Женщина стояла к нему спиной, Розенфельд видел ее отражение в витрине, черты лица были чуть искажены, и он решил, что обознался. Замедлил шаг, но прошел мимо.

– Ариэль? – услышал он знакомый с детства голос и, обернувшись, уже не испытывал сомнений.

– Лайза… – пробормотал он.

Он не знал, что сказать еще. «Сколько лет…» Да, лет пятнадцать. Он тогда поступил в университет и уезжал из Детройта, а она еще не окончила школу, и родители требовали, чтобы дочь возвращалась домой не позже десяти. Самолет улетал в три ночи, она хотела проводить его в аэропорт, но прощаться пришлось на детской площадке, где он как-то залепил ей снежком в голову, а она огрела его веткой. Было больно.

– Сколько лет…

Она рассмеялась, разглядев – вспомнив! – его радость, удовольствие и неумение находить правильные слова в неожиданных ситуациях.

– Пятнадцать лет, три месяца и семь дней, – сказала Лайза.

– Ты считала? – поразился он.

Ей хотелось сказать: «конечно».

– Нет, назвала первое число, пришедшее в голову. Наверно, близко к истине?

– Да, – кивнул он. – Не семь дней, а семнадцать.

– Ты считал? – не очень удивилась она, зная его с детства.

Ему хотелось сказать: «конечно».

– Нет. Я вспомнил тот день, а пересчитать в уме – простая арифметика.

– Ты не торопишься? – спросила она.

Он торопился – в университете его ждал профессор Лоуд, привлеченный к экспертизе по делу о разбитой китайской вазе эпохи Мин.

– Нет, конечно, – сказал он и увидел прямо перед собой вход в кафе и неоновую надпись: «Белое небо». Он был почти уверен, что еще минуту назад кафе здесь не было, появилось оно только что, специально, чтобы они могли войти, занять столик у окна, заказать по чашке «американо» и смотреть друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.

– Вообще-то я не успела позавтракать, – сказала Лайза, – и от пары булочек не отказалась бы.

Они вошли, заняли столик у окна, заказали по чашке «американо», булочки и посмотрели друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.

– Ты почти не изменилась, – банально сообщил Розенфельд и «сгладил» одну банальность другой, спросив:

– Где ты сейчас живешь? Чем занимаешься?

Лайза улыбнулась:

– Третий вопрос: замужем ли ты?

Розенфельд хотел небанально ответить, что этот вопрос его не интересует, но предпочел промолчать. Вопрос его действительно не интересовал, поскольку детство давно кончилось, Лайза больше не выглядела снежной королевой, какой представлялась ему в семь и даже в семнадцать лет, а на вопрос он мог ответить и сам: на безымянном пальце ее левой руки не было обручального кольца. Впрочем, это ничего не значило.

– Ты замужем? – спросил он.

– А как живешь ты? – Лайза расправилась с булочкой и взяла вторую. – Знаю, что окончил Йель, физик, а потом…

Она сделала многозначительную паузу.

Он хотел, как в детстве, сказать: «Я первый спросил», но детство давно кончилось, хотя иногда Розенфельду и казалось, что это не так. Детство не заканчивается никогда. В прошлом году скончался профессор Синемберг, было ему восемьдесят семь, он до самой смерти оставался сущим ребенком и, наверно, поэтому умел задавать вопросы, на которые никто, кроме него самого, ответить не мог.

– Потом, – сказал Розенфельд, – я работал несколько лет у Синемберга, он был замечательным физиком и учителем и дал мне понять, что экспериментатор из меня, как из козы балерина, а в это время в полицейском управлении потребовался эксперт-физик, и шеф сказал: «Вот то, что тебе надо». И это действительно оказалось то, что мне надо.

– Ты работаешь в полиции? – удивилась Лайза.

Розенфельд мог и не отвечать, но разгаданная им игра продолжалась, и он сказал:

– Да, в отделе научно-технических экспертиз.

Предваряя следующий вопрос, ответил сразу:

– И мне очень нравится.

Поскольку эта часть игры была благополучно отыграна, Розенфельд вернулся к началу:

– А ты-то? Переехала в Бостон?

Он знал, что это не так, поэтому лишь кивнул, услышав:

– Нет, я здесь… – Лайза помедлила, – по делам. Живу все там же, улицу нашу теперь не узнать, сплошные небоскребы, сохранились – пока – только три старых дома. Отец умер через год после твоего отъезда, мама – два года назад.

– Сочувствую… – пробормотал Розенфельд, не рассчитывая, что Лайза услышит. Сейчас она была далеко отсюда в пространстве и далеко от сегодня в прошлом. Но скоро вернется, еще две фразы, максимум три…

– Я окончила курсы сценаристов и работаю на телевидении. Вряд ли ты такое смотришь. Уверена, что нет.

Три фразы. На одну больше, чем следовало. «Уверена, что нет» – лишняя. Без нее было бы лаконичнее.

– По делам? – спросил Розенфельд, потому что Лайза хотела, чтобы вопрос был задан, это очевидно.

Она допила кофе, булочек больше не осталось, разговор вполне мог стать и деловым.

– Рада нашей случайной встрече. – Розенфельд обратил внимание, как Лайза споткнулась на слове «случайной».

– Я тоже рад, – сдержанно сказал он.

– По делам, – ответила Лайза на ранее заданный вопрос. – Прилетела на похороны.

Розенфельд решил промолчать – начав говорить, Лайза все расскажет сама.

– Любомир Смилович. – Интонация показалась Розенфельду вопросительной, будто Лайза хотела знать, слышал ли он об этом человеке. Он не слышал, но не стал нарушать молчания.

– Он был физиком. – На этот раз интонация была осуждающей.

– В университете двенадцать физических лабораторий и два института. – Розенфельд сообщил информацию извиняющимся тоном: действительно, не мог же он знать всех, не так уж часто он имел дело с университетскими физиками. Только по работе.

Лайза так тщательно скрыла свое разочарование, что Розенфельд поспешил добавить:

– Возможно, я встречался с ним, но не запомнил. У меня плохая память на имена и лица.

Странно для человека, работающего в полиции. Но Лайза знала – должна была помнить, – что Арик и в детстве запоминал имена разве что с третьего раза.

– Любомиру было тридцать два, но, когда я его увидела… потом… выглядел он на восемьдесят. Ужасно. Я получила от него странное письмо. Мы переписывались. Познакомились в Детройте. Я сказала, что работаю на студии? Да. Любомир был консультантом на сериале, ты, конечно, не видел, ты не смотришь мыльные оперы. Все у нас было хорошо, но он получил приглашение из Йеля, переехал в Бостон, познакомился с Магдой, и все стало плохо, я даже не поняла когда. Он приезжал ко мне в Детройт, а потом перестал. Я сказала, что мы переписывались? Да. Пару недель назад получила мейл. Сказать? Скажу. «Восемнадцатого сентября в одиннадцать тридцать семь. Госпиталь святой Екатерины, Бостон. Я тебя люблю». Ты что-нибудь понял? Он меня любит! Я возмутилась. Любая женщина возмутилась бы. Нашел как объясниться! Я ждала этих слов три года… Нет, четыре. То есть четыре года как мы познакомились. При чем здесь святая Екатерина? Я у него спросила, но он не ответил, я злилась и только потом…

Она говорила все тише и сбивчивей, Розенфельд не расслышал последних слов.

– Лайза, – сказал он. – Пожалуйста, соберись. Ты можешь с начала и по порядку?

Конечно, она не могла, Розенфельд и не надеялся, но из хаоса мыслей он ее своим вопросом вытащил. Начнет она все равно с конца, но разобраться в порядке слов и событий все-таки будет легче.

– Он умер, – неожиданно четко произнесла Лайза. Она взяла себя в руки, собралась с мыслями, теперь с ней можно было говорить по существу. – Я не хотела приезжать после нашего разрыва, но было не по себе. Почему он не отвечал? Он хотел, чтобы мы встретились? Почему в госпитале? Почему такое точное время: тридцать семь минут? Я не собиралась ехать и, конечно, поехала. Чуть опоздала. Меня не пустили. Все ходили туда и сюда, как обычно в больницах. Я спросила про Любомира в регистратуре, мне велели сесть и ждать. Почему, сказала я. Если он здесь, назовите палату, я поднимусь. Девушка покачала головой, и я хотела пойти к администратору, но подошел врач, взял меня под руку, отвел в сторону и сказал, что Любомир умер. Я смогла лишь спросить: когда? Еще не понимала. «Только что, – сказал врач. – В одиннадцать тридцать семь». На часах была половина первого. «Сегодня восемнадцатое?» – спросила я. Глупо, да? Врач тоже решил, что я не в себе, и отвечать не стал. Теперь понимаешь?

– Нет, – искренне сказал Розенфельд. – То есть Любомир прислал тебе мейл, указав точное время своей смерти? За две недели до? Он что, собирался именно в это время…

Розенфельд не договорил, но окончание фразы было понятно, и Лайза вскинулась:

– Конечно, нет! Любомир? Никогда!

Розенфельду и самому эта идея представлялась очень сомнительной. Назначить время самоубийства и позвать любимую – пусть и в прошлом – женщину присутствовать?

– Лайза, давай так. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. По возможности коротко.

Она кивнула.

– Ты сказала, он выглядел на восемьдесят. Тебя к нему все-таки пустили?

– Перед похоронами. Я сказала, что он… что мы… были…

– Понятно. Что написано в эпикризе? Диагноз и причина смерти.

– Остановка сердца. Диагноза нет.

– Нет? – удивился Розенфельд. Человек умер в госпитале святой Екатерины – лучшей частной клинике в Бостоне. За его жизнь наверняка боролись до последнего момента. – В документе о смерти должен быть указан диагноз. Остановка сердца – следствие. Должна быть причина.

Лайза долго смотрела на Розенфельда пустым взглядом, он даже подумал, не помахать ли пальцем перед ее носом, но она заговорила тихо и четко, будто читала текст, возникший перед глазами:

– Внешние признаки шквальной – так написано – прогерии, вымывание кальция, атрофия печени, поджелудочной железы, сердечной мышцы… Это то, что я запомнила, когда мне показали бумагу. Я хотела получить копию, но мне не дали. Почему-то, – Лайза неожиданно хихикнула и прикрыла рот ладонью. – Почему-то, – сказала она минуту спустя, – они решили, что, если я с телевидения… ну да, я показывала документ… решили, видимо, что я собираю компромат на госпиталь… У меня хорошая память, – добавила она после паузы.

– Серьезные диагнозы, – констатировал Розенфельд. – А ты говоришь – нет.

– Это не я говорю, так сказал врач. Тот, кто лечил Любомира. Я дождалась, когда он после смены… Неважно. Мы посидели в его машине, и он объяснил, что в бумаге описаны не диагнозы, а внешние признаки некоторых болезней, которых на самом деле не было. Ну как… Плохие кости, потому что нехватка кальция. Почему нехватка кальция? Или прогерия. У нее множество признаков, которых не было у Любомира. И все так. Вроде есть болезнь, и вроде ее нет. И диагноз они поставить не смогли. Лечили – так сказал доктор – не болезнь, а симптомы.

– Угу, – пробормотал Розенфельд. – Когда похороны?

Он подумал, что, может быть, сумеет сам взглянуть на тело. Он мало что понимал в медицине, но смог бы описать увиденное Шелдону, лучшему патологоанатому в Управлении.

– Позавчера.

– Вот как… Понятно.

– Его кремировали: он так хотел.

– Было ли сделано… – Розенфельд запнулся, но Лайза поняла.

– Нет. – Она покачала головой. – Я спросила. Врач сказал, что были сделаны все мыслимые анализы, проведены все возможные процедуры, смерть была, безусловно, естественной.

– И даже предсказанной. Ты сказала им о письме?

– Нет.

– Почему?

У нее была веская причина. Иначе она, конечно, не смогла бы промолчать. Скажет? Должна сказать. Не случайно же Лайза ждала его у витрины, смотрела в нее, будто в зеркало, видела, как он шел.

Лайза открыла сумочку, достала зеркальце, но смотреться не стала. Передумала? Нервничает? Да, но зеркальце достала не поэтому.

Розенфельд молча ждал.

– Потому что я знаю…

Пауза была очень долгой.

– Это все она! – взорвалась Лайза. Голос взлетел до крика и сразу упал до едва слышного шепота. Типичная истерическая реакция. Скажи он сейчас слово, и Лайза расплачется, рассмеется, станет искать салфетку, чтобы вытереть слезы, сотрет косметику, и продолжать разговор будет бессмысленно.

– Это она… – прошептала Лайза и почему-то ткнула пальцем в зеркальце. – Все из-за нее. Когда он с ней познакомился, у нас все стало плохо, мы расстались, он был с ней, я точно знаю, мне и видеть было незачем, я и так знала, а потом у них тоже стало плохо, он ее бросил, и тогда она это с ним сделала.

– Она?

– Магда Фирман.

Знакомое имя. У Розенфельда действительно была отвратительная память на имена и лица – если это были случайные лица и имена, из-за которых не имело смысла перегружать память. Магду Фирман он помнил. Физик, как и Смилович. Он читал несколько статей, где Фирман была соавтором. Квантовая механика. Теория струн и инфляционная космология. Серьезная женщина. Они со Смиловичем должны были хорошо понимать друг друга. Бедная Лайза, но в жизни так бывает часто.

– Она навела на него порчу!

Фраза прозвучала так неожиданно, что Розенфельд вздрогнул.

– Конечно. – Лайза коснулась пальцами его ладони, лежавшей на столе. – Ты не веришь в такие вещи. Ты ведь тоже человек верующий.

Конечно. Он верил в то, что миром управляют законы природы.

– Ты веришь в науку и не видишь ничего, что не соответствует твоим представлениям.

Розенфельд промолчал. Не имело смысла спорить. Фирман навела порчу на Смиловича. Он заболел неопределимой болезнью и умер.

– Ты не веришь, – с горечью сказала Лайза. – Я знала, что ты не поверишь. Ты…

Может, она искала слово, чтобы уколоть его больнее, не нашла и заплакала. Тихо, безнадежно.

Утешать Розенфельд не умел, что сказать – не представлял. Сидел и ждал. Когда Лайза перестанет плакать, она, наконец, скажет, почему ждала его у витрины, чего она от него хочет. Впрочем, он это и так знал.

– Других вариантов просто нет, – убежденно сказала Лайза. – Они поссорились. Он ее бросил и хотел вернуться ко мне. Через несколько дней он заболел.

После этого – не значит вследствие этого. Розенфельд не стал произносить вслух банальность, которую Лайза и сама знала.

– Никто не смог поставить диагноз, а симптомов было столько, что хватило бы на десяток редких болезней.

Веский аргумент, да.

– Она назвала Любомиру день, час и минуту смерти! Кто, кроме нее? Она знала, потому что это ее работа, а он знать не мог. Откуда?

Это действительно серьезно. В отличие от женской веры в сглаз, порчу и телепатию.

– Она его убила, и это так же очевидно, как то, что ты в это не веришь. Я хочу, чтобы ты расследовал это преступление. Убийство не должно остаться безнаказанным.

О, Господи… Сколько раз Лайза повторяла эту фразу, добиваясь, чтобы она звучала естественно, а не как в голливудской мелодраме?

– Я эксперт по научно-техническим проблемам, – попытался объяснить Розенфельд, понимая, что Лайза воспримет его слова как беспричинный отказ. – Даже если бы я захотел, вести расследование не в моей компетенции.

Вот и он заговорил дежурными формальными фразами.

– И я не специалист в медицине, – продолжал Розенфельд. – Придется обратиться к…

Не надо было так говорить. «Придется обратиться» – значит, он, в принципе, согласен, что смерть Смиловича должна быть расследована. Если Лайза напишет заявление в полицию, Сильверберг вынужден будет реагировать. Поговорить с Лайзой, выслушать ее безумные «аргументы», объяснить, что порча и сглаз – вне компетенции полиции. Она станет настаивать, старший инспектор рассердится, ничего хорошего из их разговора не получится.

– Извини, – Лайза спрятала в сумочку зеркальце (зачем доставала? Тоже какой-то обряд?) и поднялась. – Я думала… Когда-то, давно, мы с тобой хорошо понимали друг друга.

Да. Когда играли в индейцев, Розенфельд дергал ее за косы, а она визжала и бросала в него песком. И когда целовались за гаражом, где старый Вильнер держал давно не работавший трактор.

Розенфельд поднялся и вышел следом за Лайзой, оставив на столе десятидолларовую купюру.

– Лайза, – сказал он, поравнявшись, – ты возвращаешься в Детройт?

Она бросила на него равнодушный взгляд – ей хотелось, чтобы взгляд был равнодушным, он таким и был.

– Когда?

Она пожала плечами. Это от тебя зависит, – сказала взглядом.

– Давай встретимся завтра, – предложил Розенфельд. – Здесь, в два часа. Я ничего не обещаю.

Он и не мог ничего обещать.

– Хорошо, – сказала Лайза и ускорила шаг.

Он не стал ее догонять, чтобы спросить номер ее телефона или уточнить, где она остановилась.

Горячее марево наплывало из окна, шевелило прозрачные занавески, обтекало тяжелые сумрачные шторы, тянулось жаркими щупальцами в прохладную глубину комнаты. Фотографии в оловянных рамочках, расставленные на каминной полке, оживали от колыхания перегретого воздуха – казалось, что на строгих и напряженных лицах появляются улыбки, вздрагивают чинно сложенные на коленях руки, приподнимаются брови – давно ушедшие люди блестели из-под стекол совершенно живыми глазами, наблюдая и оценивая, будто даже переговариваясь между собой.

Гельмут фон Лаубе, бывший университетский профессор истории, помахал в окно соседке – фрау Майер. Та чинно поклонилась и заколыхалась обширными бедрами вниз по улице, аккуратно ставя тупоносые туфли на брусчатку, покрытую тонкой пыльной сеткой.

Честно говоря, Лаубе терпеть не мог фрау Майер, считал ее скандалисткой и сплетницей, но не поздороваться с соседкой для него было немыслимо – как он сам говорил: «Я слишком хорошо воспитан, чтобы моя жизнь была комфортной». Он сочувствовал дочери фрау Майер, рыжеволосой костлявой фрейлен Марте, которая работала продавщицей в цветочном магазине. Фрейлен Марта среди роскошных и ярких цветов выглядела еще более некрасивой, чем была на самом деле, но именно она делала лучшие букеты, и недавно хозяин, прослышав, что некрасивую фрейлен сманивают конкуренты, повысил ее до старшей продавщицы, увеличив и жалованье. Правда, Марте от этого было мало радости – фрау Майер отбирала у нее все до последнего пфеннига.

– Глупости, деточка, зачем тебе деньги? – вопрошала она у дочери, надвигаясь на ее тощую фигуру всеми телесами. – Я куплю все, что тебе нужно. А тебя в магазинах обманут, на рынке подсунут бог знает что! Ты у меня такая непрактичная!

Бедная фрейлен Марта! Стараниями матери она ходила в очень практичных туфлях, которым годами не было сноса, но выглядели они крайне уныло. Такими же унылыми и практичными были и блузки, и юбки фрейлен Марты.

– Такие вещи всегда в моде, – с довольным видом сообщала фрау Майер всей улице, демонстрируя очередную тусклую обновку, купленную для дочери. Фрейлен Марта не протестовала, лишь длинный нос ее повисал еще ниже, а глаза приобретали такой же тусклый и унылый вид, как и одежда. Уж лучше бы ее обманули в магазине!

Лаубе иногда просил фрейлен Марту купить ему булочек к кофе. Он очень любил кофе – маслянистый, крепкий, ароматный. И когда девушка приносила пакет с булочками, бывший профессор истории обязательно приглашал ее на кофе.

– Ах, фрейлен Марта, доставьте удовольствие старику, посидите со мной, – говорил он. – Я уже так стар, что не могу испортить вашу репутацию. Но если бы вы знали, как скучно пить кофе в одиночестве!

Фрейлен Марта никогда не отказывалась. Лаубе думал, что она готова пойти куда угодно, лишь бы побыть хотя бы недолго подальше от своей матери.

Эти кофепития были довольно приятными. Фрейлен Марта, ненадолго оттаяв от постоянного страха в профессорской квартире, начинала рассказывать смешные истории о покупателях в цветочном магазине, и старый историк искренне веселился, слушая ее наивные и простые рассказы. Но иногда Лаубе казалось, что в этих историях проскальзывает нечто фальшивое, нарочитое, похожее на пышные чинные розы, туго увязанные в букет. А некоторые истории напоминали герберы – эти цветы всегда казались профессору изготовленными из пластмассы. Красивые, вылощенные и неживые.

А ему хотелось полевых цветов, стоящих в простой стеклянной вазе посреди круглого стола – лохматый непритязательный букет, рассыпающийся лепестками ромашек и роняющий розовые цветки иван-чая. Профессору казалось, что когда-то он бывал в доме, где любили именно такие цветы, и они всегда стояли в круглой бордовой вазе с продольными синеватыми нарезками по толстому стеклу, стояли небрежно, но удивительно изящно, и вся обстановка квартиры – а она была очень небогатой – оживала от этих цветов. Но Лаубе никак не мог вспомнить где он это видел, что это были за люди. Среди его знакомых и друзей таких не было. Копаясь в памяти, он пытался отыскать их среди знакомых родителей, но ничего не находил. Да и не соответствовали эти лохматые букеты чинной офицерской выправке его отца, гладкой – волосок к волоску – прическе матери. Отчего же тогда так щемит сердце, стоит только подумать о полевых цветах?

Бюргер был уже достопочтенным господином в возрасте, имел небольшое фотоателье в Мюнхене, жену и двоих взрослых сыновей. Жизнь его была спокойной, размеренной и сытой. Сыновья готовились к поступлению в институт – они были близнецами – жена все никак не могла решить: разводиться ей с Бюргером или нет, а собака так и не научилась приносить ему утром газету в кровать…

Это случилось в промозглом феврале 75-го. Он – заснул. Ему снился Суд. Впереди на возвышении сидел Судья: мрачный, огромный и угловатый. По правую руку от судьи сидел какой-то светлолицый человек с крыльями за спиной и свечением над головой, а по левую… Командир его карательной бригады, в которую он входил во время войны. У командира бригады теперь были рога на голове, а вместо стоп – копыта. «Все по канонам, как по книжке», – подумал Бюргер и ухмыльнулся, довольный остротой своей мысли и начитанностью.

А между тем Суд уже начался.

– Введите всех жертв подсудимого! – взревел Судья

И Бюргер увидел огромную толпу людей. Там были женщины, мужчины, старики, дети… Очень много детей. И самое страшное было то, что Бюргер их узнал. Да. Это были все, кого он убил во время войны. И это был его Суд – он теперь это понял. Его судили.

– Что будем с ним делать? Решение, естественно, буду принимать я – и только я – но, ради приличия, могу и ваши предложения выслушать.

Сказав это, Судья повернулся по очереди, сначала к Светлому, потом к командиру бригады Бюргера, который, по-видимому, к тому времени уже успел стать настоящим чертом. Или он всегда им был?

– Я предлагаю внезапную остановку сердца. Раз – и все… – Черт сладко зажмурился и даже замурлыкал. Придумывать сценарии смертей было для него любимым хобби.

– Думаю, дать возможность самому осознать, что он наделал… – Светлый задумался и заскучал.

– Нет, это все не то… Умирать ему еще рано, но отбывать наказание, ткскзть, пора уже сейчас, после смерти на него у непарнокопытных – он указал рукой на черта – другие планы…

Судья внимательно посмотрел на Бюргера, посчитал что-то в уме, чиркнул быстро закорючку в блокноте – потом оглядел толпу жертв подсудимого…

– Есть идея выбрать одного из вас проводником наказания, который будет являться подсудимому во сне каждую ночь, пока… Пока все вы его не простите. Так что, может быть, придется это делать вечно. Есть волонтеры?

Толпа людей стояла молча, потом начала постепенно гудеть – и наконец из нее вышла маленькая девочка – очень хорошенькая. За спиной у девочки стояла молодая женщина, по-видимому, ее мать.

– Я хочу. Можно?

– Конечно, можно! Как тебя зовут, малышка?

– Леся. Мне было 4 года, когда он меня застрелил в упор, вместе с мамой. Мы плакали, а он смеялся. Мою маленькую сестру мама отдала бабушке, ей удалось убежать с ней в лес. Сестра сейчас жива, у нее все хорошо. Он и их хотел убить, целился им в спины, но, почему-то, не спустил курок…

Мать гладила девочку по голове и шептала что-то ей на ухо.

– Не волнуйся, мамочка, я справлюсь. – ответила девочка. – Когда начинаем? – решительности девочки мог позавидовать любой главнокомандующий.

Иногда из сора растут цветы, иногда наоборот, но важно – что выросло. Не вижу ничего дурного в том, что случайно сказанное коллегой Е. К., кстати – автором ТрВ, натолкнуло вашего покорного слугу на некое рассуждение, которое я робко предлагаю вниманию Великого All’а.

Наутро после своей кончины дедушка спустился по лестнице к завтраку.

Нас это застало врасплох.

Мама посмотрела на папу, папа – на мою младшую сестру Сьюзи, а Сьюзи – на меня, после чего все мы уставились на дедушку.

– В чем дело? – спросил он. – Что это вы все на меня так пялитесь?

Никто не произнес ни слова, но я знал причину. Только вчера вечером все мы собрались у его постели, потому что прямо на наших глазах он скончался от сердечного приступа. Но вот он стоял перед нами собственной персоной, одетый, как обычно, и по своему обыкновению не в духе.

– Что там на завтрак? – буркнул он.

Мама чуть не задохнулась:

– Только не говори мне, что ты есть собрался.

– Конечно, собрался. Жрать охота.

Мама посмотрела на папу, но тот лишь воздел глаза к потолку. Тогда она взяла с плиты сковороду и плюхнула на тарелку яичницу.

– Так-то лучше, – одобрил дедушка. – Уж не сосиски ли я чую?

Мама дала дедушке сосисок. Судя по тому, как он на них набросился, с аппетитом у него был полный порядок.

Затем дедушка принялся за добавку, и мы снова на него уставились.

– А чего это никто не ест? – спросил он.

– Да что-то не хочется, – ответил папа. И это была святая правда.

– Человек должен есть, не то ослабеет, – продолжал дедушка. – Да, кстати... а не опаздываешь ли ты на свою фабрику?

– Сегодня работать как-то не рассчитывал.

Дедушка прищурился:

– Что это вы все так вырядились. Ишь ты, побрился и рубашка воскресная. Гостей, что ли, ждете?

Мама, глядя в окно кухни, кивнула.

– А то! Вон идет.

И точно, по дорожке быстрым шагом приближался старик Биксби.

Мама через гостиную прошла к входной двери – небось собиралась его остановить – но он ее одурачил, зайдя с заднего хода. Папа добрался к кухонной двери слишком поздно: она и рот Биксби открылись одновременно.

– С утром, Иофор, – начал он своим елейным голоском. – И до чего же горестное это утро! Всем сердцем сожалею, что приходится тебя тревожить так рано по столь прискорбному поводу, но, кажется, сегодня опять намечается пекло. – Он вытащил рулетку. – Хочу покончить с измерениями да перейти к остальному. Такой жарой, чем скорее мы все запакуем и отправим, тем лучше, если понимаете, о чем я...

– Извиняйте. – Папа встал в дверях, не давая Биксби заглянуть внутрь. – Но не заглянули бы вы попозже?

– Насколько позже?

– Точно не знаю. Мы сами еще толком не разобрались.

– Ладно, но не затягивайте, – согласился Биксби. – А то лед у меня закончится.

Тут папа захлопнул перед Биксби дверь, и тот удалился. Когда мама вернулась из гостиной, папа дал ей знак держать рот на замке, но, конечно, это не остановило дедушку.

– Что все это значит? – спросил он.

– Обычный визит вежливости.

– С каких это пор? – Дедушка с подозрением прищурился. – Старик Биксби... да с ним никто не хочет водиться. И не мудрено, индюк индюком! Возомнил себя южным плантатором. А на деле простой гробовщик, ни дать ни взять.

– Твоя правда, дедушка, – поддакнула Сьюзи. – Он приходил снять с тебя мерку для гроба.

– Для гроба? – Дедушка так и взвился на дыбы – ну прямо чистый боров, когда застрянет в заборе из колючей проволоки. – На хрена мне гроб?

– Ну, ты же умер.

Вот она ему все и выложила. Мама с папой готовы были ее поддержать, но дедушка так расхохотался, что чуть не лопнул со смеху.

– Святые угодники, дитя, откуда такие мысли?

Папа, вынимая ремень, двинулся к Сьюзи, но мама, покачав головой, кивнула на дедушку.

– Это чистая правда. Ты прошлой ночью преставился. Неужто не помнишь?

– С памятью у меня лады. Занемог просто, очередной приступ.

– На этот раз приступом не ограничилось, – вздохнула мама.

– Тогда припадок?

– Не просто припадок. Тебе так поплохело, что папе пришлось вытащить дока Снодграсса из кабинета: испортил ему игру на самом интересном месте. Толку, правда. К его приходу ты нас уже покинул.

– И ничего я вас не покидал. Вот он я, тут.

– Так, дедуля, кончай петушиться, – встрял папа. – Мы все тебя видели. Мы свидетели.

– Свидетели? – Дедушка поддернул помочи – верный знак, что вышел из себя. – Где это вы таких словесов набрались? Будете судом присяжных решать, что ли, живой я или умер?

– Но дедушка....

– А ну-ка не дерзи, сынок. – Дедушка встал. – Никтошечки не зароет меня, пока сам не разрешу.

– Куда это ты намылился? – спросила мама.

– Туда же, куда и каждое утро. Посижу на крылечке, погляжу, что вокруг творится.

Проклятье, но так он и поступил – бросил нас в кухне.

– Нет, ну охренеть, да? – Мама показала на плиту. – Я выдрала половину овощей в огороде и как раз обдумывала поминальный пир. Уже рассказала всем про жаркое из опоссума. Что соседи подумают?

– Кончай бухтеть, – сказал папа. – Может, он и правда не умер.

– Мы думаем иначе. – Мама состроила гримасу. – Просто он вредничает. – Она толкнула папу. – Вижу лишь один выход. Сходи-ка ты за доком Снодграссом. Скажи, пусть тащится сюда и все улаживает.

– Пожалуй, что так, – вздохнул папа и вышел через заднюю дверь.

Мама посмотрела на меня и мою сестру Сьюзи:

– А вы, детвора, ступайте на веранду и побудьте с дедушкой. Постерегите его, пока не приедет док.

– Да, мама, – кивнула Сьюзи, и мы поплелись на выход.

Ясное дело, дедушка, как ни в чем ни бывало, сидел в качалке, с прищуром наблюдая за машинами на дороге, и за тем, как их водители с бранью пытаются объехать наших свиней.

– Глянь сюда! – Он показал пальцем. – Видишь того толстяка на «Хапмобайле»? Мчался по дороге, будто за ним все черти гнались... небось миль тридцать в час выдавал. Не успел он притормозить, как старушка Бесси шмыг из бурьяна у него под носом, и машина полетела прямиком в кювет. Ну умора, в жизни такого не видывал, чесслово!

Сьюзи покачала головой:

– Так тебя уже нет в живых, дед.

– Слышь, ну что ты опять заладила! – Дедушка неприязненно зыркнул на мою сестру, и та заткнулась.

И тут на своем большом «Эссексе» подъехал док Снодграсс и припарковался рядом с необъятной тушей старушки Бесси. Док и папа вышли и неторопливо поднялись на веранду. Они о чем-то ожесточенно трещали, док качал головой, будто не верит папе ни на грош.

Затем док заметил на веранде дедушку и встал как вкопанный. Глаза его вылезли из орбит.

– Господи Иисусе! Что вы тут делаете? – спросил он дедушку.

– А что, по-вашему? – окрысился дедушка. – Уж и на собственном крыльце насладиться миром и покоем нельзя?

– Покоиться с миром, вот что вы должны бы сейчас делать, – ответил доктор. – Вчера, когда я вас осматривал, вы были мертвее некуда.

– А ты, по-моему, был пьян в стельку!

Папа кивнул доктору:

– Ну, что я вам говорил?

Доктор, будто не услышал.

– Возможно, я немножко ошибся, – подойдя к дедушке, начал он. – Не возражаете, если я сейчас вас осмотрю?

– Валяй, – усмехнулся дед. – Мне спешить некуда.

Доктор открыл свой черный саквояжик и приступил к делу. Первым делом он засунул в уши стетоскоп и послушал грудь дедушки.

– Ничего, ни звука. – Руки его тряслись.

– А чего ты ждал... радио-кантри-шоу?

– Не до шуток, – оборвал его доктор. – А если я скажу, что ваше сердце больше не бьется?

– А если я скажу, что твоему стетоскопу крышка?

Доктора прошиб пот. Достав зеркальце, он подержал его у губ деда.

– Видите? Не запотело. Значит, вы больше не дышите.

Руки его дрожали, пуще прежнего.

Дед покачал головой.

– Зато ты как дыхнешь, мула в двадцати шагах с ног свалит. Вот на себе бы свое зеркало и опробовал бы.

– А на это что скажете? – Доктор достал из кармана лист бумаги. – Взгляните сами.

– Что это?

– Свидетельство о вашей смерти. Прочтите вот тут. – Доктор ткнул в строчку пальцем. – «Причина смерти – остановка сердца». Так в медицине говорят про сердечный приступ. И это официальный документ. Хоть в суд с ним иди.

– И пойду, раз решили втягивать в это закон, – ответил дедушка. – Вот будет зрелище! Вы, с вашим дурацким клочком бумаги стоите на одном, а я напротив живей живого! Как думаете, кому поверит судья?

Глаза дока снова полезли из орбит. Он попытался засунуть бумагу в карман, но руки не повиновались.

– Что с вами? – спросил папа.

– Что-то мне нехорошо. Надо пойти и немного отлежаться у себя в кабинете.

Он подхватил саквояжик и, не оглядываясь, направился к машине.

– Смотрите не залеживайтесь, – крикнул ему вслед дедушка. – А то какой-нибудь умник напишет бумажку, что вы умерли от похмелья.

Когда пришло время обеда, никто не хотел есть. Кроме дедушки.

Он уселся за стол и умял горох, кукурузную кашу, двойную порцию свиной требухи и собрал подливку парой добрых ломтей пирога с ревенем.

Маме нравилось смотреть, как люди наслаждаются ее стряпней, но от дедушкиного аппетита она была не в восторге. Когда он поел и вернулся на веранду, мама составила тарелки у мойки и наказала нам, детям, их вымыть, а сама удалилась в спальню. Вышла она оттуда с шалью и кошельком.

– Куда это ты разоделась? – удивился папа.

– В церковь.

– Но сегодня только четверг.

– Не хочу ждать. – сказала мама. – Утро было жаркое и, судя по всему, будет еще жарче. Я видела, как ты крутил носом, когда мы тут с дедушкой обедали.

– Показалось, что требуха немного подпорчена, вот и все, – пожал плечами папа.

– Как бы не так! Если ты понимаешь, о чем я.

– Что ты собралась делать?

– Единственное, что могу. Ввериться в руки Господа.

И удрала, оставив меня со Сьюзи драить тарелки, а папа вышел. Выглядел он крайне озабоченно. Я следил в окошко, как папа задает свиньям корм, но ему явно было не до них.

Мы с Сьюзи вышли, чтобы проверить, как там дедушка.

Мама верно сказала насчет погоды. На веранде было жарко, как у черта на сковородке. Дедушка вроде не замечал, а вот я – да. Не мог не видеть, что он уже того.

– Вишь, как над ним мухи жужжат? – спросила Сьюзи.

– Цыц, сестра! Веди себя как положено

– Эй, молодежь. Идите сюда, побудьте с дедушкой.

Надобно сказать, что синие мухи вокруг него так и вились. Мы едва слышали, что он говорит.

– Не, на солнце слишком жарко, – покачала головой Сьюзи.

– Да нет, вроде. – Дедушка даже не вспотел.

– А мухи как же?

– Плевать.

Большая муха уселась ему прямо на нос, а он будто не заметил.

Сьюзи стало не по себе.

– И впрямь, умер.

– Погромче, детка, – сказал дедушка. – Со старшими мычать не вежливо.

Тут он заметил на дороге маму. Хоть и было жарко, неслась она во весь опор, а сзади виднелся преподобный Пибоди. Он пыхтел и кряхтел, но мама ни разу не сбавила скорость, пока они не добрались до веранды.

– Как делишки, преподобный? – крикнул дедушка.

Преподобный, заморгав, потрясенно разинул рот, но не проронил ни звука.

– Что случилось? – спросил дедушка. – Язык проглотили?

Преподобный скривился, будто съел таракана.

– Кажись, я знаю, как вы себя чувствуете, – сказал дедушка. – От жары пересыхает горло. – Он глянул на маму. – Адди, не принесешь преподобному чего-нибудь освежиться?

Мама ушла в дом.

– Ну что ж, – обратился дедушка к преподобному, – плюхайте сюда свою задницу, пообщаемся.

Преподобный нервно сглотнул:

– Визит не совсем светский.

– Ну и что же вы притащились в такую даль?

Преподобный снова сглотнул:

– После разговора с Адди и доком, мне попросту нужно было убедиться самому. Он посмотрел на рой мух вокруг дедушки. – Теперь я жалею, что не поверил им на слово.

– О чем вы?

– О том, что человек в вашем состоянии попросту не вправе задавать вопросы. Когда пречистый Господь нас зовет, положено отвечать.

– Не слыхал никого зова. Правда, слух мой не тот, что раньше.

– Вот и доктор так говорит. Потому вы и не замечаете, что у вас не бьется сердце.

– Замедлилось чуток, ну так это вполне естественно. Мне скоро девятый десяток стукнет.

– Вы когда-нибудь задумывались, что девяносто не шутка? Вы, дедушка, и так прожили очень долго. Вам не приходило в голову, что, может, время угомониться? Вспомните, что говорится в Слове Господнем... Бог дал – Бог взял.

– Ну, меня он что-то брать не торопится, – со сварливой миной ответил дедушка.

Преподобный Пибоди выудил из джинсов бандану и вытер лоб.

– Не нужно бояться. Это бесценный опыт. Ни боли, ни забот, вся тяготы позади. Более того, с этого солнца уберетесь.

– Я и так его почти не чувствую. – Дедушка коснулся усов. – Вообще почти ничего не чувствую.

Преподобный взглянул на него:

– Руки немеют?

– Да я весь какой-то занемевший, – кивнул дедушка.

– Так я и думал. И знаете, что это значит? Начинается rigor mortis – трупное окоченение.

– Не знаю никакого Мортиса, – сказал дед. – У меня только ревматизм – вот и все.

– Определенно, вас так просто не переубедишь. Не хотите верить на слово врачу, не хотите верить на слово Богу. Более упертого старого дуралея в жизни ни видывал.

– Недоверчивость у меня в крови, – сказал дедушка. – Но я не глупый баран, просто мне нужны доказательства. Как говорится, я из Миссури. Вам придется меня убедить.

Преподобный засунул бандану обратно в джинсы. Та уже промокла насквозь, поэтому толку от нее все равно бы не было. Тяжко вздохнув, он взглянул дедушке прямо в глаза:

– Кое-что приходится принимать на веру, – вздохнул он. – Вот вы, например, сидите здесь, а по всем правилам должны бы лежать в земле, под одеялом из маргариток. Если я поверил своим глазам, почему вы не можете поверить мне? Когда я говорю, что волноваться не о чем, это истинная правда. Видимо, мысль о могиле вас не слишком привлекает. Что ж, понимаю. Но в одном можете быть уверены: «Прах к праху, пыль к пыли» – это просто присловье. Не волнуйтесь, что всю вечность проведете в могиле. Пускай ваши останки с миром почивают на кладбище, но душа обретает крылья и летит прямиком вверх. Да, прямиком в объятия Господа! И что за великий день это будет... свободный, как те птахи, что вьются вокруг, вы воспаряете средь сонма небесных созданий, а они поют хвалу Всевышнему и вовсю наяривают на арфе из настоящего восемнадцатикаратного золота...

– У меня никогда душа не лежала к музыке, – ответил дедушка. – И голова кружится, даже когда просто встаю на лестницу, чтобы накрыть дранкой уборную. – Он покачал головой. – Знаете что? Раз уж на небесах так чертовски хорошо, почему вы не отправляетесь туда сами?

Тут и мама как раз вернулась:

– Лимонад закончился. Нашла всего один кувшин. Знаю, как вы к такому относитесь, преподобный, но...

– Хвала Всевышнему! – Преподобный выхватил у нее кувшин и сделал мощный глоток.

– Вы хорошая женщина, и я очень вам признателен, – сказал он маме и ретировался.

– Эй! – окликнула его мама. – А что вы думаете делать с дедушкой?

– Не бойтесь, – ответил преподобный. – Положимся на силу молитвы.

И умчался по дороге, только пыль столбом.

– Черт возьми, да он же кувшин утащил! – буркнул дедушка. – Как по мне, так полагается он только на одну силу – кукурузный виски.

Мама глянула на него, и, разразившись слезами, убежала в дом.

– Что это с ней? – удивился дед.

– Не обращай внимания, – сказал я. – Сьюзи, ты стой здесь и отгоняй от дедушки мух, а мне надо кое-что сделать.

И я ушел в дом.

Не успел я переступить порог, как в голове созрело решение. Сердце надрывалось видеть, как мама ревет во всю глотку.

– Что нам делать? Что нам делать? – причитала она в кухне, повиснув на папе.

– Ну, полно, Адди, уймись, – поглаживал тот ее по плечу. – Рано или поздно все образуется.

– Так жить попросту невыносимо, – всхлипнула мама. – Если дедушка не образумится, однажды утром мы спустимся к завтраку, и увидим перед собой скелет. А что скажут соседи, когда увидят мешок костей на моем милом крылечке? Сраму не оберемся – вот что!

– Выше нос, мам, – сказал я. – У меня идея.

– Какая такая идея? – Мама перестала плакать.

– Я решил прогуляться в Долину Привидений.

– В Долину Привидений? – Мама так побледнела, что даже веснушки исчезли. – О, нет, нет, боже...

– Помощь есть помощь, откуда бы ни исходила, – пожал я плечами. – Сдается, выбора у нас нет.

Папа глубоко вздохнул:

– А ты не боишься?

– Только не днем. Кончайте беспокоиться. До темноты вернусь.

И я выбежал через заднюю дверь.

Я перемахнул через ограду и помчался через поле к речке. Задержавшись, выкопал свинью-копилку, спрятанную в бурьяне у скал, перешел вброд воду и направился к высокому лесу.

Добравшись до сосенок, я чутка сбавил скорость, чтобы осмотреться. Не было ни единой тропинки, потому что ее никто не протоптал. Даже днем люди старались держаться отсюда подальше: слишком уж тут темно и тоскливо. Я так и не увидел в кустах ни одной мелкой твари и даже птицы сторонились этого места.

Впрочем, я знал, куда идти. Только и требовалось, что перевалить хребет. Прямехонько у подножия, в самом глухом, темном и тоскливом месте находилась Долина Привидений.

В Долине Привидений была пещера.

А в пещере жила жрица вуду.

По крайней мере я рассчитывал найти ее там, но, когда на цыпочках спустил к большой черной дыре в скалах, не увидел ни одной живой души. Лишь тени роились вокруг.

Жуткое местечко, спору нет. Я старался не обращать внимания на зуд в ногах. Им хотелось дать драпака, но я не собирался так просто сдаваться.

– Эй! Есть кто-нибудь? Встречайте гостя, – обождав немного, закричал я.

– Хто? – проухал сверху чей-то голос.

– Я, Джоди Толивер.

– Хтооооооо?

Насчет птиц я ошибся, потому что с ветки у пещеры на меня глазел большущий филин.

Затем я опустил взгляд и – на те! – из щели в скалах выглядывает колдунья.

Я никогда ее не видел, но ошибки быть не могло. Она оказалась крошечным, тоненьким, как тростинка, цыпленочком в платье из сермяги, а лицо под широкополым капором было черно, как уголь.

– Фигня, сказал я себе. Было бы чего бояться. Это просто маленькая старушка, делов-то.

Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза. Они были гораздо больше, чем у той совы, и вдвое ярче.

Ноги начали зудеть, что дурные, но я встретил ее взгляд:

– Здрасьте, жрица.

– Хтооооооо? – снова проухал филин.

– Это молодой Толивер, – объяснила колдунья. – У тебя что, вата в ушах? Летел бы ты заниматься своими делами, а?

Филин искоса на нее посмотрел и убрался. Колдунья вышла из пещеры.

– Не обращай внимания на Амвросия. Он слегка непривычен к компании. Только и видит, что меня да летучих мышей.

– Что еще за летучие мыши?

– Пещерные. – Колдунья расправила платье. – Прошу прощения, что не приглашаю внутрь, но у меня дома такой бардак. Собиралась убраться, но то одно, то другое – сначала Мировая война, будь она проклята, затем сухой закон, черт бы его побрал, вот руки и не доходят.

– Да ладно, – повежливее ответил я. – У меня вообще-то к вам дело.

– Оно понятно.

– И я тут вам принес одну безделицу.

Я отдал подарок.

– Что это?

– Моя копилка.

– Спасибо тебе большое.

– Давайте, разбейте ее.

Колдунья швырнула свинью-копилку на камень. Деньги разлетелись во все стороны, но она живо их собрала.

– Копил это почти два года. Сколько здесь?

– Восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и вот еще значок. – Она вроде как ухмыльнулась. – Красивый к тому же! Что на нем сказано?

– Живи тихо с молчаливым Кэлом^{3}.

– Ну чем не предупреждение. – Колдунья опустила деньги в карман, а значок нацепила на платье. – Что ж, сынок, человека судят по делам его, как говорится. Чем я могу тебе помочь?

– Я насчет дедушки. Титуса Толивера.

– Титус Толивер? Ба, да я его знаю! Держал подпольную винокурню где-то на отшибе. Такой видный из себя, с черной бородищей.

– Был. Теперь он весь усох из-за ревматизма, неважно видит и совсем туг на ухо.

– Экая жалость! Но рано или поздно все мы начинаем разваливаться. А если пора уйти, то пора уйти.

– С этим-то у нас и проблема. Он не желает идти.

– Связан, что ли?

– Нет, мертв.

Колдунья пристально посмотрела на меня:

– Рассказывай.

И я рассказал.

Она выслушала, не прерывая. А когда я закончил, так на меня уставилась, что я чуть из кожи не выпрыгнул.

– Я догадывался, что вы можете не поверить, но это святая правда.

Колдунья покачала головой:

– Я верю тебе, сынок. Как уже говорила, я давно знаю твоего дедулю. Уже тогда был упертый, хоть кол на голове теши. Хронический случай упрямства.

– Скорее всего, но мы ничего не можем с этим поделать, док и преподобный тоже.

– А чего еще от этих двоих ждать? – сморщила нос колдунья. – Да что они вообще понимают?

– Не спорю, но, если вы нам не поможете, мы так и останемся между молотом и наковальней.

– Дай чутка подумать.

Колдунья выудила из кармана трубку и раскурила. Не знаю, что за табак она в нее закладывала, но вонища была убойная. Ноги снова зазудели, и не просто стопы, а полностью. В лесу смеркалось, налетел холодноватый такой ветер и застенал среди деревьев, заставляя листья шептаться между собой.

– Должен же быть какой-то выход – сказал я. – Амулет или там заклинание.

Она покачала головой:

– Это уже вчерашний день. Тут мы имеем дело с этой новомодной психологией, так что, и мыслить надо по-новомодному. Твоему дедушке не нужна ворожба. Он из Миссури, его собственные слова. Ему надо просто показать, вот и все.

– Показать что?

Колдунья хихикнула:

– Поняла! – Она подмигнула. – Точно, оно самое! Потерпи немного – я скоро.

И умчалась в пещеру.

Стал я ее, значит, ждать. Ветер свистел, ероша волосы на затылке, а листья были, будто человеческие голоса, шепчущие об ужасах, в которые совсем не хочется вслушиваться.

Затем колдунья снова вышла, что-то держа в руке.

– Вот, возьми, – сказала она.

– Что это?

Она рассказала, что это, а потом объяснила, что с этим делать.

– Неужто и вправду получится?

Это единственная возможность.

Итак, я сунул ее подарок в карман бриджей, и она меня подтолкнула:

– А теперь, сынок, поспеши домой, чтобы успеть к ужину.

Мне не требовалось повторять дважды – только не с этим холодным ветром, что стонал в деревьях, и не с темнотой, что сгущалась вокруг.

Я принес колдунье свои нижайшие благодарности и поспешил прочь, оставив ее перед пещерой. Когда я оборачивался последний раз, она полировала значок с Кулиджем кусочком ядовитого дуба.

Затем я продирался через лес и переваливал хребет. К тому времени, как впереди показалась поляна, стемнело так, что хоть глаз выколи, а, когда я переходил в брод речку, на воде уже рябила лунная дорожка. Ястребы, спокойно реявшие в небе над полем, внезапно всполошились, но я не стал ради них останавливаться. По прямой подбежал к ограде, перемахнул во двор и зашел в дом через черный ход.

Мама с кастрюлей стояла у плиты, а папа разливал суп. Они мне явно обрадовались.

– Слава богу! – воскликнула мама. – А то я уже собиралась посылать за тобой отца.

– Быстрее не получалось.

– Ты как раз к ужину, – сказал папа. – Нам бы проветрить мозги да решить, что делать со всем этим скандалом.

– Каким еще скандалом?

– Ну, для начала мисс Френси. Наплели ей в городе, что дед концы отдал, ну она как добрая соседка и настряпала нам всякой снеди, тоску-кручину заедать. Идет, значит, так вальяжненько к нам по дороге, разодетая, словно для воскресной службы, под мышкой горшок с варевом, вид скорбный такой. А тут глядь – дедуля на крыльце сидит да знай себе лыбится, весь мухами обсиженный.

– Ну и вот, полетело: горшок – вверх, а все, что в нем было, – вниз. Окатило с ног до головы, все платье в стряпне. А затем она как завопит таким благим матом, что у нас чуть барабанные перепонки не полопались, да как рванет куда глаза глядят!

– Весьма прискорбно, – сказал я.

– Не спеши горевать, это еще цветочки, – ответил отец. – Не успели мы очухаться, как заявляется Биксби и гудит в свой гудок. К деду он, ясен пень, не пошел – пришлось самому волочиться к катафалку.

– Чего он хотел?

– Сказал, что приехал за телом и если мы его живо не выдадим, то завтра с утра он первым же делом обратится к властям округа за издержкой.

– «За поддержкой», – поправила мама с таким видом, будто вот-вот снова ударится в слезы. – Сказал, что стыд и позор позволять дедушке вот так рассиживать на веранде. Все это солнце, мухи и так далее... грозил натравить санитарное управление, чтобы поместило нас в карантин.

– А дедушка что? – спросил я.

– Даже взглядом не повел. Старик Биксби уехал на своем катафалке, а дедушка и дальше качался на веранде под присмотром Сьюзи. Она пришла где-то через полчаса, когда село солнце... говорит, он стал жестким, как доска, но этого не замечает. Просто все время спрашивает насчет еды.

– Прекрасно, потому что у меня есть отличная штука. Колдунья дала ему для завтрака.

– Что это – яд? – папа разволновался. – Знаешь, я богобоязненный человек и с таким не связываюсь. К тому же, как ты его отравишь, если он и без того мертв?

– Да у меня и в мыслях такого нет. Вот что она дала.

И я выудил из кармана ее подарок, чтобы показать им.

– Боже правый, что это? – спросила мама.

Я рассказал что это и что с этим делать.

– В жизни большей чуши не слыхивала! – фыркнула мама.

Папа встревожился. 

– Эх, знал ведь, что тебя нельзя отпускать в Долину Призраков. У колдуньи, видать, шарики за ролики зашли, раз она тебе такое дает.

– Думаю, она знает, что делает, – возразил я. – К тому же я отдал за это все свои сбережения: восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и значок с портретом Кулиджа.

– Было бы о чем жалеть, значок с Кулиджем, – хмыкнул папа. – Все равно я стибрил его у одного янки, агента налоговой службы. – Он поскреб подбородок. – Но свои кровные это другое. Пожалуй, стоит попробовать.

– Но постой... – начала мама.

– У тебя есть что-то получше? – покачал головой папа. – Как я понимаю, за нас вот-вот возьмется санитарное управление, и тогда пиши пропало.

Мама издала настолько глубокий вздох, что он будто исходил из ее башмаков, точнее, мог бы, если бы она их носила.

– Ладно, Джоди, – согласилась она. – Делай, как сказала колдунья. Папа, сходи за дедушкой и Сьюзи, а я все подготовлю.

– Уверен, что выгорит? – спросил папа, глядя на предмет у меня в руке.

– Надеюсь. Другого-то выхода нет.

Папа вышел, я направился к столу и поступил, как придумала колдунья.

Потом вернулся отец со Сьюзи.

– Где дедушка? – спросила мама.

– Ползет потиху, – сказала Сьюзи. – Наверное этот, как его, Риджер Моррис.

– Ничего подобного. – В дверях, ступая, будто таракан по раскаленной сковородке, появился дедушка. – Просто я чутка одеревенел.

– Да, такой же деревянный, как доска четыре на четыре, – ответил папа. – Лежал бы ты в кровати с лилией в руках, а?

– Опять ты за свое, – буркнул дедушка. – Хоть до посинения повторяй, что не умер, все равно не верят.

– А ведь ты и правда посинел, – сказала Сьюзи. – Никогда такого лица не видела.

Да, он посинел и раздулся, но его это не волновало. Я вспоминал мамины слова о скелете за нашим обеденным столом и молил, чтобы задумка колдуньи нам помогла, иначе... Видите ли, дедушка с каждой минутой становился все мертвее.

Впрочем, вы бы так не подумали, будь с нами, когда он заметил снедь на столе. Сразу быстрее зашевелив поршнями, он доковылял до стула и грузно плюхнулся на него.

– Ну вот, – сказал дедушка, – ты, Адди, сегодня собой можешь гордиться. Здесь мое любимое: капуста и головы сома.

Он уже собирался наложить еду, но тут ему на глаза попался предмет рядом с тарелкой.

– Мать честная! – заорал он. – Это еще что такое?

– Ничего, только салфетка, – ответил я.

– Но она черная! – Дедушка зажмурился, будто не веря собственным глазам. – Вы когда-нибудь слышали о черных салфетках?

Папа посмотрел на маму:

– Мы думаем, она тут по особому случаю, если ты понимаешь, о чем я...

Дедушка фыркнул:

– Черт бы побрал вас и ваши намеки! Черная салфетка? Не бойся, я знаю к чему ты клонишь, но у тебя ничего не выйдет, приятель... даже не мечтай!

Он наполнил тарелку и набросился на еду.

Мы же просто потрясенно смотрели – сначала на дедушку, потом друг на друга.

– Ну, что я тебе говорил? – разочарованно шепнул папа.

Я покачал головой:

– Погоди, дай время.

– Разбирайте, пока я все не съел, – сказал дедушка. – А то на меня что-то жор напал.

Похоже, он и впрямь решил все уничтожить. Руки у него одеревенели, негнущиеся пальцы едва держали вилку и челюсти слишком упорно работали, но... он все равно ел. И говорил.

– Умер? Это я-то? Вот уж не думал такое однажды услышать, тем паче от родни! Ну, может быть я самую малость упрям, но это еще не означает, что я плохой человек. Я не собираюсь никому доставлять хлопоты, тем более собственной плоти и крови. Будь я впрямь мертвым и знай, что это так... боже, я бы первым поднялся по этой лестнице к себе в комнату, лег и больше не встал. Но вам придется предоставить мне доказательства, прежде, чем я так поступлю.

– Дедушка, – начал я.

– Что такое, сынок?

– Ты уж извини, но у тебя весь подбородок в капусте.

Дедушка положил вилку.

– Ну да. Большое спасибо.

И тут дедушка бездумно промокнул рот салфеткой и, закончив, опустил на нее взгляд.

Он посмотрел на нее раз, посмотрел второй, а затем просто аккуратно положил рядом с тарелкой, встал из-за стола и пошел прямо к лестнице.

– Прощайте, – сказал он.

Мы слышали, как он топает по ступенькам и коридору к себе в комнату, слышали, как просел под ним матрац.

Потом все стихло.

Подождав, папа отодвинул стул и поднялся наверх. Все, затаив дыхание, ждали, когда он вернется.

– Ну? – посмотрела на него мама.

– Больше беспокоиться не о чем, – сказал папа. – Наконец-то он сложил с себя бремя этого мира. Отправился к Отцу небесному, аминь.

– Хвала Всевышнему! – воскликнула мама. Затем глянула на меня и показала пальцем на салфетку. – Лучше от нее избавиться.

Я обошел стол и ее подобрал. Сестра Сьюзи как-то странно на меня посмотрела.

– Мне кто-нибудь расскажет, что здесь произошло? – спросила она.

Я не ответил – просто унес салфетку и закинул ее подальше в реку. Не видел смысла вдаваться в подробности, но колдунья, определенно, придумала хорошо. Она знала, что дедушка получит свои доказательства, как только вытрет рот.

Нигде так хорошо не видны старые добрые опарыши, как на черной салфетке.

Прежде он был Чарли Тирни, но теперь уже не тот. Был человеком, но перестал им быть, а очнулся чем-то другим, сколоченным наскоро – ни головы, ни рук, одни глаза торчат кверху на стебельках.

Жаден был Чарли Тирни, жаден и одинок – вот и все, что стоило о нем знать, когда он еще был собой. Жаден болезненно, жадность отравляла каждый его поступок и все его мысли, словно чума. Одинок всю жизнь: и в детстве, и в юности, и в годы, отданные космосу. Вечно один, он так и не успел понять, что его жадность – болезнь.

Теперь – одинок больше, чем когда бы то ни было, но уже не жаден, ведь жадность – человеческое свойство, а человеком он быть перестал. Самый одинокий во вселенной, потому что подобных ему вселенная еще не рождала.

Он сидел, поглощая солнечный свет, и вспоминал, вспоминал…

Удача была так близка!

Проводя годы в безуспешных скитаниях, глотая парсек за парсеком звездную пыль, загораясь надеждой и вновь ее теряя, он, наконец, попал в точку, и вот уже спускался с холма, ступая по планете, которая почти уже принадлежала ему, – сигнал отправлен, преимущественного права на заявку никто не оспорит.

Планетка что надо, с атмосферой – и не дурацкий метан или шапка углекислоты, а воздух, пригодный для дыхания! – и не голый камень, а какая-никакая растительность и проточная вода, и океанов в меру… а самое главное, аборигены, достаточно понятливые, чтобы приставить их к работе. Правда, о своем будущем местные еще не догадывались, и пришлось бы немало потрудиться, чтобы их запрячь, но Чарли видал виды и знал, что справится.

Голова немного кружилась, но, черт возьми, он имел право отметить успех! Кто-нибудь другой, налакавшись браги с грязными туземцами, валялся бы в отключке, но только не Чарли Тирни. Он знал каждую обитаемую дыру на космических трассах и пропустил через себя все виды алкогольных и прочих ядов, его никакой местной бурдой не удивишь. Вернувшись с пустыми руками из тягомотного рейда, проглотишь что угодно, лишь бы забыться… а забыть хотелось многое. Но теперь с бедностью покончено. Еще немного, и деньги потекут рекой.

Да, с туземцами особенно повезло. Тупые – как раз то, что надо. Разницы не заметят, даже понравится гнуть спину на божественного пришельца. Главное, подобрать нужный ключик, и дело в шляпе. А начало уже положено – тут главное наблюдательность и терпение, без них никуда.

Кое-какая цивилизация у этих придурков имеется, если ее можно так назвать, а мозгов как раз столько, чтобы делать то, что велено. Будут считать лучшим другом и разобьются в лепешку, чтобы угодить. Сами пригласили на холм, устроили вечеринку. Еда эта их в рот не лезет, но с выпивкой чуть полегче, и поболтать в своем роде удалось, обстоятельно так, по-приятельски, – короче, процесс пошел. Никуда не денутся, скоро будут под каблуком.

Видок у них, конечно, не ахти, но у кого из чужаков он лучше? Росту метр с кепкой и смахивают на омаров или как там оно называлось на задворках эволюции, только здесь они не оплошали и в конце концов заняли место приматов. Ракообразные, короче, и внешне от омаров недалеко ушли, хоть и условно разумные. Живут в норах, целые города у них из нор, куда ни плюнь. Вот и славненько, чем больше, тем лучше. Чтобы выдоить планету по всем правилам искусства, нужна местная рабочая сила. Если приходится ее ввозить или заменять машинами, накладные расходы задушат.

Чарли Тирни спускался с холма чуть пошатываясь, но в отличном настроении. Впереди в лунном свете сияла металлом обшивка корабля.

Завтра с самого утра в путь, оформить заявку по всем правилам, перекинуться словечком с нужными людьми, и дело пойдет. Не надо больше мотаться по неизведанному космосу, унижаться перед спонсорами и ночевать в вонючих клоповниках на станциях фронтира. К чертям дешевое пойло и грязных шлюх!

Отныне у него будет все только самое лучшее. Эта планета содержит в себе богатство, о котором простой старатель не может и мечтать. Абсолютно девственная, с нетронутыми ископаемыми, да еще и с толпой наивных аборигенов для работы в шахтах.

Так думал Чарли Тирни, спускаясь с холма. Ту каменистую осыпь стоило обойти, и, будь он трезв, так бы и сделал, наверное, но трезвым он не был. Он был пьян от туземного угощения, пьян и от счастья – разве это не счастье, когда отыскал то, за чем гонялся всю жизнь? Да и что такого – немного срезать путь через щебень, булыжники и валуны, в незапамятные времена скатившиеся с утеса на вершине и рассыпанные по склону широким веером. Мелькнула, правда, мысль, что лежат камни непрочно и в любой момент могут тронуться с места… но с какой стати вдруг сейчас, после стольких лет покоя?

Идти по осыпи оказалось не так просто, но ступал он осторожно и продвигался вперед уверенно, хоть и медленно. Если не смотреть, куда ступаешь, можно и шею свернуть… Внезапно за спиной что-то заскрежетало, он дернулся, оборачиваясь, споткнулся и упал на колени.

Камни наверху шевелились – пока еще медленно, кренясь и поворачиваясь, но определенно двигались. Он закричал. Теперь уже не вспомнить, что именно. Просто кричал. Убраться с пути оползня было не успеть, но он старался изо всех сил. Поднялся на ноги, оступился, упал снова… Гора камней катилась сверху, росла и набирала скорость. Булыжники и валуны сталкивались и подпрыгивали, приводя в движение и увлекая за собой все новые и новые. Они словно оживали.

В последний миг, когда каменная гора уже нависла над головой, готовая обрушиться, он успел заметить крошечные тени, снующие у подножия утеса на вершине холма. Последней мыслью было: «Проклятые омары!»

Затем гора обрушилась. Он в отчаянии вскинул руки – как будто мог ее остановить. Крик его оборвался.

Валуны прокатились по его телу, сминая плоть и ломая кости. Раздробили грудную клетку и череп, раздавили, расплющили. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая камни багрянцем. Внутренности превратились в грязное месиво. Чарли Тирни перестал существовать.

Однако по прошествии времени выяснилось, что это не так – какая-то часть его уцелела. Существуя в абсолютной тьме, лишенный органов чувств, он знал, что умер, но все еще цеплялся мертвой хваткой в саму возможность что-то знать.

Поначалу он ни о чем не думал, не мог думать – просто существовал, и все. В темноте, в пустоте, в небытии. Ни живой, ни мертвый. Просто был. Со стертой памятью, чистый лист, безмозглый червяк. Но не безвольный и апатичный, а полный отчаяния. Неистовый без осознанной причины, без цели, лишь яростно, исступленно стремящийся быть.

Время шло, и неистовство ослабло. Появились мысли – но не простые мысли. Изощренные и запутанные, они цеплялись друг за друга в поисках простого ответа, но лишь еще больше запутывались в судорожных лабиринтах, и это было еще мучительнее, чем прежнее бешеное исступление. Самым страшным было то, что существо, еще не осознававшее себя собой, не знало даже вопроса, на который ищет ответ.

За мыслями пришло любопытство – спокойное, холодное, отстраненное. Всеохватывающее. Значит, вот это и есть посмертие? Выходит, оно бывает? Вот такое? А вместе с любопытством накатило неистовое желание, чтобы это оказалось не так, отчаяние перед угрозой ледяной вечности, где так пусто и темно. Любопытство тянулось и тянулось, растягиваясь в бесконечность. Без мыслей, без разума – любопытство крошечного существа, которое всего лишь существует. Безнадежное и беспомощное изумление, не слабеющее и не растущее, протянутое в неведомую даль.

Любопытство исчезло, и пришла тьма. Затем явился свет, а с ним и знание – не только настоящего, но и прошлого. Будто щелкнули выключателем или нажали кнопку.

Теперь он понимал, что когда-то был человеком, и знал, что такое человек. Знал с того момента, как неизвестная рука щелкнула выключателем. Был человеком, но перестал быть.

Знать это оказалось совсем не трудно. Головы нет, глаза подвешены в воздухе. Странные глаза – смотрят не вперед, а во все стороны разом. Где-то между глазами и телом – органы слуха, вкуса, обоняния и множество других, совсем новых, – тепла, магнитного поля, присутствия чужой жизни.

Живых существ вокруг было полно, крупных и быстрых, – тех самых «омаров». Они разбегались в стороны и ныряли в свои норы, словно кролики. Один миг, и нет никого – норы глубокие, не учуять. Однако тут же пришло ощущение других форм жизни, тысяч, многих тысяч. В глубине памяти знания о них – местных растениях, насекомых, бактериях и вирусах – располагались в строгом порядке, готовые к использованию, если придет нужда.

Сама память – в сердцевине тела, в самой глубине. Это понятно – головы нет. Она и не нужна, слишком уязвима, а вытянутое овальное тело надежно укрыто хитиновой броней. Ножки крошечные, как у гусеницы, но зато их добрая сотня. Глаза не просто подвешены, а сидят на концах двух гибких стебельков-антенн, которые заодно слышат, ощущают вкус и запахи, тепло, чужую жизнь, магнитное поле и много другое, еще пока непонятное.

Поначалу от столь невероятных возможностей антенн ему стало не по себе… но, в конце концов, что тут плохого? Все это может быть полезно для выживания, так почему бы и нет? Такой экипировкой можно гордиться.

Он снова находился на вершине холма, на том же месте, где сидел с туземцами, прихлебывая местное зелье. Как давно это было? Никак не узнаешь. Вот и кострище, где они пировали – он не стал демонстрировать зажигалку и позволил разжечь огонь трением, сумел даже изобразить легкую зависть, глядя на их навыки. Угли уже старые, а зола пестрит следами дождевых капель.

Корабль все так же стоял на другой стороне долины между холмами, оставалось лишь добраться до него и стартовать. На ближайшей станции застолбить планету и официально открыть дело. Все нормально, вот только…

Не человек он больше, не человек.

Странное дело, думал он на вершине холма, живешь вот так и даже не задумываешься что такое человек – пока не перестаешь им быть. Страшновато как-то… да еще все эти новые, нечеловеческие ощущения. Приложив некоторое усилие, он мог вновь представить себя прежним, хоть и знал, что прежним уже никогда не станет.

Надо вернуться на корабль – вон он, мирно стоит на той стороне долины. В корабле хорошо, он защитит от опасностей…

Каких опасностей? Все опасности позади, даже смерть оказалась не так страшна. Вот она, жизнь, снова. Надо бы радоваться, но почему-то не хочется.

Один из «омаров» высунулся из норы – органы зрения и слуха, присутствия жизни и чужого тепла почуяли его, увидели, услышали, определили температуру тела. Может, это существо что-нибудь знает?

– Что происходит? Что со мной случилось?

– Мы больше ничего не могли сделать, – ответило ракообразное существо. – Извини, мы очень старались, но… ты был такой неправильный…

– Неправильный?! Да я тебя!..

Существо испуганно нырнуло обратно в нору – так проворно, что даже новые глаза не смогли уловить движения.

Но что это? Той ночью у костра он едва сумел наладить беседу с помощью междометий и жестов, а сейчас… Телепатия? А еще… Выходит, это они, жалкие омары, умудрились оживить его, сделать тем, что он теперь есть! Бред какой-то! Обитают в норах, огонь добывают трением, неспособны даже сивуху гнать качественную… Колония ракообразных сурков – и такие технологии! Невероятно.

Тем не менее это они, больше просто некому. Но… если так, а только так и может быть, то могли восстановить и прежнее тело. В любом случае, чтобы оживить расплющенного в лепешку, воссоздать клеточные ткани и прочее, необходимо знать и уметь уйму всякого разного, и уж тогда менять форму тела – запросто. Чем же им не понравилось человеческое тело? Что за шуточки, черт возьми?!

Ну, они за это заплатят! Когда он вернется, пускай берегут свои дурацкие хвосты!

Вообще-то, жизнь всяко лучше смерти, и поработать им пришлось немало. Только выкопать останки из-под валунов чего стоило. Небось после прохода лавины там и от мозга-то одни ошметки остались. Спасибо, конечно… только благодарности как-то не чувствуется.

Напортачили на славу, что ни говори. Как ни ощущай себя внутри человеком, с таким телом никто в галактике тебя таковым не признает. Хоть и с человеческими мозгами, все равно чудище, урод – во всяком случае, для подавляющего большинства.

Нет, выкрутиться как-то можно. С такой планетой в кармане трудно не выкрутиться. Солидный банковский счет делает чудеса.

Как ни странно, крошечные ножки-отростки оказались очень проворными, и, перебирая ими, он заскользил вниз по каменистому склону гораздо быстрее, чем если бы шагал двумя ногами. Даже думать не приходилось о том, как переставлять всю сотню по очереди, все получалось само собой. Казалось, он передвигался по-гусеничьи всю жизнь.

Глаза тоже радовали, давая обзор сразу во все стороны и даже вверх, тогда как в теле примата он был слепым больше чем наполовину, глядя словно через узкий туннель. Что еще интересно, человек, внезапно получивший такое зрение, наверняка растерялся бы, а он не ощущал никаких неудобств – нервные центры тоже работали иначе. Не только зрительные, но и многие другие, привычные и совсем новые – они воспринимали информацию, человеческим чувствам вообще недоступную и не имевшую даже названия. А самое любопытное то, что они казались совершенно естественными, обеспечивая доскональное понимание всего, что происходит вокруг.

Он добрался до корабля и даже не стал пользоваться трапом. Даже не думал – приподнял переднюю часть тела и побежал вверх прямо по обшивке, цепляясь за гладкий металл присосками на ногах, на которые поначалу даже не обратил внимания. Интересно, сколько еще полезных приспособлений обнаружатся, только когда в них возникнет нужда?

На планете не обнаружилось никого, способного забраться по трапу, поэтому люк он не запер и теперь был рад этому. Ключ остался погребен на склоне холма под тоннами осыпавшихся каменных глыб.

Чтобы войти, надо всего лишь толкнуть люк. Поднять руку и толкнуть…

Вот только… нет у него больше рук.

По телу пробежал тошнотворный холодок. Только теперь весь кошмар случившегося ударил ему в голову – которой, впрочем, тоже не было. Внутренности свело судорогой, ледяной ужас пронзил его насквозь.

В отчаянии он прижался к блестящему твердому металлу корабля – последнему, что связывало его с прежней жизнью.

Вот и все. Что может быть ничтожнее существа, лишенного возможности хватать и толкать! Жалкий червяк, вот кто он теперь такой. А вызывать жалость Чарли Тирни хотел меньше всего на свете, даже сейчас, в новых обстоятельствах.

Проклятые омары! Тупые халтурщики, вонючие аборигены! Снабдить его великолепными органами чувств в совершенном теле, сотней удобных ног… и забыть про руки! Как можно жить без рук?

И тогда, повиснув на высоте возле люка в ледяной беспомощности, он понял, что никакой ошибки не было. «Омары» – не халтурщики и не придурки, они все предусмотрели. Его нарочно оставили без рук, сделали ни к чему не пригодным – калекой, навечно прикованным к этой планете. Обрушили все его планы. Теперь он никому никогда не расскажет о ней, и они могут спокойно и дальше ползать по своим грязным норам!

А значит, все его планы с самого начала были у них как на ладони. Они изучили его до последнего волоска – в то время как он наивно полагал, что изучает их! Поняли его мысли, его намерения и приняли логическое решение. Приняли и осуществили, когда настала пора.

Каменная лавина не была случайностью! Только теперь он вспомнил про тени, перебегавшие у подножия утеса на вершине, когда зашевелились валуны.

Его убили. Ну ладно, это еще можно понять, но зачем так утруждать себя потом, почему не оставить все как есть? Нет пришельца, нет проблем – за каким хреном понадобилось отскребать его мозги от камней и растить новое тело?

И тут его охватила настоящая ярость. Им мало было убить нежелательного гостя, из него сделали игрушку! Просто так, для развлечения – но еще и безопасную, чтобы потешаться издалека! Трусы! Хотя зачем издалека – на что способен безрукий урод? Или все же…

Нет, им это даром не пройдет! Они еще поплачут, черт побери! Он их переиграет.

Забраться как-нибудь в корабль, стартовать и найти где-нибудь человека – да не обязательно и человека! – кого угодно, лишь бы с руками, да хоть со щупальцами. Главное, отыскать партнера, и тогда… тогда эти вонючие ублюдки пожалеют, что родились на свет. Будут вкалывать на рудниках, пока не сдохнут!

Он наклонил глазной стебелек и попытался нажать на люк, но стебелек был слишком мягкий. Сложил вдвое, попробовал еще раз – и люк поддался. Совсем чуть-чуть, но все-таки! Затем еще и еще… Если подумать, то руки вовсе не так уж и необходимы. А если получается с люком, то и кнопки на пульте управления можно нажимать тем же стебельком, надо только привыкнуть.

Ну, держитесь, шутники! Начинайте закапываться в норы поглубже, прямо сейчас, потому что прохлаждаться вам осталось недолго. Никому еще не удавалось подшутить над Чарли Тирни и выйти сухим из воды!

Он двинулся в распахнутый люк… и застрял. Отодвинулся, повернулся, сунулся снова. Тело не пролезало совсем немного, но… не пролезало. Он тыкался и так, и эдак, давил изо всех сил – безрезультатно.

Ну, ясно. Так и задумано. Эти сволочи не упустили ничего. Оставили без рук, а тело смастерили чуть больше, чем надо, совсем чуть-чуть – а теперь покатываются со смеху в своих норах. Ничего, настанет день, когда они заплатят за все!

Глупо, подумал он. Ни за что они не заплатят. Он просто не сможет никуда полететь и ничего сделать. В корабль не попасть, с планеты не стартовать. Придется остаться здесь. Ни рук, ни головы… стоп – а как же рот? Нет головы, значит, нет и рта! Так что же теперь, голодная смерть?

Потрясенный и охваченный страхом, он спустился на землю, судорожно цепляясь присосками, чтобы не упасть. Скорчился возле опор корабля и попытался разобраться в хаосе мыслей.

Итак, он больше не человек – правда, с человеческим разумом, но в чужом теле. Угодил в ловушку и не имеет шансов воссоединиться со своими сородичами. А если вдруг и получится, то… зачем? Ни бифштексом полакомиться, ни женщину в постель затащить. Что там делать? Смешить людей своим видом… или пугать? Неизвестно еще, что хуже.

Нет, просто не верится, что какие-то жалкие туземцы способны выкинуть подобный фортель. Обитатели нор, омары с клешнями – хоть на тарелку их клади, – и вдруг берут кусочек мозга и выращивают из него совершенно новое живое существо! Кто бы мог поверить, глядя на них, в такие способности, такой уровень разума и технологий? Однако же, все это у них есть. Почему же он не разглядел сразу? А потому что не должен был разглядеть. До чего же хитры, мерзавцы!

Зачем же они скрывают свою цивилизацию, живут в норах и добывают огонь трением? Где города, где дороги, транспорт? Почему не жить как… как люди?

Найти ответ оказалось не так уж трудно. Любая цивилизация торчит в космосе, как ржавый гвоздь. Прикинуться ветошью – вот наилучшая стратегия. Тот, кто прилетит, тебя недооценит и сам легко подставится, делай с ним, что хочешь. Может, сюда уже прилетали в прошлом, и не раз, мало ли шастает по галактике охотников за планетами. Вот хитрые омарчики и научились за века справляться с жадными пришельцами. Просто до банальности.

И все-таки, почему бы не действовать еще проще, зачем новое тело со всеми его наворотами? Прикончить незваного гостя, да и дело с концом. С какой стати еще оживлять, для чего дурацкие игры?..

Он обвел глазами на стебельках окружающий пейзаж. Да тут еще лучше, чем казалось прежде! Планета богата невероятно – леса по берегам рек дадут прекрасную древесину, а обширные равнины идеальны для любых посевов. В тех дальних холмах – колоссальные залежи серебряной руды… стоп! Откуда, черт побери, он это знает?

Да все оттуда же. Можно и не спрашивать. И это не догадки, а точное знание – где, что и сколько. Новое тело, новые органы чувств, да притом еще не все пока заработали.

Чудесно, чудесно… но без рук и возможности улететь с планеты все это бесполезно, знания прибылью не обернутся. Как, должно быть, сейчас посмеиваются омары – помахали у дурачка под носом конфеткой, а ручонки-то загребущие и обрубили!

Что же делать, что предпринять? Он не знал пока. Впрочем, делать и двигаться не хотелось, только лежать на жарком солнце и впитывать всем телом его живительные лучи. Все потом, потом… что-нибудь, да придумается, а сейчас надо подкрепиться.

Знания все росли – постепенно, капля за каплей. Теперь он знал, что питается солнечным светом. Никакой рот не нужен, энергия поступает напрямую, и не обязательно из света, хоть такой способ и удобнее всего. Если понадобится, утолить голод можно чем угодно – забрать энергию у воды, ствола дерева или травы на лугу, или прямо из почвы. Просто и эффективно, новое тело – само совершенство. Мерзкое ракообразное, которое высунулось из своей грязной норы, сказало, что прежде он был неправильный. Ну да, конечно, потому что не был спроектирован, а возник в результате эволюции за миллионы лет, во многом случайно и довольствуясь теми материалами, что были доступны.

Он впитывал солнечный свет, точно зная, откуда свет берется – из сложных реакций слияния протонов и прочих субатомных частиц, переходящих из одной формы в другую и испускающих мощные потоки энергии. Будучи человеком, он тоже это знал, конечно, только знал совсем не так. Выучил когда-то и никогда не пользовался. Теперь он это ощущал. Не только разумом, но и всем телом. Мог легко увидеть себя ядром водорода в раскаленном средоточии чудовищных масс и давлений, услышать шипение гамма-частиц и заметить проблески летящих нейтрино. Мог проникнуть в клетки растения, в тайны бактерий и прочих крошечных существ, ощутить микроскопические процессы в глубине почвы и могучие силы, управляющие движением тектонических плит. Он будто сам был одновременно всем вокруг, понимая все, включая в себя, сливаясь с ним, что бы это ни было.

Знание росло и росло, оно было всеобъемлющим… и холодным, и никакие солнечные лучи не мог растопить эту стужу.

Нет, он больше не человек. Даже не думает, как человек. Не только чувства, но и сам разум, и взгляд на мир – над всем успели поработать проклятые омары. Все продолжает меняться, прямо сейчас, каждую минуту – он превращается из человека во что-то другое, чем не пожелал бы стать ни один человек.

Что за ерунда, в конце концов, эти протоны с их реакциями, кому это интересно? Думать надо, как прорваться на корабль, освоить планету и заставить ее приносить прибыль. Здесь же золотое дно, отсюда потечет столько денег, что за всю жизнь не истратить!

Только… на что их тратить? Еда, выпивка, наряды, женщины – зачем теперь все это? Вот женщины хотя бы. Он теперь единственный такой во всей галактике – как ему размножаться, да и надо ли? А может, он двуполый какой-нибудь и размножится сам по себе? Или вообще бессмертный, а тогда какой смысл в потомстве? Нужны ли другие такие же, для чего?

А если так, стоит ли беспокоиться о деньгах? Если подумать, как следует, то какой в них смысл? Чарли Тирни больше не был жадным. Жадность – человеческое свойство.

Вот в чем вся беда – то есть беда для человека. А ему все равно. Плевать на деньги, плевать на омаров… да и на человечество, которому он теперь чужой, тоже плевать. Наверное, его, нового, так и спроектировали… Может, в другом виде он бы и не выжил?

Гады, гады, гады! Гнусные, паршивые омаришки! Вот, значит, как… Вычеркнули из жизни того, кто угрожал вашему ленивому существованию, хотел заставить работать, и использовали как подопытную крысу – решили создать новую форму жизни. Давно уже у вас чесалось это сделать, вот только на своих ставить опыты духу не хватало… ждали, пока чужой появится. Теперь станете наблюдать, искать дефекты и недочеты, чтобы учесть в следующей модели? Что ж, ясно.

Знание возникло только что – готовое и цельное, как будто он всегда это знал. Он – экспериментальная модель. Всего-навсего. Вынули все человеческое и оставили пустоту – абсолютное, холодное равнодушие. Теперь радуются, думают, что победили… Рановато. Еще не все потеряно.

Движимый последними остатками человеческого упрямства, он в панике рылся внутри себя, подобно псу, выкапывающему сурка из норы, в поисках хоть чего-нибудь уцелевшего от прежнего Чарли Тирни. Лез в самые потаенные уголки, высматривал, вынюхивал, подбирал крошки…

И, наконец, нашел! Не самое лучшее, в самых темных глубинах души, но определенно свое – человеческое и очень знакомое. Оно помогало ему и прежде, давало якорь в трудные минуты, доставляя болезненное и жестокое удовлетворение.

Он нашел ненависть.

Жесткую, упорную, закоренелую. Ненависть вообще трудно убить. Он уцепился за нее, обнял, как старого друга, как древнее оружие. Почему ее оставили, неужели забыли? А может у расы омаров вообще нет такого понятия, и даже убили они его не из злобы и страха, а с чисто своими научными целями?

Что ж, так или иначе, они сильно ошиблись! Это дает ему огромное преимущество – тайное, о котором омары даже не догадываются. Огонек ненависти дает надежду, позволяет ждать и вынашивать планы – как угодно долго, потому что месть тем слаще, чем дольше ждешь.

Отняли тело, желания, мечты, выхолостили разум и чувства. Лишили всего человеческого – почти. Переиграли почти во всем, но при этом, сами того не подозревая, переиграли самих себя. Возможно, крошечная лишняя искра глубоко в душе пришельца показалась им слишком незначительным биохимическим дефектом по сравнению со всем остальным. «Ты был такой неправильный», – сказал тот омар. Вот-вот. Однако, не обратив внимания на эту неправильность, мелкую по сравнению с остальным, они подрубили под корень весь свой грандиозный проект. Если в человеке осталась хоть капля ненависти, он все еще человек! Как прекрасно, как восхитительно уметь ненавидеть!

Он держал ее, ощупывал. Ненависть остывала – что ж, тем лучше. Такая не перегорит – она терпит, ждет годами, не дает забыть. Живет в глубине сердца, щекочет мозг, заставляет сжимать кулаки, даже когда врага рядом нет.

Какие кулаки, у него же нет рук! Он голая личинка в хитиновой броне, с ножками гусеницы и глазами на стебельках.

Личинка. Новое знание возникло, словно по расписанию. В новом мозгу тикали биочасы, включая доступ к информации постепенно, по частям, чтобы не вызвать перегрузку.

Руки будут потом. Пока рано, но потом – будут. Они там, внутри, под хитиновым панцирем, растут в ожидании своего часа. В ожидании линьки.

Не только руки, а и многое другое – новые конечности, приспособления, органы чувств, об устройстве которых он имеет пока лишь самое туманное представление. Только про руки знает точно, потому что руки у него уже были прежде. Придет время, узнает и об остальном, о чудесных возможностях нового живого существа, экспериментальной модели, так тщательно спроектированного омарами для будущих себя. Они думали долго, прикидывали так и эдак, добиваясь идеального совершенства… А он возьмет и засунет их грязные планы им в глотки, пусть подавятся! Потом, когда у него будут руки и все остальное. Засунет и даст пинка!

Человеком он больше никогда не станет и к родной цивилизации не вернется – к женщинам, деньгам, еде и выпивке. Да и не нужно теперь это все. Если подумать, и никогда не было нужно на самом деле. То, что нужно, у него осталось – последнее человеческое, самое важное. Как прекрасно, что осталось самое важное, в этом есть какая-то вселенская справедливость. Лишь одно человеческое и самое главное – жажда расквитаться с теми, кто втоптал его в грязь. Вбить в глотки, заставить пожалеть о том, что родились на свет!

Теперь он совсем не похож на себя прежнего, а со временем станет еще менее похожим. Останется человеком лишь в одном отношении, самом важном, которое с лихвой перекрывает все утраченное. Оно пришло из глубины времен, из тех бесконечно далеких дней, когда первый крошечный примат, наделенный разумом, который был сильнее клыков и когтей, запомнил свою минутную вспышку гнева и стал лелеять остывающую искру, превращая гнев в холодную, расчетливую ненависть. Стал ждать своего часа, чтобы удовлетворить ее. Задолго до того, как на планете Земля появился первый австралопитек, понятие мести уже было выковано в развивающихся мозгах, а в последующие тысячелетия оказало бесценную услугу злобным потомкам обезьян, превратив их в самую жестокую и смертоносную расу во вселенной.

Послужило предкам, послужит и ему. Поможет сохранить достоинство и самоуважение. Вот цель. Ненависть и жажда мести помогут расквитаться. Восстановить справедливость.

Биочасы щелкнули, в мозг перелилась еще частичка информации. Цифра. Тысяча. Тысяча лет. Потом – линька.

Долго. Десять веков ожидания. Тридцать человеческих поколений. За этот срок возникают и рушатся империи, о которых забывают в следующую тысячу лет. Более чем достаточно времени, чтобы поразмыслить и все спланировать, закалить свою ненависть, освоить новые возможности и изучить те, что появятся после линьки.

Месть. Только не простая, не примитивная. Не телесные пытки, не убийство – это слишком легко. Когда он станет мстить, смерть покажется гнусным омарам верхом доброты и милосердия, а пытки – приятной щекоткой. Нет, не каторжный труд в рудниках и в полях, не выжимание планеты досуха на их горбах. Черным был тот час, когда они отняли у него жадность, желание нажиться на местных ресурсах. Останься она, удержала бы, может быть, его от мести. Теперь его ничто не остановит.

Все кончено для них. Осталось только как следует поразмыслить. Трезво, с холодным расчетом, не давая пока волю гневу. Спешки нет. Нет и милосердия – это тоже человеческое свойство, призванное уравновешивать мстительность. Теперь с равновесием покончено навсегда. Осталась одна холодная ненависть.

Какой будет месть? Прежде всего надо изучить пределы своих возможностей после линьки. Так или иначе, участь омаров будет страшной. Будут искать укрытия и не найдут, каждый новый день принесет новые ужасы, леденящие душу и сводящие с ума. Время от времени – жалкая искра надежды, но только для того, чтобы очередной ужас, очередные мучения казались еще страшнее. Пускай молят о пощаде – ее не будет. Пускай разбегаются в панике – бесполезно, карающая месть найдет их повсюду. Пускай сходят с ума – но в меру, чтобы безумие не могло послужить убежищем. Самоубийство? Нет, такой поблажки им не будет дано. Никакой жалости, ни к кому, отвечать будут все, каждый вонючий выродок. Новое, созданное ими, тело никогда не устанет, а человеческая ненависть никогда не выдохнется, служа ему вечным источником вдохновения. Месть будет единственной целью – потому что все остальные цели и мечты они у него отняли. Это последняя крупинка человеческого в нем, с которой он никогда не расстанется!

Тысяча лет впереди, десять веков, чтобы лелеять свою ненависть. Долгий срок, за который стареют и рушатся империи, сменяют друг друга технологии и религии, преобразуется мораль, расцветают и гибнут идеи, и даже звезды успевают сделать шажок к своей звездной смерти, а свет – пробежать одну сотую галактики. Срок, перед которым пасует человеческий разум.

Только не его разум.

Он может позволить себе ждать тысячу лет. За это время он успеет изучить омаров и понять, чего они боятся больше всего. Понять их цели, их философию, их мечты – чтобы потом разбить все это вдребезги, заменив смертными муками, равных которым еще никто не придумал.

А он насладится их мучениями, каждой их минутой.

Спешить ему теперь некуда. Он подождет.

Часто приходится слышать, что Интернет – большая помойная яма, куда сваливают любую информацию, чаще недостоверную, чем правильную. В большинстве случаев речь идет об информации, спорах и недоразумениях политического толка, о бытовых проблемах, вообще не поддающихся определению, что правильно, что неверно и в чем заключается истина. Несколько иная ситуация в научном и научно-популярном сегментах всемирной паутины. Здесь меньше научного вздора, хотя и тут, конечно, довольно трудно (особенно неискушенному пользователю) разобраться, на каких сайтах, в каких интернет-изданиях можно найти верную информацию о последних достижениях науки и техники. На страницах «Млечного Пути» уже шла речь о таких достойных упоминания научно-популярных изданиях, как, например, российские сайты «Элементы» и «Детали мира». Сегодня я представляю читателям научно-популярный портал «Популярная механика» – официальный сайт одноименного бумажного издания.

https://www.popmech.ru/

Здесь всегда можно найти новости науки и техники, изложенные достаточно простым, понятным, но, в то же время, и вполне точным языком. Есть в «Популярной механике» и большие материалы о научных и технических проблемах – с историей вопроса, разбором разных точек зрения, с изложением мнений известных ученых. Если журнал публикует переводы, дайджесты или изложения материалов, опубликованных на других порталах и сайтах, то всегда можно найти ссылки на первоисточники.

Вот два примера: статья журналиста Алексея Левина о проекте SETI – поиске внеземных цивилизаций – и новостной материал «из жизни муравьев».