к незаинтересованному созерцанию. И вот, получив доступ ко всему этому (через радио, телевидение, открытые картинные галереи, всеобщую грамотность), толпа приступит к ликвидации этого ненужного, раздражающего, заносчивого, не ведущего ни к размножению, ни к утеплению, ни к пропитанию искусства, которое к тому же нагло осмеливается требовать своего права на существование.

Здесь-то и вступит в действие «теория часов без механизма». Толпа получит подделку и навсегда оставит в покое настоящее искусство. Толпа ведь не понимает ценности подлинного.

Как это все невероятно страшно!

Но и как похоже на правду!

Ведь это, по сути, и сделано!

Но что-то тут явно не так.

Ибо если это соответствует действительности, то, следовательно, сама Жизнь этически (нравственно) негативна, принципиально несправедлива. Это значит, человечество обречено на вымирание как человечество разумное.

Или на возвращение к самой низшей стадии развития (то есть до- творческой, чисто бытовой, где критерий – только физическое выживание). Но ведь упрямый опыт говорит о действительно мизерном проценте воспринимающих великое искусство.

Отрицать этот очевидный факт – значит занять страусиную позицию. Поэтому, вместо того чтобы делать вид, что этого нет, давайте попробуем разобраться, что можно сделать, чтобы (скажем пока осторожно) куда большее количество людей пришло к настоящему искусству, приблизилось к духу подлинной культуры.

Но прежде всего нам необходимо выяснить:

в чем же главная причина невосприятия огромным количеством людей шедевров великого искусства?

В недостатке образования?

Клянусь, мне приходилось встречать немало людей, которые получили самое высокое музыкальное образование, но которые были порой дальше от глубокого восприятия великой музыки, чем иные, подобного образования не получившие.

В отдаленности искусства от нужд и потребностей человека?

Да ведь все подлинное искусство всегда стремится воспеть человеческий гений, величие духа, и во всех, даже самых трагических, ситуациях в жизни человечества.

Преодолевая все войны и ужасы, все кошмары и несоответствия, искусство всегда утверждало величие человека.

Во врожденной эстетической глухоте и слепоте?

Готов согласиться, что такие люди могут быть (и есть), но процент их должен быть не очень высок.

И речь в этом случае может идти о каком-то проценте брака (как при всяком обширном производстве). Но брак – скорее исключение, чем правило.

Ибо я убежден, что человек по своей Божественной природе создан гениальным.

Иначе разрушается смысл Гармонии Мира.

Он, Человек, сам – музыка Баха и Моцарта.

Он, Человек, часть Вечности, проглядывающей сквозь великую светотень на полотнах Рембрандта.

Он – герой полотен мастеров Возрождения.

Он – Дон Кихот и Санчо Панса.

Он – Гамлет.

Он – Фауст.

Но тогда почему – «часы без механизма?»

Что же ему мешает?

ЧТО???

Представьте себя на кухне, занятого мытьем посуды.

Занятие не самое приятное, но, увы, необходимое.

Чтобы как-то скрасить времяпровождение, вы решили послушать музыку.

По радио звучит что-то очень приятное, эстрадное, ласкающее слух.

Музыка превращает мытье посуды в автоматический процесс.

Вы можете даже нежно промурлыкать эту простую красивую мелодию.

Вы словно соавтор, певец, творец.

Как хорошо, что есть радио, легкая музыка, возможность расслабиться!

Меняется программа. Звучит тяжелый рок.

И это не беда. Исчезает легкость, но взамен появляется мускульная энергия, активность, состояние особой бодрости. Пространство кухни словно расширяется, оно наполняется огромным количеством людей, движущихся в едином телесном порыве.

Мытье посуды как процесс растворяется в куда более активных движениях.

Меняется программа. Звучат первые аккорды «Патетической сонаты» Л. ван Бетховена.

И вот здесь вы бросаетесь к радиоприемнику и немедленно выключаете эту, с позволения сказать, музыку, непонятно зачем вторгшуюся в ваши владения, пытающуюся испортить ваше настроение этими страшными аккордами, напряженными созвучиями. Необходимо немедленно убрать наглую музыку, которая без разрешения захватила пространство вашей кухни, лишая вас права на расслаб- ленность, на спокойное созерцание. Какое это счастье, что есть возможность выключить радио! Или переключить на другую программу, где опять зазвучит «нормальная» музыка. Музыка, которая позволит вам благополучно домыть посуду и заняться другими, более приятными делами.

Миллионы людей проходят через описанную мной здесь ситуацию. Милллионы людей выключают или переключают радио, как только начинает звучать классическая музыка.

У миллионов людей рождается условный рефлекс: классическая музыка – выключаю, потому что не люблю. И если дома бесплатно выключаю, то уж тем более никогда не пойду в концертный зал слушать этого ужасного монстра, да еще платить за это мучение деньги. Таким образом, миллионы людей раз и навсегда лишают себя шанса УСЛЫШАТЬ классическую музыку. Но вся нелепость в том, что,

выключая радио, люди практически делают правильно, ибо подсознательно не позволяют этой музыке прийти в кухню и аккомпанировать мытью посуды.

Этим самым люди реально проявляют уважение к классической музыке, отказывая ей в иллюстративной или фоновой функции.

(А она действительно если и обладает подобной функцией, то в минимальной степени.)

Какой парадокс! Миллионы людей подсознательно уважают, а сознательно ненавидят.

Но может ли возникнуть ситуация, при которой «Патетическая соната» не вызовет негативной реакции у «посудомойщика»? Попробуем смоделировать подобную ситуацию.

Вы моете посуду.

Никакой музыки. Вместо этого вы рассуждаете про себя вот о чем. Вчера вы были в театре и смотрели трагедию Шекспира «Ромео и Джуль- етта». Она произвела на вас сильное впечатление. Но почему Ромео и Джульетта умерли?

Зачем Шекспир так безжалостен? И ведь эта смерть – совершенная нелепость. По всей логике развития они должны были выжить. Зачем нужно было Шекспиру так построить обстоятельства, чтобы эти столь любящие друг друга мальчик и девочка погибли? Потом вы вспоминаете, что подобное есть не только у Шекспира. Есть Паоло и Франческа, Лейла и Меджнун, Ширин и Фархад, Тристан и Изольда…

У разных народов, в различных культурах, на разных языках постоянно встречается один и тот же образ: Он и Она, которые до безумия любят друг друга, но погибают.

Погибают во всех культурах. Почему?

Ведь встреча Ромео и Джульетты – это событие планетарного масштаба. Совершенная любовь. И сопутствие ей всюду – Смерть. Почему? Почему? В исламе и христианстве, язычестве и буддизме? Смерть!

Но ведь это же несправедливо, нелепо!

Может быть, это значит, что подлинная любовь, как и все подлинное, не способна существовать на нашей планете?

Но кто же мы тогда на Земле? Чем заполнена наша Земля? Злом?

Но этого не может, не должно быть!.. Хотя очень похоже на то. Ведь бесконечные войны. Мы не столько строим, сколько отстраиваем разрушенное в очередной войне. Вместо того чтобы обняться друг с другом на этой крохотной, красивой, затерянной во Вселенной планете, вместо того чтобы построить на ней рай, мы тысячелетия специализируемся на строительстве ада.

И в этом весьма преуспели…

…В этот момент по радио начинает звучать «Патетическая соната» Бетховена. Ее начало звучит как набат, как тревожные колокола…

Значит, Бетховен – о том же. Эти мысли были всегда. Борьба со злом – наполнение этой музыки.

Какие тяжелые, страшные аккорды! Неужели нет спасения?

Вдруг музыка становится подвижной, стремительной, гармоничной. В ней пробуждается невероятно пружинистая энергия добра. Добро пробуждает Красоту, Игру (да-да, побочная партия!).

Это движение несколько раз останавливается тревожными аккордами начала. Но и в нем все меньше трагедии и все больше раздумья.

Вторая часть сонаты ставит все на свои места: мелодия высочайшего благородства, воплощенная духовность, гармония.

Третья же часть – радостное торжество движения, стихия танцевальности. Пройден путь от трагического в начале к свету всемирной игры. От застывшей вулканической лавы – к фонтанирующей идее красоты и гармонии бытия.

Вы не выключили радиоприемник! Почему?

Да потому что к моменту начала музыки вы не посуду мыли, а думали о судьбе Ромео и Джульетты.

Потому что вы стали представителем Человечества. И музыка, которая как раз и направлена ко всему Человечеству, обратилась к одному из его величайших представителей – к вам. Всякая музыка согласна быть фоном, аккомпанировать мытью посуды, катанию на коньках, танцам в компании веселых друзей, флирту с миловидными женщинами.

Но только не классическая музыка.

В отличие от других видов музыки, классическая музыка не может быть фоном. Она требует полного внимания к себе, и только к себе! Благодаря радио и телевидению классическая музыка, вместе со всей другой музыкой, пришла в ваш дом, но вот условия существования у классической музыки иные.

Она воспринимает вас не как «фабричный товар природы», а

как богоподобный феномен,

как Собеседника,

как Вселенскую личность,

как представителя Высшего Планетарного Совета, озабоченного трагической судьбой Ромео и Джульетты.

Многие столетия классическая музыка принадлежала лишь небольшой части общества, которая была способна оплачивать и культивировать изящное, тонкое, глубокое музыкальное искусство. Более того, несколько столетий само слушание подобной музыки было важнейшим признаком принадлежности к элите, к власть имущим. У простого народа были свои песнюльки и танцульки, цель которых – снять напряжение после тяжелой работы, отвлечь плебс от повседневных тягот.

Цель же музыки для элиты иная – приобщение к вневременной Вечной Красоте, Гармонии.

В наше время, когда такого разделения уже нет, тенденция сохранилась. Радио же, которое должно было нести равенство шансов для восприятия высокой музыки, вызвать впоследствии потребность у каждого нормального человека, не дожидаясь радиопрограмм, услышать эту музыку в концертных залах, не только не выполнило свою функцию, но и загнало ситуацию в, казалось бы, безысходный тупик.

Ибо для восприятия классической музыки не на фоновом, а на духовном уровне необходимо, чтобы организм, психика воспринимающего этого рода музыку человека находились не на бытовом уровне психических реакций, а на высоком.

Иными словами, человек должен быть на время освобожден от гнета повседневности и открыт сферам иного рода.

Но поскольку большую часть своего времени на планете человек находится в бытовых условиях (образно выражаясь, «моет посуду»), то шансы классической музыки «поймать» слушателя в момент его выхода из бытового уровня в уровень планетарности, вечности почти равен нулю.

Ведь ситуация с Ромео и Джульеттой смоделирована мною как идеальная. В реальной жизни это почти невозможно.

Мы попытались ответить на вопрос: КТО ВИНОВАТ? (Естественно, перед вами лишь один из «виновников», но весьма значительный.)

Теперь же наступило время попытки порассуждать на тему второго вечного вопроса: ЧТО ДЕЛАТЬ?

Мне думается, что со мной согласятся многие читатели.

Существуют три врага, лишающих многих людей возможности открыть для себя этот грандиозный мир искусства.

Первый:

многосотлетнее разделение на приобщенных и неприобщенных.

Второй:

радио и телевидение. Не потому враги, что у них плохие передачи, а потому, что уже самим своим существованием они лишили классическую музыку ее основной функции – быть главой общения, а не заполнением звукового вакуума.

Третий:

бытовое состояние, в котором человек находится большую часть своей жизни, отсутствие контакта со своей колыбелью – Вселенной.

То есть речь идет о неразвитости Души.

Никто и никогда не отрицает, что человеку необходимо пребывать в бытовых сферах, ибо он, как и все живое, вынужден добывать себе пищу, иметь крышу над головой, продолжать свой род, кормить и охранять потомство. Но если пребывание в этом измерении окажется безальтернативным, то со временем атрофируется сама потребность в измерениях иных. Это значит, что земное возьмет верх над духовным и… человек мало чем будет отличаться от муравья.

(Справедливости ради: муравьям ни разу не пришло в голову взрывать свой или чужой муравейник или убивать представителей своего рода и вида. К тому же, не знаю, как вы, а я еще ни разу в жизни не видел пьяного муравья.)

Следовательно, душа, как и тело, требует гимнастики, определенных упражнений для развития. Суть этих упражнений – умение выходить за рамки каждодневности, приобщение к высшим духовным ценностям.

На протяжении тысячелетий эту функцию выполняла религия. В момент общения с Богом человек действительно выходил за рамки земного и обращал свой взор к делам небесным, вечным. Но в последние столетия вера в ветхо- и новозаветного БОГА заметно пошатнулась, превратилась в традицию, ритуал.

Она уже не занимает Душу человека в той степени, в какой это было прежде.

Вместо веры ничего адекватного не пришло, все начинается и кончается земным.

И для Души настали темные времена, ибо все разумные попытки доказать бытие Бога оказались тщетными.

Но если попытаться в нескольких строчках высказать основу этики гениального философа Иммануила Канта, то это прозвучит примерно так:

ДОКАЗАТЕЛЬСТВ БЫТИЯ БОГА В ОБЛАСТИ РАЗУМА НЕТ

И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ.

НО ОНО СУЩЕСТВУЕТ В ОБЛАСТИ ЭТИКИ.

ИБО, КАКОВЫ БЫ НИ БЫЛИ ЖИЗНЕННЫЕ ЯМЫ, КРИЗИСЫ,

ИЗВИЛИНЫ, —

КУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ ВСЕГДА ПОСТУПАТЕЛЬНО.

То есть в области культуры и искусства на планете никогда не бывает спада.

И в самом деле, давайте разберемся.

Бах писал свою музыку 300 лет назад. Но и сегодня она воспринимается актуальной, по-современному сложной и глубокой. В то время как уровень развития науки, техники во времена И.С. Баха был, с сегодняшней точки зрения, первобытным. Люди знали тогда в миллионы раз меньше, чем сейчас.

А баховская музыка из трехсотлетней глубины «знает» в миллионы раз больше, чем мы сегодня.

С одной стороны – бесконечные войны, человекоубийства, но с другой стороны – высочайшая пластика духовности и человеколюбия, выраженная в музыке, в поэзии, в изобразительном искусстве. И здесь мы, соглашаясь с Иммануилом Кантом, можем сделать вывод. В культуре и искусстве мы – подлинные, то есть такие, какими должны быть, какими мы задуманы.

В обычной же жизни мы не справляемся с самими собой и проводим ее вне нашего Божественного предназначения.

Для неверующих уберем понятие Бога и заменим на идею Космоса или Вселенной.

Баховская музыка знает о Вечности и Добре. Мы же живем только сегодняшним днем.

В каждодневной суете, где происходит постоянная утечка энергии Добра и накопление энергиии Зла.

Так что же это за гимнастика души, которая способна вывести нас из плена сегодняшнего дня и подарить нам свободу Вечности?

Первый шаг (самый сложный) – ясное осознание, что понятие Духа и Духовного – не образное выражение, не метафора, а правда и подлинность.

Почему этот шаг – самый сложный?

Да потому, что всякие разговоры о Вечности мы чаще всего воспринимаем недоверчиво-пренебрежительно или как не имеющий смысла в реальной жизни патетически-поэтический стиль.

Бывает и хуже: часто мы настолько удалены от духовной сферы, что уже сами разговоры о ней звучат раздражающе. Порой разговоры на эту тему даже считаются неприличными. Но если все-таки осознать, что человек – это двуединство Духа и тела? Тело можно увидеть, описать, ощупать, сфотографировать. Здесь все ясно. Но где же признаки Духа?

Послушайте «Арию» И.С. Баха из Оркестровой сюиты ре-мажор. В басах этой музыки проходит линия безостановочного, безвозвратного, неумолимо текущего времени.

Это секунды, которые нельзя ни остановить, ни удержать, ни даже замедлить. Это – наша телесная жизнь, которая находится в постоянном движении по направлению к смерти.

Но одновременно первые скрипки поют мелодию такой невиданной красоты и совершенства, что возникает ощущение – эта музыка явно неземного присхождения.

Мелодия словно рождается из далекого космического свечения, затем, развиваясь, проявляется как безграничная любовь, как совершенство, которому трудно найти определение, выраженное земными словами. Она одновременно – улыбка и горечь, мольба и смирение. Ее абсолютная гармония не имеет аналогий в формах земной жизни. Ее оби- тель – сфера чистого духа.

По сути, Бах дает здесь конфликт между бессмертием Духа и изначальной обреченностью тела.

Время разрушает любую материю, но оно бессильно против того, что не имеет материальных структур.

Мелодия скрипок светла, но и печальна. Ибо это – душа, расстающаяся с телом.

Душа бессмертна, но она уже никогда не встретится с этим телом, ибо тело обречено на несуществование.

А посему «Ария» Баха – одновременно скорбь и свет. Неземной свет и земная скорбь.

Глубокое духовное слушание этой музыки приоткрывает окно в то измерение, откуда мы, люди нашей планеты, вышли в этот телесный мир.

Когда я рассказывал об этой музыке одиннадцатилетним детям в одном из городов Швеции, то говорил о том, что басы – это поступь смерти, а мелодия первых скрипок – бессмертие Духа. Затем спросил:

– Что может означать тема вторых скрипок?

И получил самый гениальный ответ, который только можно услышать:

– ВОЗДУХ!!!

Как только мы по-настоящему погружаемся в искусство – нам открывается иной мир, иные измерения.

Мы перестаем мыслить только реалистично, ибо искусство демонстрирует нам такие сферы бытия, которые очень трудно, а порой и вообще невозможно объяснить с точки зрения даже самой изощренной, но материалистической логики.

И в самом деле, как И.С. Баху удалось создать неисчислимое количество шедевров?

Откуда движущие силы?

Ведь безмерные, безграничные творения баховского духа рождены обыкновенным земным телом человека с земным именем и со всей земной ограниченностью этого тела!

Где проблемы усталости, творческих кризисов, наконец, самых обыкновенных болезней?

Баховский творческий процесс осуществлялся как непрерывное энергетическое извержение, без отступлений, без расслаблений, практически без какого бы то ни было подготовительного периода.

Кто же из всех рожденных на Земле бесчисленных гениев сумеет выстоять, состояться на планете?

Какие качества необходимы гению дополнительно, для того чтобы не пропасть в сонме посредственностей?

Есть замечательная притча, которая в разных вариантах существует в различных культурах. Я возьму ее обобщенный вариант. Один человек долго собирал деньги, чтобы купить в городе козу. У него в доме было много детей, и иметь каждый день козье молоко – значит никому не умереть с голоду.

Наконец, отказывая себе во всем, он сумел собрать необходимую сумму. Купил в городе козу и, счастливый, идет в свою деревню, песни поет. А три мошенника решили у него эту козу забрать. Но как? При помощи насилия?

Но тогда эти трое – не мошенники только, а форменные преступники. Они же – только мошенники. И ничего кроме!

Идет человек с козой по дороге, за собой козу на привязи ведет, а навстречу ему – путник (первый мошенник).

– Ты чего это, добрый человек, черта за собой ведешь? Бросай и беги!

– Это – не черт! Это – коза. Три года деньги собирал. Домой веду, деток молоком поить.

И пошел дальше (Экий шутник! Козу за черта принял!)

А навстречу ему – второй мошенник.

– Бросай оборотня и беги!

– Какого оборотня? Это – к-к-к-оза.

И пошел дальше, оглядываясь.

А навстречу ему – третий:

– Бросай и беги-и-и-и!

Бросил и побежал!

Так и вернулся в деревню без козы. Но почему – бросил? Ведь КОЗУ купил? Три года деньги собирал.

И бросил, бедняга! Досталась коза мошенникам! А знаете, почему бросил?

Да потому, что мошенников было целых три. А три одинаковых точки зрения подряд – убийственная доза для слабого человеческого мозга. Это давно замечено всеми народами. Именно поэтому подобного рода притча есть во всех культурах.

Теперь давайте сразу же перенесем это на рожденного на планете очередного гения.

Он, гений, попадает в среду, где не три мошенника, а гораздо больше. И они, мошенники, уже все решили, все обосновали, все подсчитали, все узаконили.

И для того чтобы усомниться в правильности всего установленного, всего узаконенного, гению необходимо ко всем его творческим качествам еще одно особое качество, которое позволит ему усомниться в совершенной и безоговорочной правильности того правопорядка, который узаконен, поддерживается абсолютным большинством и, следовательно, само собой разумеется.

Он, гений, будет считаться сначала просто маленьким упрямцем (так скажут любящие его родители), затем плохим учеником, и особенно по физике и математике (так скажут учителя в школе про Альберта Эйнштейна).

Затем отметят, что он не владеет элементарными основами музыкального письма (так скажут друзья-коллеги о гениальном Мусоргском), затем упрекнут в бедности фантазии и отсутствии ярких мелодий (так напишут русские газеты после премьеры балета Чайковского «Лебединое озеро»). Затем будут утверждать, что он не умеет рисовать (так выразятся критики во Франции о картинах Клода Моне).

Могут довести и до смерти, если у гения – слабое здоровье (Жорж Бизе умирает через три месяца после провала оперы «Кармен» – сегодня самой любимой оперы на планете).

Весь музыкальный мир может скупить все гнилые помидоры (чтобы забросать ими играющего свою музыку Сергея Прокофьева). Но – о, чудо! Гении настолько упрямы, что, невзирая на тотальную критику, угрозы, невзирая на нищету или полную неприязнь великих Академиков из могучих этаблированных Академий,

продолжают безостановочно следовать в своем упрямом направлении.

Уже все без исключения кричат: «Брось черта и беги!» А они, упрямые негодники, знают: «Это – коза. Коза, и всё тут!»

Сила их духа столь велика, их связь с космической правотой столь непосредственна, что не существует равновеликой земной силы, логики, не хватит и миллионов противостоящих гению людей, которые могли бы поколебать уверенность гения в своей правоте.

Но откуда взялось так много мошенников?

Ведь вначале их – всего только три. У них был свой интерес – завладеть козой, а для этого – обмануть одного-единственного, ее владельца. Давайте же пофантазируем в продолжение этой истории. Ограбленный владелец козы вернулся в деревню без козы и рассказал односельчанам свою историю. Историю о том, как ему в городе на рынке вместо козы всучили черта. Сельчане поверили.

Не могли не поверить, ибо знали рассказчика как непьющего, рассудительного человека. Знали и чего ему стоило собрать деньги на козу. Жители этой деревни рассказали жителям деревни соседней. Жители соседней деревни тоже поверили — ведь все говорят. Затем началась геометрическая прогрессия.

И вот уже миллионы людей знают о черте вместо козы. Но невдомек им, этим миллионам, что за всеми этими обвальными слухами – три (!) мошенника и их мошеннический интерес. Многие мнения формируются подобным образом. И когда мы приходим в этот мир, с его «мошенниками», слухами, подделками, условностями, то на нас обрушивается лавина информации, якобы проверенной и официально признанной. Нам предлагают не сомневаться, а принять все за чистую монету. Но я хочу привести здесь один безобидный пример. Им я пользовался без малого тридцать лет в своих выступлениях.

Он как раз о том, что можно узнать и почувствовать, если опровергнуть лишь одну маленькую неточность в одной маленькой басне Ивана Андреевича Крылова.

Пренебречь предварительной установкой. Помните его басню «Ларчик»?

О том, как привезли ларец с секретом и никак не могли открыть.

И даже сам «механики мудрец» не нашел секрета. «И, как открыть его, никак не догадался». И вдруг последняя строчка басни звучит так: «А ларчик просто открывался».

Помню, когда впервые прочел басню, то даже рассердился на Ивана Андреевича: почему басню не закончил? Такой толстый, ленивый был. Недостает ведь одной строчки! Нужно было написать, скажем, так:

А ларчик просто открывался,Секретов нет – простой крючок.

И вдруг понял: Крылов закончил басню!

А дело-то все только в том, что кто-то когда-то неправильно прочел последнюю строчку. А вслед за ним это сделали все.

Все говорят (даже в пословицу вошло):

А ларчик просто открывался.

А если правильно прочесть, то будет:

А ларчик просто открывался (!!!).

Крышку нужно было поднять!!! Ибо не было замка.

Просто открывался ларчик (а не просто открывался)!!!

Осмелюсь высказать одну очень нескромную мысль. Я пишу эту книгу в надежде, что для кого-то из читателей она может стать катализатором настоящего созидания или восприятия и, как условие, возможного пересмотра некоторых жизненных принципов, взглядов и представлений.

Почему беру на себя смелость утверждать подобное?

За годы выступлений я встретил больше миллиона слушателей. Около трех процентов из них написали письма…

Вот их-то, этих писем, содержание и заставляет меня верить в некоторые весьма серьезные возможности мыслей, слов, чувств, встреч.

Мне хотелось бы успеть поговорить с максимальным количеством людей, но, увы, чисто физически это сделать невозможно. Книга – куда более реальная возможность встретить огромное количество людей.

И не только в пространстве, но и во времени. (Здесь я исхожу из знания о том, что

НАПИСАННОЕ ОСТАЕТСЯ.)

Я рассказал о судьбе только одной девочки из нашей двухнедельной эпопеи в небольшом скандинавском городе.

Но вы, возможно, помните «вождя», на которого мне указала педагог с предложением понравиться ему, чтобы понравиться другим. В вальдорфских гимназиях есть еще одна традиция: после окончания двухнедельного периода «погружения» в предмет каждый из участников должен написать работу на одну из волнующих его тем, касающихся предмета.

Я тогда предложил всем написать по письму кому-либо из реальных или вымышленных корреспондентов. Это письмо может быть в любом стиле, правда, с учетом особенностей того, кому вы пишете. Например: письмо дедушке, письмо другу, письмо любимой. Единственное условие, которое необходимо соблюсти, – часть письма должна обсуждать наш двухнедельный период погружения в музыку и культуру. Эти письма сейчас передо мной. Каждое из них – моя особая радость. Ну как не порадоваться, например, такому:

«Здравствуй, дорогой дедушка!

Пишу тебе для того, чтобы сообщить, что я тебя очень люблю и не дождусь нашей встречи.

А в нашем с тобой споре о современности ты был прав. Я слушала Баха и поняла, что его музыка – это теория относительности Эйнштейна. Только ты не сумел убедить меня тогда. Ты просто говорил, что нужно и что не нужно, что хорошо и что плохо. А я сопротивлялась. Потому что, думала я, ты – из другого поколения и навязываешь мне свои старые взгляды и вкусы.

Теперь я поняла, что разница в поколениях ощущается только в массовой культуре. Она – своя у каждого поколения.

Но вот что касается великой культуры, то возраста нет. Потому что великая культура связана не со временем, а с Пространством. Пространство же у нас с тобой одно: мы живем в одной Вселенной, в одной и той же Вечности. У нас все тот же страх смерти и попытка веры в бессмертие».

А вот письмо «вождя». Он – человек непредсказуемый и выбрал себе адресата весьма нетрадиционного:

«Здравствуй, Бог!

Я осведомлен, что это Ты вдохновляешь гениев на созидание.

Но у меня возникает один очень щекотливый вопрос:

Когда Ты направляешь земным гениям свои мелодии, попадают ли они непосредственно к ним? Или по пути проходят корректировку дьявола?

Ибо в музыке я наблюдаю не только Гармонию Вселенной, но и немало дьявольских шуток.

Возьмем такое безобидное произведение как “Времена года” Антонио Вивальди. Там, среди пасторальных созвучий, – звуки испуганного пастушка, он и плачет, и жалуется.

А в концерте “Осень” главными героями выступают пьяницы. Их так много и они ведут себя настолько по-разному, что я осмелился бы назвать эту музыку своего рода “энциклопедией поведения пьяных”. Не является ли эта музыка своего рода дьявольскими играми, ибо Ты, как я осмелюсь предположить, не должен бы с таким упоением, добрым юмором и радостью описывать сей смертный грех.

А если слушать дальше, то следующая часть, которую Вивальди назвал “Сон пьяных”, немедленно уносит нас

к звездам; и мне, честно говоря, очень трудно соотнести эту Твою (т. е. Божественную) музыку с хмельным сном перепившихся по случаю праздника бога вина – Бахуса – итальянцев. Тем более Бахус – языческий бог, а Вивальди, насколько я знаю, католический священник.

Может быть (это только предположение, если не прав – поправь), то, что мы именуем дьяволом, – всего-навсего Твое чувство юмора? Или, как у Гёте в “Фаусте”, Ты и дьявол – вовсе не враги, а экспериментаторы? Или, если говорить о моем (отныне) любимом произведении “Хорошо темперированный клавир” И.С. Баха, то, на мой взгляд, самая сильная фуга – 24-я из первого тома.

Та, в которой Ты описываешь Змея, искусившего Человечество. Почему она так грандиозна? Или Ты неравнодушен к Змею? Возможно и другое (более банальный вариант): зло должно быть привлекательно, иначе не случилось бы на Земле ни фашизма, ни коммунизма…»

Я процитировал лишь небольшой фрагмент из письма «вождя». Думаю, достаточно…

Добавлю только, что «вождь» больше, чем кто-либо из гимназистов, потряс своего отца, когда после первой недели наших встреч, придя домой, обратился с просьбой дать ему взаймы 85 долларов. На вопрос отца, зачем так много, ведь билет на дискотеку стоит всего 5, сын пояснил, что деньги ему нужны не на дискотеку, а для покупки дисков с записью 48 прелюдий и фуг И.С. Баха.

А на дискотеку он решил пока не ходить.

Отец (по его, отца, собственному выражению) с трудом устоял на ногах – перед ним был другой человек.

Первое, что отец сделал, – позвонил в школу и спросил, что там происходит.

Через некоторое время я получил письмо, из которого узнал, что гимназисты создали Баховский кружок.

Они собираются каждую вторую неделю в местном соборе, местный органист играет для них музыку Баха, они же читают друг для друга доклады о произведениях Баха.

Они собрали библиотеку книг о Бахе, где на почетном месте – книга Альберта Швейцера.

И еще. Они собираются дома друг у друга, слушают в записях музыку Баха, обсуждают ее.

Узнав, что Бах читал труды Лейбница, стали изучать эти труды, чтобы понять, ЧТО в Лейбнице оказалось близко Баху. Прочитали у Лейбница о том, что «музыка – скрытое арифметическое упражнение души, которая вычисляет, сама того не зная».

…Да, чуть не забыл, президент Баховского общества вальдорфской гимназии – «вождь».

Перечитал написанное, и стало как-то не по себе. Ну прямо не глава, а отчет о проделанной работе. Но и не только (успокаиваю себя). Это прежде всего размышление о том, сколь глубоко можно зайти в самую суть восприятия великих явлений культуры, о том, какой возможен перелом в мировосприятии, о том, какие потенциальные творческие силы могут извергнуться при настоящем общении с искусством.

Двадцать пять лет

Однажды я получил письмо от молодой женщины. Письмо состояло из нескольких строчек. Вот они:

«Сейчас даже страшно подумать о том, что 10 лет назад, когда мне было 15, я могла бы не зайти в этот зал, не услышать того, что я услышала, не понять того, что я тогда поняла, и вся моя жизнь пошла бы вкривь и вкось. Спасибо!»

Это, пожалуй, самое сильное письмо в моей коллекции. Если бы я за всю мою жизнь не получил больше ни одного письма от слушателей, то этого одного было бы достаточно, чтобы моя вера в великую преобразующую силу искусства получила поддержку и оправдание.

Шестьдесят семь лет

У духовной культуры нет и не должно быть возрастных ограничений. С возрастом может проявиться лишь телесная немощь, которой уже трудно пропустить через себя духовное озарение, пришедшее слишком поздно.

Но какое же счастье было узнать, что человек, 45 лет проработавший на почте, после посещения 20 концертов, которые я давал в течение двух лет в городе Черкассы, неожиданно начал писать стихи. Каждую неделю получал я письма от него, вдруг, выйдя на пенсию, познавшего великую радость творчества!

И стихи были не старческие, не нравоучительные, а такие, которые вполне могут принадлежать очень хорошей поэзии. Читая их, я понимал, что мы лишились очень приличного поэта. Ибо автору было 67 лет.

…Если бы этот человек получил шанс лет на 50–60 раньше…

Это произошло в 1990 году.

Звонит мне менеджер из Ярославля и говорит о том, что они хотели бы тоже стать одним из «моих» городов.

Дело в том, что у меня было тогда 16 городов страны, куда я приезжал по меньшей мере два раза в год, продолжая цикл концертов-размышлений о музыке, о поэзии, о философии. Во всех этих городах меня ждали переполненные залы моих любимых слушателей.

Одним из этих городов была Кострома, где я мог дать подряд сколько угодно концертов, не видя в зале ни одного свободного места на протяжении многих лет.

А в Ярославле, который всего лишь в часе езды от Костромы, никто ни о чем подобном и не знал.

Я согласился приехать между 24 и 29 декабря. Это было уже предновогоднее время, хотелось быть дома, наряжать елку, готовить подарки, общаться с друзьями.

Но чего только не сделаешь, если есть возможность встретить новых слушателей в новом городе страны!

Единственное условие, которое я поставил администратору филармонии, – что главными слушателями должны стать студенты университета. Ведь физически невозможно добраться до всех детей, но можно добраться до будущих учителей.

За каждым из них стоят тысячи только что рожденных или даже еще не рожденных детей. Сие мне было обещано.

Беру своего блестящего, проверенного во всех боях пианиста и еду в Ярославль.

На вокзале нас встречает администратор филармонии с полным расписанием концертов: завтра – ЛТП № 1, послезавтра – ЛТП № 2…

Я – в ужасе. Пытаюсь объяснить, что приехал в университетский город в расчете на встречу со студентами, что я, конечно, ничего не имею против того, чтобы иногда поговорить о музыке и поэзии с алкоголиками… но…

(Для памяти: ЛТП – лечебно-трудовой профилакторий, а на самом деле – лагерь тюремного типа для принудительного содержания безвозвратных алкоголиков.)

Пытаюсь что-то сказать о том, что важнее было бы встретиться с людьми, которые еще не стали алкоголиками, чем с теми, которых мы уже упустили, бормочу что-то вроде того, что болезнь легче предупредить, чем лечить.

Но все бесполезно. План составлен, а в учебных заведениях сейчас – пора зачетов, все они, в том числе и университет, отказались сотрудничать.

Что делать, не уезжать же?!

Уехать, увы, нельзя, к тому же есть и положительные моменты – новогодний заснеженный Ярославль с его сказочными церквями, архитектурные ансамбли русского классицизма, старые театральные традиции. А что касается концертов, то придется смириться с судьбой и выстрелить из пушки по воробьям. В конце концов, может быть, какой-нибудь потрясенный музыкой Моцарта алкоголик вдруг перестанет пить. Первый концерт для алкоголиков состоялся.

И когда я уже совершенно успокоился, выстрадав бессмысленность ярославской эпопеи, вдруг звонит в гостиницу администратор филармонии и торжественным голосом сообщает:

– Поздравляю, у вас БУДЕТ встреча в университете! Завтра, в 7 часов вечера.

Настал черед удивляться мне.

– Как это возможно? Еще вчера не было никаких шансов: зачеты, Новый год, и вдруг такие метаморфозы!

– Да вот, трудимся.

– Голубчик, как это у вас получилось?

– Это мой секрет.

– Но ведь нельзя за один день организовать концерт, который не удалось организовать за полгода?

– Это не только ваш концерт, это будет совмещенное выступление.

– ???

И тут я слышу такое, от чего у меня волосы встают дыбом. Оказывается:

– В стране идет перестройка, и теперь мы учимся говорить о том, о чем раньше молчали. Завтра вечером в университете будут впервые открыто рассказывать о сексе. Состоится первая лекция сексолога на тему «ТЕХНИКА (?!) сексуальных отношений». На лекцию придет масса студентов. Тут мы их и возьмем.

– Ничего не понимаю! При чем тут мы? И как мы можем «взять» студентов, которые придут на «технику сексуальных отношений»?

– Я еще не знаю, что мы сделаем. Мы придем и посмотрим. Вы же хотели пообщаться со студентами университета, и я вам все организовал. До встречи завтра в университете. Доброй вам ночи.

…Да-а-а, хорошо сказано – «доброй ночи».

Ночи у меня не было никакой, ни доброй, ни злой. Я всю ночь расхаживал по комнате, как загнанный зверь, и выстраивал стратегические варианты.

…В пять часов утра пришло озарение – я понял, ЧТО можно сделать. Звоню своему пианисту:

– Поднимайся, мы выходим на огневые позиции!

– Ничего не понимаю! Какие позиции в пять часов утра?

И я посвящаю его в мой стратегический план:

– В этом городе – богатые театральные традиции. И Ярославский театральный институт – один из самых серьезных в стране.

Мы отправимся к его ректору до начала учебы и упросим его отдать нам всех своих студентов на полчаса. Я полагаю, что театральный институт – единственное учебное заведение, которое вполне может пойти на такой шаг, ведь ректор там – не администратор, а артист.

Задача – встретиться со студентами, заинтересовать их и пригласить на нашу встречу вечером в университет. Завербовать их в качестве клакеров – помнишь, были такие в итальянских оперных театрах: топили в овациях одних певцов и освистывали других, в зависимости от того, кто платил деньги.

Вот я и хочу нашим утренним выступлением заинтриговать артистов и пригласить на наш университетский вечер, если таковой вообще состоится.

Если представить себе всех гениев, творивших в области искусства на нашей планете, в виде огромной горы, то на вершине ее будут всего несколько из них.

Это самый неблагодарный труд – классифицировать гениев по рангам. Потому что, во-первых, всегда можно оказаться субъективным, а во-вторых, для того чтобы иметь право на подобную классификацию, нужно быть уверенным, что знаешь всю необъятную историю искусства (а это абсолютно невозможно).

К тому же, как это ни обидно, отвечаю только за искусство Европы. На остальное – не хватит жизни.

И все же есть на Земле несколько творцов, творчество которых находится на таком уровне, что можно, не сомневаясь, выделить их изо всех остальных. Так, в музыке это, безусловно, Бах, Моцарт, Бетховен. В изобразительном искусстве — Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело.

Я не выделяю здесь имени моего самого любимого художника, ибо ему посвящаю специальную главу. В поэзии — Данте, Шекспир, Байрон.

Я решил назвать только три имени в трех видах искусства. Гениев этого уровня, конечно же, больше.

К именам первых трех художников можно, без долгих раздумий, добавить имена Эль Греко и Веласкеса. В области музыки — Гайдна и Шуберта. К поэтам, безусловно, Гёте и Пушкина.

По каким признакам я все же осмеливаюсь выделить несколько имен? Руководствуюсь здесь только одним критерием:

сверхгений отличается от гения тем, что он далеко выходит за рамки своего материала, своего вида искусства, своего времени.

Приведу несколько примеров.

Начнем с Александра Сергеевича Пушкина как с самого знакомого. Он – кто? Великий поэт? Драматург? Историк? Писатель? Чувствуете, во всех этих определениях явно чего-то недостает? Вроде бы все правда: Пушкин – поэт, драматург, историк, писатель. Но перечитайте «маленькую трагедию» «Моцарт и Сальери».

Это что – поэзия? Эссе?

Искусствоведческое, музыковедческое исследование, историческая пьеса?

Перечитайте все те вопросы, которых мы коснулись в нашей книге в главе «Моцарт и Сальери».

Это крохотное, на несколько страничек, творение Пушкина – Вселенная. Круг идей, затронутых в нем, по сути безграничен.

Мы поставили «маленькую трагедию» в одном из стокгольмских театров. Постановка выглядела так: 35 минут игры самой пьесы, а затем два с половиной часа раскрытия тайн этого текста. И у нас в театре был так называемый лист ожидания. Это когда люди записываются в октябре 2000 года, чтобы попасть на спектакль в декабре 2001.

Выходя после спектакля, шведы говорили, что только теперь начинают понимать музыку Моцарта (!!!).

Или что после спектакля они поняли, какая болезнь поразила шведское общество (!!!).

Или что теперь они знают, как воспитывать своих детей (!!!).

Наша с режиссером Ю. Ледерманом идея заключалась не в том, чтобы что-нибудь изменить в пушкинском тексте, и не в том, чтобы осовременить постановку, а только в том, чтобы раскрыть пушкинские глубины, уникальные исторические, психологические, искусствоведческие, творческие сферы, выявить подтексты на многих уровнях. В первом отделении был текст трагедии, сыгранной по всем законам игрового театра. Это заняло всего 25–30 минут.

Во втором – было раскрытие глубинных знаков. И это заняло два часа. (Могло бы и больше, но нужно учитывать границы восприятия.) Вот и выясняется, что поэт (!) А.С. Пушкин научил нас по-иному воспринимать Моцарта, между строк сказал что-то очень важное, что может помочь в вопросе воспитания сегодняшних детей. Следовательно, речь здесь идет не о поэзии, не о литературе только, а о чем-то неизмеримо большем – о Слове в библейском значении этого явления. И здесь могу попробовать сформулировать, в чем отличие гения от сверхгения.

Гений – это тот, кто каждому следующему поколению необходим так же, как и предыдущему.

Сверхгений – тот, кто следующему поколению нужен больше, чем предыдущему.

Классические примеры подобной сверхгениальности – Пушкин и Бах. Подумать только, из России начала девятнадцатого века Пушкин рассказал о том, какие острейшие проблемы стоят перед Швецией в начале века двадцать первого!

А Бах 300 лет назад предсказывал нам тайны научных открытий будущего! Вот таких творцов можно смело назвать сверхгениями.

Те, кто бесконечно глубоко чувствует изобразительное искусство, на первое место среди всех художников часто ставят гениального голландца Рембрандта ван Рейна (1606–1669).

Причем как подлинный сверхгений он и его творчество характеризуются уже не сугубо живописными категориями (как и в случае с Пушкиным – не сугубо поэтическими), но выходят далеко за рамки изобразительного искусства.

Можно только поражаться, до какой степени Рембрандт – невероятной глубины мыслитель, психолог и что его искусство с каждым столетием становится все более современным.

Но не преувеличение ли это – рассуждать как о современном психологе о художнике, писавшем картины в первой половине XVII века, и к тому же большей частью на библейские темы? Уверен, что нет, не преувеличение.

Ибо именно в XX веке появилась идея о так называемой пограничной ситуации, которую в своем творчестве за 300 лет до этого гениально воплотил Рембрандт. Что это за «пограничная ситуация»?

Человек ощущает всю глубину и подлинность своего существования (экзистенции) не когда он ест, спит, гуляет или рассуждает на злобу дня – но лишь на грани возможного небытия.

Именно в этот момент жизнь является как высочайшая ценность, как невероятный дар и благо.

Только когда человек тяжело заболел и получил смертельный диагноз, он начинает ценить всю предыдущую жизнь.

В абсолютно новом свете предстают даже те эпизоды, которые раньше казались будничными и скучными.

Все явления здоровой жизни озаряются светом значительности.

Все детали прошлого становятся поэзией.

Когда самолет, чуть не попавший в аварию, благополучно приземляется, то все земные детали, видимые из окна приземлившегося самолета, вызывают непередаваемое чувство радости.

Лишь когда умирает или просто уходит навсегда любимая, ее вторая половина начинает понимать, что такое любовь, хотя раньше, в обыденной жизни, они могли спокойно не видеться часами и днями, а иногда даже вызывать раздражение друг у друга.

А помните ахматовское: «Когда умирает человек – изменяются его портреты»?

Когда человек теряет свободу, попав, скажем, в тюрьму, то он только тогда и начинает понимать, что это такое — свобода.

Раньше человек воспринимал свободу как нечто само собой разумеющееся, но в тюрьме вдруг понял, что свобода – это величайший дар. И вот что интересно: жизнь действительно безграничная ценность, каждый видимый кустик, цветок, луч солнца или капля дождя – счастье каждой секунды бытия, любовь – это проецирование Вечности, свобода – это сопричастность человека Вселенной. Но понять это, а правильнее сказать, по достоинству оценить эти ценности можно только находясь в пограничной ситуации, то есть на границе потери.

Так вот, я думаю, нет во всем мировом искусстве творца, который бы так изобразил (а лучше сказать, выразил) состояние человека «на грани». Прежде чем я приведу в пример рассуждения о моей самой любимой картине Рембрандта, «Жертвоприношение Авраама», хочу (попросив прощения у всех, кто знает Ветхий Завет чуть ли не на память) позволить себе роскошь пересказать эпизод «жертвоприношения» по-своему.

Нет, не пугайтесь!

Я только хочу психологически приблизить его к современному читателю, не меняя ничего существенного в библейском рассказе. Единственное, что я позволю себе, это комментировать некоторые моменты по ходу происходящего, чтобы глубже понять всего лишь один эпизод из самой грандиозной, но и самой сложной книги, которая когда-либо появлялась на Земле.

Авраам любил Бога столь безбрежно, столь безоговорочно, что, даже когда Бог неожиданно заставлял Авраама сниматься с насиженных мест и начинать все сначала, Авраам не роптал. Он послушно отправлялся в те земли, которые указывал Бог.

Сила его веры в Божественную безупречность была так велика, что когда Бог обещал уже ставшему глубоким стариком Аврааму, что от него будет столько же потомства, сколько звезд на небе, то и здесь девяностолетний Авраам не позволил себе ни на секунду усомниться в реальности сказанного Богом.

Правда, Сарра, восьмидесятилетняя жена Авраама, однажды не выдержала и рассмеялась, причем в присутствии Бога. Ведь она прошла все периоды возможного деторождения, и ей как женщине стало просто смешно. У нее давно уже прекратились все женские циклы. Любой человек мог бы воспринять бесконечные разговоры Бога о потомстве девяностолетнего мужа и его восьмидесятилетней жены как шутку или даже как издевательство.

К тому же разговоры об этом велись давно, а столь желанных детей все не было.

Всю свою жизнь страдал Авраам от бездетности, и всю жизнь они с Саррой прожили без детей.

Но Бог наконец сжалился над бедными стариками, и произошло чудо: Сарра зачала и родила. И назвали сына Исааком.

Вы не в состоянии даже на секунду представить себе, какие чувства испытывал Авраам, когда смотрел на свою Сарру, кормящую грудью их ребенка. У вас не хватит воображения понять, что это значит: всю жизнь страдать от отсутствия детей и на старости лет познать счастье – видеть, как твой ребенок растет, делает первые шаги, произносит первые слова. На Земле нет такой меры, которой можно измерить ту степень благодарности и безмерной любви, которую испытывал Авраам по отношению к Богу.

И когда Сарра любовалась этим сказочным, чудным мальчишкой, этим Божественным чудом, она, наверное, не раз упрекала себя за тот давний смех, смех недоверия к Богу, к Его пророчествам, к Его обещаниям. Ведь Сарра знала, что Бог любит ее Авраама за кристальность, за послушание, за человечность.

Что может быть лучшей наградой Аврааму, чем этот мальчишечка? Любовь же Авраама к Исааку так велика, что его сердце готово выскочить из груди от неизбывной радости.

А какой Исаак умный, какой рассудительный, сколько в нем любви к отцу и матери!

Какой он красивый!

А теперь, когда ему уже 14 лет, то какой помощник появился в доме! А сколько в нем доброты, сострадания!

Сарра знает, что Авраам любит сына своего больше всего на свете! И можно только представить себе, как радуется Сам Господь, глядя с высоты на эту счастливейшую семью – двух древних стариков, отдавших всю свою жизнь, все свои силы служению Богу и в немощной старости получивших от Него столь великую награду… А впрочем, вот и Он Сам, а точнее, Его глас:

«– Авраам!

– Вот я.

– Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

(Все закавыченное – точные цитаты из Библии.)

И вот здесь я впервые прерываю рассказ.

Я не берусь судить о глубинном смысле Божьего замысла.

Я не могу прочитать это на языке оригинала, ибо не знаю иврита.

Я не могу оценивать этот эпизод (как, кстати, и многие другие) с точки зрения какой бы то ни было логики.

Да и слишком далеко во времени отстоят от нас описанные в Святом Писании события.

С точки зрения религиозного мышления логика этого эпизода состоит в том, что Бог испытывает Авраама, глубину его веры и (как сейчас бы сказали) преданности Богу.

Но, как бы то ни было, я не в силах, да у меня просто не хватит воображения, описать мысли, состояние Авраама, получившего это указание от Бога. Что происходило в его душе? Почему он не сошел с ума?

Ведь с точки зрения современной психологии, подобная ситуация запредельна для человеческих нервов, для способности психического выживания. Особенно если учесть, что Аврааму уже больше ста лет. Но вернемся к описанию событий. И посмотрим, что сказано в Ветхом Завете о реакции Авраама на приказ сжечь сына.

Для большего эффекта повторим последнюю фразу и тотчас же пойдем дальше.

«…И там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе.

Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения и, встав, пошел на место, о котором сказал ему Бог».

Прерываю рассказ, чтобы прокомментировать: об этом написано так, словно Авраам каждую неделю сжигает по одному из своих сыновей: «Наутро… встал… оседлал осла… наколол дров для всесожжения… (!) и… пошел…»

Но читаем дальше:

«На третий день (!!!) (это значит, что три дня шел с сознанием, что идет сжигать своего сына! – М.К.) Авраам возвел очи (вот сильный психологический момент: значит, все это время Авраам шел, опустив очи долу. – М.К.) и увидел то место издалека, на которое ему указал Бог. И сказал Авраам отрокам своим: останьтесь вы здесь, с ослом; а я и сын пойдем туда поклонимся и возвратимся к вам» (здесь и далее выделено мной. – М.К.).

Одно из двух: или Авраам в глубине души не верит в то, что Бог требует этой жертвы, когда он говорит о возвращении, или он заботится о психике двух мальчишек, которых взял с собой. И, конечно же, о сыне, которому через несколько минут предстоит умереть от его, отцовской, руки, но который должен осознать это только в последнюю секунду.

«И взял Авраам дрова для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего (какая аналогия с Христом, несущим свой крест! – М.К.), взял в руки огонь и нож, и пошли оба вместе.

И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой». (Здесь я несколько забегаю вперед, речь об этом пойдет ниже, но обратите внимание на этот момент: по мере приближения ко времени и месту убийства отцом сына идет постоянное напоминание об их родственных отношениях, что еще больше обостряет сверхъестественную трагедийность ситуации.)

И вот приближение к месту жертвоприношения, а по пути – разговор невероятной психологической силы, комментировать который я не смогу – это лежит за пределами моих литературных возможностей: «Он (Исаак) сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее (курсив Библии. – М.К.) оба вместе.

И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров.

И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я.

Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня».

Не кажется ли вам, дорогие читатели, что перед вами – один из самых драматичных и страшных эпизодов мировой литературы?

Через тысячи лет после этого появятся трагедии Шекспира.

Но герои этих трагедий дают волю своим страданиям, находя слова для своих чувств.

Вчитайтесь в несколько примеров из «Гамлета» и «Отелло» и обратите внимание, насколько близко к сердцу воспринимают шекспировские герои потрясения и какие невероятные слова находят они, чтобы выразить весь свой ужас.

Потрясенная убийством Полония, его дочь Офелия сходит с ума.

Потрясенный убийством отца и сумасшествием своей сестры, Лаэрт произносит монолог, гениально раскрывающий всю силу его страданий:

Гамлет, увидав Офелию мертвой, реагирует так:

После смерти Гамлета его друг Горацио обращается к Фортинбрасу:

В трагедии «Отелло» Эмилия, увидев, что Отелло задушил безвинную Дездемону, говорит в последние секунды перед смертью о невинности Дездемоны:

Отелло, узнав, что он – убийца безвинной жены своей, реагирует так:

Совсем иное – в Ветхом Завете. Здесь реакции героев не описаны. А если бы описать? Мне кажется, это невозможно.

Ибо все чувства героев как бы закодированы в самом тексте. Невозможно описать, что испытывал Авраам, услыхав требование Бога о жертвоприношении или по пути к месту, где он должен убить собственного сына. Ибо то, что в состоянии представить или, точнее, почувствовать (глубоко внутри себя) человек, читающий этот эпизод, должно быть намного сильней, чем любые возможные слова.

Но если вернуться к понятию «пограничной ситуации», то мне кажется, что самое пограничное место не там, где Авраам слышит Божий глас о необходимости принести в жертву собственного сына, и даже не там, где Авраам ведет ребенка на смерть, а в момент между тем, как Авраам замахнулся для удара ножом, и голосом Ангела Господнего, отменяющего завет об убийстве Исаака.

Святое Писание не может позволить себе кричать, описывать чувства Авраама или Исаака.

Святое Писание знает, что человеческие слова, обозначающие чувства, всегда меньше самих чувств.

Поэтому здесь найден самый глубокий возможный вариант – тот, о котором я писал выше.

Как в бреду, повторяют Авраам и Исаак одни и те же слова: «Сын мой…», «отец мой…».

По законам любого литературного произведения совсем не нужно повторять много раз одно и то же слово: «сын».

Ведь с того момента, как мы узнали, что сына Авраама зовут Исаак, можно было написать так:

И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав Исаака, положил его на жертвенник поверх дров.

Здесь я не имею права заключать в кавычки этот библейский текст, ибо в нем я пропустил одно-единственное слово. В Библии стоит не «и, связав Исаака», а «и, связав сына своего Исаака». Разница принципиальная! Это и есть – высшая творческая идея. И чем больше вы будете читать 22 главу Книги Бытия, стихи 1–12, тем больше вас захватит ощущение тихого крика, как в эпизоде утренней подготовки Авраама к трехдневному походу, так и в пути к тому месту, где ему предстоит зарезать, а затем сжечь собственного сына. И каждый раз, читая повторяющиеся вновь и вновь слова «Исаака, сына своего», испытайте ожог от невидимого огня, пылающего в этом гениальном библейском эпизоде.

И вот только теперь, после долгих рассуждений, я осмелюсь заговорить о величайшем творении Рембрандта, которое называется «Жертвоприношение Авраама».

«Пограничная ситуация» – это та сфера, в которой дар Рембрандта раскрывается во всей своей безграничности.

Гениальный художник выбирает именно тот момент, где изобразительное искусство может позволить себе быть более выразительным, чем даже Слово.

Но в том, что я пишу, нет ереси, ибо то, что сделал Рембрандт, – тоже Слово, но сказанное на таком уровне, где оно остается не произнесенным в традиционном представлении. В своей картине он изображает (Боже! Какое убогое слово – «изображает»!) мгновение между убийством и его отменой. Посмотрите! Рембрандт пишет совершенно невыразительными глаза ангела.

Художнику эти глаза не столь важны, и через несколько строк я скажу почему.

Глаза сына тоже не видны из-за огромной руки Авраама, полностью закрывающей лицо Исаака.

Даже Рембрандт не осмеливается показать, как мог выглядеть мальчик за секунду до того, как нож отца перережет ему горло. А вот выразительности глаз ангела гениальному художнику не нужно, ибо все внимание приковано только к глазам Авраама.

Иногда мне кажется, что вся многотысячелетняя история развития изобразительного искусства была необходима для того, чтобы кульминировать в изображении глаз Авраама!

С этим может сравниться только мой самый любимый вид искусства – музыка. Если я сейчас буду словесно описывать эти глаза, не используя язык музыки, то немедленно впаду в банальность.

Говорят, что когда Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы, то, спустившись с лесов, он не мог читать, держа книгу перед собой, – он должен был поднять ее над головой и закинуть голову вверх. Авраам впервые за эти дни путешествия к месту, где он должен был убить сына, смотрит вверх.

Но КАК смотрит?

…Все, молчу, молчу!

Тютчев правильно говорит: «Мысль изреченная есть ложь». Вы только смотрите, смотрите на эти глаза почаще, в течение всей жизни (с перерывами на обед, на сон, на сочинение стихов, на встречу с любимым или любимой).

Но пусть рефреном вашей жизни будут эти глаза с рембрандтовского полотна, ибо это ГЛАЗА ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Да и сама картина – о возможных путях развития цивилизации. И тайный ее знак – символ четырех рук.

Именно в их взаимоотношениях и соотношении – судьба планеты. Заметьте, рук Исаака на холсте нет, ибо он – жертва и находится в зависимости от двух других героев этого творения. Его судьба – это наше Будущее.

Левая рука Авраама – еще в позиции уничтожения цивилизации. Но из правой уже выпал нож.

Правая рука ангела перехватом (от вас, конечно, не ускользнет, что правая рука Авраама образовала крест с перехватившей ее рукой Ангела?) останавливает убийство.

И наконец, левая рука Ангела указывает в Вечность. Возьмите эти руки с собой в свою каждодневную жизнь, попытайтесь в подготовке каждого деяния проанализировать, какую из рук вы готовитесь поддержать именно в данный момент вашей жизни.

А теперь я хочу задать вам странный вопрос: как вы думаете, за сколько секунд до убийства успел прибыть ангел?

Вы скажете: допустим, за одну секунду; кто-то предложит: за доли секунды!

Вы имеете право со мной не согласиться, но я, глядя на картину, утверждаю: остановка руки Авраама с ножом произошла за ноль секунд, то есть в момент убийства!

Очень внимательно посмотрите на шею мальчика, и вы увидите слева начало шрама.

Кто-то скажет, что это – складки кожи на шее.

Тогда запрокиньте вашу собственную голову, как это показано на картине, и попробуйте отыскать эти складки у себя.

А если вам 13–14 лет, как Исааку, и вы найдете эти складки, то я вынужден предложить вам немедля идти к врачу. Кто-то скажет: но в таком случае там видны два надреза. И вы правы!

Авраам начал движение ножа вдоль горла, но рука его была перехвачена Ангелом, и нож успел слегка коснуться еще раз (чуть ниже и вкось). Но если я и не прав (я это вполне допускаю), то польза от моего утверждения очевидна – мы еще на некоторое время задержались у этой гениальной картины.

Возможно, вы покажете репродукцию друзьям и спросите, какого они мнения о моем утверждении. И это значит, вы думаете об этой картине, рассуждаете о ней. А ведь картина того стоит!

И еще один важный момент. Когда-то поэт Осип Мандельштам писал:

Для поэзии Мандельштама вообще характерно умение удивительно точно, несколькими словами дать глубочайшую характеристику гениальных творений в различных сферах искусства. Назвать Рембрандта «мучеником светотени» – это очень глубоко. Ведь тот факт, что все картины этого гениального художника построены на феноменальном взаимоотношении света и теней, не раз описан искусствоведами.

Герои всех его портретов словно на мгновение выхвачены из тьмы для того, чтобы раскрыть какую-то скрытую тайну Бытия. Когда смотришь на эти портреты, то возникает чувство, как будто мы читаем книгу Вечности; что эти глубочайшие лица скрывают что-то такое, что нам, смотрящим, очень важно познать, понять; что рембрандтовские герои могли бы ответить на те важнейшие вопросы, которыми мы терзаем себя в глубине души.

Но вот именно мандельштамовское

«мученик, глубоко ушедший в немеющее время» – высочайшая поэтическая формула.

Эта формула вмещает в себя характеристику не только творчества Рембрандта, но и вообще гениального художественного творчества. А Рембрандт – это высшая точка мученической попытки понять время и его парадоксальность.

Как, например, в его «Жертвоприношении Авраама», где художник так глубоко постиг происходящее, что кажется – он и есть самый главный участник этого происходящего.

Я очень многое бы дал за то, чтобы увидеть Мастера в момент работы над этой картиной.

Мне кажется, что я получил бы ответы на все важнейшие вопросы, которые не перестаю задавать себе всю сознательную жизнь.

Ибо взять на себя изображение такого момента в истории, где бессильны слова, где все человеческое находится над пропастью, где испытываются нервы не человека, но Человечества, и выжить ментально, продолжить, идти дальше способен только тот, чей уровень восприятия Времени и Вечности – на уровне Космической энергии.

Посмотрите на картину Рембрандта с точки зрения светотени. Откуда идет свечение тела Исаака, какими законами изобразительного искусства это можно объяснить?

С точки зрения нормальной логики, тело светиться не может, ибо для такого свечения нет достаточного источника света.

Современный зритель, знакомый с феноменом кино и театра, ответит очень просто: тело освещено прожектором. Но помилуйте, какой прожектор!

Что же это такое – рембрандтовская светотень? Основной закон живописи Рембрандта можно попробовать сформулировать так:

Перед нами – одно из самых мистических творений поэзии. Это – перевод Лермонтова из немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гёте.

– Но что же здесь мистического, – скажет читатель, – обыкновенный пейзаж. Даже странно, что Лермонтов решил перевести такое весьма обычное стихотворение.

– О, нет! Держу пари, что Лермонтов не перевел бы его, если бы не почувствовал, что это стихотворение гениально и что оно необходимо, и не только русской поэзии, но и лично ему.

На эти стихи русский композитор Варламов написал музыку. Романс так и называется – «Горные вершины». Его очень любят петь и профессионалы, и любители. Но весь ужас в том, что Варламов ни на йоту не понял этого стихотворения и написал к нему совершенно неподходящую музыку.

– Как неподходящую! – воскликнет теперь уже любитель музыки. – Это одна из самых прекрасных мелодий среди русских романсов!

– А я и не спорю. Мелодия прекрасна. Только она совсем из другой оперы.

Для того чтобы спасти мелодию, я готов даже сочинить к ней другие стихи, специально для любителей творчества Варламова. Только бы оставили в покое стихотворение Лермонтова.

Почему?

Да потому, что эта музыка превращает стихотворение в красивый пейзаж, то есть убивает его подлинный смысл.

Музыку на эти стихи должен был написать самый трагедийный композитор всех времен и народов – Дмитрий Шостакович. Только он смог бы понять всю меру страданий героя стихотворения.

…Думаю, дорогой читатель, вы дошли уже до точки кипения. Наверное, не раз перечитали стих и пожали плечами. Но я уверен, что кто-то уже все понял.

Понял, что это стихотворение – не пейзаж, а мираж.

А.С. Пушкин

Б.Л. Пастернак

ШЕКСПИР

Третий стих будет чуть ниже, а пока проведите эксперимент: прочтите стихотворение Пушкина, затем – Пастернака.

Если стих Пастернака будет непонятен, то перечтите стих Пушкина, но уже с сознанием, что Пушкин объяснит для нас Пастернака, ибо с классической ясностью он говорит о том же. Мне уже не раз удавалось помочь тем, для кого поэзия – важная часть жизни, пользуясь прозрачным пушкинским стихом, понять невероятно сложный по стилистике стих Пастернака.

И каждый раз происходит чудо: пастернаковский стих внезапно сам приобретает прозрачность и совершенно классическую ясность. И чем больше мы будем вчитываться в пастернаковский стих, тем больше мы почувствуем стилистику не только этого конкретного стиха, но и пастернаковской поэзии, да и современной поэзии вообще.

Более того, я хочу высказать мысль, которая может показаться вначале странной: стих пастернаковский – это пушкинский стих через 100 лет. И написан он как реминисценция пушкинского.

Единственное, чего я не осмелюсь определить, это сознательная или подсознательная реминисценция у Пастернака.

Но сейчас я совершу один ужасный эксперимент:

я прозаически передам содержание обоих стихов в одновременном рассказе.

Почему это ужасно?

Да потому, что сам нарушаю мое убежденное согласие с гениальным утверждением Осипа Мандельштама о том, что подлинная поэзия несовместима с пересказом.

А там, где совместима, «там простыни не смяты, там поэзия не ночевала». Единственное, что может меня оправдать: мой экзерсис – не пересказ, а еще более необычный эксперимент. А вдруг бы он понравился Осипу Эмильевичу?

Эпизод из жизни У. Шекспира

Когда я прихожу с первой беседой о музыке к малышам пяти-семи лет, то всегда начинаю с вопроса: «Как вы думаете, когда вы были совсем маленькими, вот такими (показываю величину пятимесячного ребенка), то что вы начали понимать раньше – музыку или слова?»

И здесь большинство детей абсолютно убеждены в том, что, конечно же, слова. А вот и нет!

Подходит мама к колыбельке вот такой (опять показываю) детоньки и говорит: «Ма-а-а-ленький, люби-и-имый, улыбни-и-и-сь!»

Что делает эта крохотная детонька? Улыбается! Но почему улыбается? Потому что мама просит?

А если мама попросит так? (Произношу резко и отрывисто те же слова.) Что сделает детонька? Правильно, заплачет! Но почему в первом случае – улыбнется, а во втором – заплачет? Ведь мама говорит те же слова.

Все дело в том, что маленькая детонька слов еще не понимает. Но уже чувствует музыку.

Первая мамина мелодия детоньке понравилась, а вторая – нет. То главное, что мы начинаем чувствовать, придя в этот мир, это – музыка, интонация. Музыкальной интонацией мы пользуемся намного чаще, чем нам кажется. Вы хотите немедленно съесть мороженого, а вам его не покупают. Что делает пятилетний ребенок, когда ему просто очень хочется мороженого?

«Ха-а-ачу-у-у ма-а-а-аро-о-ожена-а-ава-а-а-а-а-а-а…» Мама говорит: «Ну, во-от, заны-ы-ыл». А вы вовсе не заныли, вы запе-е-ели.

Просто человек очень-очень давно понял, что если чего-то о-о-очень хо-о-очется, то говорить уже не подходит – нужно петь. Музыка всегда рождается, когда что-то о-о-очень.

(Теперь обращаюсь уже к читателям книги.)

Из всех видов искусства музыка обладает наибольшим количеством тайных знаков.

Этот вид искусства всегда был основным предметом зависти художников, писателей, архитекторов, скульпторов. Все виды искусства сравнивались с музыкой как с высшим способом мышления. Все виды искусства пытались достичь такого уровня, чтобы быть как музыка.

«Хорошая живопись – это музыка, это мелодия», – говорил великий Микеланджело.

«Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь – мелодия». Это уже – Пушкин.

«Архитектура – это застывшая музыка». Как вам нравится? То, чему прежде всего учат начинающих архитекторов. «Музыка – скрытое арифметическое упражнение души, которая вычисляет, сама того не зная». А это – Лейбниц, великий философ и математик, книга которого была найдена в личной библиотеке И.С. Баха. Я бы очень хотел привести бесчисленное множество подобных примеров высказываний о музыке, но тогда я заполнил бы ими все оставшиеся страницы этой книги.

Нам интересно знать, почему. Чем заслужила музыка такое отношение к себе творцов?

Для меня, у которого музыка началась с самого раннего детства, величие музыки как самого значительного вида искусства на Земле само собой разумеется.

Могу сказать, что мне очень повезло с родителями, которые водили меня на симфонические концерты в столь раннем возрасте, что, услыхав Пятую симфонию Бетховена, я очень разволновался.

Никогда не забуду, как во время кульминации первой части закричал на весь зал: «Фашисты идут!»

Помню, мама начала меня успокаивать; а в зале некоторые даже рассмеялись.

Но никто, к счастью, не рассердился, ибо все очень уважительно смот- рели на моих родителей, поскольку считали, что это совершенно правильно – с самых ранних лет приучать ребенка к подлинной музыке.

Но как быть с тем, к сожалению абсолютным, большинством родителей, которые не считают воспитание классической музыкой с самого раннего детства важным делом?

Ведь в силу сложившихся обстоятельств им самим это не было дано. Совсем не трудно объяснить, почему количество людей, понимающих, чувствующих классическую музыку (да и вообще подлинное искусство) столь невелико.

Исторически сложилось так, что подобная музыка в течение столетий принадлежала власть имущим.

Более того, посещение концертов, где звучала музыка Гайдна, Моцарта, Брамса и других композиторов, было не только привилегией высших классов, но и признаком принадлежности к ним.

Не случайно все старые оперные театры мировых столиц относятся к самым роскошным зданиям этих городов.

Посмотрите на фотографии Гранд-опера в Париже, Национальной оперы в Праге, здания Большого театра в Москве, Мариинского в Петербурге, Королевской оперы в Стокгольме и т. д.

Если у вас появится возможность побывать в этих городах – зайдите внутрь этих зданий, полюбуйтесь невероятной роскошью интерьеров, лепкой, скульптурой, полами и потолками.

И вы увидите, что сама идея архитектуры, интерьера, обивки кресел предполагает соответствующих посетителей, которые, приехав в оперу из роскошных домов, должны испытать чувство, что здание оперы еще прекраснее, чем их изысканные квартиры, дома и дворцы. Попробуйте представить себе мопассановских крестьян или чеховских мужиков, переступающих порог подобного здания!

Даже в сегодняшнем Стокгольме, где правящие много лет социал-демократы пытаются уравнять всех и вся, билет на оперу Р. Вагнера «Парсифаль» стоил (говорю исходя из опыта собственного кошелька) 800 шведских крон. (Для сравнения: месяц питания стокгольмской семьи из четырех человек стоит столько же, сколько четыре билета на оперный спектакль.) Справедливости ради хочу сказать, что цены на билеты в Королевскую оперу Стокгольма еще в числе самых низких среди стран Западной Европы.

Итак, в течение столетий слушанье классической музыки было своего рода привилегией.

Среди жанров и форм классической музыки есть даже такое понятие как «камерная музыка» (по-итальянски camera – «комната»), что изначально предполагает наличие небольшого количества не только исполнителей, но также и слушателей. Камерная музыка даже среди всех остальных видов классики требует еще более утонченной способности к восприятию и еще более изысканной публики.

Поэтому, скажем, симфонии Бетховена, рассчитанные на сравнительно большие залы, более демократичны для восприятия, чем его же, скажем, квартеты, написанные для самых, как сейчас принято говорить, эксклюзивных (исключительных) слушателей.

В нашей стране проблема с восприятием и отношением к классической музыке намного серьезнее, чем на Западе. И я назову две причины, раскрывающие, почему так случилось.

Причина первая

Русская Православная церковь имеет строго определенные музыкальные творения, которые могут звучать в ее храмах. Это только смешанный хор, поющий без сопровождения, и только мелодии, предписанные каноном.

И это в корне отличает ее от протестантской церкви, где музыка великих композиторов звучит практически ежедневно.

Следовательно, средний шведский или французский ребенок, вместе с родителями посещающий протестантскую церковь с пятилетнего возраста хотя бы 10–20 раз в год, слушает 10–20 концертов из музыки Баха, Генделя, Вивальди, Моцарта и других гениальных композиторов.

Никогда не забуду одно из моих первых посещений группы шведских гимназистов, где я рассказывал 16-летним подросткам о том, что музыка И.С. Баха созвучна теории относительности Альберта Эйнштейна и что в баховской музыке можно услышать многослойность Пространства. И, как пример, начал играть одну из баховских прелюдий на протестантский хорал.

Гениальный композитор построил свою прелюдию так, что в начале звучит им самим сочиненная музыка, а затем, когда мы уже привыкли к прекрасной многоголосной музыке, появляется еще один голос. Это мелодия, которую сочинил не Бах, а кто-то из монахов времен Мартина Лютера (а может быть, и сам Мартин Лютер – главная фигура эпохи Реформации, вдохновитель протестантизма).

После окончания слушанья баховской прелюдии на тему лютеранского хорала я захотел показать моим слушателям, сколь многомерен Бах в своем буквально эйнштейновском мышлении, и сыграть гимназистам отдельно мелодии, сочиненные Бахом, а затем отдельно мелодию хорала, включенную Бахом в свою многоголосную музыку как один из голосов. Я хотел этим удивить шведских школьников так же, как я когда-то удивлял моих русских слушателей.

Но удивиться пришлось не им, а мне, ибо все мои слушатели неожиданно стали петь эту хоральную мелодию вместе со мной (!).

Как же я не подумал, не сообразил, что для них эта мелодия – то же, что для нас «Во поле береза стояла»!

Ведь она, как и многие лютеранские хоралы, у них на слуху с детства! С детства они знают мелодии, слагающие интонационную основу баховской музыки.

Таким образом, обыкновенный западный ребенок имеет выход к основам классического мышления и интонациям классической музыки с детских лет!

А теперь представьте себе, что десятки тысяч шведских церквей – это десятки тысяч концертных залов с прекрасной акустикой, органами, роялями, музыкантами.

Однажды я посчитал, что только в одном Стокгольме в один вечер в восьми церквях исполняли «Реквием» Моцарта. А если считать по всей стране («Реквием» исполняется не меньше, чем раз в год, в определенные дни), то речь может идти о трех- или даже четырехзначной (!) цифре.

Но существует еще одна причина, порождающая резкий контраст в восприятии великой музыки в России и в других странах Европы.

Причина вторая

Поскольку во всех странах протестантизма и католицизма величайшие композиторы писали и церковную музыку, то музыка Баха, Генделя, Гайдна, Моцарта, Бетховена, Брамса на слуху у многих поколений европейцев.

В России же, в отличие от Западной Европы, эта музыка никогда не существовала вне пространства концертного зала, то есть эксклюзивного слушателя.

Поэтому в России знание классической музыки и любовь к ней всегда были признаком не только, и даже не столько, власть имущих или дворянства, сколько людей с высоким образовательным цензом, уровнем духовности, способностью к глубокому мышлению, и в первую очередь были одним из важных признаков представителей русской интеллигенции. Но история человечества никогда не знала столь тотального нападения на все ценности дворянства, интеллигенции, элиты, как это было в течение многих лет правления большевиков.

Основная тайная идея большевизма, по сути, заключалась в том, чтобы вызвать ненависть в отношениях между общественными классами. И прежде всего, поскольку большевики объявили себя партией рабочего класса и крестьянства, их главной задачей стало низвести интеллектуальную часть общества до ранга «обслуживающей прослойки». Вместе с ненавистью «простых людей» (или, как их еще называли, «людей труда») к интеллигенции проявилась ненависть и к той культуре, которую культивировала интеллигенция.

«Культивирование культуры» – здесь не оговорка и не тавтология, а сознательное напоминание того факта, что слово «культура» обозначает «возделывание».

Отсюда и понятие «сельскохозяйственная культура».

Наша страна – единственная из цивилизованных стран, где слова и понятия «классика», «симфония», «соната», «филармония», «скрипка» вызывают у очень многих людей реакцию отторжения, враждебности. А иногда и просто становятся объектом осмеяния и воспринимаются как бессмысленность, синоним скуки, чего-то абсолютно непонятного и ненужного.

Обязательно ли ученому слушать музыку Баха или играть музыку Моцарта?

Учитывая исторические особенности культурного развития России, мы должны приложить невероятные усилия для того, чтобы ликвидировать эту вопиющую диспропорцию, существующую в пределах одной и той же европейской культурной территории.

Важно понять, что в случае с великой музыкой речь идет не о вопросах индивидуального вкуса, а о самом сильном виде искусства. Об интеллектуальном питании мозга, источником которого является классическая музыка.

Упуская эту сферу, мы упускаем одну из величайших возможностей повышения интеллектуального коэффициента целых поколений.

Особенно сегодня, когда все источники информации заполоняют эфир музыкальным рэкетом.

Под рэкетом я имею в виду музыку, которая, как наркотик, вызывает потребность слушать только себя, платить за употребление любые деньги. Эта музыка обогащает группу дельцов, использующих гигантское воздействие подобной музыки на биологическом уровне. Для тех, кто с молоком матери впитал в себя основы музыки классической, никакие другие виды музыки, в том числе самой низкопробной, биологически-примитивной, не страшны. Ибо есть противоядие.

Страшна всегда только безальтернативность, то есть отсутствие основ. И если этих классических основ не будет, то падет прежде всего уровень интеллигентности, коэффициент научного мышления.

Доказательством того, что восприятие классической музыки напрямую связано с уровнем научного мышления, являются лауреаты Нобелевской премии в области науки.

Подавляющее большинство в своих интервью, отвечая на вопрос о том, чем они занимаются в свободное от напряженной научной работы время, говорят: «Слушаю классическую музыку». (Заметьте, не поп, не рок, чтобы расслабиться и снять напряжение, а классику, чтобы получить новый импульс.) Больше половины из них – сами музыканты, играют на рояле, скрипке, виолончели или органе.

И еще один несколько щекотливый момент, но справедливости ради я должен отметить и его: среди лауреатов Нобелевской премии 2004 года в области науки шесть из восьми человек – представители еврейской национальности. И это при том, что доля евреев в населении планеты составляет всего 0,2 (!) одного процента (!).

Причина подобного явно непропорционального вклада этой крохотнейшей национальной группы в науку планеты – не в «особом уме» еврейского народа, а в традиционном для еврейских семей внимании, которое в воспитании детей уделяется классической музыке. Именно этим объясняется столь же непропорциональный вклад евреев в область музыкального исполнительства, когда подавляющее большинство великих скрипачей и треть великих пианистов XX века – представители еврейской национальности.

Альберт Эйнштейн, играющий на скрипке, – для меня это, пожалуй, главный символ человека будущего.

К тому же этот величайший ученый всех времен очень много писал и говорил о месте и роли музыки и искусства в своей жизни. Осмелюсь даже высказать мысль, что без высокого уровня исполнительского мастерства, без того знания поэзии, литературы, философии и любви к ним Эйнштейн вряд ли добился бы таких дерзких открытий, добрался бы до таких глубин в своей научной деятельности, опередив мышление человечества на много лет (если не столетий!). «Достоевский дал мне больше, чем Гаусс», – эта мысль Эйнштейна звучит сегодня как предупреждение мыслящему человечеству о приоритетах в развитии человеческого интеллекта. Ведь это не просто красивая и оригинальная фраза, а важнейшее открытие оптимальных путей развития человека.

Подумать только – великий писатель дал ученому больше, чем великий математик, на математических принципах которого строится теория относительности!

Библия о музыке

И вновь мы возращаемся к музыке, вновь пытаемся ответить на очень важный вопрос: почему музыка – высший из всех видов искусства? Попробуем – через Библию. В Библии написано:

«В начале было Слово».

И сразу же возникает очень естественный вопрос: на каком языке?

Ну да ладно! Допустим, до Вавилона был один язык – праязык. Но тогда немедленно возникает новый вопрос: Слово, которое было в начале и которое было у Бога, – оно о чем? Что это за первое Слово, которое было в начале?

В Библии есть ответ и на этот вопрос: «И Слово было Бог». В результате все библейское логическое построение выглядит так:

В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог.

Вот здесь-то мы запутаемся вконец.

Ведь получается, что Слово, которое было в начале, – не что иное, как высказанное самим Богом слово «Бог»?

Мы действительно запутаемся, если не вернемся к греческому варианту. В отличие от Ветхого Завета, который написан по-древнееврейски, Новый Завет, или Евангелия, написан по-арамейски. А ведь по-гречески в Новом Завете сказано:

«В начале был Логос».

А вот Логос – это не только Слово. Значение Логоса куда шире.

Так что же было в начале? То, что противостоит хаосу.

Хаос – это бессмыслица. Бессмыслице противостоит Смысл, Мысль.

Хаос – это разрушение. Разрушению противостоит Построение.

Хаос – это дисгармония. Дисгармонии противостоит Гармония, осознанный Аккорд или группа аккордов, опирающаяся на систему обертонов, существующих во Вселенной объективно, то есть вне зависимости от нашего знания.

Хаос – это безлогичное, бесструктурное нагромождение. Ему противостоит Логическая Структура. Итак, Логос – это Структура, Построение, Мысль, Логика, Гармония, Аккорд, Смысл.

Теперь давайте будем подставлять в библейские строчки эти значения и посмотрим, к чему мы в результате придем.

Итак:

В начале была Мысль. И Мысль была у Бога, и Мысль БЫЛА БОГОМ (!!!).

Смотрите, какую колоссальную философскую идею мы получили! Более того, становится ясно первенство мысли.

А если попробовать еще раз?

В начале была Логика. И Структура была у Бога. И Построение было Богом.

Вот вам определение изобразительных искусств и архитектуры. А еще раз?

В начале был Аккорд. И Логика была у Бога. И Гармония была Богом.

Здесь перед вами – библейская формула музыки. Так вот почему мы говорим МУЗЫКА СФЕР!

Так вот почему музыка совместно с математикой и астрономией была основой образования как в античных, так и в средневековых гимназиях!

Ведь Аккорд, Логика и Гармония – это космическая данность.

Ни романы Достоевского, ни картины Рембрандта, ни философия Платона не могли зародиться в космосе, ибо их основной «материал для ваяния» находится на Земле.

А вот природа музыкального звука с его системой обертонов, тонов и аккордов рождена в Космосе.

Человек только открыл их для себя и начал пользоваться этим грандиозным космическим материалом.

Именно поэтому музыка – самая непосредственная связь человека с Космосом.

Она – единственный вид искусства, которое создается из Духовного в прямом и переносном смысле. То есть из воздуха, из его колебаний, из физического явления колеблющейся струны.

Ибо философия использовала мысль как попытку объяснить, кто мы такие, люди на Земле.

Изобразительное искусство воспользовалось первоначальным Божественным Построением для строений земных.

И только композиторы, принеся на Землю МУЗЫКУ СФЕР, так и не приспособили ее для выяснения земных забот.

Музыка, даже оказавшись ограниченной рамками поверхности Земли, осталась проявлением Вселенских структур.

Она – единственная, кто осуществляет связь Человека Земли с его небесными корнями.

Именно подсознательное стремление творцов различных видов искусства к Абсолютному, Вселенскому, Космическому и приводит их к необходимости сравнивать все виды искусства с Музыкой как наиболее совершенным воплощением Вечности на Земле. Что такое с этой точки зрения величайшая картина Рембрандта? Это гениальная попытка вывести в Вечность острейшие земные проблемы. Что такое философия Платона?

Это попытка создать на Земле совершенство, подобное Космическому. Но что же такое фуга Баха?

Это процесс, обратный тому, который – Платона и Рембрандта. Ибо они пытаются добраться до Вселенной. А Бах несет Вселенскую структуру на Землю.

Он объявляет Землю не просительницей Космоса, а его полноправной сотрудницей.

Можно ли найти в искусстве что-либо равное строчке из Библии:

«В начале было Слово»?

Можно!

Но только в музыке.

Приготовьтесь слушать Токкату и фугу ре-минор Иоганна Себастьяна Баха.

Прислушайтесь…

Все то, о чем мы говорили в этом разделе, вы услышите уже в первых тактах Токкаты Баха.

Один и тот же мотив звучит три раза в разных регистрах.

Это – триединство Бога, которое предстает как идея начала Творения.

Первый раз этот мотив звучит в правой части клавиатуры, затем в абсолютном центре, а в третий раз – слева, в басах, создавая полнейшую симметрию к местоположению первого мотива.

Итак, перед нами – совершеннейшая Структура, ЛОГОС, о которой написано в Новом Завете. А вот затем Бах создает невероятное: гигантское созвучие, которое воспринимается как ужаснейший диссонанс. Это и есть ХАОС, разрушение, нагромождение. Оно звучит как вспышка Сверхновой, разрушительный взрыв. Смерть выступает против жизни, ХАОС против ЛОГОСА. Здесь звучат все трубы огромного органа.

(Я убежден, что именно этот момент музыки Баха имел в виду поэт Осип Мандельштам, когда писал в стихотворении «И.С. Бах» про «органа многосложный крик».)

Но немедленно вслед за этим разрушением звучит разрядка, разрешение, которое означает победу Логоса. И если три мотива триединства звучат в миноре, что само по себе символизирует наше земное восприятие начала (ибо в структуре космической системы обертонов минора не существует, поскольку минор – это построение, найденное нами на Земле), то созвучья Хаоса не содержат в себе ни минорного, ни мажорного (отсутствует их главный показатель – терция), ибо в хаосе не может быть ни земной, ни небесной логики. Но вот победа Логоса звучит в мажоре, то есть в законах космических обертонов.

Победа логики, структуры и жизни над смертью и разрушением.

Все дальнейшее звучание музыки – идея грандиозного строительства. В принципе, для того чтобы описать Токкату и фугу целиком, следовало бы написать отдельную большую книгу.

Поскольку эта музыка философски и структурно настолько многомерна, что в ней можно прочитать массу вопросов и ответов, связанных с Творением.

Совершенно ясно, что Бах обладал невиданным на Земле музыкальным знанием о Бытии, о тайнах жизни и смерти.

Все, что мной написано в разделе «Библия о музыке», поможет войти в ту волну, на которой существует эта баховская музыка. Поэтому я рекомендовал бы читателю, внимательно прочитав эти страницы, по свежим следам послушать Токкату и фугу ре-минор. Иначе все рассуждения о музыке без самой музыки читать неинтересно.

Концерт – самая невероятная музыкальная форма.

И вдруг… неожиданное отступление.

Я полагаю, что некоторые читатели уже не раз улыбнулись, читая эту книгу.

И я знаю почему.

Огромное количество превосходных степеней!

Сколько всякого «гениального», «грандиозного», «таинственного», «невероятного».

Бесконечные «Космос», «Вселенная», «Вечность», «Творение»! А количество восклицательных знаков!

Да, вы, конечно, правы. Такое не очень позволительно в научных книгах, в учебниках, в искусствоведческой литературе.

Но, во-первых, в традиционном смысле это ни то, ни другое, ни третье. Тогда что же это?

Это – книга, написанная с верой, что именно сейчас она может оказаться необходимой какому-то количеству людей.

И прежде всего тем, кто не хочет попасть под страшную молотилку нашего времени, молотилку, выколачивающую из человека Духовность, индивидуальность, творческое начало.

Под молотилку телевидения, массовой культуры, поп-культуры, тенденции потери Слова и гибели важнейшего предмета школ и гимназий на протяжении тысячелетий – риторики.

Там, где заканчивается Слово на высшем уровне, начинается музыка, ибо мы приближаемся к понятиям неизреченным.

Но там, где Слово не начинается, поскольку его нет в Душе, начинается насилие.

Если вам приходилось когда-нибудь встречаться с людьми с диагнозом «болезнь Альцгеймера», то вы могли заметить, что люди, страдающие этой болезнью, становятся необычайно раздражительными и даже агрессивными, ибо они забывают слова, имена и в результате не могут выразить своих мыслей.

У них иногда появляется чувство раздражения. Словно виноват собеседник, который по глупости своей не может понять, о ком или о чем идет речь.

«Ну-у-у-у, этот, как его, который сказал… этому, о том, что нужно идти… туда… в это… как его… и взять… то».

Человек, произнесший подобную ахинею, никак не может объяснить себе, почему его не понимают.

Иногда от такого человека можно даже основательно получить по шее. Почему я об этом пишу? Да потому, что болезнь Альцгеймера – это заболевание мозга, пока, к сожалению, не поддающееся лечению. И эта болезнь более всего характерна для людей преклонного возраста. Но все чаще среди тех, кому сегодня 15–20 лет (и старше, и младше), я наблюдаю все признаки неспособности выразить мысль. Хотя с точки зрения медицины они как бы здоровы. Я называю это состояние «духовный Альцгеймер». И знаю, что человек, обладающий необходимостью высказаться, поделиться сложными проблемами, но лишенный чувства слова, способности выразить свои мысли, становится агрессивным.

В этой порожденной отсутствием ЦЕНЫ СЛОВА агрессивности я усматриваю причину редчайшей засоренности языка огромного количества людей, речи которых слышу, бродя по городам и весям России. В убогом словарном запасе говорящих, в самом принципе построения фраз, в не имеющем аналогий с другими странами количестве «странных слов», которые при переводе на любой другой язык планеты могут только вызвать ощущение, что человек, их произносящий, болен и требует немедленного помещения в психиатрическую лечебницу, – одна из нынешних трагедий страны.

Ибо слово энергетично. Они, эти бесконечные слова, попадая в атмосферу, создают чувство беспокойства, неуверенности, жестокости и жесткости. Я пишу эту книгу с лихорадочной скоростью, ибо меня не покидает ощущение, что всем, кто хочет что-то реально изменить, нужно спешить, ибо такого количества экспериментов начиная с октября 1917 года не выдержит ни одна нация. Даже столь крепкая и активная, как русская. Но вернемся к музыке.

Концерт – самая невероятная музыкальная форма.

Знаете, почему, вместо того чтобы писать о жанре концерта, я ударился в отступление?

Да просто я представил себе, как читатель фыркнет и скажет:

– Ну ладно, Вселенная, Вечность. Допустим. Но что же невероятного в музыкальном жанре концерта? Чем он невероятнее, чем другие?

Есть фортепьянные и скрипичные концерты Баха, Моцарта, концерты Вивальди и Чайковского, Брамса и Шостаковича.

Тогда я задам вам вопрос: а что означает само слово «КОНЦЕРТ»?

Вот здесь-то и начинается мистика.

Многие знают, что слово «концерт» в переводе с итальянского означает «соревнование».

И тогда все объясняется просто: концерт для скрипки с оркестром – соревнование между скрипкой и оркестром.

Все правильно – маленькая скрипка соревнуется с большим оркест- ром. Один против всех. По-итальянски – соло против тутти. В нотах старинных концертов так прямо и пишется: соло – тутти.

И становится ясно, что это за вид музыки с философской точки зрения. Это взаимоотношение личности и общества, объективного и субъективного, микрокосма и макрокосма. Но вот в нашу устоявшуюся мысль вношу дополнение. Это только по-итальянски слово «концерт» означает «соревнование». А по-латыни значение этого слова полностью противоположно: «согласие».

Так что же тогда КОНЦЕРТ – соревнование или согласие? И то и другое одновременно. Латинское pro et contra, «за и против».

Именно в этом противостоянии и рождается высшее наслаждение для тех, кто слушает концерты, вооружившись этим знанием. Только тогда можно услышать в музыке звуковое воплощение философской идеи Гегеля о единстве и борьбе противоположностей. Что же означает с этой точки зрения такое понятие: Концерт для двух скрипок с оркестром Антонио Вивальди? (Читайте особенно внимательно!)

Оркестр, как и общество, – не однородная масса, он состоит из нескольких групп.

Вот его типичный вивальдиевский состав: первые скрипки, вторые скрипки, альты, виолончели, контрабас и клавесин.

Итак, две сольные скрипки – в соревновании против целого оркестра. Но и здесь не все так просто.

Дело в том, что, согласно законам концерта как соревнования, а также в полном соответствии с гегелевской диалектикой, две сольные скрипки – это тоже две неповторимых личности, которые соревнуются друг с другом (contra).

Но они должны быть вместе (pro), для того чтобы выступить против целого оркестра (contra).

Но и в оркестре все непросто. Первые скрипки выступают против вторых (contra).

Но и они должны быть вместе (pro), чтобы выступить, с одной стороны, против двух солистов (contra), а с другой – против альтов. Но больше всего против (contra) так называемой группы континуо (это басовый фундамент оркестра, состоящий из виолончелей, контрабаса и клавесина). И это – очень серьезный соперник.

Но все соперничество отступает на второй план, поскольку весь оркестр как целое должен быть в полном единстве и согласии (pro), чтобы противостоять своим главным соперникам – двум солирующим скрипкам (contra). Вот как!

Все со всеми и все против всех! И вот теперь, зная тайну двойного значения слова «концерт», послушайте один из прекрасных образцов такого жанра.

Концерт для двух скрипок, виолончели и оркестра.

Официально это называется по-итальянски так: Concerto grosso de-moll (Большое соревнование ре-минор).

Вивальди жил в Венеции. Венеция славилась своими карнавалами. Карнавал же – это сплошные соревнования. Соревнуются танцоры, певцы, актеры, музыканты.

Отсюда начало концерта – две солирующие скрипки показывают свое мастерство. Они играют одновременно, но это – остроумнейше написанное соревнование.

Солисты играют одну и ту же музыку, но только один из них начинает игру на полтакта (на одну секунду) позже. В результате рождается удивительное ощущение озорного передразнивания, веселого карнавального танца. Оба скрипача за несколько секунд игры успевают показать свои технические возможности: начиная с нижнего регистра, они постепенно поднимаются вверх, а поднявшись, спускаются вниз и наконец возвращаются к исходной точке.

Эти несколько секунд соревнования скрипачей обладают невероятной энергетикой, рождают чувство радости, гармонии, полноты.

Скрипки заканчивают, и тут же в соревнование вступает виолончель. А мы-то думали, что виртуозность скрипок непреодолима! Послушайте, что вытворяет солирующая виолончель. Традиционно считается, что этот инструмент менее подвижен, чем скрипка. И вроде бы так и есть.

Но только не для Вивальди и, по крайней мере, не в этом концерте. Вивальди, словно пошутив над этой солидной мадам-виолончелью, заставляет ее нестись с той же скоростью, что и маленькие скрипки. А игровая фигура у виолончели даже сложнее, чем у скрипок. К тому же Вивальди дает ей в поддержку группу оркестровых виолончелей, контрабас, да еще и клавесин. И заставляет их играть в темпе, ни на мгновенье не прерываясь, как часы.

Но, в отличие от часов, их аккомпанирующие секунды примерно в четыре раза быстрее, то есть их скорость – целых четыре удара в секунду. А бедная солирующая виолончель должна успеть сыграть еще в два раза быстрее, чем они, – восемь звуков в секунду.

Причем повторю то, что уже написал выше: бедняге нужно сыграть технически намного более сложную музыку, чем та, которую только что сыграли скрипки.

Но соревнование есть соревнование. Итак, что произошло?

Выступили все три солиста – участники большого соревнования.

Причем, заметьте, две скрипки соревновались друг с другом.

Но как только вступила виолончель, стало ясно, что скрипки имеют дело с опасным соперником и им, пожалуй, будет лучше, если они предпочтут держаться вместе.

Но самое интересное: все мной описанное в этих строчках в звучании самой музыки займет примерно около минуты (в зависимости от темпа, который выберут музыканты: от 45 до 65 секунд). Не нужно быть профессиональным музыкантом, чтобы, исходя из логики соревнования, понять, что будет дальше. Ну конечно же, черед оркестра. И с этой точки зрения – никаких сюрпризов. Оркестр, как и положено, вступает в соревнование. Сюрприз – в другом.

Вместо того чтобы продолжать это «беговое соревнование» и всем массивом обрушиться на «беговую дорожку времени», оркестр, согласно замыслу Вивальди, избирает иной путь – путь «восходящего солнца». Все слова в кавычках – это мои условные образы.

Вы можете меня ругать за них, и я, горестно вздохнув, соглашусь с вами. Поскольку слово настолько же меньше музыки, насколько семечко подсолнуха меньше солнца. А ведь родственники!

Но если это поможет кому-то, кто в первый раз, то я готов пожертвовать своим реноме.

Я просто делюсь с новичками своими давними представлениями об этой музыке.

На очень высоком уровне восприятия музыки без слов конкретные образы могут даже и помешать – уменьшить впечатление от чисто пластического восприятия движения музыкальных волн. Итак, свершилось!

Все участники большого соревнования представлены. Что же дальше?

А дальше – ФУГА.

И здесь, перед этим понятием, человечество мгновенно делится на две предельно неравные категории.

Первая группа – это те, у кого уже само слово «фуга» вызывает зевательный рефлекс как вершина всех музыкальных непонятностей. Она, эта группа, пока (в силу описанных мною выше обстоятельств) в абсолютном большинстве.

У представителей же второй группы при этом слове появляется чувство неизбывной радости, ибо для тех, кто слушает, понимает, чувствует фуги, общение с ними – ни с чем не сравнимое наслаждение. Слушатель и подлиный ценитель фуг является уже не любителем музыки только, но может быть сравним

с шахматистом, рассматривающим партии, сыгранные другими гениями этой игры;

с математиком, потирающим руки в момент перед решением сложного уравнения;

с астрономом, приближающимся к своему самому совершенному телескопу, чтобы глядеть в него на звездное небо;

с гурманом, для которого лучшие в мире повара приготовили самые изысканные блюда и вина;

с жителем Крайнего Севера по пути к пальмам августовского Средиземного моря.

Ибо фуга – это действительно море, звезды, вина, пальмы… Это – пир мысли.

Но только для тех, кто знает и понимает.

Мне в равной степени жалко на нашей планете и тех, кто недоедает, но также и тех, кто проживет свою жизнь и уйдет, так и не узнав, не поняв, не почувствовав фуги и не насладившись ими.

Если бы только люди знали – сколько они теряют!

Ибо фуга – один из самых прекрасных подарков Вечности нам, бренным.

Я должен найти возможность описать фугу так, чтобы вам по-настоящему захотелось ее услышать.

Всю свою жизнь я искал способ, как в несколько строк или несколькими словами описать это неизбывное музыкальное чудо, как заразить моей любовью к фуге большое количество людей.

Я попробую сделать это в книге, которую вы читаете, и попытаюсь сделать это несколькими разными способами.

Способ первый

Танцуют пастухи, увидев вифлеемскую звезду. Радость неизбывна.

Танцуют пастухи, увидев вифлеемскую.

Танцуют пастухи, звезду увидев.

Радость звезды и танца.

В их трудной жизни – танец. Пастухи

Увидев радость в трудной жизни,

Танцуют в этой жизни радость, звезду увидев,

звезда горит и радость в жизни трудной пастухов,

их танец в Вифлееме – они танцуют, танцуют,

танцуют радость,

звезда, звезда, звезда ведет тех пастухов, чья радость ведет их к вечному

Познанью.

В Вифлееме познанье радости через звезду.

Танцуют пастухи, увидев вифлеемскую звезду,

и радость неизбывная.

Танцуют пастухи, увидев вифлеемскую,

Танцуют пастухи…

Это попытка воссоздать идею трехголосной фуги – с полным сознанием моего бессилия.

Ибо в музыке все гораздо глубже. Хотя бы потому, что голоса в музыке, вступая вначале поочередно, звучат затем одновременно. И это невозможно сделать в словесном варианте, не растеряв смысла слов.

Единственное, что здесь поможет разъяснить в области фуги, – это как фуга углубляет мысль, вычленяя мотивы, соединяя образы друг с другом, придавая мысли разные оттенки.

Но чем больше я вчитываюсь в то, что написал, тем больше понимаю, как далеки эти словесные узоры от подлиной глубины фуги.

Ведь музыка – выше слова, она была В НАЧАЛЕ как первичный элемент ТВОРЕНИЯ.

И все же я оставлю этот вариант как один из самых отдаленных на пути постижения фуги.

К тому же вполне возможно, что для некоторой части читателей что-то станет яснее, когда вы будете слушать фуги.

Способ второй

Альберт Эйнштейн как-то высказал предположение, что Вселенная – это слоеный пирог, где в каждом слое свое время и своя консистенция. Это не только научная догадка, но также и творческая. Думаю, что лучшего образа, который может приблизить нас к пониманию фуги, нет.

Ибо если предположить, что вся фуга – это целый пирог, или Вселенная, то вступающая в разное время и в разных тональностях тема фуги – это гениальная догадка музыки о принципах строения Вселенной, воплощенная за несколько столетий до Эйнштейна и его теории относительности. Попробуем проанализировать, что общего имеет фуга с эйнштейновским образом «слоеного пирога».

Возьмем для примера принцип строения четырехголосной фуги.

Экспозиция

Все начинается с темы, которая звучит одноголосно.

Затем эта же тема вступает во втором голосе, но уже в другой тональности и, естественно, в другом времени (это как раз тот второй слой эйнштейновского «пирога» в новом времени и в другой консистенции (тональности)).

Но что же в это время происходит в том первом голосе, когда второй голос излагает ту же тему, что и первый?

Вот здесь-то и начинается самое интересное. Первый голос продолжает свое развитие одновременно с началом той же темы в голосе втором. Это значит, что у нас «одновременно» звучат две разные мелодии. Заметьте, что слово «одновременно» я взял в кавычки, ибо здесь начинается настоящая релятивистская физика, то есть физика теории относительности.

Ибо, с точки зрения темы второго голоса, темы первого уже не существует, поскольку ее изложение закончилось до вступления второго голоса, а с точки зрения первого, ушедшего вперед во времени, темы еще не существует.

А лучше сказать – вообще не существует, ибо она, тема второго голоса, звучит в другой консистенции (тональности), а если сказать еще лучше, то в другом измерении.

Но с точки зрения какого времени эти темы вообще существуют?

С точки зрения времени наблюдателя (слушателя).

Ведь все чудо в том, что, двигаясь в разных временных и тональных сфеpax, оба голоса образуют некое феноменальное единство, подобного которому невозможно услышать ни в какой другой музыке. Теперь, когда вы ничего не поняли в сочетании двух голосов, самое время вступить третьему голосу.

И он, этот голос, начинает тему в третий раз, да к тому же начинает ее в тональности, в которой тема уже звучала в первом голосе. Но только теперь ему уже противостоят две темы предыдущих голосов. Итак, у нас уже три разных мелодии, звучащих одновременно. А когда вступает четвертый голос с той же темой, то он повторяет тональность второго голоса, который где-то, когда-то появлялся во втором времени.

Теперь у нас уже четыре времени, или четыре голоса, четыре разных темы, которые, «не узнавая» друг друга, создают единый «вселенский пирог». И все то, что я описал, – только первый раздел фуги, ее экспозиция, то есть «всего лишь» изложение темы в четырех разных голосах и в двух разных тональностях.

Я боюсь еще больше усложнить свое описание экспозиции фуги разговорами о том, что происходит с остальными мелодиями, которые звучат в голосах, уже отыгравших тему сначала, ибо у них появляются свои взаимоотношения и взаимосвязи.

Разработка,

или следующий раздел фуги, – это дальнейшее усложнение (!) взаимоотношений четырех голосов и противостоящих им мелодий. Во-первых, тема, видоизменяясь, проходит через новые тональности, во-вторых, из нее вычленяются отдельные мотивы и начинают сотрудничать друг с другом, а также (в-третьих) с мотивами из противостоящих мелодий. Проявляется картина вселенского «пирога», появляется признак сверхсветовых скоростей (почему это так чувствуется – я объяснить не в силах, ибо слов земного языка не хватает).

Само же слово «фуга» в переводе с латыни обозначает «БЕГ».

И в тот момент, когда читатель испытает это состояние постижения Вселенной через ее музыкального представителя – фугу, я смогу поздравить вас с одним из самых уникальных этапов в вашей жизни. И не только поздравить, но и с большой долей вероятности предположить, что вы значительно приблизились к возможной Нобелевской премии, ибо находитесь на принципиально более высоком уровне восприятия и мышления.

Существует еще и третий раздел фуги, называемый реприза, где тема вновь проходит во всех четырех голосах и создает новые взаимоотношения между различными слоями пирога.

И последнее. Описанное мной на двух страницах в процессе чтения займет больше времени, чем время звучания самой музыки.

Потому что обычная продолжительность звучания фуги – всего лишь 3–5 минут (возможны отклонения как в ту, так и в другую сторону). Следовательно, вся безграничная информация о Вселенной, о ее структурах, о взаимоотношении частей и целого укладывается и спрессовывается в нескольких минутах музыки. А это значит, у вас есть время прослушать фугу не один, а несколько раз. Пока вы не почувствуете себя исследователем тайн наук, культур, философских открытий.

Может случиться, что на очень глубоком уровне восприятия фуг вы испытаете состояние, схожее с опьянением, и у вас навсегда исчезнет желание вызывать это чувство другими способами, нежели через восприятие фуг.

Потому что (я не утверждаю это со стопроцентной уверенностью, но осмеливаюсь полагать, что это так) целый ряд людей со склонностью к алкогольному опьянению могли бы найти для себя иные способы погружения в нетрезвое состояние.

Если бы в какой-то ранний период своей жизни глубоко познали искусство.

Подлинное погружение в высокую музыку, поэзию, изобразительное искусство, литературу настолько преобразует человеческую жизнь, что ни известного многим чувства одиночества, ни ощущения пустоты, ни комплексов неполноценности не появляется.

Ибо общение с искусством – это разговор через столетия, это постижение человеческой универсальности, это общение, построенное на неизмеримом чувстве любви. Это – путь к познанию Бессмертия.

Способ третий

Что же такое фуга, если соразмерить ее с принципами мышления философа? Тема, повторяющаяся в разных голосах, – это углубление одной и той же мысли.

Мелодии, которые звучат параллельно, это проверка мысли на ее актуальность в сопоставлениях с другими мыслями. Разработка – это углубление каждой детали утверждения (темы).

Таким образом, с точки зрения философии, фуга – музыкальная аналогия максимально глубокого мышления, охват мысли со всех сторон, проверка мысли на подлинность.

Многие великие ученые, работающие в области математики, физики, философии, астрономии, хорошо знают, что фуга может настолько обострить ход их мысли, в такой степени «подсказать» мозгу или, по крайней мере, «заправить» мозг, как заправляют горючим ракету, что мыслительные процессы ускоряются во много раз.

Всякому человеку, независимо от его сферы мышления, я советую услышать фуги.

И тогда вы сами поймете справедливость моих утверждений. А теперь возвращаемся к нашему концерту.

Тем, кто одновременно слушает этот концерт Вивальди и читает описание, рекомендую начать слушать концерт опять с самого начала, вновь пережить соревнования солирующих скрипачей, виолончели, восход оркестрового солнца. А затем идти дальше.

Перед вами – не просто четырехголосная фуга, но один из величайших образцов фуги в истории музыки.

Здесь действуют все те принципы, о которых я рассказал вам в описании четырехголосной фуги.

Первый раз тему интонируют виолончели, второй раз – альты, третий – вторые скрипки, четвертый – первые.

Но поскольку фуга вписана в жанр концерта, то ко всему сказанному ранее добавляется следующее: после изложения темы в четырех голосах всем оркестром начинают играть лишь три наших солиста. Они создают как бы оркестр в оркестре. Затем вступает весь оркестр, разрабатывая все мелодии фуги. И вновь три солиста. Фуга звучит то как космический исполин, то как игра детей в песочнице на Земле. Здесь идея концерта как согласия-соревнования достигает такого архитектурного совершенства, которое воспринимается на уровне борьбы микро- и макрокосма.

Здесь мне пришло в голову, что первую книгу на темы о восприятии искусства нужно прервать. И сделать это для того, чтобы… немедленно начать вторую. Почему вторую, а не продолжить эту? По нескольким причинам.

Первая причина заключается в том, что я очень нетерпелив. Мне не терпится узнать, не опоздал ли я. Не изменилось ли все настолько, что книга УЖЕ никому не нужна?

Вторая причина. Через два дня я уезжаю на концерты из Швеции в Россию. Я предложу ее к печати.

А третья, и самая главная, причина заключается в том, что тем людям, которые пройдут вместе с этой книгой по всем извилинам ее мыслей, чувств и звуков, может оказаться интересным узнать о некоторых тайнах конкретных произведений искусства и их создателей.

Например, почему великий русский композитор Петр Ильич Чайковский не писал музыки на стихи великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.

Никаких романсов! (Крохотный «Соловей» – не в счет.) Но вдруг создает две грандиозные оперы по Пушкину: «Евгений Онегин» и «Пиковая дама».

Сразу могу заинтриговать вас мыслью о том, что никто другой так, как Чайковский, не ЛЮБИЛ и одновременно не НЕНАВИДЕЛ Пушкина. Все творчество Чайковского – это гениальная борьба за и против Пушкина!!!

Или если все-таки попытаться ответить на вопрос о тайне смерти Чайковского.

Было ли это самоубийство?

Или смерть от холеры?

Или Чайковский был кем-то отравлен?

Это не праздные вопросы для того лишь, чтобы удовлетворить чье-либо нездоровое любопытство, но попытка понять некоторые самые важные моменты творческого процесса.

Ответ есть. И находится он в тайных знаках последнего произведения Петра Ильича. После ряда доказательств, которые я приведу вам, думаю, вы со мной согласитесь.

Чайковский сам закодировал этот ответ в партитуре «Патетической».

Или, скажем, почему величайшая из когда-либо написанных опер – опера Ж. Бизе «Кармен» – потерпела самый страшный провал на премьере. До того страшный, что Ж. Бизе не выдержал – умер ровно через три месяца после дня премьеры.

Я осмелюсь высказать самые дерзкие предположения. И попытаюсь доказать, что я прав. Достаточно сказать, что в период газетной травли ни самый главный музыкальный критик страны – замечательный композитор (и друг Бизе) Камилл Сен-Санс, ни автор оперы «Фауст» любимец Франции Шарль Гуно не написали ни единого слова в защиту Ж. Бизе и его оперы. (Они не написали ничего плохого. Они вообще ничего не написали.) Чего и кого они боялись?

Осмелюсь только утверждать, что у них действительно были все основания для страха.

Что же такого «вытворил» Бизе в своей опере, что она стала его убийцей? Ведь Бизе покинул этот мир, когда ему было только 37 лет. Критики писали о том, что «Кармен» – опера аморальная. Но ведь это – откровенный абсурд! Особенно на фоне канканов, оперетт, комедий, образа жизни, характерных для Франции времени премьеры «Кармен» (1875 год). Какое отношение к скандалу имеют авторы либретто оперы Галеви и Мельяк?

Что такое особенно страшное для Франции закодировал Бизе в своей музыке? И кого на самом деле любила Кармен? И символом чего является Кармен?

Какова роль одной очень странной героини оперы, которая никогда не появляется на сцене, однако руководит ходом действий. В опере есть даже эпизод, за который, живи Бизе в Советском Союзе, он угодил бы в ГУЛАГ без права переписки.

О музыке как сильнейшем лекарственном средстве. О том, как одна симфония спасла человека от самоубийства. И может помочь очень многим в трудную минуту. О разных музыкальных произведениях в борьбе против разных заболеваний.

И о многом, многом другом.

До встречи во второй книге.

Вместо послесловия

Я знаю, почему я не поставил здесь точку. Та же история происходит со мной на концертах. Мне всегда очень трудно заканчивать встречи. Доверив людям так много из пережитого, выстраданного, трудно сразу расстаться с ними. И если я чувствую, что слушатели прониклись теми же чувствами, то сделать это еще сложнее.

С мыслью великого философа Лейбница о том, что «музыка – это скрытое арифметическое упражнение души, которая вычисляет, сама того не зная», не просто согласен, но понял это всей своей жизнью. И даже убедился в том, что музыка может совершить такую революцию в этом душевном вычислении, что порой даже трудно предсказать, какой уровень творческих сил и энергии может пробудиться в человеке, открывшем для себя музыку.

В 12 лет я испытал сильнейшее потрясение.

У меня был сосед – старше меня на три года. Несмотря на то, что мы жили рядом, учились в одной и той же школе, говорили на одном языке, различий между нами было столько, словно мы вышли с разных планет. Я играл на скрипке и фортепиано, писал стихи, сочинял музыку. И мои родители делали все, чтобы я рос человеком искусства с самого раннего детства, – водили меня на концерты, театральные спектакли, в музеи.

Совсем не так было в семье моего соседа.

Отец – алкоголик, пропивавший до последней копейки свою нехит- рую зарплату, постоянно бил свою жену и четверых несчастных детей. Дети росли, по сути, бездомными – их воспитывала улица. Чтобы как-то выжить, их мать – жена алкоголика тетя Шура – работала дома, обстирывая почти весь район. Она так мало брала за свою работу денег, что даже другие бедные люди предпочитали отдавать ей свое белье и платить 30 копеек, чем стирать самим.

Не было в доме никаких удобств, даже воду нужно было таскать из колонки со двора. У тети Шуры были вечно красные и опухшие от воды руки.

А в единственной комнате, которая была кухней, прачечной, столовой и спальней, совершенно невозможно было находиться: от бесконечного пара перекрывало дыхание, пахло одновременно грязным и чистым бельем, скользкие, пропитанные миллионами скверных запахов стены вызывали чувство брезгливости.

Мой сосед к тому времени уже успел пересидеть в нескольких детских тюрьмах. А в перерыве между отсидками не знал, куда деваться. Дома – жутко, а на улице… ну сколько времени можно пробыть на улице? Единственное место, где он чувствовал себя уютно, – это наша квартира. Мне было очень жалко Витьку, и я старался развлечь и накормить его (он всегда был безумно голоден).

Я смотрел на него и думал, что жизнь – это лотерея, и он, в отличие от меня, вытащил несчастливый билет. Даже моя мама, уходя на работу, часто говорила о том, что из еды я должен разогреть, то есть чем мы с Витей пообедаем.

Однажды, когда он пришел ко мне в гости, я отправился разогревать еду, а Витя принялся рассматривать предмет моей особой гордости – альбом марок.

В те тяжелые, нищие годы марки воспринимались как посланцы из другого мира. При помощи марок можно было совершить путешествия в другие страны, побывать в музеях, отправиться на машине времени в гости в доисторические времена.

Память на всю жизнь запечатлела, как папа, мама и я сидим вечерами рядом, держим альбом и, рассматривая марки, фантазируем. На улице – темно и холодно, в доме – полумрак, лишь над марками – старая лампа.

В доме тоже холодно, но мы сидим, прижавшись друг к другу, мы – далеко, в жарких странах, рассматриваем пирамиды, сфинксов, Тадж-Махал.

Витя тоже любил рассматривать альбом и продолжал это делать, пока я разогревал пищу.

Мы с ним поели, и он неожиданно заторопился домой. Я был несколько удивлен этой спешкой, мы ведь были одни, а идти-то ему некуда. Причину его спешки я понял на следующий день, когда открыл альбом. Марок не было. Кое-что, правда, оставалось, но все лучшее: живопись, страны, пальмы, Тадж-Махал, собор Святого Петра, сказки Андерсена и картины художников – все исчезло.

Потрясение мое было так велико, что с того момента я навсегда утратил всякое желание даже видеть марки.

Должен сказать, что в своих мыслях и представлениях я был настолько чист, что когда открыл альбом и не увидел любимых марок, то пытался понять, что я мог с ними сделать.

Я готов был скорее признать себя лунатиком, ночью бессознательно раздававшим марки прохожим, чем заподозрить кого бы то ни было. Мысль о Витьке даже не пришла мне в голову.

Но она пришла в голову вернувшимся с работы моим родителям.

Узнав о том, что вчера Витя был у меня в гостях, они отправились разговаривать с ним.

Через несколько дней появились три марки, помятые, трагически одинокие, потерявшие для меня всякую связь с коллекцией, вечерними путешествиями и той тихой невозвратимой радостью путешествия, фантазий, сказок. Остальные марки Витька успел продать.

И что же было нам делать? Идти в милицию? Чтобы Витьку в очередной раз посадили?

Решили, вздохнув, что ничего уж не поделаешь, не судьба. А вот Витьку придется в гости никогда больше не приглашать. В это время у меня наступил период, который есть в жизни каждого, кто входит в мир музыки. Я называю этот период «космическим».

Это когда юный музыкант открывает для себя две очень важных вещи. Первое открытие – «Лунная соната» Бетховена, а второе – что я САМ могу (!!!) ее сыграть.

После этих двух открытий обычно наступает эпизод, когда все-все-все на свете воспринимается как досадная помеха на пути к бесконечному наслаждению от безостановочной игры этой музыки. Примерно через месяц после начала моего «лунного» помешательства в самый разгар священного ритуала – звонок в дверь. Самое неожиданное, что передо мной – Витька. После злополучной истории с марками прошло больше полугода. И, естественно, Витька не только не приходил, но старался не попадаться нам на глаза. (Мы, разумеется, ничего бы с ним не сделали, но он-то об этом не знал!)

И вдруг – звонок в дверь. Витька! Глядя куда-то в сторону, он говорит:

– Ты играешь какую-то очень красивую музыку, и я все время к ней прислушиваюсь. Ты можешь сыграть ее для меня?

– Ну конечно же, могу. Заходи.

Я сыграл.

– А что это за музыка?

И я рассказал ему о Бетховене, о его глухоте, о его безответной любви к графине Джульетте Гвичарди, о его сонате, ей посвященной, о немецком поэте Рельштабе, который после смерти Бетховена назвал сонату «Лунной».

Витька слушал затаив дыхание. А затем спросил, не могу ли я сыграть эту музыку еще раз. Я сыграл. А затем он ушел. Я же продолжил работу над сонатой. Примерно через час – звонок.

– Послушай, ты все равно играешь эту музыку, можно мне посидеть и послушать ее еще? Я тебе не помешаю.

– Ну конечно же, садись и слушай.

Я не знаю точно, сколько времени он просидел, ибо я забыл про него, совершенно погрузившись в эту музыку.

Тогда, играя, я понял, что название, данное поэтом бетховенской сонате, – ошибка, ибо слово «лунная» полностью лишает слушателя подлинного ощущения этой музыки, превращая ее в пейзаж. Но ведь это вовсе не пейзаж. Это не романтический лунный фон. Это музыка о трагедии любви.

И та самая, любимая всем миром мелодия, которая пронизывает всю первую часть, написана в ритме траурного марша.

Но поскольку это погребение не тела, а духа, то марш звучит не как шествие, не как реальное движение, но как внутреннее движение души, познавшей и тут же похоронившей чувство.

Это – единственное в мире, как сказали бы сейчас компьютерщики, «виртуальное погребение».

Обо всем этом я и сказал Витьке, когда увидел его по-прежнему сидящим за мной и, как оказалось, внимательно слушавшим все это время. Потом Витька ушел. Появился он через несколько дней.

– Послушай, ты не будешь смеяться, если я задам тебе один, наверное, очень глупый вопрос? А я мог бы научиться играть эту сонату?

Я не знал, что ответить. Сказать категорическое НЕТ? А вдруг ДА? Можно.

– И да и нет, – вдруг сказал я. – Все зависит от тебя. Если твое желание играть эту музыку превыше всего, если оно фанатично и ты можешь пожертвовать всем остальным, то ДА. Во всех остальных случаях – нет.

Витька стал моим первым в жизни учеником.

Его любовь к бетховенской сонате была столь велика, что он стойко переносил все трудности обучения.

Он готов был тренироваться без перерыва, без обеда, без сна. Он был вынужден играть гаммы, упражнения, этюды. И наконец он научился играть первую часть «Лунной сонаты». Но ТОЛЬКО первая часть ТОЛЬКО «Лунной» его уже не устраивала. Очень скоро он задал вопрос, сколько сонат для фортепиано написал Бетховен, если уже только «Лунная» – номер 14. Узнав, что количество сонат 32, посмотрел на меня вопросительно. Я понял, о чем он хотел спросить.

Нет-нет-нет, к сожалению, на свете очень немного пианистов, которые осилят все сонаты, а вот слушать их все – огромное наслаждение.

Я принес ему коробку пластинок со всеми сонатами Бетховена. Постепенно мы переслушали их. Некоторые – намного больше, чем по одному разу…

…Так началось Витькино «сумасшествие» – он превратился в фанатика, в бетховеномана.

Прошли годы. Жизнь Витьки сложилась нелегко, ибо большую часть заработанных им денег он тратил на пластинки.

Его вкусы претерпели эволюцию. Впоследствии он больше склонялся к позднему Бетховену. Особенно к его сонате 29 «Hammarklavir». Он утверждает, что не романтики и даже не поздние романтики оказали решающее влияние на музыку XX века, а именно Бетховен своими последними сонатами и квартетами.

Несколько мыслей в заключение

Независимо от того, верите ли вы в Бога или нет, считаю, что нужно жить так, будто бы Бог есть.

Существует два вида веры в Бога. Первый: Господи, верую, поэтому ДАЙ. Здоровья, богатства, дочери – мужа, сыну – детей. Это – вера огромного количества людей.

Но есть иной вид веры: Господи, верую, поэтому ВОЗЬМИ. Ты УЖЕ дал так много, что я боюсь только одного: не успеть воспользоваться Твоими подарками. Такова была вера И.С. Баха и Рембрандта, Ахматовой и Пушкина.

О творческом мышлении

Я думаю, что творческая способность – это возможность многозначного восприятия жизненных сфер, явлений, мыслей, событий и возможность передавать эту многозначность в образах созидания. В истории мышления существует немало мифов, указывающих на эту способность и формы ее проявления.

Для нетворческого мышления вода, выливающаяся из ванной, в которую мы садимся, – всего лишь основание для переживаний, для Архимеда – вопрос.

И вместо того чтобы, ругаясь, бежать за тряпкой, он задается ненужным (с точки зрения одномерного мышления) вопросом: почему вода вылилась, сколько воды вылилось, почему и что толкнуло вверх его (Архимеда) тело, погруженное в жидкость? С какой силой толкнуло?

То же – с яблоком и Ньютоном. Почему яблоко полетело вниз, а не вверх?

Творческая личность не довольствуется положением вещей и пробует добраться до сути явлений. При этом проявляется многогранность восприятия, вплоть до парадоксов. А ведь «гений – парадоксов друг».

Необходимость поставить вопрос. Вопрос важнее ответа. Мы не можем добраться до истины, ибо не можем правильно сформулировать вопрос.

Есть такая притча: один ребенок приходит из школы домой, а папа его спрашивает: «Ты сумел правильно ответить на все вопросы?» Другой ребенок приходит, и его спрашивают: «Ты сумел правильно поставить все вопросы?»

И эта притча – о двух типах познания, из которых первый – пассивный, а второй – активный.

Ведь когда вопрос поставлен, вступает в действие Сократова выкладка на песке.

О двух кругах познания

Сократ рисует на песке два круга. Один – большой, а другой – маленький. Большой круг – знания Сократа, а маленький – его учеников. Все, что за пределами круга, – незнание.

Линии обоих кругов отделяют знание от незнания. Таким образом, у Сократа линия незнания больше, чем у его учеников.

Творческий человек, поставив вопрос, вызывает этим миллионы новых вопросов. Появляющаяся многозначность изменяет картину вещей и явлений.

И в этом случае творчество – это возможность переставить вопрос в иную плоскость, в иное измерение, где может существовать подобие ответа.

Когда Мандельштам пытался определить форму «Божественной комедии» Данте, то понял, что литературоведение ему не в помощь. Он стал искать недостающей сферы познания. И… нашел: кристаллография!!!

При помощи этой науки он определил кристаллическую суть формирования творения Данте.

Музыка же в этом смысле – не наслаждение просто, а измерение, которое может дать невербальные ответы на вопросы. Следующая стадия мышления – возможный перевод в вербальность. Таким образом, еще одна особенность творческой личности – умение действовать и соотносить разные сферы.

И чем личность более творческая, тем этих разных сфер больше и тем они полярнее.

Давид Юм в «Трактате о человеческой природе» написал: «Человеческий ум обладает способностью соединять все идеи, между которыми не наступает противоречия».

Таким образом, знаменитый символ нелепицы «в огороде бузина, а в Киеве – дядька» — не бессмыслица, ибо предлагает много толкований. От бытовых до философских.

Давайте попробуем творчески поработать над этой нелепицей.

Сколько различных вариантов толкования мы можем найти?

Вариант первый: отлынивание от работы.

Дядька, вместо того чтобы заниматься огородом, фланирует по Киеву.

Вариант второй: социальный.

Дядька, живущий в Киеве, где столько возможностей, даже и не подозревает, как сложно жить здесь, где в огороде только бузина.

Вариант третий: биолого-социальный.

Эта фраза – аллегория многообразия форм жизни во Вселенной: от бузины в огороде до дядьки в Киеве. Дядька произрастает в Киеве, а бузина – в огороде. Или: дядька живет в Киеве, а бузина – в огороде.

Вариант четвертый: лингвистический.

Огород – город. Слово «город» опущено, ибо его заменяет название города.

Заменим слово «Киев» словом «город». Дядька — в городе, а бузина — в огороде.

Вариант пятый: саркастический.

Радоваться ли, что дядька в Киеве, когда весь огород в бузине?!

Вариант шестой: эзотерический (имеющий скрытый, тайный смысл). Язык довел дядьку до Киева, а бузина останется в огороде. Каждому – свое.

Вариант седьмой: ностальгический.

Дядька – в Киеве и не может увидеть бузину в огороде, не может попить киселя из бузины, не может насладиться бузинными блинами.

Миллионы людей используют «киевского дядьку» как символ бессмыслицы, а ведь можно написать целую книгу, используя эту блестящую мысль в градациях от лингвистики до философии, от народного юмора до зашифрованной высшей мудрости. И все по очень простой причине.

Дело в том, что бессмыслицей это высказывание станет, если убрать из него противительный союз «а». Ведь, как известно, их, этих противительных союзов, три – «а», «но» и «да», и они взаимозаменяемы.

Попробуем заменить:

«В огороде бузина, но в Киеве дядька».

Чувствуете, что произошло?

Еще один вариант:

«В огороде бузина, да в Киеве дядька».

А если вы займетесь изучением качеств бузины и посмотрите в словаре у Даля, то поймете, почему в этой гениальной сентенции участвует именно бузина.

Ведь она и красива, как черемуха, и использовалась в кулинарных целях.

Дорогие друзья! Сейчас вы открыли книгу, которая посвящена самому главному явлению жизни.

Предмет нашего обсуждения – Музыка.

Ах, вот как? Вы не согласны с моим утверждением о главенстве музыки? Почему?

Вы считаете, что физика и химия важнее?

Многие тоже так думали, пока не спросили у великого ученого-химика – лауреата Нобелевской премии, как он добился таких успехов в области химии.

И ученый вдруг высказал очень странную мысль: «Мне помогла музыка Моцарта».

При чем здесь музыка? – удивленно спросите вы.

…Затем беседовали с лауреатом Нобелевской премии в области физики. И вопрос был тот же – о причинах его успехов.

Ученый неожиданно ответил: «Меня вдохновила музыка Баха».

При чем здесь Бах, ведь речь идет о физике?

…Самый великий физик мира играл на скрипке.

И когда его спрашивали, как он открыл теорию относительности, то он объяснял: «Мне помогли законы красоты», – и показывал на свою скрипку. Звали этого физика Альберт Эйнштейн.

А его друг (тоже великий физик) Нильс Бор играл на фортепиано. Эйнштейн и Бор часто встречались и вместе играли сонаты Моцарта, Бетховена, Брамса.

Почему? Случайное совпадение?

Великий физик Макс Планк вообще до последнего момента не мог решить, кем он будет: музыкантом или физиком.

Правда, большим музыкантом он оставался всегда.

Почему гениальный художник, скульптор и архитектор итальянского Возрождения Микеланджело Буонарроти говорил: «Хорошая живопись – это музыка, это мелодия»? Зачем ему понадобилось сравнивать живопись с музыкой, да еще сравнивать с музыкой только «хорошую живопись»?

Следовательно, для Микеланджело музыка – это высший критерий в искусстве?

Почему про архитектуру говорят: «Архитектура – это застывшая музыка»?

Значит, можно сказать, что музыка – это движущаяся архитектура?

И теперь, пожалуй, мы приближаемся к возможному ответу на вопрос, почему музыка – главный предмет.

Одни из вас станут химиками и забудут многое из того, чему вас учили на уроках физики.

Другие – физиками и забудут большую часть химии.

Третьи увлекутся историей и настолько глубоко погрузятся в изучение, в попытки постичь историю человечества, что забудут как физику, так и химию.

Но кем бы вы ни стали, какую бы профессию вы себе ни избрали, если музыка останется с вами, то ваши шансы получить Нобелевскую премию в области физики, химии, медицины, литературы увеличиваются во много раз.

Факт этот подтвердят многие величайшие ученые, работающие в самых разных областях науки.

И все потому, что классическая музыка, оказывается, – настоящее питание для человеческого мозга.

Питание для мозга математика, для мозга ученого-химика, для специалиста в области истории и вообще всех других областей. Чем больше ученые изучают принципы музыкального воздействия, тем больше они говорят

о музыке как важнейшем условии научного и художественного мышления;

о музыке как серьезном лекарственном средстве против многочисленных (и особенно нервных) болезней.

А поскольку общеизвестно, что в основе почти всех болезней лежат заболевания нервной системы, то можно смело говорить

о музыке как лекарстве против подавляющего большинства болезней;

о музыке как энергии космоса, способной поддержать творческую энергию внутри человека;

о музыке как вершине всех искусств, помогающей воспринимать иные виды искусства.

Человек, понимающий и чувствующий музыку, намного глубже воспримет

поэзию,

изобразительное искусство,

творения литературы,

постулаты философов.

Именно потому, что (повторяю) на вершине энергетической пирамиды творчества и мышления находится

МУЗЫКА.

(На этой встрече вы должны быть особенно внимательны, ибо понятие «вербальность» мы будем использовать в наших встречах не раз).

Для того чтобы общаться друг с другом, мы обозначили все окружающее нас словами.

Предметы, понятия, действия.

Стул и небо, пресыщение и голод, тетрадь и стол, тарелка и цветок, движение и сон.

Все это мы способны описать, кое-что – зарисовать.

Таким образом, мы можем утверждать, что живем в вербальном мире – мире обозначений и действий.

Само слово «вербальность» означает «разговорность» или «словес- ность». Разговаривая друг с другом, мы передаем друг другу информацию при помощи слов.

Слова могут значить больше или меньше.

От обозначения небольших предметов до космических объектов.

А теперь давайте импровизировать и фантазировать.

Вы встречаете знакомого и спрашиваете у него: «Как дела?» И получаете один из возможных ответов. Например, «хорошо» или «плохо».

Возможны тысячи вариантов ответа в зависимости от уровня ваших взаимоотношений.

Если вы не очень близки друг другу, то для ответа на ваш вопрос ему действительно хватит одного слова.

(Иногда не нужно ни одного. У меня есть один знакомый. Каждый раз, когда мы встречаемся, он приветствует меня следующим образом: «Привет! Как дела? Хорошо?» Этим самым он лишает меня необходимости искать слова для ответа. Достаточно только кивнуть и идти дальше).

Если же вы находитесь в дружественных отношениях, то вопрос «как дела?» может подразумевать множество смыслов и уровней —

от успешной сдачи экзаменов до впечатлений от поездки на рыбалку,

от вопроса о здоровье брата до разговора о том, какая профессия избрана вашим собеседником.

А теперь представьте себе человека, которого вы давно не видели (и весьма рады встрече).

И вот какой неожиданный разговор возник между вами:

Вы:

– Как дела?

Он:

– О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

Думаю, вы испугались такого ответа. Да и поняли вы не очень много. Разве только то, что у вашего знакомого идет горлом кровь.

Вы взволнованы и задаете вопрос:

А был ли ты у врача?

Тот отвечает:

От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

Начало было так далеко,

Так робок первый интерес.

Опять не все понятно.

Хотя ясно, что кровотечения начались давно. Нужно поддержать этот странный разговор…

ВЫ:

Как давно начались эти кровотечения?

И получаете не то чтобы ответ. Но что-то совсем уж странное:

Но старость – это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.

Здесь уж вам совсем не до шуток! Какие тут шутки, когда ваш собеседник, ни к селу ни к городу говорящий о Риме, о каких-то «турусах и колесах», вдобавок рассуждает о каком-то актере, который должен погибнуть. Или это он – о своей смерти?

Вы все же не сдаетесь, а бормочете что-то о том, что все будет хорошо и что нет никаких причин для смерти.

Но произнося все это, вы растерянно смотрите по сторонам: нет ли поблизости машины скорой помощи? Поскольку вам становится совершенно ясно, что ваш собеседник просто сошел с ума и нуждается в помощи квалифицированного психиатра. Иначе – не миновать беды.

И только для того, чтобы потянуть время и высмотреть где-нибудь машину, вы задаете еще один вопрос:

Как ты попал в Рим и почему этот город требует смерти актера?

И получаете ответ, окончательно свидетельствующий о том, что ваш собеседник должен быть немедленно госпитализирован:

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Не правда ли, странный разговор?

Но вы, дорогие читатели, конечно же, поняли, ЧТО произошло. Ваш друг более чем нормален.

Просто на ваши вербальные (прозаически бытовые) вопросы он отвечает стихами.

И если считать, что ваш друг «заболел», то только Большой поэзией.

Причем следует сказать, что стихотворение, которым он отвечает на ваши вопросы, – одно из прекраснейших творений русской поэзии XX века.

И написал его Борис Леонидович Пастернак. (О Пастернаке – модуляция 3).

А настоящая поэзия уже невербальна.

То есть каждое слово, взятое в отдельности, вербально. Но их сочетание рождает совсем иной смысл.

И для того чтобы понять этот смысл, я попробую произвести еще один не менее странный эксперимент.

Все вопросы, которые прозаически задавал первый собеседник, я переведу в измерение поэзии.

А поскольку это будут мои стихотворные фантазии – назову их автора местоимением «Я».

А вот поэтические ответы моего партнера я попробую перевести в вербальный уровень, то есть в уровень обычной речи. Итак, посмотрим, что получится теперь.

Я:

Глазам поверить я не смею – (Очень рад видеть.

Как дар небес средь нищих дней. Как дела?)

От этой встречи я немею.

Ты где? Во тьме? Иль средь огней?

СОБЕСЕДНИК:

Я начал писать стихи. Думал – это в шутку. Но ТАК вошел в это, что теперь каждый стих – как кровь горлом.

Не зря Гейне сказал, что если мир раскалывается надвое, то трещина проходит через сердце поэта.

Я:

Так ты отмечен? Это – счастье, (Сходи к врачу)

Когда, как горлом кровь, текут

Стихи. То Вечности участье,

Коль больно – врач. Шутить ли тут!

СОБЕСЕДНИК:

Если бы я только знал, что это так тяжело, то не стал бы пробовать. Оказывается, эта тяжесть, это напряжение – древнее начало. Уже при робких попытках стихосложения в древности поэты поняли, что поэзия – не шутка.

Я:

Мы Вечность пробыли в разлуке… (Как давно начались

Когда ты понял, что – поэт? кровотечения?)

Когда пошел на крестны муки

И стал страдать за целый свет?

СОБЕСЕДНИК:

Я потерял чувство возраста, когда понял, что первыми подлинными людьми искусства были римские гладиаторы.

Каждый выход на сцену для них – игра с судьбой, где решается вопрос жизни и смерти.

И это совсем не то, что свободные актеры Рима, которые читали свои смешные и грустные тексты на турусах – специальных повозках с колесами. Да к тому же на них были маски. Если маска комедийная – играй комедию. Трагедийная – не избежать тебе смерти.

Сегодня умер здесь, а завтра переезжаешь на другую площадь, чтобы и там умереть под аплодисменты толпы.

Я:

Ты понял парадоксы Рима, (Ты не умрешь)

Но то не гибель – вечный круг,

В стихах бытует смерть незримо.

Живи, дыши, пиши, мой друг. (А ты – живи, пиши,

мой друг!)

СОБЕСЕДНИК:

Да, это – не смерть, а судьба. Судьба подлинности. Ибо искусство на планете перепутано с жизнью.

Все, что необходимо делать в жизни, – это искусственность. Искусство же – это и есть подлинная жизнь.

Вот теперь можно вновь вернуться к музыке.

Итак, поэзия – это полпути между вербальностью, то есть когда каждое слово еще понятно и объяснимо, но их сочетание рождает совсем новые чувства и состояния, и невербальностью.

Музыка – высшая форма невербальности.

Или, лучше сказать, вершина невербальности в искусстве.

То есть она не имеет корней в человеческих понятиях, которые можно выразить обычной речью, состоящей из слов, о которых мы договорились между собой на нашей планете для того, чтобы понимать друг друга. Вот с этой точки зрения можно оценить три варианта рассказа о Человеке.

Первый, где я старался использовать самые эмоциональные понятия и слова вербального мира. И мы, вполне вероятно, осознали, СКОЛЬ УНИКАЛЕН ЧЕЛОВЕК!

Второй вариант – поэтический. Стих Державина скрывает в себе намного больше, чем просто сочетание слов. Ибо за каждым словом, фразой существует целое понятие, а за каждым предложением – образ. И в нашем сознании появляется не только ваш сосед, но миллионы, даже миллиарды людей – соседи по планете. Ибо Державин рассуждает не об одном конкретном человеке, а о человечестве.

Третий. Когда мы слушали Бетховена, то оказались вне всяких слов, вне всяких понятий и вне всяких суждений. Эта музыка уже представляет Человечество во Вселенной. Это и вы, и сидящий напротив вас, и Бетховен, и вся поэзия, и вся история цивилизации. Но заметьте, чем больше я пишу,

ТЕМ ДАЛЬШЕ МЫ ОТ САМОЙ МУЗЫКИ, ИБО МУЗЫКА − ПРЕВЫШЕ ЛЮБЫХ СУЖДЕНИЙ, ЛЮБЫХ СТИХОВ, ЛЮБЫХ ПОНЯТИЙ.

Где же и в чем корни музыки? Можно ли ее, музыку, объяснить?

Вот здесь-то и начинается самое невероятное.

Послушайте вторую часть Четвертого фортепианного концерта Бетховена…

О чем эта музыка?

Для музыканта, играющего ее, – вопрос, мягко говоря, странный. Потому что всякая попытка описать этот музыкальный диалог словами моментально уменьшит выразительную силу музыки. Заметьте, не уничтожит, а уменьшит.

А раз все-таки не уничтожит, то мы (робко) попробуем найти словесный эквивалент того, что происходит в музыке. Сначала на вербальном уровне.

В этой музыке – два героя.

Фортепиано – человек, а оркестр – внечеловеческая сила.

Фортепиано молит о чем-то, но оркестр неумолим.

Что это?

Противостояние жизни и смерти? Мольба человека о бессмертии? Необратимость времени?

Некоторые исследователи считают, что фортепиано – это Орфей, который молит бога смерти Аида вернуть из царства мертвых его любовь – Эвридику.

Другие говорят, что это – мольба человечества, обращенная к Мойрам – богиням судьбы, которые ткут нить человеческих жизней. Как только нить обрывается – человек умирает.

Третьи утверждают, что перед нами – извечный конфликт человека и общества.

Человек – уникален, а общество стремится погубить человеческую неповторимость, поставить человека в ряд, чтобы было легче им управлять.

Четвертые полагают, что в этой музыке – попытка выразить хрупкость человека перед Необъятным.

Пятые могут обсуждать конкретную судьбу самого Бетховена, который уже в самом начале своего творческого пути начал глохнуть. И музыка – не что иное, как разговор Бетховена с неумолимой Судьбой. Даже не столько разговор, сколько мольба.

Но какие бы предположения ни высказывались – все они будут ничтожны перед самой музыкой, ибо чувство всегда больше, чем слово, его обозначающее.

Итак,

Музыка – это чувство.

Но и не только.

Музыка – это пластика.

Когда вы видите Миланский собор, то, пытаясь выразить впечатление от его воздействия на вас, сможете сказать что-нибудь в стиле: «О-о-о! Какая красота!»

Но эта фраза в отношении собора ничего не объясняет. Вы никак не можете на вербальном уровне передать, пересказать, как выглядит собор, тому, кто его не видел. Вы можете говорить о вашем потрясении собором, но это не только не несет информации, но и вызывает огорчение у того, кто не был в Милане и не видел собора.

Ведь то же самое вы можете сказать, глядя на невиданный собор в Севилье.

Вся беда и заключается как раз в том, что одинаковость фраз – не ваша вина,

а наша человеческая неспособность найти в словах эквивалент потрясающей пластичности архитектуры, невероятной текучести ее форм.

Ибо на вербальном уровне говорить об искусстве очень и очень сложно.

Когда поэт Осип Мандельштам (см. модуляцию 3А) написал стихотворение «Silentium» (что в переводе с латыни означает «Молчание»), то ему удалось выразить мысль о первооснове музыки в строительстве мироздания. Здесь слева – стих, а справа – мои комментарии.

Прошу прощения, что я позволил себе прокомментировать этот стих. Те, кому это не нужно, – не читайте того, что я написал справа. Но перед вами – путь вверх по ступеням от вербальности через поэзию к музыке.

И чем выше по ступеням пирамиды, чем ближе мы к Музыке сфер, тем большую немоту мы обретаем.

Именно поэтому мы вербально не готовы определить отличие красоты собора в Милане от собора в Севилье.

Посмотрите на изображения этих двух соборов и вспомните еще раз о том, что архитектуру называют «застывшая музыка». Ведь из всех искусств она к музыке ближе всех.

Зная это, мы можем только смотреть, рассматривать, задирать вверх голову, восклицая от восторга. Участится наше дыхание; быть может, мы, как Мандельштам (см. в модуляции к Пастернаку), глядя на Нотр-Дам в Париже, почувствуем, что мы тоже должны создать в жизни что-нибудь подобное.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame, (по-русски читается «Нотр-Дам»)

Я изучал твои чудовищные ребра,

Тем больше думал я: из тяжести недоброй

И я когда-нибудь прекрасное создам.

Видите? Поэт создал поэтическую мысль.

Но и в ней нет вербальных определений того, как выглядит собор.

Поэт передал энергию, рожденную в его душе созерцанием собора. Причем, заметьте, эта энергия вызвала к жизни чувство творческой зависти.

Искусство – это энергия.

Творческая энергия.

Чувство любви всегда сильнее слова и понятия «любовь».

Энергия же любви – это сфера, не поддающаяся ни словесному, ни даже понятийному определению.

Ибо если чувство – внутри чувствующего, то энергия, рожденная этим чувством, направлена вовне и способна даже на планетарные преобразования.

Поэтому музыка (которая одновременно и чувство, и энергия), попадая в готовую для восприятия человеческую душу, обладает огромной преобразующей силой.

И то, что мы, люди на планете Земля, достигли такого уровня, что сумели выразить чувства и энергию при помощи музыки, – наше величайшее достижение. Достижение Разума. И Духа.

Стараясь определить, О ЧЕМ МУЗЫКА, мы этим самым попытались свести ее к вербальным (речевым) понятиям и таким образом уменьшить ее значение.

Но на начальном этапе постижения музыки мы вынуждены искать какие-то параллели в вербальном мире, чтобы, познав, затем отказаться от всяких аналогий.

Ибо высшая стадия восприятия музыки – это стадия пластическая.

Но как хорошо, что у нас есть очень интересный вид искусства – поэзия.

То есть, как мы условились, полпути между обыденной речью и неизреченной энергией.

Можно ли найти в ней хоть какой-то эквивалент второй части бетховенского фортепианного концерта?

Давайте попробуем. Для этого я выбрал еще одно стихотворение, представляющее русскую поэзию начала XX века. Всегда испытываю неимоверное чувство гордости за то, что наша страна обладает поэзией столь мощной энергетики.

Мне очень хотелось бы перевести такие стихи на другие языки, дабы открыть поэзию подобного уровня любителям поэзии других стран.

Но я отдаю себе отчет в том, что перевести стихи ТАКОГО МАСШТАБА невозможно. Ибо будет потеряно 90 процентов поэтического смысла.

Это как раз тот случай, когда при переводе можно передать вербальный уровень.

А все, что делает этот стих явлением подлинной поэзии, переводу не подлежит.

Н. Гумилев

Из сборника «Жемчуга»

ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА

Валерию Брюсову

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,Не проси об этом счастье, отравляющем миры,Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,Что такое темный ужас начинателя игры!Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,У того исчез навеки безмятежный свет очей,Духи ада любят слушать эти царственные звуки,Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,И когда пылает запад, и когда горит восток.Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьеВ горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,И невеста зарыдает, и задумается друг.Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищИ погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

Я предложил вам, друзья, один из замечательнейших стихов русской поэзии – стихотворение Гумилева (модуляция 3Б) «Волшебная скрипка».

Но вы, наверное, удивлены?

Только что говорили об Орфее и Эвридике, о богинях судьбы, о судьбе самого Бетховена.

И вдруг я предлагаю стих (как часто в шутку говорят) «из другой оперы».

Стих не о пианисте, а о скрипаче. О каких-то волках, чудовищах. О «страшной смерти скрипача». При чем же здесь музыка Бетховена?

Я знаю, что наиболее творческие из читателей быстро поймут, в чем дело.

Если бы я привел в пример какой-нибудь из стихов об Орфее или о страдающем и борющемся с жестокой судьбой Бетховене, то совершил бы непоправимую ошибку: я превратил бы музыку в иллюстрацию стиха. Или, наоборот, стих стал бы разъяснять музыку.

В этом случае и стих, и музыка предельно упростились бы в нашем восприятии. А следовательно, навсегда погибли бы для нас с вами.

Но я показал стихотворение, которое не разъясняет и не иллюстрирует музыку, а находится НА ТОЙ ЖЕ ВОЛНЕ, что и музыка Бетховена.

Ведь восприятие музыки – это не количество информации о ней, а качество нашего с вами

эмоционального (чувство),

пластического (объем и движение линий)

и духовного (энергия)

контакта с ней.

А теперь – самое время вернуться к стихотворению Пастернака, удивиться, что оно находится на одной волне со стихотворением Гумилева, Мандельштама, и, обретя это чудо русской поэзии, еще раз послушать вторую часть Четвертого фортепианного концерта немецкого композитора Людвига ван Бетховена.

Задание после второй встречи:

Написать стих или прозу, энергия которых находится на той же волне, что и стихи Пастернака, Гумилева, Мандельштама и музыка Бетховена.

Когда-то в детстве я сочинил стихотворение, которое состояло только из четырех строчек.

Я написал его под впечатлением одного очень короткого произведения польского композитора Фредерика Шопена (модуляция 4).

Я привожу это свое стихотворение в книге. Но вовсе не потому, что считаю его очень сильным, а лишь потому, что оно родилось во мне под влиянием шопеновской прелюдии.

В стихотворении мне хотелось передать особую и неповторимую пластику пьесы, которая звучит всего полторы-две минуты.

Но за это время в музыке выражено столько, что не хватит многих томов, чтобы ее, эту музыку, описать (а если честно, то вообще невозможно до конца постигнуть музыку в нашем словесном мире).

Хорошенькое начало! – скажете вы.

Если описать музыку невозможно, то зачем же писать о ней книги?

И здесь я должен признаться, что моя КНИГА НЕ О МУЗЫКЕ, А О НАС С ВАМИ и нашей с вами возможности и способности воспринимать музыку.

Эта книга – о возможности так настроить наши Души, чтобы музыка беспрепятственно вошла в них, вдохновила и добралась до высшей точки Души, которую мы и называем ГЕНИАЛЬНОСТЬЮ.

А гениальность – это наша человеческая способность соединиться с космической энергией, с нашей колыбелью, которую мы назвали Вселенной. И еще – способность хоть как-то выразить часть этой энергии в земных понятиях. Ведь мы, ни много ни мало, – часть этой космической энергии. Представители этой энергии на планете Земля.

(Ничего не скажешь, очень красивая планета, только уж больно беззащитная. И очень уж маленькая!).

А гениальность наша чаще всего спит, измученная суетой, криками, беготней, маленькими хлопотами повседневности на маленькой планетке Земля.

Но классическая музыка существует как раз для того, чтобы напомнить нам о нашей принадлежности к Космосу, возбудить и выявить нашу творческую энергию.

Ведь если вы, путешествуя в Космосе, далеко от дома встретите собрата по Разуму, обитающего на другой планете, то на его вопрос о том, где вы живете, вы вряд ли ответите: «Улица Петрова, корпус 6, квартира 84», а сообщите, что

вы живете на крохотной голубого цвета планете

на окраине Млечного Пути,

кружащейся вместе с еще несколькими планетами

вокруг средних размеров Солнца.

То есть вы становитесь представителем дома, который называется Земля, и еще больше – улицы, которая называется Солнечная система, города – наша Галактика и страны – Млечный Путь.

Ибо, судя по всему, мы – единственные представители Разума в системе. Вот об этом же говорит классическая музыка.

Ибо она называет не номер вашего дома и корпуса и совсем даже не квартиру, в которой вы живете, а, по меньшей мере, ту часть Млечного Пути, где находится наша планета.

Когда мы общаемся с этой музыкой, то, телесно оставаясь на Земле, духовно становимся астронавтами.

Но возвращаюсь к стихотворению, которое я сочинил под впечатлением музыки Шопена.

Вот оно:

Пунктиры Звезд в глубинах мирозданьяПунктиры Слез – трагедия познаньяПунктиры Крови на траве осеннейГде гарь как Смерть и мята как Спасенье.

…Через год после этого стиха в моей жизни наступил праздник.

Мне подарили книгу средневековой японской поэзии.

С того времени и до сегодняшнего дня радости моей нет границ.

Я стал страстным поклонником и собирателем японских трехстиший хокку, или (как их еще называют) хайку.

В трех стихотворных строчках японские поэты научились спрессовывать безмерные чувства, невыразимые переживания, глубинные идеи.

Когда-то в годы тоталитаризма в России я нашел хокку, которое сняло часть моего напряжения и переживаний, посмеялось из глубины веков над той глупостью, циничностью, бессмысленностью, которая нас окружала.

Я понял, что те глупости и мерзости, которые существовали тогда в нашей стране, – не исключение. Это было хокку, которое из глубины японского поэтического видения рассказывало опасную правду совершенно о другом времени в иной стране. Вот оно – спасительное хокку:

Год за годом всё то же:Обезьяна толпу потешаетВ маске обезьяны.Мацуо Басё

Помню, как на моем концерте в присутствии одного Значительного лица я вышел на сцену и начал свое выступление этим хокку. Не объявляя, кто это и что это.

Никогда не забуду выражение этого Значительного лица, пока я не назвал автора, время и страну.

Представляете, как продолжилась бы моя жизнь, если бы прочитанное на сцене хокку было моего собственного сочинения?!

Но эти строки были написаны МАЦУО БАСЕ 300 лет назад в ЯПОНИИ.

А против него Значительное лицо бессильно. (Как булгаковский Иван Бездомный, который не может упечь Канта в Соловки в связи с тем, что Кант уже давно в мире ином, перед которым любая власть бессильна).

Я уверен, что каждый приобщенный к искусству человек всегда, при всех сложностях жизни, при всех трудностях может найти себе музыку, стихи, философские идеи, в которые можно уйти.

Они способны снять напряжение, когда чувствуешь несправедливость, могут утешить в горе, помочь в трудную минуту.

И, конечно же, вдохновить на творческий процесс.

В числе подобных стихов – японские трехстишья, хокку.

Почувствуйте непередаваемую гармонию и необъяснимую музыку следующего хокку:

Колокол смолк вдалеке…Но ароматом вечерних цветовОтзвук его плывет.Иссё

Мне кажется, что это хокку – одно из замечательных открытий поэзии. К тому же здесь объединены разные материалы разных видов искусств: музыка, театр, живопись, философия.

А это:

За ночь вьюнок обвилсяВкруг бадьи моего колодца.У соседа воды возьму.Фукуда Tиё

Можно ли глубже написать о Человечности?! Все идеи пацифизма в трех строчках.

Для того чтобы понять значительность этих строк, необходимо, оказавшись в средневековой Японии, сходить к соседу за водой и понять, с какими трудностями это связано. И продолжать носить воду издалека, пока будет жить вьюнок!

Я бы повесил большие плакаты со следующим хокку во всех тюрьмах. Да и вообще на всех улицах. Всюду, где есть люди.

Оно полно надежды. Надежды не только на одного человека, но и на все человечество.

Мне кажется, что любые абстрактные выкладки о гуманизме – менее выразительны, чем эти три строчки:

«Буря началась» —Грабитель на дорогеПредостерег меня.Ёса Бусон

А вот хокку об избранности:

Не из обычных людейтот, которого манитдерево без цветов.Камидзимо Омицура

А какое чудо это хокку:

О, светлая луна,Я шла и шла к тебе,А ты все далеко.Фукуда Тиё

Недавно я испытал большую радость.

После наших встреч в 232-й школе Санкт-Петербурга, где я рассказывал о моем глубоком убеждении в том, что человек по своей природе гениален, ребята по моей просьбе после соответствующей духовной и музыкальной подготовки написали хокку.

Хочу подчеркнуть, что это была наша вторая встреча и именно на ней я, впервые рассказав им о японской поэзии, предложил попробовать выразить себя в такой форме. Это должно было показать самим ребятам таящиеся где-то глубоко внутри человека его неограниченные творческие возможности, которые нужно только разбудить.

Я привожу почти все хокку в приложении к книге (модуляция 5).

А перед тем как мы услышим прелюдию Шопена – еще одно хокку:

Из сердцевины пионаМедленно выползает пчела.О, с какой неохотой!Мацуо Басё

(Нужно ли объяснять, что эти три строчки – о любви?).

Предлагаю вам послушать музыку. И осмелюсь сказать, что в этой прелюдии – и звезды, и слезы, и колокол, и ароматы, и отзвуки, и печаль.

А мой собственный стих о «пунктирах звезд, слез и крови» рожден именно пунктирностью этой музыки.

Я хотел бы, чтобы вы послушали музыку несколько раз. Чтобы вы тоже испытали потребность сочинить хокку. (Четвертая прелюдия Шопена ми-минор).

А следующее хокку – после того, как вы услышали прелюдию. Или в перерыве между двумя прослушиваниями.

О, сколько их на полях,И каждый цветет по-своему.В этом – высший подвиг цветка.Мацуо Басё

Подвиг всего живого, и прежде всего человека, в том, чтобы остаться неповторимым, не поддаться на провокацию одинаковости.

ЗАДАНИЕ:

Напишите несколько хокку.

Вы сами почувствуете, как прикоснетесь к чему-то небывалому. Перед вами – чистый лист бумаги…

И еще вдруг захотелось написать вот о чем. Уже в античные времена возникали мысли, которые и сегодня звучат очень современно.

Одна из таких мыслей помогла мне выстоять в самые трудные времена. Вместо того чтобы лишний раз переживать от глупости властителей, не дававших жить и дышать свободно, я всегда снимал напряжение, повторяя несколько раз эту древнюю мысль:

Ум человеческий имеет пределы.

Глупость человеческая – беспредельна.

А вдруг это высказывание более чем двухтысячелетней давности поможет и вам, в случае если вам придется встретиться с невероятными глупцами.

У музыки есть одна особенность, которой всегда завидовали поэты.

Это – возможность одновременно говорить о разных настроениях.

Я сам, когда писал стихи, завидовал себе как музыканту.

Мне хотелось в стихах сделать то же самое, что и в музыке, которую играл.

Чего только я не придумывал!

Писал стихи для двух читающих одновременно.

Приходится признать, что я проиграл.

Не получилось.

Пытался сочинять стихи, где отдельные слова, извлеченные из большого стиха и составляющие малый стих, рождают новый смысл. Не получилось, ибо стих должен быть не только на бумаге, но и читаем вслух. Из многочисленных многоголосных стихов я оставил только два. Один из них я предлагаю вашему вниманию.

Но и в этом стихе, хоть он и называется двухголосным, все равно нет музыкальной одновременности.

Он – двухголосный, но второй голос – в скобках и читается тише. Он – как бы внутренняя речь. Называется стих «Песенка шута».

ПЕСЕНКА ШУТА (двухголосие)

(второй голос читать тише, как бы про себя)

Бим-бом! Бим-бом! Вам как – мой колпак!К празднику его мне сшили.Что проходишь, посмотри ты!(…Ночью спать не даст мне Шиллер,Днем измучает гастрит…)Лишь по праздникам, Дурак,Надеваю свой колпак!(…В шуме вряд ли кто поймет,Кто – поэт, кто – идиот,В этом мире роз и слезПервый шут – Иисус Христос.Я коллегу узнаю…)Дяди, тети, я – пою:Трень-брень, бим-бом!Думали, я – под столом?Нет, в рояле я закрылсяИ кусаю струны.Думаете, вот упилсяШут ваш полоумный!(…Нет, подслушал разговорО Шопене я вчера,Понял нервно: с этих порСтруны рвать – моя игра.Счастье, что Шопен не слышал…)Дяди, тети! Как я вышел!На руках моих – галоши,На ногах – перчатки!(…На Земле с шутовской ношейБудет все в порядке…)

Этот стих – о вечной трагедии таланта при ничтожных правителях, в руках которых его, таланта, судьба.

Он написан под впечатлением такой несправедливости, когда талант- ливые люди, чтобы выжить, должны притворяться бездарными.

Герой моего стиха – глубочайший человек, который вынужден работать шутом у короля, развлекать его величество и его гостей.

Он должен всегда, где бы он ни был, притворяться дурачком.

Он – великий философ, но на нем – шутовской колпак.

У него – богатейшая внутренняя жизнь, но об этом никто и никогда не должен узнать.

Он любит музыку Шопена, но должен петь примитивные куплеты, которые нравятся королю. По ночам он читает трагедии гениального немецкого поэта Шиллера, но не дай бог об этом кто-нибудь догадается.

Он – поэт, но и об этом никто не должен знать. Он изучает историю христианства и приходит к ужасному выводу, которым ему не с кем поделиться. Он слышит примитивные разговоры напыщенных высоких гостей, но он должен выглядеть и восприниматься так, словно он глупее любого гостя.

Попробуйте прочитать этот стих вдвоем, один должен читать громко, другой – тихо.

Тогда получится что-то похожее на двухголосие.

Я хочу предложить вам услышать музыку настоящего музыкального двухголосия.

Эту музыку написал русский композитор с очень печальной судьбой. Имя его – Модест Петрович Мусоргский (модуляция 6).

Всю свою недолгую жизнь он был совершенно одинок. Ни жены, ни детей. Причина этому глубоко трагическая, в нее мне сейчас не хочется вдаваться.

Друзья у него вроде и были – это его соратники по «Могучей кучке» (модуляция 7): Римский-Корсаков, Бородин, Кюи, Балакирев.

Но вся беда в том, что и они не понимали своего товарища. Да к тому же «Могучая кучка» достаточно быстро развалилась – каждый пошел своим путем.

А непонимание друзей-композиторов произошло вот из-за чего: в своей музыке Мусоргский так далеко оторвался от своего времени, был настолько невероятен, что его коллеги не могли, пользуясь оценками того времени, понять, что их друг общается с музыкантами и слушателями Будущего, что его подлинными поклонниками и продолжателями станут величайшие композиторы следующего столетия.

Его музыкальные открытия современники воспринимали как «неправильности», как результат недостаточной музыкальной образованности. Ругали его за упрямство, потому что он не хотел «исправлять свои ошибки» в соответствии с их, друзей, требованиями.

Одну из таких «неправильностей» я и предлагаю вам услышать.

Сейчас-то музыканты и слушатели знают, что эта «неправильность» относится к числу крупнейших открытий в истории музыки. Можно даже сказать – переломный момент.

Речь идет об одной музыкальной картинке из цикла Мусоргского «Картинки с выставки».

Вообще я не советовал бы никому покидать этот мир без подробнейшего знакомства с «Картинками» Мусоргского. (Смотрите модуляцию 6 о Мусоргском).

Почему я так настойчиво предлагаю эту музыку к обязательному познанию?

Дело в том, что на нашей планете среди многочисленных выдающихся творений искусства есть несколько произведений, которые даже на общем очень высоком уровне творчества возвышаются над всеми остальными.

Именно к таким творениям относятся «Картинки с выставки».

Этому произведению мы посвятим подробный разговор в следующей книге.

А пока – только об одной «картинке». Называется она «Два еврея – богатый и бедный».

На картинке художника Гартмана, которая и послужила основой для музыки, два человека: богатый – толстый, самодовольный, и бедный – тощий (непонятно, в чем только душа держится), на пути к голодной смерти, согнувшийся перед богатым, как вопросительный знак, с протянутой рукой, молящий о милости и милостыне. (Картинка, к сожалению, пропала – осталось только ее словесное описание).

Мусоргский решил воссоздать в музыке этот контраст.

Вначале звучит музыка богача.

Но как далеко ушел Мусоргский от изобразительного начала!

В музыке – не человек, не богатый, не конкретный, а воплощение Зла. Безмерного, непобедимого, закрытого на самом себе, неконтактного, беспощадного.

Вторая же тема – тема бедного – человечна.

Но тема эта не благочеловечна.

Суетлива, криклива, больна.

Словно захлебывается в своем стремлении упросить, умолить. Выжить.

Завершается визгливым и трагичным криком, будто собраны последние силы перед смертью.

А затем начинается такое, что не поддается эмоциональному описанию.

То, из-за чего поэты и художники, писатели и философы завидуют музыке.

Темы богатого и бедного звучат единовременно в двух разных голосах!

Но весь ужас в том, что они, эти темы, – непримиримы, неконтактны, никоим образом не могут соединиться.

Ибо первый не слышит второго, а второй находится на пороге смерти и кричит уже скорее неосознанно.

Как курица, которой уже отрубили голову, но она еще дергается, пытается избежать смерти, вырывается, повинуясь рефлексу выживания, борьбе за жизнь даже на уровне абсурда.

Музыканты говорят об этом произведении, что это – первая политональность в истории музыки.

Не вдаваясь в разъяснение чисто музыкальных терминов, скажу так.

Тональность – это как бы единое измерение. И все, что находится в одной тональности, соотносится друг с другом, может вступить в контакт, понять друг друга. Например, разговор между двумя людьми в одной тональности приводит к взаимопониманию, к возможности решить обсуждаемый вопрос.

Иное дело – политональность. То есть два человека, которые не имеют точек соприкосновения.

Например, один любит другого всем сердцем, всей душой, а другой этого первого люто ненавидит. Представьте себе возможность общения между двумя подобными людьми.

Или как в нашем случае: один всем своим умирающим от голода телом обращается к другому. Другой же мог бы помочь, спасти от смерти, но он даже не способен услышать вопли смертника, ибо милосердие не заложено в его сердце. Так вот, темы богатого и бедного звучат одновременно в разных тональностях!

И поскольку речь идет о музыке, то именно музыка способна воссоздать конфликт не на уровне живописном (где существуют изображения двух конкретных людей), не на поэтическом (как у Лермонтова: «И кто-то камень положил / В его протянутую руку»).

В музыке Мусоргского они оказались непримиримы не на вербальном (словесном, смысловом) уровне.

Они непримиримы на энергетическом уровне, на уровне космическом.

Представьте себе величайшую космическую катастрофу – вспышку сверхновой.

При взрыве выделяется количество энергии, превышающее количество энергии нашего с вами Солнца в 10 000 000 000 000 000 000 раз. При этом погибают миллионы звезд, звездных систем, планет. На тысячах планет, возможно, были цивилизации.

Своя любовь, свой Бах, свой Шекспир, планы провести лето, поэзия, невероятной красоты города. И вдруг все превращено в ничто!

Не пугайтесь, нам подобная вспышка не грозит. Я просто привел пример космической политональности.

И все ценности Духа, все силы Разума – ничто по сравнению с нечеловечески грандиозной стихией Космоса.

С точки зрения космического явления под названием «вспышка сверхновой» невозможно даже говорить о милосердии или о том, что при вспышке погибли великие цивилизации, о том, что погибли дети или навсегда уничтожены рукописи, в которых была заключена формула Бессмертия.

Только в музыке подобную катастрофу можно выразить.

Ибо в музыке возможна единовременность и даже механическое соединение несоединимого.

Все новаторства Мусоргского в истории музыки, все его невиданные звуковые открытия ведут к тому, что композитор внедряется во многие сферы жизни, которые до него, пожалуй, считались недоступными даже музыке.

И для того чтобы суметь это сделать, он невольно перешел границы, которые музыка как вид искусства ставит перед творцом.

Музыка Мусоргского – это театр, психология, риторика (то есть невиданное богатство живой человеческой речи).

Мусоргский впервые показал, как музыка без слов, достигнув высшей невербальности, открывает вербальность на новом уровне.

Ведь чисто формально перед нами – часть из сюиты (модуляция 8). А с точки зрения литературы и живописи – жанровая сценка (сценка из народной жизни).

Но по звучанию эта музыка находится на уровне совсем не бытовом, никак не жанровом, а превращается в музыку вне Времени и Пространства. На это способны только сверхгении!

Так вот, разные тональности двух одновременно звучащих тем у Мусоргского – катастрофичны.

И это – Вселенская катастрофа.

Послушайте музыку Мусоргского в двух вариантах: в оригинале (Мусоргский написал ее для фортепиано) и в оркестровке французского композитора Мориса Равеля (модуляция 10). О том, какой вариант вам ближе – фортепианный или оркестровый – и почему, напишите на чистом листе бумаги. Только не забудьте оставить свободное место на бумаге.

Кто знает, быть может, через несколько лет вы вернетесь к вашей записи и измените свое представление.

А может быть, и не измените! Но главное – вернуться.

Прелюдия к пятой встрече

По пути на пятую встречу выйдите в дорогу немного раньше, чем обычно.

Посмотрите на окружающий вас мир как на подарок.

Каждое мгновение нашей жизни неповторимо.

Вечное стремление человечества остановить мгновение и есть одна из главных причин того, что появилось искусство.

Даже мамонт, высеченный на стене пещеры, – это попытка сохранить впечатление, момент, мгновение, продлить это чувство, это неповторимое ощущение победы человека над могучим зверем.

Попробуйте посмотреть на все, что нас окружает, другими глазами. Не спешите, созерцайте.

Представьте себе, что вы прибыли с другой планеты, – и все привычное станет вдруг непривычным.

Люди, деревья, движения.

Иной взгляд, о котором я сейчас пишу и которым предлагаю посмотреть и увидеть, – это особенность творческой личности.

Таким образом вы подготовите себя к восприятию совсем особого явления в искусстве.

Мы с вами попадем на праздник деталей, где каждая травинка или снежинка, каждая капля или сосулька, каждое облако или туча – целый мир.

Мы незаметно приблизились к этому явлению, когда упомянули имя Мориса Равеля.

Нам предстоит сейчас попасть в иное измерение. Вы готовы к этому? Тогда…

О. Мандельштам

ИМПРЕССИОНИЗМ

Художник нам изобразилГлубокий обморок сирениИ красок звучные ступениНа холст, как струпья, положил.Он понял масла густоту —Его запекшееся летоЛиловым мозгом разогрето,Расширенное в духоту.А тень-то, тень все лиловей,Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет, —Ты скажешь: повара на кухнеГотовят жирных голубей.Угадывается качель,Недомалеваны вуали,И в этом солнечном развалеУже хозяйничает шмель.

Вот стихотворение Мандельштама, пытаясь разгадать которое бьются поэты, художники, литературоведы, просто любители искусства.

По поводу этого стихотворения исписаны тысячи страниц, предложены сотни вариантов.

Давно выяснили, что оно создано под впечатлением картины Клода Моне (модуляция 11) под названием «Сирень на солнце». Давно просмотрели каждую деталь на картине. (У вас тоже есть такая возможность).

Пытались найти шмеля, который «хозяйничает» «в этом солнечном развале».

Поскольку я – тоже один из тех, кто бьется, то осмелюсь поделиться с вами своими мыслями по поводу этого стихотворения:

Художник нам изобразилГлубокий обморок сирени.

Здесь очень хорошо ощущается ирония поэта.

Дело в том, что первая и вторая строчки абсолютно не соответствуют друг другу.

Первая – традиционное начало лекции традиционного музейного экскурсовода.

Вторая же звучит так, что, услыхав ее, нормальный музейный экскурсовод тотчас же сам упал бы в обморок.

Потому что после традиционной первой строчки должна следовать столь же традиционная вторая. Например, так:

Художник нам изобразил

Сирень под жарким июньским солнцем.

И вдруг совершенно неожиданное – про то, что на картине изображен «глубокий обморок сирени»!!!

А дальше – и совсем уж не про живопись, а почему-то про музыку:

И красок звучные ступениНа холст, как струпья, положил.

Почему же краски стали «звучными ступенями»?

Да конечно же потому, что в музыке, как и в живописи, есть единые понятия и слова. Например, цветовая гамма в живописи и гамма в музыке; хроматика цвета в живописи и хроматическая гамма в музыке, музыкальный и живописный колорит.

Но почему ступени красок звучат?

Да это же прямая аналогия с высказыванием Микеланджело – гения эпохи Возрождения, который сказал: «Хорошая живопись – это музыка, это мелодия».

А что может значить строка «Он понял масла густоту»?

Думаю, не что иное, как тайное продолжение идеи связи между живописью и музыкой.

Ибо «густота масла» идет по аналогии с густотой звука. Масло в живописи – то же, что звук в музыке.

Музыкальный звук может быть густым, как масло, и прозрачно-акварельным.

А вот дальше – совсем уж непросто:

Его запекшееся летоЛиловым мозгом разогрето,Расширенное в духоту.

Поскольку тела при нагревании расширяются, то лето расширилось, как тело, из-за духоты стало материально осязаемым.

Но что это за «лиловый мозг», который «разогрел» лето?

Речь, думается мне, идет о мозге создателя этой жары на холсте. О мозге художника.

Мозг, который, как кажется художнику, сам стал лиловым из-за огромного количества сиренево-лиловых оттенков. Мозг мастера, который воссоздал на полотне «запекшееся лето».

Известно, что лиловый цвет тормозит всякую деятельность. Когда жара достигает пределов, а солнце палит немилосердно, то перед уставшими от света и жары глазами человека появляются лиловые пятна. А дальше:

А тень-то, тень все лиловей…

Почему тень лиловей?

Да потому, что в правой части картины виден особый сгусток лилового цвета, который можно увидеть как дым кухни, которая находится за деревьями.

Поэтому следом появляется образ возможных «поваров на кухне», которые «готовят жирных голубей».

Но откуда известно, что голуби жирные? А по дыму.

Ведь когда жарят жирную пищу, то жир, стекая на огонь, увеличивает количество дыма.

Но есть в этом четверостишии одна строчка, которую совершенно невозможно объяснить логически.

Я верну все четыре строчки и выделю самую непонятную.

А тень-то, тень все лиловей,Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет, —Ты скажешь: повара на кухнеГотовят жирных голубей.

Вот это странное «свисток иль хлыст, как спичка, тухнет». Что это?

Это тот случай, когда я чувствую, но объяснить до конца, видимо, не смогу.

И все же попробую.

Воздух на картине столь плотен, так насыщен, что если засвистеть в свисток, то звук не пройдет – он потухнет в плотности картины. Как жар спички не ощутить в жаре лета.

И хлыст не в состоянии рассечь эту бесконечную плотность живописной фактуры.

Нет места ни для звука, ни для проникновения.

Теперь можно вздохнуть спокойно.

Ибо последние строки стиха – это сама суть живописи не только данного художника-импрессиониста, но и импрессионизма как художественного направления в изобразительном искусстве.

Даю здесь еще раз четыре последних строчки и выделяю слова – самые важные для характеристики живописи таких художников-импрессионистов, как К. Моне и К. Писсарро, О. Ренуар и Э. Дега, А. Сислей и Э. Мане:

Угадывается качель,Недомалеваны вуали.И в этом солнечном развалеУже хозяйничает шмель.

Все, что бы ни писали искусствоведы о художниках-импрессионистах, толстые книги и диссертации, – все эти писания будут вариациями на тему

УГАДЫВАЕТСЯ, НЕДОМАЛЕВАНЫ, СОЛНЕЧНЫЙ РАЗВАЛ.

Ибо весь импрессионизм в живописи – это намеки, загадки, полутона, недосказанность, тайна, солнечные блики, развалы, блестки.

Одним словом – «впечатления» (от французского impression – «впечатление»).

(О художниках-импрессионистах смотрите модуляцию 12).

Друзья мои!

Прочитали все, что я здесь написал про стихотворение Мандельштама? А теперь забудьте…

Потому что, возможно, я на сто процентов не прав в своем анализе. А может быть – на пятьдесят.

Или на десять (прав или не прав).

Но не прав я, конечно, прежде всего в главном.

В том, что осмелился оценивать импрессионизм с… позиций рассуждающего логика.

Чем я могу загладить свою вину? Только одним.

Предложить вам послушать музыку композитора-импрессиониста. И тогда, может быть, частично оправдаться.

Прежде всего своими комментариями к стихотворению Мандельштама «Импрессионизм» я хотел увести вас как можно дальше ото всех будничных, ото всех бытовых проблем.

От всего, что можно потрогать, переставить, оценить.

С тем чтобы создать особое состояние, при котором главная задача нашей жизни – подумать о том, что может существовать «расширенное в духоту» лето, вместе с вами попытаться оценить «красок звучные ступени», «густоту масла», «обморок сирени».

И это значит, что вы сейчас готовы услышать музыку композитора-импрессиониста – француза Клода Дебюсси (модуляция 13).

И все, о чем мы говорили до этого, мы делали с одной целью – до предела обострить наши с вами уникальные способности к восприятию деталей.

А это значит – совершенно особое внимание к каждой секунде звучания музыки, к каждому движению, к каждому созвучию или аккорду.

Импрессионизм настолько хрупок, расплывчат, загадочен, что важность общения с ним и в музыке и в живописи сродни приему необходимых для жизнедеятельности лекарств.

Против каких болезней нужно «принимать» импрессионизм именно сегодня?

Прежде всего против заболевания века – депрессии.

Против стресса, связанного с перегрузкой информацией.

Против чрезмерного прагматизма и зловещей материальности жизни.

Против всех видов нервного переутомления.

Для снятия напряжения.

Для пробуждения творческих процессов.

Картины Клода Моне и музыка Клода Дебюсси – совершенно особая страница в искусстве Европы.

Прослушав и почувствовав музыку Дебюсси, вы сделаете огромный шаг в сторону постижения музыки, задача которой —

не рассказать, а недосказать,

не завершить, а незавершить,

не утверждать, а впечатлять.

Не сообщить, а намекнуть.

Ведь даже «вуали недомалеваны».

А вуаль – само по себе уже что-то расплывчатое, нереальное, скрытое. И когда мы хотим завуалировать мысль, то мы как бы не высказываем ее прямо – мысль звучит как намек.

Послушайте прелюдию Клода Дебюсси «Лунный свет».

Для восприятия подобной музыки я предложил бы вам не сидеть, а принять горизонтальное положение и даже, может быть, закрыть глаза.

Дабы никакие обыденные осязаемые вещи, всякие стулья, столы и прочая реальность и привычность не отвлекали вас от общения с непредметным миром.

Слушанье музыки Дебюсси – сродни медитации, полному погружению в таинства звуков.

К тому же его музыка, при достаточном погружении в нее, помогает снять усталость.

Слушайте же!

А на свободной странице попытайтесь собственным творчеством приблизиться к импрессионизму.

Это могут быть несколько поэтических слов, несколько цветных линий… А возможно, только то, что лишь вы способны воссоздать, то, что мне сейчас даже не приходит в голову.

Ибо каждый человек – уникален и неповторим во всей Вечности и Безграничности Вселенной.

И если вы почувствуете желание смотреть картины художников-импрессионистов, слушать музыку композиторов-импрессионистов, то наша встреча удалась.

Постлюдия

…Возвращаясь после этой встречи, не спешите.

Посмотрите еще раз вокруг.

Полюбуйтесь деталями нашего мира.

Пастернак сказал, что поэзия – в траве под ногами.

Нужно только наклониться и взять.

Найдите стихотворение Пастернака, которое начинается словами «Давай ронять слова».

Я не хочу печатать его здесь из-за того, что два великих стиха двух огромных поэтов в одной встрече могут создать перегрузку, которая иногда в искусстве именуется «монотонией роскоши».

Это когда образов так много, что человек устает их воспринимать.

Но вполне возможно, что стихотворение Пастернака о «всесильном боге деталей» станет одним из любимейших ваших стихов.

Прежде чем перейти к следующей встрече, прочитайте, пожалуйста, модуляцию 9 под названием «Дополнение».

Я очень люблю сравнивать иконы с одинаковым сюжетом между собой. Вот «Успение Девы Марии».

Как по-разному чувствовали иконописцы один и тот же сюжет!

С одной стороны, существует канон, строго предписывающий, КАК должна лежать умершая Дева Мария, кто из святых и в каком порядке должен находиться у гроба. И много-много других византийских требований.

Казалось бы, что же тогда рассматривать?

Но, с другой стороны, именно здесь начинаются чудеса!

Я сравниваю новгородскую и псковскую иконы.

Посмотрите на новгородское Успение.

Чувствуете, какая легкость?

Какое ощущение праздника!

Верхняя половина иконы посвящена полету.

Хочу показать вам одну невероятную деталь: женские туфельки (?!).

Да-да! Самые обыкновенные туфельки, в которых ходили новгородские модницы без малого 700 лет назад.

Эти крохотные туфли мгновенно меняют наши ощущения. Появляется чувство земного тепла, уюта.

На псковской иконе небесное действо занимает намного меньшую часть иконы, чем земное.

На псковской иконе главный образ – мертвая Мария, словно вжатая в свое смертное ложе.

На новгородской – наоборот.

На новгородской иконе Мария – как птица, готовая к полету. Небес- ная же ее часть (полет в небо ангелов, несущих душу Марии) – намного объемнее.

И еще одна деталь: верхние части и той и другой иконы посвящены последующему событию – ангелы уносят душу Марии в небо.

Псковская икона концентрирует нас на смерти.

Новгородская – на бессмертии.

И в этом контексте можно воспринять туфельки.

Они Марии больше не нужны. Но вовсе не в трагическом смысле.

Эти красивые новгородские туфельки трогательно напоминают о земном происхождении Марии.

Но земные вещи не нужны тому, кто в полете!

Почему же иконы, написанные в двух соседних русских городах, такие разные?

Поговорите с человеком, который хорошо знает историю Древней Руси, историю Новгорода и Пскова, и он вам расскажет, почему эти города в иконописи так отличаются друг от друга, несмотря на строгие предписания византийского канона.

У некоторых из вас после этого может появиться желание рассмотреть иконы одного и того же сюжета, столь по-разному написанные иконописцами Пскова и Новгорода.

Но меня здесь интересует еще и другое. Взгляните еще раз на Успение из Новгорода.

Вы, конечно же, обратили внимание на то, что на иконе изображены одновременные события.

Когда смотришь в нижнюю часть иконы – событие скорбное. Поднимаешь глаза – радость.

И, зная мое отношение к музыке как к высшему виду искусства, вы уже, очевидно, догадываетесь: в музыке возможно такое, что другим видам искусства неподвластно!

И сейчас у нас – очень торжественный момент.

Мы приближаемся не только к одному из уникальнейших явлений в истории существования искусства, но и к такому музыкальному творению, после которого каждый из вас, кто по-настоящему услышит эту музыку, испытает невиданную гордость за то, что принадлежит к человечеству.

Когда я сам слушаю это произведение, то у меня возникает ощущение, что многотысячелетняя история всей цивилизации неуклонно вела к этому пятиминутному музыкальному шедевру.

И что если Создатель недоволен нами за наши бесконечные войны, за все то зло и разрушения, которые мы произвели на доверенной нам планете, то когда Он слушает эту музыку, Он прощает нас.

Или, по крайней мере, дает нам новый испытательный срок. (А вдруг мы создадим еще что-либо подобное!).

После того, что я здесь написал, невероятно волнуюсь из-за невиданного чувства ответственности перед тем, как попробую преподнести вам ТОЛЬКО ОДНУ ФУГУ И.С. БАХА.

Ибо если вы ее не оцените, то это будет моя вина.

Это значит, что я не сумел описать ее так, чтобы вы поняли и почувствовали. Некоторые музыкальные педагоги сказали бы, что для восприятия фуг вообще и этой фуги в частности нужен большой слушательский опыт.

С одной стороны, это правда.

Но с другой…

Слушали же немецкие крестьяне в церкви Святого Фомы эту и другие фуги!

Что же тогда понимали они 300 лет назад, чего не способны воспринять мы сегодня?

Неужели мы менее чутки, чем они? Давайте попробуем.

Но вначале – по пунктам.

Пункт первый

В 1685 году на Земле родился ребенок, которого окрестили Иоганн Себастьян.

Фамилия его была – Бах.

Рождение ребенка на Земле – великое событие, праздник, по меньшей мере, для всего Млечного Пути.

(Не говоря уже о нашей крохотной планетке, которая вместе с небольшим Солнцем и еще несколькими планетами разной величины находится на его, Млечного Пути, далекой окраине).

Особенность этого ребенка по имени Иоганн заключалась в том, что когда он вырос, то стал сочинять ТАКУЮ музыку, которая и сегодня превосходит все, что создавалось и создается на Земле.

И никакое развитие цивилизации, наук, общества, наших способностей к восприятию новых знаний – нисколько не уменьшило глубину и безграничность его музыки, созданной 300 лет назад.

Те, кто глубоко знает творения Иоганна Себастьяна Баха, подпишутся под каждым словом, здесь и сейчас мною написанным. Конечно же, и после Баха было немало гениальных композиторов, которые создали прекрасную музыку, но подняться на его высоту не удалось никому.

И самое смешное, что всякие научные открытия, которые мы делаем в последние столетия, так или иначе уже были описаны Бахом в его музыкальных знаках.

Как это могло произойти?

О-о-о! Если бы я знал ответ на вопрос и мог бы вам объяснить, то был бы равновелик Баху.

Так же как тот, кто объяснит Бога, может быть равновелик только Богу!

Пункт второй

Второй пункт хочу начать с совета.

Никогда не пытайтесь объять все творчество Баха, если вы собираетесь заниматься в этой жизни еще и иными делами.

…Когда-то мой отец, заядлый шахматист, решил обучить меня своей любимой игре.

Это ему не удалось. Отец решил, что я не хочу думать, а желаю сразу выигрывать (это была правда – я действительно хотел сразу выигрывать!!!).

А вот насчет «думать» – мой дорогой папа был не прав.

Как только я начал думать в шахматах, то довольно быстро понял, что не смогу и не захочу в этой великой игре стать простым любителем, и если игра меня окончательно засосет, то пропала моя музыка, и пропала моя поэзия, и много чего пропало бы.

Я ушел от шахмат и теперь – ваш покорный слуга.

Но если вы все же решите посвятить всю свою жизнь творчеству И.С. Баха – добро пожаловать!

За вашу жизнь я спокоен. Вы – в надежных руках.

Однажды Бах решил написать 24 прелюдии и фуги для хорошо темперированного клавира (модуляция 14) и в этих произведениях построить важнейшие этапы истории Человечества, отобразить вселенские движения и события. Позднее ему не хватило двадцати четырех, и Бах, после перерыва в несколько лет, сочинил еще 24 прелюдии и 24 фуги (итого – 48).

В этих произведениях цветут райские сады, мигают звезды, танцуют ангелы, Змей соблазняет Еву, рождаются новые планеты. Есть масса предсказаний будущего…

СТОП!!!

Обещал же не углубляться в Баха! Иначе вся оставшаяся часть книги и все мои последующие размышления будут только о Бахе. Поэтому изо всех сорока восьми прелюдий и фуг выбираю только одну!

Пункт третий

Я выбрал фугу под номером четыре до-диез минор (последние три слова, если вы не музыканты, можете не запоминать: достаточно запомнить номер, чтобы потом найти ее на диске). Выбрав эту фугу, я попробую реализовать свою мечту – открыть эту музыку как можно большему количеству людей. Когда я сижу один в комнате и слушаю фугу Баха, то испытываю не только наслаждение от грандиозности и глубины музыки, но и печаль… Я сижу, наслаждаюсь…

Но мне становится не по себе при мысли о том, что миллионы людей, пришедших на нашу Землю, проживут целую жизнь и уйдут, так никогда и не услышав эту музыку. А ведь фуга Баха очень повлияла бы на миллионы людей, изменила бы их представления, сделала бы их глубже, приблизила бы их к нашей первооснове – Космосу.

Без знания этой ФУГИ мне трудно представить себе мою жизнь.

А вдруг, когда вы ее почувствуете, в вашей жизни тоже изменится что-то? Вы станете немного другими. (Или совсем другими!!!).

И я хочу поделиться этим Земным и одновременно Космическим чудом как можно с большим количеством людей.

Пункт четвертый

А теперь – самое сложное.

ФУГА.

«Фуга» в переводе с латинского означает «бег». Фуга – вершина полифонии. Полифония означает «многоголосие».

Помните, мы с вами слушали «Картинки с выставки» Мусоргского?

Когда темы богатого и бедного прозвучали вместе – это и была полифония.

Полифонические возможности музыки – главный предмет зависти художников, поэтов, скульпторов, архитекторов и… философов.

Ибо когда четыре мудреца вступают между собой в философский диспут, они вынуждены говорить по очереди.

Вначале высказывается первый, затем – второй, затем – третий и т. д. В фуге же все философы говорят вначале по очереди, а затем – одновременно. И у каждого – важнейшие «доводы». Как такое возможно?

Возможно. Потому что музыка – невербальна. Она – Космична.

Полифония существует в Музыке и во Вселенной. Возьмите нашу Солнечную систему. Солнце описывает большой круг. Но одновременно крутится вокруг своей оси. Земля движется вокруг Солнца. И одновременно – вокруг своей оси тоже. У каждой из планет Солнечной системы своя орбита. Но все вращаются вокруг Солнца.

Вся Солнечная система движется как единая планета по огромному кругу внутри Млечного Пути.

Но и весь Млечный Путь, все его миллиарды звезд и планет движутся в огромном космическом пространстве.

Вот это и есть космическая фуга – вечный бег планет.

Можно сказать, что речь идет о полифонии движения.

Таким образом, идея фуги – величайшая попытка Человечества создать космические модели на Земле.

Как же эта идея осуществляется?

Вначале появляется одна тема в одном голосе.

Она, естественно, звучит без каких-либо других голосов.

Она воспринимается как мысль, высказанная первым философом.

Затем другой философ подхватывает эту мысль, в то время как первый уже развивает мысль дальше.

Итак, у нас две различных мысли-мелодии, звучащих одновременно.

Третий философ начинает мысль-мелодию сначала.

Первый и второй, каждый по-своему, развивают свои мысли дальше.

Итак, у нас уже три разных (!!!) мелодии.

А затем четвертый философ. И опять мысль – сначала.

У нас – четыре разных мелодии, звучащих одновременно!!!

Бывает и пять! И больше!!!

Вы скажете: но как это возможно – слушать столько разных мелодий одновременно?

Оказывается, не только возможно, но и более того: тот, кто научился это делать, испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение.

Это – во-первых.

А во-вторых, человек, который постоянно слушает фуги Баха, делает шаг к возможному получению Нобелевской премии.

Потому что привычка слышать многоголосие фуги ведет к необычному явлению, которое можно назвать многоголосием (опять же, полифонией) мышления.

Это очень нелегко объяснить тому или тем, у кого нет опыта слушанья фуг. Но тот, кто этот опыт приобрел, знает, о чем идет речь.

Фуга – не только величайшее творческое открытие человечества, но и одна из уникальных догадок о многоголосии Вселенной.

Через два с половиной столетия после Баха Альберт Эйнштейн – создатель специальной и общей теории относительности – скажет, что Вселенная – слоеный пирог, где в каждом слое свое время и своя консистенция (то есть плотность, структура, формы движения и существования).

Замечательная мысль!

А если я сейчас сообщу вам,

что все принципы строения фуги основаны именно на таком пироге,

что «тесто замешено» за 300 лет до рождения Эйнштейна,

что каждая тема в фуге вступает в новой тональности (это и есть «консистенция» в музыке),

что каждая тема появляется в ином времени (это и есть то, что Эйнштейн определяет как «свое собственное время»), то станет ясно, что

фуга как музыкальная форма, которая сложилась к середине XVII века (350 лет назад!!!), говорит эйнштейновским языком.

Хочу добавить, что если Эйнштейн вынужден, объясняя принципы и законы строения Вселенной, пользоваться вербальным языком (то есть земными понятиями), но также и символами, то фуга говорит о невербальном Космосе невербальным (то есть космическим) языком.

Ибо фуга – высший вид полифонии (многоголосия), а полифония – одно из высочайших достижений музыки.

Пункт пятый

Итак, через несколько минут мы услышим САМУЮ СЛОЖНУЮ ФУГУ БАХА.

Мы ведь ничего не теряем в случае неудачи? Разве что Нобелевскую премию.

Шутки в сторону. Я уверен, что получится.

После осознания этой фуги вы можете стать несколько другими (лучше, глубже, логичнее, космичнее).

А посему тот, кто собой доволен вполне, может не читать и не слушать, а вернуться к «Гарри Поттеру» или к «Властелину колец».

Хотя чудеса Поттера – ничто для того, кто познал это чудо – Четвертую фугу Баха из его сорока восьми прелюдий и фуг.

Итак, в путь!

Пункт шестой

Помните разговор в начале этой главы о русских иконах, где одновременно представлены Дева Мария, лежащая на смертном одре (в нижней части иконы), и праздничные ангелы, уносящие душу Марии в небо? Внизу – скорбь, вверху – радость движения в Вечность.

Так вот, в фуге И.С. Баха представлены не только разные времена, но и разные состояния, одновременно звучащие в разных голосах.

Представьте себе трех человек, которые одновременно поют три разные мелодии, одна из которых – трагическая, другая – печальная, а третья – радостная и гордая.

– От такого можно сойти с ума, – скажете вы. И будете правы.

Исключение – фуга Баха.

Дело в том, что эта фуга написана в пяти голосах (пять мудрецов), но включает в себя три РАЗНЫХ темы. (Пять мудрецов, которые одновременно глубоко рассуждают на три разные темы). В музыке это называется ТРОЙНАЯ ПЯТИГОЛОСНАЯ ФУГА.

Первая тема – Распятие Христа.

Если вы посмотрите в ноты, то увидите, что даже рисунок этих четырех нот выглядит как крест.

А если взглянете на клавиши, то увидите, что расположение нот на клавиатуре будет тоже крестообразным.

И пальцы музыканта, играющего эти четыре ноты Распятия, также примут крестообразную форму.

Поскольку фуга пятиголосная, то это значит, что тема Креста должна пройти во всех пяти голосах.

Значит, мы услышим пять тем Креста (Распятия) и еще четыре темы, которые будут звучать одновременно с темой Креста (в тех голосах, в которых «Крест» уже отзвучал).

Затем начнется что-то невероятное.

Появится новая, необычайно печальная тема и тут же соединится с сумрачной темой Креста (или Распятия).

Ее мы назовем темой Оплакивания.

И она тоже пройдет в разных голосах, сопровождаемая темой Креста. И наконец произойдет то, что вообще не имеет аналогий в истории искусства и мышления на планете.

Появится третья тема.

Назовем ее Преображение.

Это когда Христос явился своим ученикам на горе Фавор.

И уже не измученный, не окровавленный, а во славе!

Поэтому третья тема в фуге составит предельный контраст с двумя предыдущими темами.

И эта гордая, торжественная тема Преображения соединится с мрачной темой Креста и печальной темой Оплакивания.

ТРИ РАЗНЫЕ ТЕМЫ БУДУТ ЗВУЧАТЬ

В ПЯТИГОЛОСНОЙ ФУГЕ,

ВСЕГДА СОПРОВОЖДАЕМЫЕ ЕЩЕ

ДВУМЯ ТЕМАМИ!!!

КАЖДАЯ ИЗ ЭТИХ ТЕМ ПРОЗВУЧИТ

ВО ВСЕХ ПЯТИ ГОЛОСАХ!!!

В старых книгах о строении любой фуги главная тема, проходящая во всех голосах, называлась Вождь (в нашем случае – три главные темы, значит, три Вождя), а темы, которые сопровождают главную, назывались Спутниками. Или противосложениями.

В нашей же фуге каждый Вождь (Распятие, Оплакивание и Преображение) имеет своих Спутников (или противосложения).

Попробую начертить схему начала этой фуги.

Почему только начала?

Да потому что у меня нет такого набора линий и понимания, как это расположить, чтобы наступило хоть какое-то соответствие между этой бездонной фугой и любыми чертежами или схемами.

Здесь я полагаюсь только на вашу слушательскую гениальность и чуткость.

И, пожалуй, на снисхождение к человеку, который чего бы только ни сделал, чтобы эта фуга стала вашей.

Ибо передавать музыку какими бы то ни было

графическими,

изобразительными,

словесными или

поэтическими путями —

очень неблагодарный труд

(даже когда Пастернак попытался сделать это, у него получился замечательный стих, но совершенно не фуга. Любопытства ради почитайте его стих, который начинается словами «В посаде, куда ни одна нога не ступала…»).

Видите, как я медлю?

Вы, конечно, понимаете, что я пытаюсь сделать все возможное для того, чтобы вы постигли фугу.

И если вы почувствуете ФУГУ, то я буду вознагражден.

Крест 1. противосложение

Крест 2. противосложение 2

Крест 3. противосложение 3

Крест 4. противосложение 4

Крест 5

Оплакивание. противосложение

Крест.. . противосложение. .противосложение

Крест.

Оплакивание. . . Крест.

Оплакивание.

Крест.

. . Крест. . . Оплакивание.

. . . Оплакивание.

. . . Крест

Преображение

Я выскажу сейчас странное пожелание: не изучайте эту схему начала фуги.

Во-первых, потому, что она, эта схема, приблизительна.

Во-вторых, я поместил эту приблизительную схему только для того, чтобы вы осознали, какая невероятная глубина существует в сочетании совершенно различных по характеру тем фуги.

А в-третьих, потому, что я пишу не учебник.

Моя книга зиждется вовсе не на том, что вы должны что-то выучить, заучить, зазубрить, вымучить.

Моя книга рассчитана на то, что каждый из вас – не просто богатая, но прежде всего – интуитивно богатая личность.

Что читатель этой книги внутренне необычайно глубок. Я не смог бы написать ни одной книги, если бы не верил в своего читателя.

А мой читатель – это тот, кто вытащит нашу прекрасную страну из глубочайшего духовного кризиса, нашу страну, которая до этого была страной самой высокой духовной культуры, на протяжении XIX века поражавшей всю планету своими гениальными композиторами, поэтами, писателями, философами, а потом превратилась в страну, миллионы жителей которой даже разговаривают на ТАКОМ русском языке, что должны бы стать объектом для изучения врачами-психиатрами и сексопатологами всего мира.

Фуги Баха, на мой взгляд, – одна из альтернатив разгулу земных страстей.

Фуги Баха – не Прошлое, а Будущее Человечества, если Человечество хочет выжить, а не утонуть в болоте бездуховности и пустоты.

Если Человечество не хочет забыть свою духовную основу.

А для нашей страны это столь же необходимо, как дышать и питаться.

Послушайте фугу до-диез минор из первого тома «Хорошо темперированного клавира» И.С. Баха.

Ну как?!!!

Если до кого-то сейчас не дошло – не отчаивайтесь. Этот язык, язык фуг, надо постигать. А это дается опытом прослушивания. Вернитесь к фуге несколько раз, в разное время. Но лучше всего вечером, когда суета отступает. И не сомневайтесь – музыка вам откроется.

Я очень люблю китайскую классическую поэзию. Я осознаю, что китайцы достигли в поэзии всемирных высот. И однажды представители китайского землячества, зная про мою любовь к китайской поэзии, пригласили меня на вечер, где читали стихи.

…Один за другим выходили люди и читали замечательные стихи… на китайском языке.

Я не могу передать вам всех ухищрений, к которым я прибегал, чтобы не уснуть. Я таращил глаза, я пребольно себя щипал…

Я! НЕ! ЗНАЮ! КИТАЙСКОГО! ЯЗЫКА!!!

И китайская поэзия, которую я так люблю на русском, потеряла для меня всякий смысл.

Музыка – это тоже язык.

И его нужно научиться постигать.

Но, к счастью, на это постижение не надо тратить годы.

Потому что музыкальная речь напрямую контактирует с нашими чувствами.

И если чувства (из которых восприятие музыки – одно из важнейших) развить, то язык высокой музыки станет одним из главных средств познания и приведет к невиданному обогащению личности, к гигантскому творческому всплеску, к невероятному увеличению способностей в любой сфере деятельности.

Посмотрите на две уникальные попытки литовского художника и композитора Микалоюса Константинаса Чюрлениса изобразить фуги.

Какое задание я хочу вам предложить? Перед фугой Распятия есть прелюдия. Послушайте ее и опишите ваши впечатления.

Прелюдия – это подготовка к основной форме деятельности.

Прелюдия в музыке существует очень давно.

Когда-то, перед тем как начать сочинение музыки, композиторы прелюдировали, то есть перебирали клавиши клавесина, настраиваясь на сочинение.

Что вы думаете относительно баховского прелюдирования?

Если вы в состоянии, то попробуйте выразить чувство, которое у вас вызвала эта прелюдия, в стихах.

(Предлагаю вам сделать так: вначале послушайте ТОЛЬКО ФУГУ, затем, через некоторое время, – прелюдию и фугу вместе. По времени это займет у вас примерно 13−14 минут).

Вас ждет чистый лист бумаги.

Когда мне было неполных семь лет, в наш класс вошла очень энергичная женщина.

Она о чем-то поговорила с моей учительницей, и та указала на меня. В тот момент я не догадывался, что происходит событие, которое тайным образом повлияет на всю мою последующую жизнь.

Меня выбрали на роль Сережи в инсценировке романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина».

Женщина оказалась режиссером инсценировки. Звали ее Ася Семеновна Лосева.

Я не случайно называю ее имя в книге. Я хочу, чтобы его помнили по крайней мере столько, сколько будут читать эту книгу. Потому что ей сейчас 103 года, она живет недалеко от меня в Стокгольме и ведет себя так, что ее ровесник-муж, много лет проработавший в качестве театрального режиссера, Соломон Савельевич Казимировский, пишет для нее и о ней стихи. Но вернемся к далекому прошлому. Тогда Асе Семеновне было только 45.

И прежде чем дать мне роль, она рассказала о том, что происходит в романе.

Меня познакомили с моей «мамой» – Анной. Мне показали моего «отца» – Каренина.

И вынуждены были рассказать потрясшую меня до глубины души историю жизни и смерти моей «мамы».

Оказалось, что в эпизоде, где мне предстоит играть, мама Анна, которую не допускают к сыну, тайно забегает в его (мою) спальню для того, чтобы увидеть его (меня) в последний раз.

После этого она бросится под поезд и погибнет под колесами. Я, конечно же, немедленно спросил, почему моя «мама» должна погибнуть.

И мне вынуждены были рассказать.

Оказывается, Анна, будучи замужем за Карениным, безумно полюбила другого человека по фамилии Вронский.

Ради своей любви она пошла на огромные жертвы.

Меня (сына Сережу) у нее забирают навсегда, муж порывает с ней, весь свет осуждает Анну.

Вронский вскоре разлюбил ее, жизнь Анны кончена.

Осталось только попрощаться с сыном и покончить жизнь самоубийством.

Представьте себе: вся эта невероятная информация набросилась на меня – ребенка, которому не исполнилось еще и семи лет!

Со мной произошло что-то ужасное. Я бесконечно влюбился в мою «маму» – Анну.

Исполнительница ее роли была юной женщиной невиданной, с моей точки зрения, красоты. Высокая, стройная, с длинными золотистыми волосами, с тончайшими дворянскими чертами лица.

И вот теперь представьте себе: я в своей спальне, в ночной рубашечке, и ко мне приходит моя «мама», которая, я знаю, сейчас уйдет и бросится под поезд.

Что я должен делать? Удержать!

Сказать что-то такое, что «маму» остановит.

Но ведь у меня был выученный текст, отступать от которого невозможно.

К тому же я понимал, что раз писатель написал, то никто в целом мире не может этого отменить.

И все, что я делал, было незаметно для зрителя.

Изо всех сил я крепко обнимал маму Анну, пытаясь объятиями передать ей мою мольбу: не уходи умирать! Я так люблю тебя!

А вслух произносил текст…

На каждой репетиции, а затем на спектакле я пытался удержать ее от смерти.

Но не смог!..

И каждый раз она уходила от меня и умирала под колесами страшного поезда.

Ночами я не спал – я строил планы, я размышлял о том, что мне сделать, чтобы «мама» не уходила умирать.

Однажды ночью я даже придумал – закричать публике: «Удержите мою маму, иначе она погибнет! Помогите мне!!!»

Я засыпал и просыпался весь в поту!

Но утром понимал: закричать я не имею права.

Ибо, согласно Толстому, Сережа, то есть я, не должен знать о том, что видит маму в последний раз.

И я полюбил «маму» Анну до самоотречения.

И я возненавидел Толстого за то, что он не позволяет мне спасти мою любимую «маму».

И я возненавидел Вронского.

О, КАК я возненавидел Вронского!

(Естественно, и актера, который играл роль Вронского).

КАК он посмел разлюбить МОЮ МАМУ!!!

Это из-за него она оставляет МЕНЯ! Из-за него она расстается с жизнью!

Жизнь и театр, правда и вымысел соединились для меня в одно целое.

И наконец я осознал причину всех бед!

Все несчастье в том, что Анна не встретила меня! Только не маленького, как сейчас, а большого, взрослого.

И Анна никогда не влюбились бы во Вронского, если бы на ее пути встретился я.

Весь ужас в том, что мне только шесть лет! Если бы я немедленно стал взрослым!

Я написал бы для нее самые лучшие стихи, самую прекрасную музыку.

Я рассказал бы ей такие истории, столь удивительные вещи, что если бы глупый Вронский проходил невдалеке, то Анна его даже бы и не заметила.

И зародилась и навсегда сохранилась в моей жизни идея: я должен вырасти таким человеком, который способен защитить, спасти Анну от Вронского.

Когда мне было лет 14−15, я сформулировал это взрослым языком.

Я должен суметь ВОСПИТАТЬ Анну.

Я поставил перед собой задачу дать Анне пример, альтернативу духовного общения, узнав которое, она не воспримет Вронского всерьез.

Тогда у Вронского не будет ни одного шанса даже приблизиться к женщине, подобной Анне.

Эта идея сделала меня одержимым.

И сегодня все мои выступления, мысли, стихи, вся моя музыка, все мои книги посвящены, по сути, главной задаче – защитить Анну от Вронского.

Я ни в коем случае не провожу каких бы то ни было аналогий между собой и гениальным композитором, о котором буду писать дальше, нас объединяет только одно общее качество – одержимость.

…Жил в России музыкант. Играл на рояле (и прекрасно играл!), сочинял музыку (очень красивую музыку!).

Его музыку нельзя было назвать гениальной, уж больно он любил Шопена, подражал ему.

Но достигнуть шопеновской глубины не смог, ибо Шопен – один во всей музыкальной истории. Вторым Шопеном быть невозможно.

И вдруг!.. И вдруг музыкант понял!

Понял, что он – не пианист.

И не композитор – любитель Шопена.

И не исполнитель музыки для восторженных дам.

Он понял, что ему, Александру Скрябину

(модуляция 15),

СУЖДЕНО СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

Родимся в вихрь!

Проснемся в небо!

Смешаем чувства в волне единой!

И в блеске роскошном

Расцвета последнего

Являясь друг другу

В красе обнаженной

Сверкающих душ,

Исчезнем…

Растаем…

(из философской программы А.Н. Скрябина)

Он стал одержимым.

Он не мог думать ни о чем другом!

Он должен спасти Мир от бездуховности, от глупости и злобы, от войн и преступлений.

Для того чтобы исправиться, Человечество должно понять только одно – свое предназначение.

Для этого необходимо приобщиться к Космосу. Но каким образом?

Все очень просто – через его, Александра Скрябина, музыку. И музыка эта прозвучит не в концертном зале, а там, где ее услышит, ни много ни мало, все Человечество.

Нужно построить на вершине Гималаев огромную сферу.

В ней должны поместиться десятки, сотни тысяч музыкантов. Гигантский хор, невиданный доселе оркестр, специально построенный орган, рояль.

И… еще один инструмент, которого никогда раньше не существовало, – инструмент, при нажатии на клавиши которого появится СВЕТ!

Скрябин разработал систему согласно своему световому представлению, где каждый звук соответствует цвету.

Гигантские световые потоки будут освещать небо над нашей планетой.

Все люди на всей планете будут смотреть в небо, наблюдать невиданные переливы красок, внимать неслыханной доселе музыке и…

На Земле навсегда прервется бесконечная цепь преступлений.

Ибо гениальное Человечество благодаря музыке поймет, что главное в жизни – это Воля.

Путь к реализации Воли лежит через Томление, где творческая сила художника испытывается Предварительным Действом.

Постижение Волей своего Предназначения приведет Человечество к Экстазу – творческому познанию тайн Бытия и Бессмертия.

И музыку эту он, Скрябин, создаст на Земле для того, чтобы спасти Человечество.

Он, Скрябин, станет новым Прометеем, он, как древнегреческий титан, вновь принесет Человечеству Огонь. Только на этот раз – огонь Духа, который есть огонь Нового Спасения.

Но он знает и другое – Зло так просто не сдастся. Зло попытается уничтожить его, Скрябина.

Зло должно стремиться прервать его работу по спасению Человечества.

Как Зло сможет его уничтожить?

Через смертоносные бактерии.

От них придется защищаться. Дабы выполнить предназначение.

Скрябин начинает действовать. Он создает новые, невиданные и неслыханные на Земле сочетания звуков.

(И одновременно защищается от бактерий, прикрывая ноздри и рот платком, с зонтиком в любую погоду).

Он экспериментирует со звуком, светом, цветом, словом. Он занимается глубочайшим изучением философов прошлого (и защищается от бактерий!).

Он пишет симфонию под названием «Божественная поэма», где уже заглавия частей – «Борьба», «Наслаждения» и «Божественная игра» – говорят сами за себя (бактерии его не возьмут!).

Наконец, грандиозное творение для огромного оркестра – «Поэма экстаза».

Следом – «Прометей», или «Поэма Огня».

Затем приходит черед подготовительных эскизов к его главной цели.

Он набрасывает музыку, которую называет «Предварительное действо». (Он продолжает жить. Бактерии бессильны!).

В его воображении появляется Индия.

Первое исполнение его «Предварительного действа» должно состояться в куполообразном храме, который отражается в воде. Здесь нет уже пуб- лики в традиционном смысле слова, только «посвященные». В храме будут костюмы, танец, запахи, движения, свет, шепот. «Высшая грандиозность есть высшая утонченность», – пишет Скрябин. А вот Мистерия, которую он напишет, сделает «посвященным» все Человечество (только бы успеть, пока смертоносные бактерии не ворвались в его организм!).

Куполом концертного зала будет небосвод. Мигающие звезды – тоже участники этого Действа.

Весь Космос будет действующим в исполнении Мистерии.

Даже солнечные восходы и закаты он, Скрябин, впишет в свою Партитуру.

Скрябин разрабатывает программу, в которой мотивы Воли, Самоутверждения, Борьбы, Томления, Мечты введут Человечество в состояние Высшего творческого экстаза.

Он, Скрябин, на пути к цели (только бы выдержать, не сдаться перед смертоносными бактериями!).

Даже особый прометеев аккорд сотворен им, чтобы вывести мир из Хаоса и привести его к Высшей Гармонии.

Скрябин непрерывно работает.

И… внезапно… умирает от… бактерий.

Флюс приводит к заражению крови.

Скрябину было всего лишь 43 года.

Сегодня нам предстоит услышать музыку Скрябина. Вначале это будет ранний «Патетический этюд».

Уже в этюде вы сможете услышать скрябинскую одержимость, невероятную страстность, грандиозность эмоций.

А затем – «Поэма экстаза».

С этого момента вы станете горячими поклонниками Скрябина, такими, которые вообще предпочитают его музыку всей остальной.

Но может случиться и другое.

Вы больше никогда не будете слушать его музыку, ибо она окажется абсолютно далека от склада вашей души.

И то и другое происходит в среде ценителей искусства.

Музыка Скрябина никого не оставляет равнодушным. Или поклонение, или абсолютное невосприятие.

Услыхав его музыку, вы сами для себя решите: вы – скрябинист или антискрябинист.

Только не делайте поспешных выводов…

Вы не забудете на чистом листе бумаги написать о том, как вы относитесь к скрябинской одержимости?

И к одержимости вообще.

А вы? Вы обладаете одержимостью?

Одержимость – это хорошо или плохо?

Существует ли в вашей жизни что-то, что делает ее не просто ценной, но и сверхценной?

(Такой термин существует в психологии).

Если вы одержимы, то чего в вашей жизни больше – радости или тоски?

Итак, порассуждайте об одержимости.

А если кто-то, совершенно потрясенный музыкой Скрябина, создаст стихи, то радости моей не будет предела.

Постлюдия об одержимости (мой вариант)

Говорят, что когда Бетховен сочинял, то мимо его дома было страшно проходить.

Ибо из окон доносилось что-то подобное звериному рыку.

Люди, не знавшие, что там живет Бетховен, склонны были полагать, что в квартире – сумасшедший.

Но послушайте музыку Бетховена. Там нет ни следа рычащего человека. Там – высочайший свет.

Роберт Шуман утверждал, что наилучшие мелодии ему диктуют из своих могил Моцарт и Бетховен.

Такое может сказать только ненормальный!

Но почитайте статьи Шумана о музыке (его статей ждали все любители музыки Европы), пообщайтесь с его прекраснейшей музыкой. В ней нет ни следа сумасшествия, но есть высочайшая красота и страсть.

Следовательно, существуют некоторые внешние проявления одержимости, которые могут восприниматься как ненормальность.

Результатом же этого внешнего будет ГАРМОНИЯ СОВЕРШЕННОГО ТВОРЧЕСТВА.

Но совсем не обязательно, чтобы одержимость проявлялась в таких странных внешних формах, как у Бетховена или Шумана.

Бах, судя по утверждениям современников, был совершенно нормален во всех внешних проявлениях, но в музыке утвердил высшие контакты с Вечным.

Одержимость Баха заключалась в его невероятной работоспособности.

Все в его жизни было направлено на музыку, на постижение через музыку тайн Бога, Бытия, Духа и Вечности.

Но в то же время Бах был прекрасный семьянин, феноменальный отец и педагог своих детей.

(Из 20 детей Баха выжили 13, ибо в то время детская смертность была очень высока, а четверо из 13 стали выдающимися композиторами).

Но когда у Баха спросили, как он достиг такого высокого уровня в своей профессии музыканта, то Себастьян ответил, что если все будут столь же прилежны, как он, то добьются не меньших результатов.

Что? Посмеяться над подобным утверждением? Хорошо бы.

Но Бах, судя по всему, отвечал вполне серьезно. А может быть, шутил?

Один из главных вопросов, ответ на который я хотел бы получить: шутил ли Бах или он действительно считал, что дело ТОЛЬКО В ПРИЛЕЖАНИИ?

Другими словами, осознавал ли Бах степень своего величия, исключительности, уникальности?

А как вы думаете?

Кто-то однажды мудро сказал: сердиться – это мстить себе за недостатки других.

Как точно сказано!

Однажды Александр Сергеевич Пушкин написал звуковое средство для снятия головной боли.

Вы никогда не задумывались, почему бабу из «Сказки о царе Салтане» зовут Бабарихой? А вы произнесите вслух.

Только не так, как это написано, а так, как мы читаем:

АТКА ЧИХА СПАВА РИХАЙ

ССВАТТИ БАБАЙ БАБА РИХАЙ.

Узнали?

Ну конечно, это:

А ткачиха с поварихой,С сватьей бабой БабарихойИзвести ее хотят,Перенять гонца велят.

Представляете себе?

Ведь все три персонажа – ужасные. Чуть не погубили князя Гвидона. Почему же Пушкин подает их деяния как веселую детскую считалочку? Да потому, что у него – замечательная задача: написать поэтическую сказку с абсолютно бессильным злом!

Зло бессильно перед величием Слова.

К тому же у меня есть к вам предложение: если вас кто-то расстроил или обидел, то подойдите к зеркалу, надуйте губы и, как маленький обиженный ребенок, произнесите: БА-БА-БА-БА.

Головная боль или обида пройдет.

Во-первых, потому, что наши губные мышцы связаны с мышцами головы и БА-БА-БА-БА снимает напряжение.

Во-вторых, потому, что один из законов для снятия обиды, переживаний, расстройств – это сыграть роль обиженного, расстроенного, переживающего.

Вот вас обидели – подойдите к зеркалу и дайте себе задание:

СЫГРАТЬ РОЛЬ ОБИЖЕННОГО, РАССТРОЕННОГО, ПЕРЕЖИВАЮЩЕГО.

И скажите себе: вот так я выгляжу, когда я обижен.

Ведь обида все равно пройдет, и поэтому важно поберечь нервные клетки для более серьезных обид, чем данная. А то так израсходуетесь, что, когда придет большая радость, нечем будет воспринимать, ибо все эмоции израсходованы на мелкие обиды.

И здесь вы уже приближаетесь к одному из видов искусства – ТЕАТРУ.

А если вы, сердясь на кого-то, хотите поругаться, то скажите себе: вот сейчас я собираюсь ругаться. Сумею ли я сыграть ЭТУ РОЛЬ – ругающегося?

Если нет, потому что я слишком добр, то лучше этого не делать.

Оказывается, искусство – это еще и взгляд со стороны. Из Космоса, из себя, с позиции другого.

Поэтому искусство обладает огромной преобразующей силой.

Если бы мы могли заполнить свою жизнь и жизнь других искусством, насколько человечнее стала бы наша жизнь, скольких ужасных смертей, трагедий, насилия нам удалось бы избежать!

Можно ли ходить из угла в угол, не зная, как расправиться с тоской и пустотой, пока вы не открыли Пушкина и не прочитали:

Уж небо осенью дышало,Уж реже солнышко блистало,Короче становился день…

Думаю, вы в недоумении пожали плечами: какое же это средство от тоски! Хрестоматийные стихи Пушкина!

Да? Хрестоматийные?

А вы когда-нибудь задумались над тем, что

в первой строке этого стиха – девять слогов,

во второй – тоже девять,

а в третьей – восемь.

Почему?

Да потому, что ДЕНЬ СТАЛ КОРОЧЕ!!!

А если вы и этому не улыбнулись, то у вас среди прочего должна быть запись симфонии Йозефа Гайдна «Сюрприз» (модуляция 16).

Гайдн – один из самых остроумных композиторов в истории музыки.

Если вы послушаете вторую часть симфонии «Сюрприз» и у вас не улучшится настроение, то дело серьезно.

Тогда уже точно нужно идти к врачу.

Но перед этим все-таки попробуйте.

Во всех книжках написано, что эту часть Гайдн написал для того, чтобы подшутить над жителями Лондона, которые ухитрялись засыпать в своих удобных креслах, когда звучали медленные части симфоний. А некоторые даже похрапывали.

Гайдн начинает эту часть с очень-очень тихого изложения очень-очень простой мелодии.

Все словно сделано для того, чтобы слушатель уснул.

Но именно в тот момент, когда он, слушатель, только начал просмотр первого из сладчайших снов, навеянных бесхитростной, словно убаюкивающей музыкой, в оркестре происходит громовой удар.

И весь ужас в том, что удар только один.

И когда слушатель, проснувшись, подскакивает, то причина пробуждения ему неясна. Ибо оркестр вновь звучит так тихо, как только возможно.

Слушателю становится ясно, что причина его внезапного пробуждения – в неполадках нервной системы. И спасение – немедленно уснуть вновь.

Но лучше бы он этого не делал!

Ибо второе пробуждение – куда хуже.

Звучат три громовых удара.

Вот так сюрприз!!!

Эта история более или менее подробно описана в разных книгах. Но описание сие – неполная правда о том, почему симфония называется «Сюрприз».

В ней сюрпризы рассыпаны на протяжении всей части.

Их такое количество в течение пяти минут, что стоило бы написать ЦЕЛУЮ КНИГУ под названием «Сюрпризы симфонии “Сюрприз”».

Честно говоря, я сам с удовольствием написал бы такую книгу. Но я дарю эту идею тому, у кого приличное чувство юмора, к тому же музыкального юмора.

Единственное условие: для выявления всех сюрпризов музыку нужно прослушать множество раз.

А еще лучше – выучить наизусть.

Тогда вы насладитесь такими сюрпризами!

– Стоп! – скажете вы. – Если выучить эту часть наизусть, то какие могут быть сюрпризы?

Просто те, кто рассуждает подобным образом, еще не знают особенностей великой музыки.

Чем больше слушаешь, тем больше сюрпризов.

Я сам, зная эту симфонию много лет, только недавно обнаружил в ней еще несколько сюрпризов.

Предлагаю вам послушать первую часть симфонии.

И учтите, что под сюрпризами Гайдн имеет в виду не только сюрпризы громкости, но и массу других.

Ужасно хочется рассказать о них!

Но я буду с нетерпением ждать вашего творчества.

Прослушайте музыку столько раз, сколько вам будет достаточно, чтобы описать все неожиданности, которые происходят с этой очень простой мелодией.

Чистый лист бумаги – перед вами.

Это произошло в Белорусской сельхозакадемии в Горках.

На протяжении многих лет я проводил там концерты для студентов. В них принимали участие симфонический и камерный оркестры, крупнейшие музыканты, хоры.

Зал Академии стал, по сути, настоящим филармоническим залом. Мы давали по два концерта в день несколько дней подряд. И всегда огромный зал был забит до предела.

Во всех наших концертах была традиция – мы не только слушали музыку, я не только рассказывал о ней, но во время любого концерта любой из слушателей мог задать вопрос, отправив на сцену записку. Или высказать свою точку зрения о музыке, о жизни.

В конце концертов наше общение могло продолжаться сколько угодно времени, ибо музыка активизирует мыслительные процессы и позволяет общаться невероятно интересно и глубоко.

Однажды я получил на сцене записку, содержание которой удивило меня до глубины души. Вот что там было написано:

«Огромное спасибо за концерты. Я начинаю чувствовать, понимать и любить классическую музыку. Даже удивительно, что еще год назад этой музыки для меня не существовало. Кроме одного произведения – Девятой симфонии Бетховена. Я люблю эту симфонию уже несколько лет. И я очень прошу вас исполнить ее в вашем концерте по заявкам. С уважением, студент пятого курса Академии».

Надо ли удивляться, что, прочитав записку, я немедленно попросил ее автора после окончания концерта появиться у меня в артистической.

Шутка ли!

Не любил классическую музыку КРОМЕ ДЕВЯТОЙ СИМФОНИИ БЕТХОВЕНА!

А как тогда быть с Пятой, Третьей, Шестой, Седьмой? Когда автор записки зашел ко мне после концерта, я задал ему единственный вопрос: при каких особенных обстоятельствах он впервые услышал Девятую симфонию?

А почему вы думаете, что были какие-то особенные обстоятельства?

Я уверен!

Да, точно, были. Только откуда вы это можете знать?

Чтобы ответить на ваш вопрос, мне придется очень много говорить. Но если хотите, то расскажите, как это произошло.

И вот что рассказал мой собеседник.

Еще в седьмом классе школы он полюбил одноклассницу. И было это взаимно. Все школьные годы они провели вместе. Сначала их дразнили, потом повзрослели и перестали дразнить. Даже начали завидовать.

Окончили школу – она сказала, что хочет поступать в Академию. Ему не очень хотелось. Но не расставаться же! Поступили оба! И по-прежнему всегда вместе.

На втором курсе в начале весенней сессии Любимая вдруг сообщила, что им нужно расстаться на короткий срок – на период сессии. Он был очень удивлен, но раз Любимая хочет…

Даже интересно, как это получится – расстаться после семи неразлучных лет.

У него никак не получалось. Каждый день, встречая Любимую, он вопросительно смотрел на нее: когда, мол, закончится этот странный эксперимент?

Сессия подошла к концу – остался последний экзамен. И он не выдержал, подошел к ней и прямо спросил о причине разлуки.

Любимая ответила, что сегодня вечером они наконец встретятся. И что она должна ему сказать что-то очень важное.

Он с трудом дождался вечера.

А вечером, не глядя на него, она тихо-тихо прошептала, что полюбила другого. Что она поняла для себя одну вещь. Оказывается, то, что было между ними, – не любовь, а идущая с детства привязанность.

И только теперь, встретившись с другим, она узнала, что такое любовь. Потому что тот человек совсем не такой добрый, как он, и очень эгоистичный, и не такой внимательный. И еще. Она хорошо понимает, что со своим старым надежным и заботливым другом ей было бы в тысячу раз лучше. Но она ничего не может с собой поделать. Потому что любит того, другого. И вообще она теперь совсем сумасшедшая. И пусть он ее простит.

Он – хороший, замечательный. Он достоин того, чтобы его полюбила самая замечательная женщина, а не такая ненормальная, как она…

…Он остался один…

…Вначале сидел как парализованный.

…Куда идти, с кем говорить, о чем?

…Отправился куда-то в лес…Бродил, бродил, чуть не заблудился.

…Затем вернулся в общежитие.

Все учат, зубрят – дело идет к последнему экзамену.

…Зашел в комнату, где – телевизор.

(Тогда в общежитиях была единственная на весь дом комната с телевизором, и называлась она «красный уголок».

Это потому, что в этой комнате висели многочисленные портреты Ленина, Брежнева, красные знамена, агитация за советскую власть в плакатах).

В «красном уголке» – никого. Все готовятся к экзаменам.

…Он включил телевизор.

…Просто чтобы что-то говорило, светилось, двигалось.

А там – открытие сезона – трансляция из Концертного зала филармонии. Вначале ведущая начала рассказывать о Бетховене. О его Девятой симфонии.

Ему хорошо запомнилось то, что Бетховен писал эту музыку, будучи совсем глухим.

А затем музыка зазвучала. И случилось что-то неожиданное. Он слушал музыку как никогда в жизни.

Музыка потрясла его.

Каждый звук проникал в Душу, волновал, удивлял, радовал. А затем началась четвертая часть, и вскоре в музыке, до сих пор звучавшей без единого слова, появился могучий человеческий голос, который запел:

О, братья!Довольно печали!Давайте гимны петьБезбрежному весельюИ вечной радости.

А затем – другие голоса.

А затем – огромный хор:

Радость, пламя неземное,Райский дух, слетевший к нам,Опьяненные тобою,Мы вошли в твой светлый храм.Ты сближаешь без усильяВсех разрозненных враждой,Там, где ты раскинешь крылья,Люди – братья меж собой.

Он по-прежнему помнит то невероятной силы впечатление, то состояние, которое он испытал.

Бетховен, глухой и одинокий, нашел в себе силы для такой радости.

На следующий день наш молодой человек проснулся с двумя ощущениями.

Первое – пустота, а второе – потребность немедленно заполнить образовавшуюся пустоту той энергией, которую он ощутил вчера, слушая Девятую.

Но где и как ее теперь услышать?

Ведь то были не нынешние времена, когда к нашим услугам Интернет, лазерные диски. Это были советские семидесятые годы.

Наш молодой человек немедленно написал письмо на радио в передачу «Концерт по заявкам» с просьбой как можно быстрее исполнить Девятую симфонию Бетховена. В течение целого месяца он слушал все концерты по заявкам. Но никакой Девятой так и не исполнили.

Тогда он написал еще одно письмо на радио, теперь уже угрожающее, где сообщил, что вопрос идет о жизни и смерти.

Они испугались и ответили ему, мол, молодой человек, не умирайте, а купите себе пластинку с записью симфонии. Ведь в концерте по заявкам исполняются только произведения протяженностью в две-три минуты.

В конце концов он купил пластинку с записью симфонии и каждый раз, как только получал доступ к проигрывателю, слушал эту музыку.

Через некоторое время слушал уже не один.

Они познакомились на наших концертах. Она – первокурсница и он – выпускник.

На этом и закончился его рассказ.

…Прошли годы.

Через десять лет я принимал участие в фестивале «Мастера искусств – труженикам села».

Приезжаю в деревню, а там – полный клуб!

Даже на полу сидят. Такого я еще в деревне не видал. Чтобы столько народу собралось слушать скрипку и фортепиано!

Оказывается, председатель этого колхоза и его жена – главный специалист – безумные меломаны.

В деревне все знают, что по вечерам он и его жена, уложив детей спать, слушают какие-то симфонии да сонаты.

А когда председатель и его жена узнали, что я приезжаю в их деревню со своей скрипкой и рассказами, – сами обошли все дома и сказали всем сельчанам, что концерт этот ни за что пропустить нельзя.

Вот почему собрался полный зал.

После концерта они пригласили меня к себе в гости.

Все как обычно: деревенский дом, старые фотографии, часы с маятником, только вдоль целой стены – полки, где все уставлено коробками с сотнями пластинок.

В разгар пира мой герой поднялся, подошел к полкам, из самого центра собрания достал пластинку с Девятой симфонией Бетховена и показал мне.

Мы с ним переглянулись и понимающе улыбнулись друг другу.

Вот и вся история.

Но вы, дорогие читатели, наверное, тоже не успокоитесь, пока я не раскрою секрета, почему, прочитав записку, я сразу понял, что любовь моего собеседника к Девятой симфонии Бетховена не случайна, а вызвана какими-то особенными обстоятельствами.

Да ведь именно на этом построены все принципы моих выступлений, бесед, концертов, книг!

Восприятие классической музыки связано прежде всего с особым состоянием Души, с ее открытостью навстречу музыкальному Космосу. В отличие от всех видов популярной музыки, классическая музыка не может звучать просто как заполнение свободного времени. Потому что восприятие такой музыки – это огромная душевная работа. Воспринятая классика дает наслаждение такого масштаба, какое не знакомо ни одному потребителю любой другой музыки.

Музыка Бетховена настигла нашего молодого человека именно в тот момент его жизни, когда его Душа была как открытая рана. В такой момент можно покончить жизнь самоубийством, а можно написать самые великие в мире стихи или музыку, можно совершить открытие всепланетного масштаба.

Ибо проснувшаяся в своих страданиях Душа сотрудничает с Вечностью. С трагедиями Шекспира, с симфониями Бетховена и фугами Баха, с картинами Рембрандта и поэзией Данте.

Именно поэтому моя задача в любом выступлении и в книгах – обострить все органы чувств и все способности к восприятию моих слушателей, вывести их из состояния повседневности, открыть специальные клапаны высокого общения.

– Ну вот, – скажете вы, – значит, для того чтобы воспринимать классическую музыку, нужно, чтобы любимая бросила или еще какая-нибудь беда случилась. Уж лучше тогда любая попса, чем страдать и мучиться.

Нет-нет, совсем не обязательно, чтобы любимая бросила. Просто случай, который я вам рассказал, – совпадение, приоткрывающее завесу над тайнами восприятия великого искусства. И то, что Душа должна быть очень чуткой, это правда. И то, что в Душе все должно быть обострено, – это тоже правда. Да и жизнь, увы, не угощает ежедневно радостями…

Сколько Зла приходится встречать нашей Душе!

Только реакция у разных людей может быть разной.

Один скажет: «С волками жить – по-волчьи выть», – и начнет подвывать волчьему стаду.

У другого же существование волчьего стада вызывает протест и дает реальное основание для ухода от стадности в мир богатейших личностей, в мир индивидуума, где познается радость полета, творчества и свободы.

И наконец, предвижу следующее соображение: если общение с великим искусством – работа, то зачем человеку, работающему в другой сфере, вновь идти на работу? Не пора ли отдохнуть?

Ответом может быть только то, что отдыхом для человека духовно богатого может быть прежде всего смена рода деятельности. Это еще Рахметов сказал.

Существует понятие полной релаксации. И здесь я ничего не имею против.

Но деятельность Души, познающей свои Космические корни через классическую музыку, никак не сравнима со всеми видами работ.

И, тем не менее, общение с искусством – это работа. Только прежде всего – работа Души, которая «обязана трудиться».

Но это общение – также и отдых ото всех земных и материальных структур.

Сегодня я предлагаю вам понять, что случилось с героем этой главы.

Почему он воспринял музыку Бетховена, не имея никакой предварительной подготовки?

Итак, представьте себе: поздний вечер, одиночество, потрясение от потери любимой…

То, с чего начинается Финал Девятой симфонии Бетховена, другой великий композитор, Рихард Вагнер, назвал «фанфарами ужаса». Это – первая в книге ссылка не на мое собственное восприятие. Но ничего точнее и лучше я бы придумать не смог.

«Фанфары ужаса», а затем – фрагмент начала первой части.

Это как бы напоминание о начале великой борьбы человека против судьбы.

Все это прерывается вступлением виолончелей – инструментов, которые невероятно глубоко передают дух и интонацию человеческой речи.

Эти виолончели словно пытаются в чем-то убедить слушателя. И вновь – фанфары ужаса.

За ними – крохотный фрагмент из второй части симфонии. Всего несколько звуков, пытающихся увести слушателя в мир философского одиночества. Или покоя среди природы. И опять виолончели.

Как будто Человечество пытается сказать что-то необычайно важное.

Звучит фрагмент третьей части.

Эта часть называется «Скерцо», что по-итальянски означает «Шутка».

Но именно в этой симфонии Бетховен впервые пере- осмыслил скерцо как шутку и дал первый образец того, что впоследствии назовут инфернальным скерцо. То есть адской шуткой (от итальянского inferno – «ад»).

В финале звучат только несколько звуков, как бы напоминание о странном движении.

И вновь – протест виолончелей.

Теперь становится понятным, почему после каждого фрагмента предыдущих частей появлялись виолончели.

Они протестовали против воспоминаний о печали и страданиях. А что взамен?

И вот, словно из тьмы, появляется тема радости.

Она звучит еле слышно, лишь постепенно набирая размах и всеобщность.

Этот путь из мрака к ослепительному свету относится к высшим достижениям музыкальной мысли на Земле.

Тема радости играется разными группами инструментов, становясь все светлее и ближе.

И наконец, когда оркестр уже набрал всю мощь радости, вновь появляются фанфары ужаса. Но могучий человеческий голос прерывает их:

О, братья! Довольно печали!Давайте гимны петьБезбрежному весельюИ вечной радости!

Дальше я не буду описывать всего, что произойдет в музыке, ибо слова отступают перед этим грандиознейшим развитием идеи вселенской радости.

Единственное, о чем я должен сказать, – это то, что немецкий поэт Фридрих Шиллер, написавший «Оду к Радости», имел в виду другое слово.

Но по цензурным соображениям он был вынужден заменить это слово словом «Радость».

Бетховен это знал. И он тоже имел в виду другое слово.

Но ничего страшного для слушателей музыки Бетховена и читателей оды Шиллера нет.

Ибо РАДОСТЬ – это то, что нам дается в результате познания чувства, обозначенного этим словом.

И это – важнейшее понятие Демократии, ибо без этого основополагающего понятия жизнь любого государства мертва.

Попробуйте сами догадаться, какое слово было цензурно невозможно во времена Шиллера, во времена Бетховена, произнесите его, а затем переверните страницу. Там оно написано крупными буквами.

Назвали?

ПЕРЕВОРАЧИВАЙТЕ!

СВОБОДА!!!

И здесь же на чистом листе бумаги попробуйте определить, что такое, по вашему мнению, свобода.

Только учтите, что это слово – одно из самых сложных философских понятий в истории Человечества.

И не один философ уже заблудился, пытаясь дать определение этому понятию.

А вдруг вы сможете его сформулировать?

ИТАК, ЧТО ТАКОЕ СВОБОДА?

Постлюдия

Гегель сказал: «Свобода – это осознанная необходимость». Согласны?

Свобода – это безграничность или ограничение.

На тему свободы рассуждали величайшие философы от Сократа до Владимира Соловьева.

И до сих пор определение свободы невозможно дать без того, чтобы кто-нибудь умело его не опроверг, не оставив и камня на камне от такой, казалось бы, красивой идеи.

В фильме Марка Захарова «Убить дракона», поставленном по замечательной пьесе Евгения Шварца «Дракон», есть один очень грустный эпизод.

Когда рыцарь Ланцелот, убив Дракона, возвращается в город и говорит его жителям: «Люди, вы свободны. Я убил Дракона», – то все немедленно падают перед рыцарем на колени.

Потому что, раз он убил Дракона, значит, он теперь новый Дракон.

Потому что он – еще сильнее.

«Вы меня неправильно поняли, – повторяет рыцарь. – Вы СВОБОДНЫ!!!»

И тогда люди бросаются бить витрины магазинов. И хватают товары. Потому что они свободны. Печально?

Итак, что вы думаете о свободе?

Собрались как-то любители музыки и стали спорить, у кого из композиторов была самая тяжелая жизнь.

У Бетховена, – сказал кто-то, – шутка ли, глухой композитор!

Нет-нет, у Моцарта, ведь он прожил на свете всего 36 лет. Очень мало.

Если исходить из продолжительности жизни, то у Шуберта (модуляция 17). Он прожил еще меньше – 31 год.

Нет, самая тяжелая жизнь была у Мусоргского – его никто не понимал, даже ближайшие друзья.

Но уж если говорить о непонимании, то, наверное, самое страшное случилось в жизни у француза Жоржа Бизе (модуляция 18). Он написал оперу «Кармен», которая сегодня – самая любимая и самая исполняемая опера на Земле. Премьера же оперы в 1875 году в Париже потерпела страшный провал, композитора так затравили, что он умер через три месяца после премьеры. И было ему всего-навсего 37 лет – всего на год больше, чем Моцарту.

Но все-таки, видимо, самая страшная жизнь была у Петра Ильича Чайковского. Он даже жизнь самоубийством покончить пытался. От хорошей жизни такое не делают. Да к тому же известно, что у Чайковского была такая ранимая нервная система, что он, как ребенок, плакал. Представляете себе? Такой взрослый, солидный, а готов заплакать из-за любого пустяка!

Кстати, о самоубийстве: Роберт Шуман (модуляция 19) даже в воды Рейна бросился – хотел утонуть. Его успели вытащить, но после этого он прожил недолго.

Нет-нет! Самым несчастным был, видимо, Фредерик Шопен. Он ведь заболел туберкулезом в совсем юном возрасте. И в какой-то страшной форме. Его друзья и поклонники опасались, что Шопен может умереть в любой момент. Но он все-таки дожил до 39 лет. А ведь это так мало…

– …Вот это разговор, – скажете вы, – да что это за разнесчастная жизнь была у великих композиторов?! Попытки самоубийства, ранняя смерть, болезни!!!

Ну конечно же, были и другие судьбы.

Существовали на Земле композиторы, которые жили долго и счастливо. Гендель и Телеман, Глюк и Стравинский, Гайдн и Верди, Россини и Сибелиус.

Но вы же помните тему, которая обсуждалась любителями музыки:

у кого из композиторов была самая тяжелая жизнь.

Так у кого же все-таки?

Имя этого композитора не прозвучало в споре.

А между тем то, что пришлось пережить, пожалуй, самому выдающемуся композитору XX века Дмитрию Шостаковичу, трудно даже описать.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович

не пытался покончить жизнь самоубийством,

не болел никакими страшными болезнями в юности,

не оглох,

не испытал трагедий в личной жизни (по крайней мере, не больше, чем многие другие),

он не…

не…

и еще много НЕ, которые миновали композитора.

И тем не менее осмелюсь утверждать, что по расходам нервной энергии, по тому непрерывному чувству страха, которое Шостакович испытывал на протяжении большей части своей жизни, его не сравнить ни с кем другим.

Вся жизнь композитора напоминает фильм ужасов, главного героя которого в любой момент ждет смерть.

Утверждают, что было время, когда, опасаясь ареста, Шостакович не спал в своей квартире и в своей кровати, а, дождавшись, когда его родные засыпали, выходил с чемоданчиком на лестничную клетку, садился на табуретку около лифта и ждал.

Каждое ночное движение лифта воспринималось им как приход смерти. Но почему же он не спал в своей кровати?

Да просто не хотел, чтобы те, кто придет арестовывать его, чтобы вести на смерть, разбудили его родных.

Они приедут за ним на лифте, а он уже готов к смерти!

Шостакович ждал ареста многие годы.

Что же за преступление совершил композитор, что его обязательно должны были посадить в тюрьму, а затем расстрелять?

Он совершил такое же преступление, как и миллионы людей, которых уничтожили в те далекие странные годы.

То есть не совершил никакого преступления.

Но это – с точки зрения правосудия.

А вот с позиции того странного времени преступление его заключалось в том, что он был великий, глубоко мыслящий композитор, один из величайших творцов в истории мировой музыки. Осмелюсь сказать, что по глубине мышления, по силе и выразительности музыки Шостакович, пожалуй, один из немногих, кто приближается к самому Иоганну Себастьяну Баху.

Но ни Баху, ни Моцарту и никому другому ни в какие времена не угрожала смерть от власти, от правителей страны, в которой они жили.

Из великих композиторов в человеческой истории такая угроза висела ТОЛЬКО над Шостаковичем.

С каждым годом у него оставалось все меньше друзей:

их поглотила страшная система уничтожения, машина смерти, которая существовала тогда в нашей с вами стране.

Любое название и точка на карте – это лагерь уничтожения людей.

Каждый день, звоня оставшимся в живых, он опасался, что ему не ответят. Ибо пришел их черед погибать.

Но как такое могло произойти?

Почему страна в мирное время уничтожала своих собственных композиторов, художников, поэтов, писателей, да и вообще миллионы мирных, замечательных и ни в чем не повинных людей?

Для того чтобы получить ответ на этот вопрос, вам необходимо прочитать совсем другие книжки.

И сделать это нужно обязательно, потому что если люди забудут, почему так произошло, то это может повториться опять.

В этой же книге нам придется только учитывать, что это было так.

Но какую же музыку мог написать композитор, который столкнулся со столь невиданным, нечеловеческим злом?

В прошлой встрече-главе мы говорили о музыке и слушали музыку, рожденную невероятной верой в человека, верой в братство людей, верой в радость.

Глухой, одинокий и больной композитор нашел в себе силы обратиться к человечеству с призывом отбросить печали и познать Радость (Свободу).

Давайте сейчас вспомним, как происходит становление Радости в музыке бетховенской Девятой симфонии.

Я не случайно прошу вас послушать музыку Бетховена на двух встречах подряд.

Эта музыка обладает таким зарядом энергии, что способна говорить от имени всей нашей планеты!

Она – знамя цивилизации, неожиданно расцветшей на нашей маленькой планете на дальней окраине Млечного Пути.

Но цель прослушивания сегодня – это не только повторить пройденное.

Просто нам как настоящим экспертам предстоит сравнить два фрагмента из двух музыкальных произведений, которые отделены друг от друга расстоянием почти в 130 лет.

Сравнить музыку совершенного Добра и абсолютного Зла.

Случилось так, что XX век отказался от призывов всех композиторов, философов, поэтов и художников всех предыдущих культурных эпох. Такого количество зла, которое проявилось в XX веке, человечество еще никогда не знало!

Итак, слушайте фрагмент из Девятой симфонии Бетховена.

(А теперь прослушайте третью часть из Восьмой симфонии Дмитрия Шостаковича).

Признаюсь, я очень сомневался в том, нужно ли предлагать вам принять в себя эту часть из Восьмой симфонии Дмитрия Шостаковича.

А потом решился, но при условии, что мы сделаем это на контрасте между музыкой Бетховена и Шостаковича.

Но зачем же нужна музыка, воссоздающая такое зло?

Оказывается, психологи давно заметили, что в человеческой психике есть одна интересная особенность: умение вырабатывать сопротивление Злу во имя Добра.

Оказывается, для того чтобы понять красоту и необходимость Добра, важно узнать, как выглядит Зло (в данном случае – как оно звучит).

Оказывается, потрясенный гигантской Энергией Зла, человек создает Энергию противостояния.

И перед тем как вы начнете слушать, я расскажу вам одну странную и важную вещь: в основе безостановочного движения, которым начнется музыка, лежат интонации музыки барокко (модуляция 20), можно даже сказать – интонации музыки самого Баха, а также Антонио Вивальди, Арканджело Корелли.

Зачем же Шостакович строит свою музыку Зла на интонациях гармоничнейшей музыки барокко?

Это столь серьезный вопрос, что я попрошу вас самих попытаться на него ответить.

И не бойтесь предполагать, ибо может случиться, кто-то из вас даст настолько глубокий ответ, что он будет глубже и серьезнее, чем любые предположения, существовавшие до сих пор.

На прошлой встрече я задал вам и себе вопрос о том, почему Шостакович в основе интонаций музыки Зла использует интонации музыки барокко. (Не забудьте прочитать о барокко в модуляции 19!). И я рассчитываю со временем получить очень интересные ответы.

Но есть и еще один вопрос.

Почему Шостакович вообще так много внимания уделяет Злу? Почему в его музыке, как ни у кого другого в истории искусства, Зло в главной роли?

Сколько бы книг на эту тему вы ни прочитали, в них будет написано одно и то же.

Шостакович жил в такую эпоху, когда две тоталитарные системы – коммунизм и фашизм – пытались поработить весь мир. И та и другая создали чудовищную систему лагерей, где смерть была поставлена на поток. Ни одному человеку не было гарантировано право на жизнь.

И Шостакович как великий художник не мог не откликнуться, не показать это Зло во всей его неприглядной силе.

Таков будет главный вывод большинства книг.

Со всеми этими утверждениями я согласен и…

НЕ согласен.

Согласен с тем, что условия жизни не могли не повлиять на творчество Гения.

Но совершенно не согласен с теми, кто абсолютизирует это Зло, кто политизирует Зло, придает ему решающее значение в творчестве Шостаковича.

Ведь если бы это было так, то его музыка потеряла бы свою актуальность, как только системы коммунизма и фашизма канули в Лету.

Но все чудо подлинного искусства состоит в том, что оно выше любой политической ситуации, даже выше личных проблем Гения, его создающего.

Просто Шостаковичу «повезло» в том смысле, что его эпоха оказалась эпохой торжествующего Зла.

Это Зло и стало основой для творчества.

Но мы можем смело сказать, что борьба со Злом – всегда основа всякого искусства.

Борьба за Гармонию, борьба за Красоту против Хаоса, против Уродства.

Импрессионист Дебюсси тоже борется.

Но его музыка своей тонкостью, чуткостью борется за право человека на созерцание, на глубоко личностный подход к миру. Его музыка невольно восстает против Зла крикливости, против уничтожения человека толпой, против грубости и насилия.

Скрябин борется за спасение человечества.

Для него Зло – бездеятельность, вялость, самодовольство, отсутствие в Человеке творческой Воли.

Зло для Баха существует на библейском уровне.

Зло для Баха – это Хаос, разрушение.

Его музыка – это всегда Космическое строительство.

Строительство Человеческого Духа.

Зло для Шопена – это все, что не поэтично, не одухотворено.

Зло для Бетховена – это Судьба, Рок, пытающийся поставить Человека на колени, подчинить его своей власти, лишить его сил к сопротивлению.

Зло для Моцарта – это Смерть. Ее можно победить только абсолютной Гармонией и Любовью.

Зло на Земле существовало всегда, но для Гения наличие Зла – это огромная мобилизующая сила.

И цель Гения – противостоять Злу, доказать его, Зла, бессилие во времени. Невозможность его, Зла, торжества. И его победы над Гармонией Добра.

Как же противостоит Злу Дмитрий Шостакович?

Во-первых, и мы уже говорили об этом, он показывает это Зло во всей его неприглядной силе и мерзости.

Таким образом он мобилизует в сильном и творческом человеке силы для борьбы.

Во-вторых, он противопоставляет Злу как страшной и тупой силе энергию одной человеческой личности. Сражающейся личности. Личности человечной, стойкой и, при всей своей незащищенности, мужественной.

В-третьих, мало у кого можно встретить наряду с музыкой беспощадного Зла столько прекрасных мелодий. Романтических, благородных, гордых.

Этот композитор XX века как никто другой способен уйти в другие века, времена, состояния. В его музыке есть мелодии такого романтизма, такой любви, такой красоты и силы чувств, но одновременно и хрупкости, и несгибаемого человеческого достоинства.

В его музыке – отзвуки барокко (модуляция 20), романтизма (модуляция 21).

Можно услышать даже конкретные интонации из Бетховена, элементы музыки которого Шостакович часто использует в тех случаях, когда ему особенно необходима помощь в борьбе со Злом.

Сегодня нам предстоит услышать два музыкальных произведения, которые находятся в предельном контрасте с музыкой, прослушанной вами на прошлой встрече.

Одна из них – вторая часть Первого концерта Шостаковича для фортепиано с оркестром.

Я знаю, что буду банален, когда скажу, что в моем восприятии это самая сильная музыка первой любви, первых робких чувств.

Слушайте!

Я не знаю в мире композитора, который, как Шостакович, мог бы ТАК переходить от описания САМОГО СТРАШНОГО ЗЛА к самому нежному и человечному ДОБРУ, от демонстрации зловещей всеуничтожающей ненависти к чистейшей всечеловечности и любви.

И еще одно произведение – Романс из музыки к кинофильму по роману Войнич «Овод».

Слушайте!

А теперь я хотел бы задать вам вопрос для обдумывания и письменного ответа.

Какая музыка оказала на вас большее впечатление – часть из Восьмой симфонии из прошлой встречи или то, что мы слушали сегодня?

Что вам ближе? Что для вас важнее? И почему?

У меня к вам один вопрос: знаете ли вы сказку Пушкина, которая называется «Сказка о попе и о работнике его Балде»?

– Странный вопрос, – скажет большинство читателей. – Кто же не читал этой сказки?

Тогда о чем она?