Около девяти часов вечера, не дождавшись красной дичи, драматург Корецкий и актриса Леднева покинули квартиру мецената Б. в Дульном переулке. Спускаясь по лестнице, драматург, попыхивая трубкой-носогрейкой, с усмешкой заметил, что дама едва держится на ногах.

– Я развинтилась, как сопливая девчонка, – вздыхала она, цепляясь за спутника. – Но вы не осудите слабую женщину, милый… Я страшно устала.

– Осуждать вас? Помилуйте, чего ради! – запротестовал драматург, чертя огоньком трубки восклицательные знаки. – Вы спасли мою лубочную пьесу; переиграли толпу голодных клакеров. Такая работа, сударыня, кого угодно свалит с ног. Да мне бы нужно вас на руках носить. Право, на руках…

– Упаси бог, вдруг надорветесь, – хохотнула она. – Еще иск через судейского затребуете.

– И затребую, – подтвердил он, вдыхая запах китайской сирени, витавший над актрисой. – Я, знаете ли, не привык давать обратный ход. Сдержанность не в моем вкусе.

Он грубо привлек ее, но она увернулась, прикрыв его рот горячей ладошкой:

– Табакерка. Когда вы бросите свою ужасную трубку?

– А я ведь могу и обидеться. Нет, серьезно.

– Полноте, Жорж, – холодно сказала Леднева, поправляя шаль. – Я до сих пор не могу взять в толк, зачем вы привели меня сюда? Разве вы не знаете, что от этого дома у меня начинается сенная лихорадка? И потом, говорят, здесь по ночам бродит рыбья душа репортера Голобородько. Ужасно его боюсь.

– Пустое. – Корецкий обиженно прикусил губу. – Ваш щетинистый и потертый сельский борзописец в действительности деловой человек. Сегодня он был в ударе. Не дождавшись последнего акта, убежал строчить хвалебную рецензию о «Железной деве».

– Это правда? – удивилась она. – Я до слез тронута вашей щедростью. Сколько вы заплатили?

– Сущие пустяки, – отмахнулся Корецкий. – Голобородько нынче сидит на мели.

Они молча вышли на пустынную улицу. Уездный город был погружен во тьму, и только одинокий чугунный фонарь помигивал газовым рожком, отражаясь в лужах мостовой.

– Силен! – позвал Корецкий, пытаясь понять, с какой стороны стоит его коляска. – Подавай экипаж, бездельник!

Но ответа не последовало, и, выругавшись про себя, драматург потащил даму к перекрестку.

Экипаж стоял неподвижно. Кучер сладко посапывал, уронив косматую голову на широченную грудь. Норовистая лошадь испуганно косила глаза и, как балерина, перебирала тонкими ногами.

– Вы только полюбуйтесь на эту живую волынку, – проворчал Корецкий. – Спит, тюфяк этакий. Умаялся. Попрыгаешь ты у меня в мешке.

Он взял кнут и толкнул Силена в бок. Кучер громко крякнул и нехотя слез с козел, бормоча заученное приглашение:

– Коляска подана, господа.

– Где только сыскался такой нуль бородатый? – ругался драматург, помогая Ледневой устроиться на сиденье. – Видеть тебя более не желаю. Сгинь.

Силен стоял как вкопанный и только оторопело охал, досадуя на историю, которая с ним приключилась.

Натянув лайковые перчатки, Корецкий влез на козлы и, уцепившись за вожжи, зычно спросил, подражая интонации городских ямщиков:

– Куда подать прикажете-с?

Ледневу позабавила выходка Корецкого. Она громко рассмеялась и, откинувшись на кожаные подушки, сказала:

– Пошел в лес, голубчик. В самую чащобу. Только не упадите по дороге. Шутник.

– А это с превеликим-с удовольствием, – обрадованно заверещал Корецкий. – Прокачу с ветерком и даже без покрытия дорожных издержек. Держись!

Он щелкнул кнутом, и лошадь, чувствуя за спиной неумелого возницу, резко дернула коляску, обдав павшего духом Силена комьями липкой грязи.

Они лихо катили по раскисшим от дождя улочкам, изредка перебрасываясь короткими репликами. Мимо проносились серые, как бы вытканные на старом гобелене фасады купеческих домов, глухие каменные заборы, покосившиеся вывески лавочников, чахлые кроны деревьев, побитые недавним градом. Экипаж отчаянно петлял, рессоры жалобно пели, из-под колес шныряли жирные коты, сверкая холодными угольками глаз. Корецкий едва справлялся с пугливой кобылицей. Он правил наугад, надеясь, что случай поможет ему выбраться на объездной тракт. Однако утомительная тряска и опасные виражи вскоре стали ему докучать. Качаясь, точно ворона на столбе, он притормозил возле склада акционерной компании, где, к счастью, обнаружился сторож, за гривенник указавший кратчайший путь. Трезвый и уже немного злой, драматург стеганул лошадь. Срываясь на галоп, она вскоре вывезла их за пределы города, прощально мигнувшего лампадным светом нищенских мазанок.

Почти весь этот путь актриса не открывала глаз. Ей хотелось только слышать, только ощущать эту странную земную ночь. Цокот копыт, порывы свежего воздуха наполнили ее ощущением забытого покоя.

«Всегда бы так, – бессвязно думала она, – ехать без цели, желаний, просто так, в никуда… где нет назойливых поклонников, портнихи, которая дерет втридорога, борьбы за роли, за бенефисы… Быть только прохожей, оставить тряпки, мишуру, закулисные дрязги. Знать, что впереди одна дорога, верстовые столбы и пыль… пыль…»

Коляску резко подбросило на ухабе. Леднева от неожиданности открыла глаза и ахнула. Кругом стоял молчаливый лес, и только узкая полоска неба ярко искрилась северными звездами. Казалось, еще мгновение и экипаж взлетит, с грохотом помчится по переулкам созвездий, давя колесами хвосты зазевавшихся комет. Болезненное возбуждение охватило актрису. Она сорвала искусно пришпиленную шляпку и, размахнувшись, швырнула в темноту. Кружась, точно подстреленная птица, шляпа упала на кусты. Леднева с облегчением почувствовала, как пряди волос, подхваченные ветром, оплели ей лицо, плечи. Прошлое уже представлялось миражом: шум премьеры, трескотня репортеров, утомительный банкет в Дульном переулке.

– Браво, Жорж! – воскликнула она. – Из вас получится лихой извозчик.

– Вы мне льстите, мадам.

– Ничуть, – лукаво возразила она. – Это всего лишь скромная увертюра к громким словам. Ваш экспромт удался на славу: тишина, покой, дикая природа… Здесь я становлюсь совсем другой. Прежде думала, что у меня уже нет никакой души. Так, один пепел. А теперь вдруг показалось, что жизнь еще можно изменить, для этого не обязательно делать парафиновые маски в клинике Леже.

– А, понимаю, понимаю… – усмехнулся Корецкий, пуская лошадь шагом. – Вы пародируете монолог папского нунция из шестой картины. Ядовито.

Она собралась было изобразить негодование, но неожиданно сникла. Ей послышалось, будто вдали пробил колокол. Чистый перезвон трижды прокатился над спавшим лесом и растворился в птичьем гомоне. Актриса вздрогнула, вскочила с сиденья и едва не вывалилась из коляски. Она задыхалась. Страшная боль пронзила ее тело, сознание раздвоилось, и ясный внутренний голос отчетливо произнес: «Это генетический сигнал… Теперь ты свободна… Абсолютно свободна…»

И тотчас яркие картины прошлого обрушились на нее, закружили, смели неподлинное «искусственное Я», которое долгие годы осуществляло над ней грубый интеллектуальный контроль...

…Она увидела злополучную орбитальную станцию генератора плазмогенов, с которой начался закат ее научной карьеры. Станция уже была пустой и помертвевшей. После отключение генератора команда эволюциологов трусливо телепортировалась в увеселительный центр Альфа-Рау. Теперь в отсеках нагловато орудовали «дубль-мены», среди которых она чувствовала себя абсолютно ненужной, коварно покинутой в самый горький час жизни. Но о ней забыли не все. Следственный отдел Центра координации поспешил провести предварительный допрос через советника Эрнотерна, старого политикана, который слыл лучшим специалистом по «неуправляемым процессам». Дознание шло по линии «МС-галакт» и носило полуофициальный характер.

Эрнотерн появился в глубине стереокона надутый, важный, и с покровительственной улыбочкой стал дотошно перечислять последствия катастрофы на планете Делье-М. Он говорил о том, что эволюция вышла из-под контроля, гуманоидов протопопуляции вытесняют опасные для биосферы мутанты, парламент Октавы был срочно созван для решения вопроса о глобальной стерилизации Делье-М. Эрнотерн долго изощрялся в риторических фигурах, умело затушевывая смягчавшие вину обстоятельства. Бездушный чиновник умолчал о многочисленных дефектах устаревшей аппаратуры, о необоснованных срывах профилактических мероприятий, нехватке энергии и штурмовщине. Он не высказал никаких сомнений по поводу устаревшей схемы управления мутагенезом, которая допускала повышение мощности излучения до трех миллиардов условных единиц. Всю полноту вины он возложил на главного системотехника и тех «безответственных лиц, допустивших нарушение режима излучения, которые понесут серьезное наказание». Последние слова Эрнотерна прозвучали настолько категорично, что она поняла – Координаторы уже наметили проведение очередной операции по устранению «разложившихся, вырождающихся элементов». Но она не хотела легко оставлять поле боя. У нее были оправдательные документы: акты, рекламации, кристаллокопии официальных переговоров с поставщиками дефектного оборудования. Ей казалось, что Эрнотерна еще можно загнать в угол, но лицо советника внезапно сжалось в черную точку и погасло в глубине стереокона. Новый поток образов хлынул из глубины времени…

Промелькнули неясные, точно выцветшие, пейзажи Весты: кристаллические луга с беспорядочной сетью сенсоро-подстанций, затянутые бурой тиной, информационные озера, рыжие пески пустыни Кроо, где прошло ее нелегкое детство. Эти далекие, почти уже чужие картины растаяли мгновенно, и опрокинувшиеся пласты памяти вынесли на поверхность мрачную громаду вестянского Суда, где был сыгран пошлый водевиль на тему Морали и Добродетели.

Переполненный зал гудел. Пестрые волны слушателей накатывали из его глубин. Удивленные, ироничные, любопытные взоры устремлены на центральный сфероэкран с подрумяненными ликами Хранителей законов. Казалось, они погружены в тяжелую думу.

Все уже давно решено. Осталось провести еще одну забавную игру в соответствии с регламентом. Эксперт-хранитель предоставляет обвиняемой последнее слово.

Она поднимается со скамьи, ослепленная гримирующим светом. Говорит тихим срывающимся голосом, и слова бесцветными хлопьями летят в корректофоны, которые окрашивают сказанное в цвет раскаяния, вырезая запрещенные цензурой обороты:

– Признаю себя полностью виновной за последствия генетической катастрофы на Делье-М… Признаю, что допустила грубое нарушение режима генератора плазмогенов… Признаю, что зондирование биосферы и контроль за мутагенезом не проводился по стандартному графику… Признаю, что в результате неконтролируемого спектра мутаций биостабильная зона была заражена опасными для генофонда Октавы мутантами… Признаю… Признаю…

Леднева была поражена яркостью воспоминаний. Слова вынужденного раскаяния, казалось, еще горели на губах. Странные слова, давно утратившие для нее всякий смысл… Крик отчаяния вырвался из ее груди, когда Эксперт-хранитель, грязным пятном расплывшись по экрану, выпалил ей в лицо параграфы Свода законов, и зал одобрительно зашумел, повторяя на тысячи ладов: «Ссылка… ссылка… ссылка…»

У нее еще было много сил. Помня о сценарии, она благодарно улыбалась толпе, Стражам, скрытым камерам, бдительно державшим ее под прицелом дезинтегратора. Эта задуманная режиссером улыбка должна была символизировать благодарность государственного преступника гуманному вестянскому суду. В ее поведении не было фальши. «Ссылка – это не смерть», – сотни раз повторял на допросах Эрнотерн. И она поверила ему. Двусмысленные намеки на тайные преимущества мягкой формы наказания, особых гарантиях, лишили ее воли. Теперь она надеялась на возвращение и безропотно плыла по течению, потому что еще ничего не знала о Земле – планете, которая столетиями использовалась для изоляции «вырождающихся элементов».

Прозрение наступило позже. Когда психотехники подвергли ее унизительной ингемо-терапии, размывающей параметры личности, она поняла, что Эрнотерн обманул ее. Но ничего уже нельзя было изменить. Сырой осенью 1882 года, с группой замызганных этапников она была доставлена на Землю. Здесь, в секретном пересыльном пункте под кодовым названием «Дача генерала Завьялова» она получила чужое имя, поддельные документы и была брошена в круговерть примитивной жизни, оказавшейся настоящим кошмаром.

С тех пор минуло тридцать лет… И вот эта странная ночь, этот удивительный сигнал, властный голос, шепнувший: «Ты свободна…»

…Образы прошлого померкли. Перед Ледневой был знакомый лес, привычные повороты ухабистой дороги, уводившей в далекое звездное марево. Она догадалась, почему ее так тянуло из душного городка. Истекал последний час ссылки, и в подсознании четко сработала программа возвращения на пересыльный пункт. Теперь надо было действовать решительно, и, пока Корецкий во хмелю, постараться ускользнуть от старого волокиты.

– Остановитесь! – крикнула она. – Остановитесь же, наконец, черт возьми!

Драматург натянул вожжи. Лошадь испуганно встала на дыбы и, тяжело дыша, забила копытами. В лунном свете ее большое черное тело отливало вороненой сталью.

Леднева спрыгнула с подножки и, уронив шаль, исчезла среди деревьев.

– Однако смело, – присвистнул Корецкий, бросая лайковые перчатки. Он обошел взмыленную лошадь, поднял шаль и пошел за актрисой, раздвигая колючие еловые ветки. Но не успел он с трудом взобраться по невысокому косогору, как его остановил раздраженный шепот:

– Вам следует воротиться, Жорж. Вы еще успеете накачаться коньяком в Дульном переулке.

– То есть как?.. – удивился он, отчаянным рывком бросаясь вперед. – Вы предлагаете мне оставить вас в лесу? Что за странные фантазии! Да вы замерзнете здесь, еще, чего доброго, схватите пневмонию. Будьте благоразумны, мадам.

Он попытался набросить на нее шаль, но она грубо его оттолкнула.

– Убирайтесь, неотесанный болван! Гомозавр!

– Гомозавр? – От неожиданности он даже рассмеялся. – Любопытное жаргонное словечко. Надо запомнить, непременно записать…

– Прощайте, – коротко бросила она и с кошачьим проворством скрылась в темноте.

«Ничего себе приключение, – раздосадованно подумал Корецкий. – Расскажешь, так не поверят».

Он нехотя стал пробираться за актрисой, проклиная себя за неудачную прогулку и то щекотливое положение, в котором по глупости оказался. Скользкий косогор круто поднимался вверх, а затем неожиданно оборвался руслом заболоченной речушки. Из-под ног с шумом прыгали в воду испуганные лягушки. От камней, укутанных туманом, пахнуло сыростью и тиной. Нервно подергивая плечом, Корецкий притаился в ивовой кроне. Возле реки было светлее, и ему удалось различить Ледневу, которая как ни в чем не бывало стояла у самой воды и собирала волосы в тугой пучок.

«Однако какая же она все же дрянь, – вздохнул драматург. – Решила поиграть со мной, как с гимназистом. Ну, это мы еще посмотрим-с, кто кого!»

Он вынырнул из своего укрытия, в два прыжка настиг беглянку и бесцеремонно обнял, бормоча обычные непристойности. Но уже через мгновение угас из-за странного ощущения, будто он обнимает гипсовую парковую скульптуру. Корецкий не узнавал Ледневу. Что-то чужое обозначилось в ее облике, в изгибе тела, в чертах неясно видимого лица. Драматург безвольно опустил руки. Он вдруг понял, что свалял дурака, как юнец попался на крючок расчетливой дамы.

– Вы победили, Натали, – пробормотал он. – Сцена страсти была недурно сыграна. А теперь нам пора возвращаться. Спектакль окончен. Идемте.

Он протянул руку, но Леднева, вопреки ожиданию, даже не шелохнулась, только тихо сказала:

– Пошел вон.

Его терпение лопнуло. Корецкий взорвался тяжелой отборной руганью, временами срываясь на фальцет:

– Дрянь!.. Это невозможно!.. Невозможно…

Она неестественно рассмеялась:

– Придется вас наказать, глупый человечек. Видит бог, я не хотела этого. Но в вас слишком сильны атавистические стереотипы мышления. У меня просто нет иного выхода.

Корецкий растерянно отступил.

– Сумасшедшая…

– Вот так-то лучше, – улыбнулась она. – А теперь, Жорж, вам придется узнать нечто очень неприятное. Я позволю себе некоторую откровенность, зная наперед, что вашему свидетельству все равно никто не поверит. Так вот, милый графоман, знайте: я не актриса Леднева, не леди Макбет, не Таис. Все это только маски, за которыми я была вынуждена прятаться без малого тридцать лет. В действительности я опасная государственная преступница. Да-да, и не стройте шутовские гримасы… То, что я вам сейчас расскажу, возможно, отрезвит вас, и вы оставите свои несуразные приставания. Буду надеяться… А пока соберите силы, держитесь крепче на ногах. Я буду бить крепко, наотмашь.

– Сумасшедшая, – сдавленно повторил Корецкий.

– Я родилась далеко от Земли, – спокойно повела она рассказ. – В той звездной губернии нет верстовых столбов, генерал-губернаторов и штофной водки. Взглянув со стороны, вы увидели бы девять солнечных систем, связанных информационной спиралью Тиниуса, и сорок две перенаселенные планеты. Этот космический хуторок поименован каталоге Броккероуэлла «Большой октавой третьего сублитического уровня». Мое детство прошло на одной из скромных планет – Весте. Там я родилась в генетическом питомнике среди унылых пейзажей пустыни Кроо. Детство было трудным, как у всякого ребенка, по наследственным признакам принадлежавшего к высшей элитарной пленке. Грубая муштра, подавление древних инстинктов, изнурительная учеба в Центрах программирования интеллекта. Потом я специализировалась в зоне «Альфа-Рау» и к концу первого столетия сделала неплохую научную карьеру в качестве системотехника по рекреации малых планет. Казалось, моя жизнь шла по четкому плану, разработанному «Службой реализации личности». Но произошло непредвиденное. Я попала в ловушку. Бездарные программисты из Банка эволюционных моделей подсунули мне липовые данные, и моя последняя работа на Делье-М вылилась в глобальную катастрофу. Биосферу планеты атаковали мутанты – отвратительные твари, по сравнению с которыми земные динозавры выглядят милыми лягушатами. Остальное произошло практически мгновенно. Я была изолирована, подвергнута пристрастному допросу и приговорена высоким вестянским судом к тридцатилетней ссылке. Так я оказалась на грешной Земле, в провинциальном захолустье, где была вынуждена играть на театре, изображая чужую жизнь и примитивные страсти. Правда, на этом поприще я достигла немалого: выгодные ангажементы, приличное содержание, бенефисы… Меня любили, мной восхищались, сравнивали с великой Сарой Бернар. И кто знает, мой милый, как долго мне пришлось бы угождать невзыскательному вкусу публики, влачить бремя земной женщины, но этой ночью все счастливо закончилось. Едучи в вашей дурацкой коляске, я услышала тайный голос, который сказал мне: «Ты свободна!» С той минуты актриса театра Барсуковых Наталия Леднева перестала существовать. Без панихиды, венков и наемных плакальщиц она должна отойти в мир, который породил ее из лучшего клеточного материала, воспитал и подверг смертной муке… И вдруг, представьте, в этот ответственный момент из кустов выбегает какой-то пьяный господинчик и предлагает сомнительные развлечения под луной. Не правда ли, странная ситуация? Что вы на это скажете, любезнейший? Ну говорите же, говорите!

Леднева торопила драматурга, но он был растерян.

«Опасная преступница… Октава цивилизаций… Веста… Тайный голос…» – Корецкий мысленно перетасовывал слова беглянки, но они никак не желали выстраиваться в логическую цепочку. Смысл происходившего неожиданно прояснился. Драматурга бросило в жар. «Боже мой, да ведь актриска, кажется, того… Сошла с ума! – заключил он. – Фьюить, как говорится. Ее уж и голоса донимают. Того и гляди – утопится! Вот оказия! – Он испуганно оглянулся. – Нет, господа хорошие, пора уносить ноги. И немедля!»

Вспомнив о каком-то неписаном правиле, Корецкий решил не противоречить потерявшей рассудок женщине. Изобразив на лице восторг, он вкрадчиво пробормотал:

– Гм… Любопытно… Чрезвычайно… Значит, вы не… не подданная Его Величества? Какой пассаж! Видеть вас каждый день, наслаждаться вашей игрой и не подозревать, что на сцене уроженка эфирных миров. Браво. Браво, мадам! Мистично и выдержано в модном стиле госпожи Блаватской. Льщу себя надеждой, сударыня, узнать ваше… гм… вестянское имя.

Она ловко сбросила сафьяновые туфельки, вошла в воду и, подбоченись, с издевкой сказала:

– Дурачок. Да вы же ни одному моему слову не поверили. Что случилось с вашим профессиональным воображением? Отказало?

– Напротив, – отчаянно возразил он. – Вашей милостью я посвящен в тайну Млечного Пути. Представляю, какой ажиотаж она могла бы вызвать у господ профессоров, дремлющих у телескопов, фантазеров, поэтов-символистов, прожектеров, наконец, у членов «Общества сношения с внеземными цивилизациями», председателем которого является граф Х-ий!

– Вы забыли упомянуть об экстазах третьего отделения, – язвительно заметила Леднева. – Не адвокатствуйте, мой милый. Я слишком хорошо знаю структуру этого заржавленного социального механизма. Успокойтесь и сделайте милость: ступайте ко мне. Здесь прекрасный обзор неба, тишина, покой, широта… Я покажу вам Весту. Не мешкайте.

«Как бы не так, – подумал Корецкий. – В воду ты меня не затянешь, голубушка».

Он кисло улыбнулся и сокрушенно развел руками:

– С радостью, да чертов ревматизм и радикулит-с… Замучался.

– Ах, да, простите, – хохотнула актриса. – Я совсем забыла, что эти болезни – проблема для земной медицины. Что ж, ваш талант надо поберечь.

Она вышла из воды и, мягко ступая босыми ногами, подошла к растерянному драматургу. Интуитивно чувствуя опасность, он хотел было увернуться, но она небрежным движением руки крепко обвила его за шею и быстро зашептала:

– Смотрите вверх… Выше… Выше… Это голубой гигант Легриери, видите? А теперь берите чуть ниже. Здесь двойная система Олемикрос, что в переводе означает «Червивый глаз». Над ним маленькая серая родинка. Мигает, дрожит… Нашли? Ну, наконец-то. Можете любоваться, перед вами Альфа-Рау, скромная звезда, лучи которой освещают Весту. Вам нравится?

– Прекрасное местечко, – хрипло подтвердил Корецкий, хотя от волнения ничего не видел. Звезды прыгали перед его глазами, как рой весенней мошкары. – Не продолжить ли нам наблюдения из окна вашей квартиры?

– Тсс… Молчите, – перебила его Леднева. – Я так давно не видела Альфа-Рау! А ведь там я оставила сердце, совесть, муку… – Голос ее дрогнул. – Мне жаль вас, Жорж. Ведь вы никогда не увидите пустыню Кроо, спираль Тиниуса, стальной блеск Фоногоры. Вы останетесь на Земле, будете сочинять бездарные водевили, пить с Голобородько и сдувать пыль с бюста Монтеня. Бедный старый гомозаврик, вас уже не будет, а я все еще буду в пути…

У Корецкого затекла шея, ноги затряслись от приторной слабости. «А силища, что у твоего ломовика, – со страхом подумал он. – И в самое яблочко точно клещами вцепилась. Еще задушит!» Ему казалось, что рука актрисы все туже сжимает горло. Он задыхался. Глаза выкатились из орбит, рот судорожно открывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Обезумев от страха, он грубо, по-мужицки оттолкнул «эфирную даму» и с визгливым «Нет!» бросился вверх по косогору, ломая кусты.

– Куда же вы? Гомозаврик! Ку-ку! – дразнила Леднева. Он был очень смешон, этот примитив, претендовавший на любовь истинной вестянки. Она живо представила похотливый лик драматурга, густой слой пудры, въевшийся в морщины, его выгоревшие, всегда сонные глаза, рыхлый нос, татуированный синими склерами. Ей казалась невероятной сцена, разыгравшаяся в лесу, нелепое действо, которое могло заинтересовать разве что микросоциолога, специалиста по аномальным контактам. Но, в принципе, она была довольна. Главное препятствие устранено, и можно спокойно пробраться на «Дачу генерала Завьялова», где ее наверняка заждались.

– На том и прощайте, милсдарь… – отвесила она земной поклон вслед исчезнувшему попутчику и, повернувшись к реке, медленно вошла в воду.

Туман укутал Ледневу влажной дымкой, ступни утопали в илистом дне, студеные струйки приятно освежали. Когда вода подступила к груди, актриса на мгновенье оглянулась и прислушалась. Чужой первобытный лес стоял в оцепенении. Невидимая птица пронеслась в вышине и с хриплым хохотом растаяла в ночном небе.

«Ну вот и все, – облегченно вздохнула Леднева. – По векселям оплачено, оранжад выпит. Теперь я имею право сбросить ненавистную двойную маску: смеющуюся маску актерки и грустную – одинокой женщины. Водевиль окончен… Не поминайте лихом, господа!»

Она стыдливо улыбнулась своим мыслям, и по ее лицу скользнули слезы.

Крутая винтовая лестница выводит меня в молитвенный зал, где уже собрались другие монахи и послушники. Осенив себя знамением священного знака интеграла, присоединяюсь к молящимся.

Одаряя покоем, миром и светлой, чистой радостью, звучат слова священнослужителя:

– Да пребудет наша Вселенная в гармонии автоматического регулирования. Да подарит нам Демиург, что смотрит на нас с небес и видит чад своих, страдающих и грешных, – постоянство управляемого параметра. Да минуют нас переменные нагрузки. Да сохранят нас высшие силы итерации от неконтролируемых ошибок регулирования. Да будет мир наш вечным и неизменным, а законы его – нерушимыми. Аш!

– Аш! Аш! Аш! – откликаются монахи, и эхо разносит голоса их под сводами, изогнутыми подобно великому и многозначному символу множества.

Преклоняю колени перед сияющим на алтаре знаком бесконечности и спешу к выходу. Сегодня – день не воскресный, а значит, мне должно вернуться в библиотеку, чтобы заняться копированием древних рукописей. Пусть смысл их утрачен для нас, но должно хранить тайное знание, передавать его следующим поколениям. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь сумеет расшифровать формулы и объяснения священного математического языка. И провидится этому кому-то Божественная Истина.

Сегодня я проснулся перед рассветом, и разбудил меня яркий свет убывающей Луны. Было что-то трогательное и в то же время нежное в повернутом буквой «С» рожке месяца, вблизи которого расположились две малюсенькие блестящие точечки. «Что же это за звездочки такие?» – размышлял я в полудреме. И почему их близость с Луной вызывает во мне тревожное чувство чего-то знакомого, напоминающего мне о каком-то старом забытом долге?

Мысленно я стал перебирать в памяти все планеты, пытаясь вспомнить, какие из них могли наблюдаться в нашем районе этим утром и какие сейчас расположены в секторе, близком к Луне. С тех пор как детей перестали обучать в школах астрономии, люди стали реже любоваться небосводом. Вот и я признаюсь, что слабо разбирался в картине звездного неба и никогда не мог понять, как древним удавалось ориентироваться по звездам и как они сумели расшифровать сложные вращения небесных светил.

Вставать с постели и наводить справки в компьютере не хотелось, но за сорок минут размышлений мне наконец удалось найти ответ на мучивший меня вопрос и понять, что два светлячка на утреннем небосводе были Марсом и Сатурном.

– Сатурн? Я вижу невооруженным взглядом Сатурн? – не может быть, недоумевал я. Ведь по ночам свет Сатурна обычно так слаб на фоне других звезд, что я никогда его не различал. А до наступления рассвета я всегда предпочитал спать, а не всматриваться в звезды. Выходило, что сегодняшний день явно наступал необычно. И это нечто необычное продолжало смущать меня необходимостью вспомнить что-то давно забытое, но очень-очень важное.

Глядя на переливающийся свет Луны, я, как в гипнозе, позволял всплывать своим глубинным чувствам и ощущениям. Я вновь почти погрузился в сон, когда в памяти, как крупные титры на белом экране, плавно побежали давным-давно забытые слова одной из присказок-загадок Марушки, судьбы моей зеленоглазой и любви моей единственной, Мойры-Мары Демировой-Делоне:

Начинает мэн рассказывать. Птицы, – говорит, – вороны, например, когда на проводах или ветках сидят, на людей иногда того, сверху, сами понимаете. Я киваю. Причем наши длительные наблюдения показали, что делают они это не случайным образом, а явно ждут, когда человек под ними пройдет. Чем-то это их, значит, привлекает. А вот почему они, – продолжает мэн, – никогда на лету это не делают? Замолкает мэн и выжидающе на меня смотрит. То ли мой интеллект тестирует, то ли просто интерес возбуждает. По его мнению. Ну, – отвечаю я после паузы, – вообще-то я не биолог, про этот процесс замечательный почти ничего не знаю… но, может, просто мышцы, нужные для сами понимаете чего, при полете другим делом заняты, крыльями, например, машут…

Лойд Сандерленд потерял жену, с которой прожил четыре десятка лет. Через полгода его навестила сестра, села за руль и приехала – из Бока-Ратон в Кайман-Ки. Привезла с собой темно-серого щенка, сказала, что это помесь бордер-колли и муди. Лойд понятия не имел, что это за порода «муди», да и знать о ней не желал.

– Бет, зачем? Только собаки мне не хватало! Я и о себе-то позаботиться толком не могу.

– Оно и видно, – вздохнула она, отстегивая щенячий поводок, тоненький, как игрушечный, – совсем отощал. На сколько ты похудел?

– Не знаю.

Она смерила его взглядом.

– Фунтов на пятнадцать, пожалуй. Столько не повредит, но дальше уже перебор. Приготовлю тебе болтунью с сосисками и тосты. Яйца в доме есть?

– Не надо мне болтуньи.

Лойд взглянул на псину. Уселась на белый мохнатый ковер, того и гляди оставит визитную карточку. Конечно, его и так не мешало бы пропылесосить, и даже с шампунем, но тут пока хотя бы никто не мочился. Янтарные собачьи глаза смотрели изучающе.

– Так есть в доме яйца или нет?

– Есть, но...

– А сосиски? Ну, понятно. Живешь на одних консервах и полуфабрикатах. Съезжу-ка я в «Пабликс», но сперва устрою ревизию твоему холодильнику. Может, еще что нужно.

Сестра была старше на пять лет и после смерти матери, можно сказать, вырастила его. В детстве Лойд никогда не мог настоять на своем, да и теперь, хоть оба и старики, не в состоянии дать отпор... тем более, потеряв Мэриан. Такое ощущение, будто хребет выдернули. Может, оно и пройдет, а может, и нет. В шестьдесят пять оклематься не так-то легко.

Впрочем, псина эта... тут он от своего не отступит. Господи, и о чем только Бетти думала?

– Я не намерен ее оставлять, – бросил он сестре в спину, когда та устремилась на кухню на своих длинных, как у цапли, ногах. – Сама купила, сама и держи.

– Я ее не покупала. Мамаша чистокровная бордер-колли, но загуляла с соседским кобелем, а он муди. Хозяин уже пристроил троих щенков, а эта последняя в помете, никому не приглянулась. Он малоземельный фермер, куда ему лишняя, хотел уже сдать в приют. Еду мимо, а на столбе объявление: «Кто хочет собаку?»

– И ты сразу подумала обо мне. – Лойд снова встретил пристальный собачий взгляд. Казалось, щенок состоит из одних торчащих ушей.

– Да.

– Бет, у меня траур, мне плохо.

Только ей он мог сказать это прямо. Хоть какое-то облегчение.

– Знаю. – На открытой дверце холодильника звякнули бутылки. Сестра нагнулась их переставить, Лойд видел ее тень на стене. Ну чистая цапля... и жить, наверное, будет вечно. – Человеку в горе нужно чем-то отвлечься, – продолжала она, – о ком-нибудь позаботиться. Вот о чем я подумала, когда увидела объявление. Главное, не кто хочет собаку, а кому она нужна. То есть тебе. Боже, да у тебя тут просто рассадник плесени, а не холодильник! Меня чуть не вырвало.

Собачка поднялась на лапы, неуверенно шагнула к Лойду, затем передумала (если, конечно, думала вообще) и плюхнулась обратно.

– Забирай ее себе, – покачал он головой.

– Исключено, у Джима аллергия на шерсть.

– Бетти, у вас две кошки. Какая еще аллергия?

– На них – никакой, и кошек нам вполне хватает. Раз такое дело, я просто отвезу щеночка в приемник. Там подождут три недели, потом усыпят. Она красотка, вон какой мех дымчатый. Может, хозяин и найдется.

Лойд закатил глаза, хотя из кухни его и не было видно. Совсем как в восемь лет, когда Бет грозилась нашлепать его по заднице бадминтонной ракеткой за бардак в комнате. Кое-что не меняется никогда.

– Все, тушите свет, – вздохнул он. – На сцене Бет Янг со своим непревзойденным искусством виноватить. 

Она закрыла холодильник и вернулась в гостиную. Щенок оглянулся и продолжил разглядывать Лойда.

– Съезжу в «Пабликс», покупок будет на сотню, не меньше. Принесу чеки, потом отдашь.

– А мне пока что делать?

– Познакомься хотя бы с бедным щеночком, которого обрекаешь на газовую камеру. – Бет наклонилась почесать псину за ухом. – Ты только глянь, сколько надежды в этих глазах!

В янтарных глазах собаки Лойд видел одну лишь настороженность. Она его оценивала.

– А если она на ковер надует? Мэриан его постелила перед самой своей болезнью.

Бет кивнула на игрушечный поводок, брошенный поверх пуфика.

– Своди ее погулять, пусть познакомится с заросшими клумбами Мэриан. А ковру, кстати, хуже не станет, он и так загажен. – Взяв сумочку, она направилась к двери, деловито вышагивая на тонких ногах в своей всегдашней манере.

– Хочешь сделать человеку гадость, подари ему домашнего питомца, – проворчал Лойд. – Так пишут в сетях.

– Тоже мне истина в последней инстанции.

Сестра оглянулась в дверях. Безжалостно-яркий свет, какой бывает в сентябре на западном побережье Флориды, подчеркнул помаду, растекшуюся по морщинкам возле губ, обвисшие веки и трепетную паутинку жилок на виске.

Скоро Бет стукнет восьмой десяток, подумал Лойд. Его бойкая, спортивная, упрямая сестренка, никогда не признававшая компромиссов, уже стара. Да и он тоже. Оба живое доказательство, что жизнь не более чем краткий сон в летний день. Только у Бетти еще есть муж, двое взрослых детей, четверо внуков – естественная геометрическая прогрессия. У него была Мэриан, но Мэриан ушла, а детей нет. Что, заменить жену какой-то дворняжкой? Идея такая же дурацкая и пошлая, как холлмарковская поздравительная открытка.

– Собака здесь не останется, – твердо сказал он.

Бет одарила его все тем же взглядом себя тринадцатилетней: «Смотри, если не возьмешься за ум, дождешься знакомства с бадминтонной ракеткой». 

– Останется, по крайней мере, пока я не вернусь из «Пабликса». У меня еще есть дела, а собаки в машинах на жаре дохнут, особенно такие маленькие.

Она закрыла дверь. Лойд Сандерленд, пенсионер и вот уже полгода как вдовец, потерявший интерес к пище и прочим радостям жизни, разглядывал незваную гостью, а та разглядывала его в ответ, сидя на белом ворсистом ковре.

– Ну что уставилась, дуреха? – спросил он наконец.

Щенок встал и пошел к нему, точнее, приковылял, будто брел в густых зарослях. Уселся у левой ноги и задрал мордочку, глядя в лицо. Осторожно протянутую руку не укусил, наоборот, облизал. Ллойд взял тоненький поводок и пристегнул его к розовому ошейничку.

– Пойдем-ка подальше от этого ковра, пока не поздно.

Он потянул за поводок, но псина лишь сидела и смотрела. Лойд со вздохом поднял ее на руки, снова ощутив влажный язычок. Выйдя во двор, он опустил щенка на траву. Газон давно не стригли, и собачка утонула почти с головой. Клумбы тоже совсем заросли, Бет была права. Вид просто ужасный, половина цветов не живее Мэриан. Лойд криво усмехнулся, ощутив укол вины за такое сравнение.

В траве косолапая походка щенка стала еще заметнее. Собачка проковыляла десяток шагов, присела и сделала лужицу.

– Неплохо, – хмыкнул Лойд, – но все равно я тебя не оставлю. 

Правда, шестое чувство уже подсказывало, что Бет вернется к себе в Бока-Ратон без пса. Незваная гостья останется здесь, в доме, полумилей дальше разводного моста, что соединяет Кайман-Ки с материком. Ничего не выйдет, конечно, собак он ни разу не держал, но пока подыскивает малышке хозяина, будет хоть какое-то занятие помимо телевизора, компьютерных игрушек и сайтов, что поначалу, когда он вышел на пенсию, казались интересными, а теперь наскучили до смерти.

Когда часа через два Бет вернулась, Лойд снова сидел в своем кресле, а щенок дремал на ковре. Любимая сестренка, ухитрявшаяся бесить его всю жизнь, сегодня превзошла сама себя. Привезла она куда больше, чем он ожидал. Огромный пакет щенячьего корма (натурального, разумеется) и большая упаковка йогурта, от которого должны окрепнуть хрящи этих огромных, как радары, ушей. А еще впитывающие пеленки, на которых псине предстояло справлять естественную нужду, собачью постельку, три жевательные игрушки (две из них противно пищали) и детский манеж – для того чтобы щенок не бродил по ночам.

– Боже мой, Бетти, сколько ты на это угрохала?

– В «Таргете» была распродажа, – привычно увильнула она от ответа. – Ты мне ничего не должен, это подарок. Ну что, все еще хочешь отдать мне собаку? Смотри, сколько я ей накупила. Если хочешь, возвращай все это сам.

Проигрывать сестре Лойд давно уже привык.

– Так и быть, дам твоей псине испытательный срок, но я не люблю, когда на меня взваливают ответственность. Всю жизнь мною командуешь!

– Ну да, я такая, а куда было деваться? Мама умерла, а отец по большей части не просыхал... Ну так что, яичницу будешь?

– Давай.

– Ковер уже обмочила?

– Нет.

– Еще не вечер, – злорадно ухмыльнулась она. – Впрочем, невелика потеря. Решил насчет клички?

Стоит назвать, мелькнула мысль, и все, не отвертишься. Хотя, пожалуй, после того как собака лизнула его руку, осторожничать уже поздно. Как с Мэриан, с того самого первого поцелуя. Очередное глупое сравнение, но разве мысли удержишь? Они сами по себе, вроде снов.

– Лори, – ответил он.

– Почему Лори?

– Не знаю. Просто первым пришло на ум.

– Ладно, сойдет.

Лори двинулась за ними на кухню. Ковыляя.

Понаблюдать за взлетом на поле стянулись толпы. Их держал в узде Джерри Чейз, ассистент Клейтона. Воображение нарисовало, как зрители смотрят на яркий стальной цилиндр, который появляется из облака ракетных газов и пулей выстреливает в небо. Еще немного – и крошечная точка корабля истает в синеве. Люди разойдутся по домам и вскоре его позабудут.

А ему здесь жить лет десять, а то и двадцать.

Да, он уцелел, но когда же прекратится эта вибрация? Стены и пол трясутся, невозможно терпеть. Такое осложнение он с проектировщиками не предусмотрел. Толчки отдаются в измученной голове болью. Что если они не прекратятся, если это на весь рейс? Так и с ума сойти недолго.

Но думать Клейтон мог. Он лежал на койке, вспоминая... оживляя в уме каждую мелкую деталь своей жизни от рождения до настоящего времени. Воспоминания закончились прискорбно быстро. Все вокруг сильно завибрировало.

– Можно размяться, – произнес он вслух и принялся мерить шагами пол: шесть в одну сторону – шесть в другую. Вскоре его это утомило. Вздохнув, Клейтон прошел к шкафчику с провизией и проглотил несколько капсул. – Даже на еду время тратить не надо, – криво усмехнулся он. – Глоток, и конец.

Усмешка тут же поблекла. Это биение сводило с ума. Он снова лег на трясущуюся койку и включил подачу кислорода, чтобы освежить воздух. Ладно, тогда он поспит. Поспит, если сможет при этом чертовом гуле. Пытаясь не обращать внимания на ужасный лязг, стонами разрывавший тишину, он выключил свет. Мысли вновь обратились на собственное странное положение: пленник космоса. Снаружи вращались пылающие планеты и звезды неслись в чернильной черноте пространственного ничто. Так он и лежал в теплоте и уюте вибрирующей каюты, которая защищала его от леденящего холода. Если бы только еще прекратилась эта ужасная тряска!

И все же его положение имело светлую сторону. Никаких тебе газет, чтобы мучить свидетельствами человеческой жестокости к себе подобным, никакого радио и телевидения с их выводящими из себя глупыми передачами. Только эта вездесущая вибрация, будь она проклята...

Во сне Клейтон мчался сквозь космос.

Проснулся он не днем. Дней и ночей больше не было, только он сам и корабль в космосе. И вибрация, неизменная, сводящая с ума не стихающей ломотой в висках. На нетвердых ногах Крейтон добрался до шкафчика с едой и закинул в себя несколько таблеток.

Потом он сел и попытался как-то смириться с положением. Нахлынуло жуткое одиночество. Он здесь так отрезан от всего и вся. Заняться нечем. Это хуже, чем заключение в камере-одиночке. Они хотя бы больше, с видом на солнце, глотком свежего воздуха и редкими визитами других людей.

Клейтон всегда считал себя мизантропом, отшельником, а теперь жаждал увидеть хоть чье-то лицо. Время шло, и у него начали возникать странные идеи. Он хотел увидеть жизнь, не важно в какой форме – отдал бы состояние даже за компанию насекомого, если бы оно присоединилось к нему в этой летучей темнице. Звук человеческого голоса казался благословением небес. Клейтону было так одиноко!

Никакого занятия, только терпи рывки корабля, расхаживай по полу, глотай таблетки и пытайся поспать. Никакой пищи для ума. Клейтон начал мечтать о времени, когда придется стричь ногти. Он бы растянул это занятие до бесконечности.

Он скрупулезно пересмотрел одежду, убил часы, глазея в зеркальце на свое бородатое лицо. Запомнил собственное тело, тщательно изучил каждый предмет в кабине «Будущности».

И все же сон не шел.

В голове, не переставая, будто стучал молоток. В конце конов Клейтон как-то закрыл глаза и снова погрузился в дрему, прерываемую толчками корабля.

В конце концов он проснулся и, включив свет, а заодно и подачу кислорода, сделал ужасное открытие.

Он совершенно потерял ход времени!

«Время относительно», слышал он всегда и вот осознал жуткую правду: ему нечем измерять время. Ни часов, ни намека на солнце, луну либо звезды, никакого распорядка дня. Сколько он вообще в этом путешествии? Как он ни бился, вспомнить не мог.

Ест ли он каждые шесть часов? Или десять? Или двадцать? А спит раз в день? Раз в три-четыре дня? Как часто прогуливается по полу?

Без приборов, чтобы сориентироваться, он совершенно пропал. Беспорядочно поедает свои таблетки, пытается думать вопреки вибрации, затмевающей все прочие ощущения.

Это ужасно. Потерял ход времени – скоро может потерять и себя самого. Он спятит на этом корабле, пока тот летит к планетам по ту сторону космической бездны. Один, мучаясь в крошечной клетке, он должен иметь какой-то якорь. Что есть Время?

Клейтон больше не хотел об этом думать. Как и думать о чем-либо вообще. Придется забыть покинутый мир, иначе воспоминания сведут с ума.

– Я боюсь, – прошептал он. – Боюсь остаться один во тьме. Возможно, я уже пролетел Луну, возможно, сейчас я в миллионе миль от земли... а то и в десяти миллионах.

Тут Клейтон понял, что разговаривает сам с собой, а это дорога в сумасшедший дом. Но остановиться он не мог точно так же, как не мог прекратить ужасную изматывающую вибрацию.

– Мне страшно, – шептал он голосом, который замогильно звучал среди гула крошечной кабины. – Мне страшно. Сколько сейчас времени?

Так шепча, он уснул, а время понеслось своим чередом.

Отдохнув, Клейтон воспрянул духом. Ситуация просто вышла из-под контроля, решил он. Давление в кабине, сколь бы стабильным оно ни было, сказалось на нервной системе. Кислород мог повлиять на четкость мышления, а диету из таблеток здоровой не назовешь. Но теперь слабость отпустила. Он с улыбкой прошелся по полу.

Но тут прежние мысли нахлынули снова. Какой сегодня день? Сколько недель прошло с отлета? Может, уже миновали месяцы, а то и годы? Все земное казалось далеким, чуть ли не частью сна. Сейчас он ощущал себя ближе к Марсу, чем к покинутому дому, и начал предвкушать, а не оглядываться назад.

Некоторое время он все делал механически: включал и выключал свет по необходимости, привычно глотал таблетки, бездумно «гулял» по полу, на автомате заботился о воздушной системе, спал, не зная, когда и зачем.

Ричард Клейтон постепенно забывал о своем теле и окружающем мире. Назойливый гул в голове стал неотъемлемым от него самого – измученной частью сознания, которая говорила, что он мчится сквозь космос в серебряной пуле, вот и все. Клейтон прекратил разговаривать сам с собой. Позабыв себя, он мечтал только о Марсе впереди. Каждой вибрацией своего корпуса корабль словно напевал: «Марс... Марс... Марс...»

И чудо случилось. Клейтон шел на посадку. Корабль дернулся, клюнул носом и плавно нырнул в газовый кокон Красной планеты. Уже давно ощутив объятия чужой гравитации, Клейтон знал, что автоматика корабля сейчас гасит атомное пламя, позволяя планете самой тянуть гостя к себе.

Но вот корабль сел, и Клейтон, дождавшись разгерметизации, легко спрыгнул из люка на пурпурную траву. Тело казалось легким, невесомым. Здесь был свежий воздух, а солнце светило сильнее, жарче, несмотря на то, что его пылающий диск затягивали облака.

Вдалеке вставали леса – зеленые, густые леса с багровыми наростами на деревьях. Клейтон покинул корабль и пошел к манившей прохладой роще. Ветви первого дерева свисали до земли будто две руки.

Руки... да они и были двумя зелеными руками! Когтистые ветви протянулись к нему, схватили и подняли. Холодные, по-змеиному скользкие витки крепко обхватили его, прижимая к темно-зеленому стволу. Перед глазами оказался багровый нарост средь листвы.

Багровые наросты были... головами!

Злые багровые лица уставились на него гниющими глазами – будто грибы на мертвых деревьях. Каждое лицо покрывали морщины, делая его похожим на пурпурную цветную капусту, но под мясистым кочаном зиял огромный рот. У каждого багрового лица был багровый рот, и когда багровые рты открывались, из каждого сочилась кровь. И вот руки дерева теснее прижали Клейтона к извивающемуся стволу и одно из багровых лиц – женское – приблизилось для поцелуя.

Для поцелуя вампирши! На его рот опускались чувственные губы, блестевшие от алой крови. Клейтон вырывался, но ветви-конечности держали крепко, и он не смог избежать холодного, как смерть, поцелуя. Все его существо обожгло ледяное пламя, и он лишился чувств.

Проснувшись, Клейтон понял, что просто видел сон. Кожа была липкой от пота, и, вспомнив, что у него есть тело, он проковылял к зеркалу.

Хватило одного взгляда, и он отпрянул в ужасе. Это что, тоже сон?

Из зеркала на Клейтона смотрел пожилой человек. Сильно заросшее бородой лицо покрылось морщинами, некогда пухлые щеки ввалились. Но хуже всего выглядели глаза – он их больше не узнавал. Красные, глубоко запавшие, они пылали диким ужасом. Клейтон коснулся лица, и отражение, подняв руку в голубых венах, пробежалось ей по седеющим волосам.

Ощущение времени частично вернулось. Он здесь уже годы. Годы! Наступает старость.

Конечно, от нездорового образа жизни стареют быстрее, и все же, получается, миновал большой отрезок времени. Скоро путешествие подойдет к концу. Клейтон хотел достичь его быстрее, чем увидит очередной сон. Отныне здравомыслию и резервам организма предстояло бороться с невидимым врагом, самим временем. Он, пошатываясь, вернулся к койке, а «Будущность», дрожа как металлическое летающее чудовище, все мчалось в черноте межзвездного пространства.

Теперь в корабль стучали снаружи, железные руки выламывали люк. Черные металлические чудовища ввалились внутрь грохочущей железной поступью. С бездушным выражением на стальных, невыразительных лицах они подхватили Клейтона под руки и, вытащив из корабля, поволокли по платформе, лязгая стальными ногами. Со всех сторон серебристыми шпилями вздымались в небо высокие стальные башни. В одну из таких стальных башен и повели Клейтона. «Бум», «бум», «бум» грохотали вверх по лестнице их огромные железные ноги.

Спиральная стальная лестница казалась нескончаемой, и все же чудовища тащились наверх. На стальных лицах не дернулся ни один мускул, да их и не было, а еще железо не потеет. Они не знали усталости, зато Клейтон, к тому времени, как добрался до купола, где его бросили к ногам Самого, задыхался и был едва живой.

Металлический голос монотонно жужжал, будто запись старого фонографа.

– Мы – нашли – его – в птице – о – Владыка.

– Он – сделан – из – мягкого.

– Он – странным – образом – живет.

– Жи – вот – ное.

И тут из середины комнаты прогрохотал голос.

– Я хочу есть.

На железном троне, вознесшись высоко над полом, возлежал Владыка – обычный железный капкан со стальными челюстями, похожими на ковш экскаватора. Челюсти, щелкнув, раскрылись, заблестели ужасные зубы. Из глубин раздался голос:

– Накормите же меня.

Клейтона бросили в стальные руки, он упал в капканную пасть чудища. Челюсти сомкнулись, с упоением хрупая человеческой плотью.

Клейтон с криком проснулся и дрожащими руками нащупал выключатель. Зеркальце блеснуло на свету, отразив лицо старика с почти белыми волосами. Клейтон все больше старел. Интересно, как скоро начнет отказывать мозг, подумал он.

Ешь таблетки, гуляй по кабине, слушай биение, поддавай воздух, лежи на койке – вот и вся его нынешняя жизнь. Остальное – ожидание. Ожидание в полной гула пыточной камере часами, днями, годами, столетиями, бессчетными эрами.

Каждую эру – сон. Он сел на Марсе, и призраки появились из завитков серого тумана. Очертания в тумане, похожие на эктоплазму, сквозь которые видно все. Но они надвигались, и их голоса слабым шепотом звучали в его душе.

– А вот и жизнь. Мы, чьи души перешли через бездну в смерть, так ждали возможности попировать жизнью. Давайте же начнем.

И они душили Клейтона под серыми одеялами, сосали его кровь серыми, колючими ртами...

Снова посадка на эту планету и снова ничего. Совершенно ничего. Голая земля тянется за горизонт, в небытие. Ни неба, ни солнца, только земля без конца и края

Клейтон осторожно ступил на нее и провалился в ничто. Ничто пульсировало – такое же биение, как на корабле, и оно засасывало. Клейтон падал в глубокую пропасть без стен, погружаясь в небытие...

В этот раз Клейтон увидел сон, стоя. Он открыл глаза перед зеркалом. Ноги казались ватными от слабости, пришлось упереться в стену дрожащими руками. Лицо в зеркале было лицом семидесятилетнего мужчины.

– Господи!

Его собственный голос... первый звук за сколько? Сколько лет прошло? Как давно он не слышал ничего, кроме адской вибрации корабля? Как далеко улетел «Будущность»? Вот и старость настала.

В мозгу мелькнула ужасная мысль. Вдруг что-то пошло не так? Что если в расчеты вкралась ошибка, и он движется с черепашьей скоростью? Так можно никогда не долететь до Марса. И еще – ужасно, если так – вдруг он уже миновал Марс, пропустил выверенную орбиту планеты и теперь мчит в космическую пустоту за ней?

Крейтон, проглотив таблетки, лег на койку. Теперь он немного успокоился – пришлось. Впервые за очень долгое время его посетили воспоминания о Земле.

А что если она уничтожена? Если ее заполонили враги, опустошил мор и эпидемии? Или в нее врезались метеоры... какая-нибудь умирающая звезда, обрушившая огненную смерть с обезумевших небес? Клейтона осаждали страшные мысли. А что если Землю завоевали захватчики, прилетевшие с другого конца вселенной точно так же, как он сам сейчас летит к Марсу?

Но толку беспокоиться. Его задача – достичь собственной цели. Приходится беспомощно ждать, стараясь сохранить жизнь и рассудок до самого победного конца. Несмотря на слабеющие силы, в вибрирующем аду своей клетки он твердо решил, что обязательно выживет и повидает Марс. Не важно, умрет ли он в долгом путешествии домой, но до посадки дотянет. Отныне он станет сражаться со снами. Никаких средств определить время... только долгое оцепенение и гул этого проклятого корабля. Но он выживет.

Снаружи донеслись голоса. В темных глубинах космоса завыли призраки. Нахлынули видения, полные чудовищ, и мучительные сны, но Клейтон всем им дал отпор. Каждый час или день, или год – Клейтон больше не знал – он как-то добредал до зеркала и всегда видел, что стремительно стареет. Белоснежные волосы и изборожденное морщинами лицо принадлежали невероятно дряхлому человеку. Но Клейтон жил. Слишком старый, чтобы думать и слишком усталый, он просто жил в своем гудящем корабле.

Сначала Клейтон не понял, что произошло. Он лежал на койке в ступоре, слезившиеся глаза были закрыты. Внезапно качка прекратилась. Очередной сон? Поднявшись мучительным усилием, он потер глаза. Нет... «Будущность» не двигался. Он сел на Марс!

Клейтон безудержно задрожал. Сказались годы среди вибрации. Годы отрезанности от всего и вся, когда лишь собственные безумные мысли составляли ему компанию. Он едва стоял на ногах.

И все же долгожданный момент наступил. Вот чего он ждал десять долгих лет. Нет, наверное, много дольше. Не важно, он увидит Марс. Получилось! Он совершил немыслимое!

Это мысль вдохновляла, но Ричард Клейтон почему-то был готов отдать все на свете, лишь бы узнать который сейчас час и услышать это человеческим голосом.

Он, пошатываясь, подошел к двери... давно запечатанной двери. Здесь был рычаг.

Он потянул его вверх. Старческое сердце грохотало от волнения. Дверь отворилась – внутрь проник свет, ворвался воздух. Глаза подслеповато моргали, грудь вздымалась с хрипом. Ноги несли вперед...

Клейтон упал прямо на руки Джерри Чейзу.

Клейтон не понял, что это Джерри Чейз. Он больше ничего не понимал. Для него это было слишком сложно.

Чейз вглядывался в слабое тело, повисшее на руках.

– Где мистер Клейтон? – пробормотал он. – Кто вы такой? – Он не сводил глаз с немолодого морщинистого лица. – Боже! Это Клейтон! – ахнул он. – Мистер Клейтон, сэр, что с вами? Атомный двигатель отказал во время старта, но так вышло, что реакции продолжались. Корабль не покидал Землю, но из-за сильных взрывов в двигателе мы добрались до вас только теперь. Корабль закончило трясти совсем недавно, но мы следили за ним сутками напролет. Что с вами случилось, сэр?

Ричард Клейтон открыл выцветшие голубые глаза. Угол его рта дергался.

– Я п-потерял х-ход времени, – еле слышно прошептал он. – К-как долго я пробыл в «Будущности»?

Джерри Чейз, помрачнев, посмотрел на старика и мягко ответил:

– Всего неделю.

Глаза Ричарда Клейтона остекленели. Его долгое путешествие завершилось.

Как ни странно, глаза у Гинголда были удивительно голубыми и очень оживляли его черты, бросая вызов в остальном нейтральным тонам его лица и одежды. Хозяин дома провел ростовщика в просторную залу. Тот следовал за ним осторожно, зрение с трудом привыкало к холодному полумраку внутри. Куртуазными старомодными жестами Гинголд пригласил гостя пройти вперед.

Они двинулись вверх по изящной резной лестнице, чьи причудливо закрученные перила уходили по спирали в темноту.

– Мое дело минутное, – воспротивился Шарстед, которому не терпелось предъявить ультиматум и удалиться. Гинголд как ни в чем не бывало поднимался дальше.

– Идемте, идемте, – мягко позвал он, будто не слышал возражений. – Вы просто должны выпить со мною стаканчик вина. В этом доме гости так редки...

Мистер Шарстед с любопытством поглядывал по сторонам. Он никогда не бывал в этой части дома. Обычно Гинголд принимает нечастых посетителей в большой захламленной комнате на первом этаже. Этим вечером по какой-то известной ему одному причине он решил показать другую часть своих владений. Наверное, собирается уладить вопрос с долгом. Возможно, именно там он ведет дела и хранит деньги, подумал Шарстед. Его тонкие пальцы задрожали от нервного возбуждения.

Подъем все продолжался. Казалось, они покрыли неимоверное расстояние, а лестница никак не заканчивалась. Благодаря скудному свету, который проникал сквозь круглые оконца, мистеру Шарстеду время от времени удавалось увидеть предметы, пробуждавшие в нем профессиональный интерес и стяжательские чувства. Вот неподалеку от изгиба лестницы в поле зрения попала большая картина маслом. Он, хоть и видел ее мельком, мог поклясться, что это Пуссен. (Прим. перев. Никола Пуссен (1594 – 1665) – французский художник, один из основоположников живописи классицизма.)

Через миг краем глаза он уловил большой сервант, набитый фарфором. Шарстед оглянулся и, споткнувшись, едва не пропустил такую редкость как полный доспех генуэзской работы, спрятанный в нише на некотором отдалении от лестницы. К тому времени как мистер Гинголд, распахнув большую дверь красного дерева, поманил гостя за собой, тот пребывал в состоянии полного замешательства.

Гинголд, наверное, богат, подумал Шарстед. Любой виденный предмет искусства запросто уйдет за баснословную сумму. Откуда тогда эта потребность занимать столь часто, и почему столь трудно взыскать долг? С процентами сумма выросла до внушительной цифры. Должно быть, старик одержим скупкой раритетов. Вдобавок, со стороны дом Гинголда выглядит убого, а значит, коллекционерская жилка не позволит ему расстаться ни с одной из покупок, вогнавших его в долги. Шарстед снова поджал губы.

Что ж, придется заставить Гинголда погасить долг, как и любого другого. А если нет, пусть отдаст что-нибудь – фарфор, картину, – то, за что при продаже можно выручить хорошие деньги. Бизнес есть бизнес, и потом – не ждать же вечно.

Размышления прервал вопрос хозяина дома, тот ждал, положив руку на горлышко тяжелого графина, отделанного серебром. Шарстед извинился.

– Да, да, херес, спасибо, – в замешательстве промямлил он, неловко поднимаясь к хозяину. Свет здесь был настолько плох, что взгляд фокусировался с трудом и предметы плыли перед глазами, словно на них смотришь сквозь воду. Шарстеду приходилось носить тонированные очки, поскольку с детства у него было слабое зрение. Из-за этих стекол комнаты казались вдвое темнее. Пока Гинголд наливал херес, мистер Шарстед, сощурившись, оглядывался поверх линз, однако предметы так и не стали четче. Надо будет обратиться к окулисту, если эта проблема не решится сама собой, решил он.

Принимая из рук хозяина бокал, ростовщик прервал молчание какой-то банальностью и удивился глухому звуку собственного голоса. Он робко сел на указанный стул и нерешительно отхлебнул янтарную жидкость. Напиток оказался необычайно вкусным, но из-за этого неожиданного гостеприимства было как-то неловко. Требовалось действовать жестко, сразу перейти к делу, но, охваченный странным нежеланием, Шарстед просто сидел с бокалом в руке и смущенно молчал, слушая тиканье старых часов – единственный звук здесь.

Теперь он видел, что его окружает большая богато меблированная комната, расположенная, вероятно, под самой крышей дома. Сквозь окна, занавешенные плотными шторами синего бархата, почти не просачивались звуки внешнего мира; паркетный пол устилали китайские ковры искусной работы, а тяжелый бархатный занавес в тон шторам делил пространство пополам.

Гинголд говорил мало. Он сидел за большим столом красного дерева и, постукивая по бокалу длинными пальцами, со слабым интересом разглядывал гостя своими яркими голубыми глазами. Речь шла о будничных делах. Наконец ростовщик решил перейти к цели визита и заговорил о давно просроченной ссуде, постоянных просьбах уладить долг и необходимости обеспечить досрочный платеж. Но чем дальше, тем больше он запинался и в конце концов замолк, подыскивая слова. Это было очень странно, потому что рабочий класс знал его как человека жесткого, делового и безжалостного. Он всегда, не колеблясь, накладывал арест на имущество должника либо при необходимости выселял, и совершенно не огорчался из-за всеобщей ненависти.

Вообще-то, он считал эти качества достоинством. Слава о его манере вести дела шла впереди него, давая понять, что с ним шутки плохи. Если люди настолько глупы, что не могут вылезти из бедности, вгоняют себя в долги и не в состоянии рассчитаться – пусть, считал Шарстед. Все это – зерно на его мельницу; не вести же бизнес, обращая внимание на всякую сентиментальную чушь. Гинголд злил его куда больше, чем следовало, поскольку деньгам явно ничего не угрожало, но мягкость, очевидное богатство и отказ этого человека вернуть долг сбивали с толку.

Должно быть, что-то в конце концов проскочило в разговоре, ибо мистер Гинголд поерзал в кресле и, никак не ответив ни на одно требование, отделался очередной из своих тихих фраз:

– Прошу вас, мистер Шарстед, выпейте еще хереса.

Чувствуя, как силы покидают его, ростовщик вяло согласился. В голове плыло. Он откинулся на удобное кресло и позволил вложить себе в руки второй бокал. Нить разговора ускользнула полностью. Мысленно обругав себя нерешительным дураком, он попытался сосредоточиться, но благодушная улыбка Гинголда, странная дрожь предметов в жарком мареве, полумрак и зашторенные окна – все это больше и больше подавляло его дух.

Поэтому, когда хозяин поднялся из-за стола, Шарстед испытал своего рода облегчение. Гинголд не сменил темы, а продолжал говорить так, словно деньги при нем вообще не упоминались. Он попросту закрыл глаза на положение дел и с энтузиазмом, который гость вряд ли мог разделить, что-то успокаивающе бубнил о китайских настенных росписях – предмете, ростовщику целиком и полностью неизвестном.

Глаза мистера Шарстеда слипались, и он снова открывал их усилием воли.

– Кажется, это вас заинтересует, – говорил Гинголд. – Идемте...

Хозяин прошел вперед, и ростовщик последовал за ним. Бархатный занавес раздвинулся, и тут же сомкнулся, когда они прошли. Перед ними была полукруглая зала.

Если на то пошло, в этой комнате было даже более тускло, но к ростовщику вновь вернулось любопытство. В голове прояснилось, и он заметил большой круглый стол, латунные колеса и рычаги, мерцавшие в полутьме, и длинный вал, который уходил в потолок.

– Для меня это превратилось чуть ли не в одержимость, – пробормотал мистер Гинголд, будто извиняясь. – Мистер Шарстед, вы знакомы с принципами работы камеры-обскуры?

Ростовщик медленно размышлял, роясь в памяти.

– Какая-то викторианская игрушка, да?

Мистер Гинголд огорчился, но тон его голоса никак этого не выдал.

– Не сказал бы, мистер Шарстед. Скорее, наиувлекательнейшее занятие. Немногие мои знакомые были здесь и видели то, что я вам покажу.

Он махнул на вал, проходящий через круглое отверстие в потолке.

– Эти элементы управления связаны с системой линз и призм на крыше. Вы увидите, что скрытая камера, как ее прозвали викторианские ученые, проецирует панораму города внизу вот сюда, на просмотровый стол. Интереснейший предмет для изучения – род людской, согласны? Я провел здесь за этим занятием много часов.

Мистер Шарстед никогда не видел хозяина дома таким разговорчивым и теперь, когда навалившаяся было слабость исчезла, почувствовал, что готов завести речь о долгах. Для начала он собирался пошутить над потворством увлечению глупой игрушкой. Однако вскоре, едва не ахнув от удивления, вынужденно признал, что одержимость Гинголда имеет под собой веские причины.

Дело в том, что, как только хозяин дома положил руку на рычаг, комната озарилась потоком света ослепительной чистоты, и стало ясно, зачем требовался полумрак. Видимо, на крыше отъехала заслонка над камерой-обскурой, и почти одновременно через открывшуюся панель в потолке прямо к столу перед ними направился луч света.

За секунду, будто божьим оком, Шарстед увидел панораму части старого города, раскинувшейся перед ним в восхитительно естественных цветах. Старинные булыжные мостовые спускались в долину, за которой вставали голубые холмы; коптили предвечернее небо фабричные трубы; торопились по своим делам полусотней дорог люди; сновал вдалеке беззвучный транспорт; даже как-то раз в поле зрения пролетела большая белая птица, казавшаяся настолько близкой, что он испуганно отпрянул от стола.

Мистер Гинголд, сухо рассмеявшись, тронул латунное колесо у локтя. Точка зрения резко сместилась, и перед потрясенным Шарстедом засверкало устье реки, по которому медленно удалялся в море большой угольный пароход. На переднем плане реяли чайки и с низким рокотом набегали на берег волны. Зачарованный, он совершенно позабыл о своем деле. Так прошло, наверное, полчаса, каждый вид захватывал больше прежнего. С такой высоты нищета города совершенно не замечалась.

Многие выдающиеся футурологи зачастую выступают с собственными прогнозами, используя свои огромные знания и опыт. Руководитель одного из отделов компании «Гугл» Рэй Курцвейл свою первую книгу прогнозов «Эпоха мыслящих машин» опубликовал в 1990 году и с тех неоднократно модернизировал предсказания, учитывая менявшийся прогнозный фон в области развития кибернетических систем.

Вот что будет, по мнению Курцвейла, происходить в 21 веке (прогноз сделан в 2015 году). Это лишь некоторые из его предсказаний.

К 2019 году каждый человек сможет купить «очки виртуальной реальности» и получать прямо на сетчатку глаза всю нужную информацию, а микрокомпьютеры будут встраиваться в одежду, украшения, мебель… да куда угодно, по желанию потребителя.

К 2021 году бумажные книги практически исчезнут, а компьютерные программы смогут сами создавать произведения искусства на уровне лучших классических и современных образцов.

К 2024 году на улицах больших городов уже нельзя будет увидеть автомобиль, которым управлял бы живой водитель, а не компьютерная программа. Со временем человеку вообще запретят брать в руки руль – водить машины (в том числе воздушные) будет автоматика.

К 2028 году энергетика на планете перестанет потреблять нефть и перейдет на альтернативные источники – в основном, будет использоваться солнечная энергия.

К 2031 году в теле человека имплантантов станет столько, что сам человек окажется наполовину (если не больше!) искусственным существом – киборгом.

К 2034 году появятся общественные движения за права машин.

К 2045 году человек (не киборг ли на самом деле?) станет бессмертным.

К 2049 году исчезнет разница между обычной и виртуальной реальностями. Человек (киборг?), будучи бессмертным, по своему желанию сможет жить в любой из удобных ему реальностей.

К 2099 году исчезнет разница между людьми и машинами. Люди будут существовать в виде программ и смогут управлять одновременно несколькими физическими телами…

Фантастика, верно? Всего через восемьдесят лет человечество, по мнению одного из самых компетентных футурологов планеты, будет отличаться от нас, сегодняшних людей, как бабочка от куколки (помните рассказ Рэя Брэдбери «Куколка»?).

Казалось бы, очень смелый прогноз. Но обратите внимание: все, о чем пишет Курцвейл, в том или ином, зачаточном или уже продвинутом состоянии существует уже в наши дни. Курцвейл не предсказал ни одного качественного скачка, он лишь экстраполировал уже известные (кому-то больше, а кому-то меньше) тенденции. Он смело расставил даты – в соответствии именно с тем, как скоро имеющиеся тенденции можно воплотить в жизнь. Если ничего не помешает. Если современные тенденции в развитии кибернетики будут продолжаться еще восемь десятилетий. Если за это время люди не придумают чего-то, о чем мы сейчас не имеем представления, и в результате развитие пойдет по совсем другому пути. Я уж не говорю о таких «если», как «если не случится третья мировая война, после которой, как когда-то сказал Эйнштейн, «люди будут воевать дубинками».

В фантастической литературе, кстати, таких апокалиптических прогнозов гораздо больше, чем технико-утопических, подобных предсказаниям Курцвейла. Почему так? Да просто потому, что фантасты в большинстве тоже занимаются экстраполяцией. Экстраполировать нынешние усиление терроризма, межгосударственных конфликтов гораздо легче, а читателям (и зрителям фантастических фильмов) такие страшилки нравятся гораздо больше.

Фантастика и футурология, в принципе, пользуются одними и теми же приемами, прогнозируя будущее. Разница (принципиальная!) в том, что некоторые авторы-фантасты, в отличие от футурологов, все-таки пытаются придумать качественные скачки, которые могут сломать любую тенденцию. Как изобретение автомобиля покончило с гужевой тягой. Как изобретение телефона обозначило новую эпоху в коммуникациях. Как открытие радиоактивности привело к атомной энергетике. И так далее – примеров много в истории человечества. Собственно, любая научно-техническая революция происходит благодаря именно таким неожиданным и непрогнозируемым качественным скачкам – своеобразным мутациям, если проводить аналогию с биологической эволюцией.