... следующий кадр - он задирает рубашку, выхватывает вставленный за пояс пистолет, другой рукой обхватывает девушку, захватывая руку, кость хрустит, наводит пистолет на девушку и:

- Всем лечь лицом на пол или стреляю!

Крик "Изи!", звук выстрела, и одновременно еще один щелчок, которого никто не слышит.

На полу два тела. Девушка потеряла сознание от сильнейшей боли. Покойник прекрасно умел проводить болевые приемы, но эмоция оказалась сильнее - он вдобавок сломал ей кость. Второй персонаж мертв, лужа крови удивительно мала. Из щеки у покойника торчит что-то небольшое, похожее на стрелу.

Пауза. Психолог подходит к ним - он ведь еще и врач. Аккуратно обходит лужицу и начинает приводить в сознание девушку и выяснять, что сломано. Он при деле. Второй объект не удостаивается его внимания. Черный провал на месте глаза и маленькая лужа не оставляют сомнений в диагнозе.

Остальные стоят и не очень понимают, что надо делать. Во всяком случае, ничего срочного вроде бы нет, врач скажет, если что надо. Пауза. Психолог:

- Перелом. Простой. Мне нужно наложить шину. И вообще аптечку.

Упаковка уже рядом с ним. Он открывает аптечку, вскрывает герметичный пакет с быстротвердеющей тканью, и накладывает шину, юноша помогает. Делает обезболивающий укол. Проверяет пульс, секунду думает, делает еще укол. Девушка открывает глаза.

Тем временем мальчик идет в темный угол, садится на корточки и тихо спрашивает:

- Изи, почему ты стрелял два раза?

- Если бы я стрелял в него пулей, он все равно мог бы убить девушку, если сигнал уже пошел к мышцам. Поэтому я стрелял, чтобы выбить пистолет из руки. Делать первый выстрел стрелой еще менее эффективно - яд не убивает мгновенно, он вполне мог успеть убить.

- А рикошет ему в глаз ты рассчитал?

- Нет. Это невозможно, я не знал напряжений его мышц и не мог их вычислить: он был в свободной рубашке. Поэтому не мог вычислить момент инерции пистолета. Вероятность рикошета в него самого была 0,25, в девушку - 0,05, в остальных людей и аппаратуру - 0,05, в стены и пол - 0,6.

Короткая пауза. Изи:

- Ты хочешь сказать слово "повезло"?

Мальчик улыбается и кивает. Он уже не первый раз замечает, как хорошо начинает понимать человека, работающий с ним мощный интеллект. И еще ему очень любопытно...

- Скажи, а какова была вероятность рикошета в твой главный объект?

- Ноль.

- Поясни, как оценивал.

- Рикошет от стен, пола и других людей при этих свойствах преград невозможен. Рикошет от аппаратуры не попадает на объект.

- Великолепно! А откуда ты знаешь, что невозможен рикошет от стен?

- И пола. По акустике помещения. Это известняк без покрытия. Оружие обычное. При скорости этой пули после первого отражения рикошет невозможен.

Пауза.

- Скажи, а зачем было его убивать, если девушку он убить не мог?

- В моей модели ситуации он с вероятностью 0,9 убил бы ее в интервале времени от пяти до десяти секунд, этот яд парализует за три.

- Скажи, а почему второй выстрел был не пулей? Ты берег запас оружия?

- Нет. Я не хотел, чтобы пришлось вытирать пол. (Это юмор? - думает мальчик; но он ошибается, это просто оптимизация.)

- А зачем вообще был нужен второй выстрел? Его ведь убила пуля первого выстрела - из-за рикошета.

- Я стрелял одновременно, рикошет со смертельным попаданием был маловероятен.

- Но как тогда ты определил, что пистолет при попадании в него твоей пули отклонится достаточно, чтобы выстрел не оказался опасен девушке?

- Я не мог это определить. Но во всей области допустимых значений всех параметров было не более 0,05 рикошета в девушку. Модель психического состояния участников давала, что вероятность задержки выполнения его требования 0,5, последующего убийства 1,0, при отсутствии задержки вероятность убийства 0,8, итого полная вероятность убийства 0,9. Я действовал правильно?

Мальчик:

- Изи, ты действовал правильно и все сделал оптимально.

Мальчик встает и обнаруживает рядом с собой девочку, которая с ужасом слушала этот бухгалтерский, как сказали бы в древности, разговор.

- Ты умница и молодец, ты нас спасла. Потому, что я стоял так, что их не видел... между мной и ними был еще один человек.

- Случайно?

- Может быть, и не случайно. Этого мы не знаем и уже не узнаем. Он, похоже, был мастер (короткая пауза) мастер-убийца.

Пауза. Девочка, передернувшись:

- Я не понимаю, как я это сделала. Как осмелилась.

- Ну и что, что не понимаешь? Я вот тоже не понимаю, как ты могла это сделать.

- Я сказала себе, что... что ничего не случится.

- Хорошенькое "ничего не случится"... Но случилось, и все правильно. Ты ее спасла. А может, и нас.

В пустой квартире было темно и тихо. Только вдалеке звонко тикали часы. Лера щёлкнула по клавише выключателя, и над головой вспыхнул матовый блин плафона, освещая тесную прихожую тёплым светом. Однако через мгновение что-то затрещало и лампа, мигнув, погасла.

- Этого ещё не хватало! - выдохнула Лера и крепко выругалась.

Она прошла в комнату и включила свет там. Затем вернулась и стала затаскивать в прихожую привезённые из бабушкиного дома коробки и сумки. Лера жила одна. Своего молодого человека, который целых полтора года, лёжа на диване, разрабатывал какой-то грандиозный проект, она недавно выгнала. Поэтому помочь Лере было некому. Кое-как составив коробки одна на другую, она доползла до спальни и рухнула на кровать.

Проснулась Лера только к полудню. Благо, на работу ей было не нужно - она уже больше месяца как уволилась и теперь пребывала в пассивном поиске нового места. Умывшись и приведя себя в порядок, Лера приготовила кофе и уселась за компьютер. Долго пялилась в поисковую строку не в силах сообразить, как же ей отыскать того сержанта. Наконец решение пришло - искать через социальные сети. Но тут возникла загвоздка. В принципе, найти человека, служившего в таком-то году в армии теоретически возможно, если знать номер войсковой части и год, когда он там служил, но Лера так опрометчиво сожгла все письма дяди Валеры. Она попыталась вспомнить номер части - тщетно. И с годами службы тоже возникли трудности. Тогда Лера раскрыла фотоальбом в надежде, что на какой-нибудь фотографии может оказаться номер или год, или что-то подтолкнёт её, и она вспомнит их.

Снова детские фотографии папы, его брата, молодых бабушки и дедушки. И до смерти пугающий портрет дяди Валеры с автоматом на груди и присягой в руке. И этот его взгляд, печальный и пронзающий.

- Ну, подскажи же! - прошептала Лера.

Но он не подсказывал. Лера перевернула страницу. Там была групповая фотография: среди таких же юнцов, как дядя Валера, на переднем плане выделялся белобрысый сержант в сдвинутой на затылок фуражке, с расстёгнутым воротом и отвисшим ремнём. Лера сразу узнала его - это он избивал дядю Валеру в уборной. Но никаких подсказок, никаких знаков или надписей не было.

Остальные страницы альбома были пустыми. Лера захлопнула его, бросила на стол и вновь повернулась к компьютеру. Но тут что-то привлекло её внимание. Она покосилась на альбом и заметила, что между страниц торчит белый бумажный уголок. Лера потянула за него и вытащила... почтовый конверт. Он был пуст, но на нём аккуратными округлыми буквами был написан обратный адрес: Свердловская область, город Краснокушайск, в/ч 72135. А на почтовом штемпеле отчётливо читалась дата отправки письма.

Лере понадобилось всего несколько минут, чтобы на просторах Интернета, в мутном пруду одной гигантской социальной сети отыскать ребят, служивших в той части в том же году, что и дядя Валера. И на странице одного из них была та же самая групповая фотография, что и в бабушкином альбоме. А под фотографией перечислены имена. Не все, но многие. А главное, имя сержанта - Михаил Васильев. О самом сержанте Лере тоже удалось кое-что узнать. По окончании службы он остался на сверхсрочную в той ж части, дослужился до старшего прапорщика. Но потом часть расформировали, и Васильева уволили. Жил он якобы в Краснокушайске, однако сведения были сильно устаревшие, никаких фотографий или иной информации о Михаиле Васильеве за последние десять лет не нашлось.

"Ну что же, - решила Лера, - надо ехать в этот самый Краснокушайск".

Доктор Нэгл сказал, что им еще многое предстоит увидеть и узнать, но поскольку рабочий день заканчивается, попросил их вернуться на следующее утро. Увиденное потрясло Монтгомери. Всю дорогу до отеля он проклинал внезапно охвативший его детский страх, помешавший подключиться к кубу-визуализатору. Он вел себя как застенчивый ребенок на взрослой вечеринке и не мог понять, что на него нашло. А вот Нэгл уловил его страх. Как будто догадался о том, что происходит в голове Монтгомери. Он взял шлем и сменил тему разговора, прежде чем кто-либо успел что-либо сказать. Директор школы сделал все, чтобы смягчить неловкую ситуацию. Но это только усилило раздражение Монтгомери, ему было неприятно, что Нэгл его раскусил.

А ведь еще надо было доложить по телефону обо всем случившемся Доджу. То еще удовольствие. Он отложил отчет до ужина, а потом решил, что полковник вполне может обойтись без его доклада.

Он долго бродил по пляжу, сидел на камнях, пока не стемнело. Затем, осторожно, словно осмеливаясь заглянуть через щель двери в какой-то чулан, полный кошмаров, он позволил себе обдумать то, что видел днем в школе. Он хотел отмахнуться от всего этого как от обмана и розыгрыша, но сделать это было непросто. Во время своих упражнений Норкросс выглядел абсолютно искренним. Конечно, его могли обмануть, но Монтгомери не мог понять, как он поддался на обман, проведя столько времени в Школе. К тому же, никакой очевидной цели в обмане не было.

Единственным разумным объяснением было то, что инженер наделен почти сверхчеловеческими способностями, опасными для его жизни. Но поверить в это было еще труднее.

Когда он вернулся в отель, раздался звонок от Доджа. Монтгомери пожалел, что не позвонил сам. Это позволило бы ему лучше подготовиться к разговору, можно было постараться, чтобы рассказ прозвучал чуть правдоподобнее. Конечно, он не мог сказать правду по телефону. Полковник подумает, что он сошел с ума.

Но Доджа больше всего интересовало, примут Монтгомери в студенты или нет.

- Я почти уверен, что они меня возьмут, - сказал майор. - Нэгл вел себя так, словно вопрос решен.

- Видели ли вы что-нибудь заслуживающее внимания?

- Нет. Мне удалось поговорить с Нэглом. Похоже, он ненавидит любые школы и институты. По-видимому, если бы мы сожгли здания и уволили всех учителей и профессоров, он бы вздохнул с облегчением.

Полковник хмыкнул.

- Что-то подобное и предполагал Спиндем. Я серьезно подумываю о том, чтобы послать его вам на подмогу. Все, что нам нужно выяснить, - как им удается привлекать в свою аферу лучших специалистов наших военных поставщиков. У них, должно быть, разработан особый, хорошо работающий метод.

- Я постараюсь выяснить, сэр, и буду держать вас в курсе, - сказал Монтгомери.

Он повесил трубку, надеясь, что сможет получить ответ до того, как Додж пришлет Спиндема. Это был бы явный перебор, подумал он.

На примере архетипичных моделей поведения и мировосприятия, которые объединяли таких разных на первый взгляд представителей XI века как французский философ Пьер Абеляр, папа римский Григорий VII и император Священной Римской империи Генрих IV, постараемся разобраться, что привело к противоречивости и непомерной жестокости людей в XI веке. Для этого рассмотрим сначала истории этих героев в хронологическом порядке, а затем сравним их с более близкими нам по времени ключевыми историческими фигурами, родившимися, через 800 лет после них, в XIX веке.

Начнем с папы Григория VII (ок. 1020/1025 - 1085), которого в миру звали Гильдебрандом, и который пробыл на папском престоле 12 лет, с 1073 по 1085 год. Этот папа сыграл важнейшую роль в укреплении католицизма тем, что он всеми силами пытался довести до победного конца усилия своих предшественников, церковных реформаторов начала X века. Григорию VII удалось нанести тяжелый удар институту брака, окончательно утвердив целибат для священников, и он вошел в историю своими крутыми мерами и радикальными шагами, предпринятыми для того, чтобы поставить папскую власть над императорской. Из-за его бескомпромиссного противоборства с императором Генрихом IV было нарушено тонкое равновесие между папством и императорством, служившим в Средневековье покровителем и защитником церкви. В итоге Григорий VII стал в центре самого затяжного конфликта XI века, поставившего под угрозу само существование католической церкви.

В целом биографические данные пап XI века, как и у большинства исторических фигур тех лет, крайне скудны, отрывочны и малодостоверны. Их года рождения неизвестны; зачастую невозможно подтвердить сведения об их жизни перед избранием на престол, а уж о детстве и юношестве и вовсе говорить не приходится. И все же известный русский историк-медиевист А. С. Вязигин (1867-1919) попытался приподнять завесу тумана и восстановить (пусть хоть и в общих чертах) обстоятельства формирования личности будущего папы Григория VII, стоявшего во главе католической церкви в дни одного из самых критических моментов её существования. В своем эссе 1898 года "Темная пора в жизни Гильдебранда" он одним из первых поднял вопрос о значимости наиболее ранней фазы нашей жизни - детства: "Впечатления же первых лет сознательной жизни ложатся неизгладимыми чертами на восприимчивую душу отрока, и противоречия природы Гильдебранда находят себе объяснения в той обстановке, среди которой слагался его характер и вырабатывались его стремления" [8, с. 294].

Сперва подчеркнем, что в XI веке понятия семейной ячейки "мать-отец-ребенок" в том виде, как мы ее себе представляем сегодня, не существовало. До XIV века семейная жизнь ускользала от внимания историков [9]. Картины беззаботного младенчества, проведенного в теплом домашнем кругу, основанном на родительской заботе о детях, в те годы не были частым или само собой разумеющимся явлением. Более того, по словам крупнейшего исследователя истории семейных отношений Филиппа Арьеса (1914-1984): "

Говоря конкретнее, в XI веке в Европе широко распространился обычай, при котором родители приносили обет отдавать в монастыри новорожденных и даже еще нерожденных детей. Не только родители и опекуны, но и монахи могли произносить обеты за малюток, якобы "добровольно" покидавших родной дом и вступавших в обитель. В те годы, по мнению Вязигина, родители, отдававшие малышей в монастыри, видели в этом акте своеобразный ритуал жертвоприношения. Ребенок приносился в искупительную жертву церкви, чтобы он молился и каялся за своих грешных родителей. Как показывают действовавшие в те годы уставы и правила монастырей, таким детям возврат в мир был отрезан пожизненно. В подтверждение этого Вязигин приводил постановление одного из соборов, каравшее отлучением таких подневольных иноков за любую попытку надеть мирское платье. С того момента, как за них был произнесен обет, судьба детей была предрешена без их согласия. Они становились "не-вольниками" и не могли уже "стряхнуть со своей выи иго устава" [8, с. 282].

Юные создания, против своей воли оторванные от семьи и отданные на "воспитание" в лоно церкви, назывались на латыни nutriti (букв. выкормыши) или puer oblatus (букв. предложенные мальчики). Замечу, что, цитируя тексты Григория VII, Вязигин повсюду переводил производные от слова nutriti, как кормление или вскармливание. Наверно, сегодня, привычнее бы звучали слова воспитанники и воспитатели.

Так или иначе, Григорий VII нигде не упоминал ни отца с матерью, ни место своего рождения. Считалось, что его родители были незнатного происхождения и занимались тяжелым трудом для того, чтобы прокормиться. На основе многих упоминаний Григорием VII своих ранних лет в школе Клюнийского монастыря, Вязигин подтверждал ранние предположения историков церкви, что Григорий VII был одним из малышей, отданных родителями в монастырь с ранних лет. Постоянно подчеркивая, что он не по своей воле оказался в монастыре (non libenter ad sacrum ordinem accessi), Григорий VII вспоминал, что "монастырские обеты были произнесены за него, и его участь была определена поступком его родителей" [8, с. 283]. Вдали от семьи образ родного отца стирался в памяти мальчика, а его место занимал святой Петр, которого будущий папа представлял себе "императором и властелином всей земли". Считая апостола Петра своим воспитателем или кормильцем, а себя его воспитанником, в критические моменты своей жизни Григорий VII обращался к нему с мольбой "услышать раба своего, вскормленного им с малолетства".

О том, какими методами воспитания руководствовались в XI веке монахи, можно составить себе представление по поучительной истории из жизни архиепископа Ансельма Кентерберийского (1033-1109). Однажды некий аббат пожаловался ему, что не знает, чего ожидать от своих воспитанников: "Злонравны они и неисправны; днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже <...> Всеми способами утесняем мы их, дабы они исправились, они же нисколько не исправляются".

Ансельм изумленно переспросил: "Непрестанно их бьете и утесняете? Какими же они становятся с возрастом?"

"Тупы и звероподобны", - последовал раздосадованный ответ аббата [10, с. 326].

Ужасаясь услышанному, Ансельм пытался возразить аббату, что от такого неразумного стеснения в детях прививаются, умножаются и разрастаются многочисленные порочные черты и укореняются пагубные модели злобного поведения

Заранее заметим, что сам Ансельм с годами был вынужден подчиниться грубому физическому насилию над его волей. Когда он, будучи старым и больным, не хотел принимать пост архиепископа, другие епископы схватили его под руки и силой потащили к королю. Затем, также силой, они вытянули его правую руку - для принятия посоха, материального символа посвящения. Сопротивляясь, Ансельм так сильно сжимал пальцы, что епископам не удавалось их разжать. Тогда они грубо (так сильно, что Ансельм закричал от боли) прижали посох к его кулаку, завершив тем самым ритуальный обряд посвящения в должность. Ансельму не помогли никакие протесты против незаконности свершившегося, и ему не позволили избавиться от нежеланного ему поста [11].

Григорий VII во многом заметно отличался от Ансельма Кентерберийского. Он никогда не был склонен к философии, не отличался любознательностью, не стремился к углублению знаний в теории и считался слабым ученым и богословом. В детстве его прельщала рыцарская жизнь, и будь его выбор, он бы стал воином. Покорившись судьбе, продиктовавшей ему волю наставников и родителей, Григорий VII ощущал себя призванным любой ценой воплощать в жизнь идеалы своих воспитателей и рьяно отстаивать привилегии церкви, ставшей ему родным домом. Взойдя на папский престол, он видел себя не только естественным наследником и преемником Петра, а еще и наместником Бога на земле, обладающим ключами ко входу в царство небесное. Излюбленным методом притеснения Григория VII за большие и малые прегрешения стала анафема, а там, где отлучение не действовало, он насаждал свои церковные доктрины, прибегая к мечу.

При этом вполне реальный в его глазах "град" небесный был для него важнее, чем "град земной". Семья и дети оставались для него пустым местом. Как замечал Бертран Рассел в книге Брак и мораль, согласно христианской доктрине тех лет, "мужчина и женщина вступают в брак не ради рождения детей, а для того, чтобы удержаться от блуда". В итоге "искусство любви оказалось забыто, а брак ожесточился" [12]. В глазах Григория VII брак стал настолько греховным, что он требовал, под угрозой анафемы, безбрачия для священнослужителей и их разлуки с женами.

Ожесточение брака порождало детей, у которых понятия сочувствия и сострадания были атрофированы. Хотя Григория VII не обвиняли в садизме, но и назвать его милосердным человеком было нельзя. В плане личных черт характера у него наблюдалась отталкивающая смесь сентиментальности с жестокостью. С одной стороны, он проявлял себя как мягкий и кроткий человек, плачущий от умиления во время богослужения. С другой стороны, он был беспощадным по отношению к тем, кого считал врагами римской церкви и святого Петра. Современник и убежденный противник Григория VII, кардинал Бенно обвинял его в казнях без суда, пытках и несправедливых отлучениях. Британский писатель Джозеф Маккейб (1867-1955) описывал Григория VII как "грубого и жестокого крестьянина, мобилизовавшего свою грубую силу на службу монашескому идеалу, который он принял" [13]. Чтобы не оставаться голословными и хоть чуточку представить себе, до какой степени изуверства и бесчувствия доходил Григорий VII, упомяну, что он взял под свое покровительство аббата, приказавшего выколоть глаза трем приорам своего монастыря и отрезать язык еще одному за попытку противостоять его власти. Впоследствии сам Григорий VII так жестоко обращался с незаконно арестованными им послами Генриха IV, что по словам современников "подробный рассказ об этом бесчеловечном деле марает и перо и бумагу" [14, с.78].

Подчерку еще и еще раз, что Григорий VII ни в коей мере не был склонен к садизму. Все, что он делал, было следствием его попыток усовершенствовать этот мир, сделать его "справедливым", таким, как, по его мнению, он должен был быть. При этом в его глазах справедливость сводилось к тому, что непослушание папе римскому приравнивалось непослушанию Богу и требовало соответствующей кары. Тот колоссальный труд, который был возложен для достижения этой цели на его собственные плечи, приносил ему немало страданий. Порой ему хотелось бросить все и стать отшельником в уединенной келье, но он продолжал терпеть и стойко нести тяжкое бремя "возложенной на него" власти над душами и телами всего христианского мира. Никто не должен был мешать ему в его миссии.

Как следствие этого, в своем знаменитом документе Диктат Папы (1075) Григорий VII попытался оттеснить императора Генриха IV и поставить себя во главе мирового порядка. Будучи с детства приученным подчиняться диктату наставников, Григорий VII сам был склонен диктовать окружающим, при этом считая, что он лишь подчиняется знамениям, воспринимаемым им как божественные наказы: "с годами Гильдебранд обыкновенно искал указаний свыше, отдавался течению событий, отказываясь от собственной воли, уступая "насилию" и "принуждению" свыше, которым он отводил такую видную роль в своей жизни" [8, с. 286].

По мнению историков, задолго до Григория VII идея абсолютного главенствования духовной власти над светской развивалась в сочинениях многих христианских деятелей, "но никто из них не пробовал сделать её краеугольным камнем всего мирового порядка, всех земных отношений с такой неслыханной настойчивостью, как Григорий VII, посвятивший этому делу всю свою многотрудную и обильную превратностями жизнь [14, с.7].

Преуспел ли он в этом? Очевидно, не очень. Как и предполагал Ансельм Кентерберийский, ребенок, вскормленный насилием, продолжал множить насилие, которое впоследствии бумерангом обернулось против него. К концу правления, в 1084 году Григорий VII стал свидетелем того, как нормандцы, призванные им на помощь в борьбе против Генриха IV, обернулись против него самого, вторглись в Рим и подвергли город тяжелейшему опустошению и разграблению. Григорию VII пришлось тайно бежать в Салерно, чтобы остаток дней своих провести в уединении и изгнании.

К концу правления Григория VII часть районов Рима, уничтоженных грабежами и пожарами, оставалась разрушенной и нежилой. И не только к этому печальному итогу привело 12-летнее правление Григория VII. Впоследствии большинство насаждаемых им мер привело к результатам, противоположным задуманному. Требования безбрачия привело к тайному разврату; симония (коррупционная торговля церковными должностями) процветала под другими именами; устранение светской власти от замещения духовных должностей вызвало упадок духовенства; место прежних иногда очень образованных пастырей заняли невежественные монахи; поток грубейшего суеверия наводнил Европу. Суммируя результаты жизнедеятельности Григория VII, Вязигин заключал: "Верховный служитель христианского Бога, он уподобляет себя императору языческого Рима, бывшему и светским владыкой, и великим жрецом". Вместо того, чтобы возвышенная духовность церкви обогатила светскую жизнь, этот папа "приравнял римскую церковь с римской республикой" [14, с.102]. Вердикт истории был однозначным: "Коренные свойства человеческой природы и сила вещей победили гения" [14, с.104].

Но была ли в том повинна только человеческая природа как таковая? Возможно ли, что в формировании характера и судьбы Григория VII присутствовали элементы некоторых ошибочных типов поведения людей его эпохи, поддающиеся осознанию и изменению в будущем? Возможно, что ответ положительный. Многие описания характера и поведения Григория VII до боли напоминают и перекликаются с описаниями жизни двух селестиальных близнецов, родившихся в XIX веке - двух заместителей Гитлера, Альфреда Розенберга (1893-1946) и Германа Геринга (1893-1946) [15]. С самого рождения оба этих нацистских лидера ощущали себя сиротами. Отсутствие стабильности и недостаток родительской любви в детстве привело к тому, что жизнь их формировалась случайными внешними факторами и беспорядочными эмоциональными реакциями на них. В их характере отмечалась та же странная смесь мягкотелости малолетних детей с полной атрофией эмпатии, как и у Григория VII. В качестве защитной реакции они, как и Григорий VII, с юношеских дней возомнили себя маленькими божествами. Во время их 12-летнего пребывания в верхнем эшелоне власти Третьего Рейха оба жаловались на непосильную тяжесть возложенной на них ноши быть вершителями судеб всего мира. В конце жизни им довелось увидеть разрушенный Берлин и бесславный конец всех их планов усовершенствования мира.

В "Селестиальных близнецах" приводились исследования, по которым "общим знаменателем многих известных исторических лидеров, как политических, так и религиозных, является то..., что большинство из них были сиротами, внебрачными детьми, подкидышами, или каким-то другим способом отвергнутыми своими родителями детьми" Процент сирот среди политиков был настолько велик, что пораженные авторы исследования задавались вопросом: "Можем ли мы спросить со всей серьезностью - неужели миром правят сироты?" [16, с. vii].

Воздерживаясь от столь далеко идущих выводов, приходится все же согласиться, что основным противником и соперникам Григория VII стал рано осиротевший Генрих IV.

В целом, в XI веке единственные достоверные исторические источники, свидетельствующие об отношениях внутри семейной ячейки, относятся к жизни в королевских семьях. Историк-медиевист Элеонора Херман в своей книге "Секс с королями: 500 лет прелюбодеяния, власти, соперничества и мести" показала, что, несмотря на все свое видимое величие, большинство средневековых королевских дворов напоминали клубки змей [17]. Политические соображения и нужды укрепления власти диктовали нездоровую практику династических браков, заключенных родителями между их малолетними отпрысками правящих династий. Дети в королевских домах, как мальчики, так и девочки, с самого рождения не рассматривались как самостоятельные личности, а считались неодушевленными инструментами для исполнения родительских намерений. Несмотря на богатство и статус, они оставались "не-вольниками", обреченными исполнять роль, предначертанную им родителями. При этом самым тяжелым испытанием для многих детей было то, что их женили или выдавали замуж насильно, когда они еще даже не достигали возраста полового созревания.

Принужденные вступать в брак против своей воли, молодые люди рано или поздно пытались вырываться из навязанных им брачных уз. В итоге такая практика порождала супружеские измены и ожесточенные конфликты. Соперничество, ревность и месть между женами, мужьями, любовницами и их потомками часто приводили к распрям, переворотам, детоубийству, отцеубийству и гражданским войнам. Во многих случаях "банальные" недоразумения и семейные разногласия приводили к полномасштабным кровопролитным столкновениям между странами, когда гибли целые армии из-за неразрешенных семейных неурядиц.

Трагическая история жизни будущего императора Священной Римской империи Генриха IV (1050-1106) становится ярким примером такого родительского диктата и пренебрежения врожденными нуждами ребенка. Хотя Генрих IV, как и Григорий VII, признается историками прагматичным политиком, вся его жизнь, наполненная постоянной борьбой, отражала внутреннюю противоречивость его характера. В то время как Григорий VII присвоил себе право низводить императоров с трона, Генрих IV провозглашал свою императорскую привилегию низлагать пап. Пытаясь установить безраздельную власть над всей империей, Генрих IV первым из императоров вступил в противоборство с папством за так называемую "инвеституру" (букв. - "облачение" или право светских владетелей вводить в должность епископов). В этой борьбе Генрих IV не смог одержать победу и запомнился в истории своим постыдным унижением в тосканском замке Каноссы, которое нанес ему Григорий VII в 1077 году. (Забегая вперед, отмечу, что борьба за инвеституру, попеременно то затухая, то разгораясь, длилась более 50 лет и перешла "по наследству" к сыну императора, Генриху V).

Что привело Генриха IV к узловой точке его судьбы 1077 года? Его родителями были император Генрих III и его вторая жена Агнесса де Пуатье. До него в семье было четыре дочери, а отцу для продолжения династии необходим был наследник короны. Предназначение мальчика было предрешено родителями еще до появления на свет малыша. Лишь только мальчик родился в ноябре 1050, Генрих III потребовал от подданных принести младенцу присягу как будущему императору. Торжественная церемония была проведена на рождество 1050 года, когда новорожденному еще не исполнилось и двух месяцев, и он даже не был крещен. Быть может, это событие стало судьбоносным, так как с первых дней его жизни малышу показали, что он должен быть, прежде всего, королем, а уж потом можно будет заняться его христианским воспитанием. Едва ребенку исполнилось три года, как на сейме 1053 года он был избран германским королём. Уже через месяц Генрих IV был пожалован герцогством Баварским; в 1054 году архиепископ Германн торжественно возложил на ребенка королевскую корону в Ахене.

Как только Генриху минуло 5 лет, император обручил его с Бертой Савойской, которой тогда было четыре года. Их свадьба состоялась, когда жениху было 15 лет. Неудивительно, что уже в 18 лет Генрих IV умолял имперских князей и папу римского Александра II разрешить ему развод с нелюбимой женой. Он жаловался, что она слишком юна; говорил, что брак не был консумирован, и что Берта оставалась девственницей. Ничего не помогало; закон есть закон. Император не был в состоянии разорвать узы навязанного ему силой ненавистного брака [18].

Возвращаясь к детству Генриха IV, казалось, что смерть ходила за ним по пятам. В 1053 году умерла его сестра Гизела (1047-1053). В 1055 году умер его единственный младший брат Конрад (1052-1055). В 1060 году умерла его 12-летняя сестра Матильда, которую уже успели выдать замуж за герцога Швабского. Ранее, в 1056 году его отец умер от отравления испорченной олениной, и шестилетний ребенок стал единственным монархом империи. Перед смертью, находясь на смертном одре, Генрих III заставил князей ещё раз присягнуть на верность мальчику и передал его под защиту папы римского Виктора II. Но и тут подростку не повезло, потому что всего через год Виктор II (ок. 1018-1057) неожиданно умер от малярии, не дожив до 40 лет. За последующие семь лет один за другим умерло еще три папы и два антипапы.

Жизнь осиротевшего ребенка продолжалась, переходя от кризиса к кризису. Поначалу регентом при юном короле была мать, а обучением ребенка занимались приглашенные ею министериалы из Швабии - светские должностные лица, относящиеся к прослойке мелкого рыцарства. Такое положение вещей было не по душе отцам церкви. Сначала, в 1061 году они заставили Агнессу отойти от государственных дел и удалиться в монастырь. Затем, в ходе переворота 1062 года, во главе которого стоял архиепископ Кельна Анно II, 11-летний дитя-король был хитростью заманен на корабль и похищен. Осознав происходящее, мальчик испугался, что его хотят лишить короны и жизни. Он бросился в реку и едва не утонул. Но не это было целью заговорщиков: они шантажировали его мать и силой заставили её выдать им императорские инсигнии - внешние знаки высшей власти. Так государственная власть официально перешла в руки архиепископа и прелатов, которые незамедлительно принялись опустошать императорскую казну и использовать её в своих целях. Наблюдая за происходящим, Генрих IV поклялся отомстить церковникам, как только обретет власть после достижения совершеннолетия.

А что было властью в понимании Генриха IV? Прежде всего - сила меча. Воспитанный с детства в духе рыцарства, Генрих IV уже в 13 лет принял участие в военном походе на Венгрию. В марте 1065 года, в 14,5 лет его посвятили в рыцари и признали совершеннолетним. Юный рыцарь незамедлительно вернул себе власть, и только мольба матери удержала его от мести и от того, чтобы он направил свой меч против некогда похитившего его архиепископа Анно.

Вступив на престол, юный Генрих IV повел себя как человек, с младенчества осознававший своё королевское происхождение и рассматривавший власть, как данную императору богом по праву его рождения. В его понимании все удельные княжества должны были подчиняться только ему и его центральному управлению. Так как в то время владельцы земель были также владельцами действующих на их территории церквей, то Генрих IV видел себя вправе властвовать и над назначениями клириков. Очевидно, что претензии на единовластие Генриха IV не могли сосуществовать одновременно с амбициями Григория VII, как не могли прийти к компромиссу между собой их носители -император и папа римский.

Отношения Генриха IV с церковью обострялись и по личным причинам. Как уже упоминалось, в раннем детстве он стал инструментом политических интересов своего отца, женившего его в пятилетнем возрасте на Берте Савойской. Став королем, Генрих IV всячески пытался добиться расторжения брака с нелюбимой женой. Свои доводы в пользу развода он обосновывал очень обстоятельно, говоря, что:

"Он не может своей жене ничего поставить в вину, чтобы этот развод оправдать, но в то же время он более не в состоянии жить в этом браке. Он просит поэтому её согласиться освободить его от оков под недобрыми звёздами заключённого союза, их развод принять с терпением и открыть путь к более счастливым бракам в будущем и для неё, и для него. А чтобы никто не мог укорить его жену при заключении нового брака в том, что она не девственна, то он клянётся в том, что она сейчас такова же, как и при заключении брака, незапятнанная и с ненарушенной девственностью" [18].

Все старания императора были впустую. Папа Александр II не разрешил развода. Идеалом средневекового аскета было стремление к девственной жизни. Брак рассматривался как неполноценное состояние - законный выход мужской похоти; женщины, в свою очередь, должны были стыдиться самой мысли, что они женщины. При преобладании такой идеологии трудно в принципе было представить себе возможность счастливого союза равных партнеров. По мнению церкви, каждый, кто сделал свой выбор вступить в брак, должен был терпеть, страдать и молча нести свое бремя.

Может быть, для человека, рожденного под другими звездами, императив жить без любви было бы терпимым. Но если верить документам, Генрих IV родился под знаком Скорпиона и стихии Воды. Для таких людей именно сфера чувств является важнейшей жизненной целью. В этом плане Генрих IV родился в недобрый для него век, более всего ценивший земные материальные аспекты жизни. В его глазах родители совершили над ним насилие и преподали ему урок нелюбви. Прибегая к метафоре Достоевского, тоже рожденного в Скорпионе, он чувствовал себя "униженным и оскорбленным". С тех пор жизнь Генриха IV продолжала сопровождаться чередой болезненных унижений. Кульминацией этого травматического опыта стало его легендарное хождение на Каноссу в 1077 году.

Серьезный полувековой конфликт между императором и церковью начался, когда на папский престол в 1073 году взошел Григорий VII. Как уже упоминалось, этот папа видел себя абсолютным и единоличным наместником бога на Земле. Он был уверен, что именно ему принадлежала прерогатива назначать и смещать епископов. Не так полагал Генрих IV, в глазах которого право облачать епископов (инвеститура) было монополией помазанников божьих, то есть королей. Обе стороны ни на йоту не уступали друг другу и пошли на лобовое столкновение, когда в 1076 году Григорий VII совершил неслыханно дерзкий по тем временам акт, отлучив Генриха IV от церкви.

Генрих IV понимал, что отлучение, сопровождавшееся тем, что папа освобождал всех его вассалов от клятвы верности императору, могло стоить ему трона. Положение становилось критическим, и он вынужден был пойти на уступки. Григорию VII этого показалось мало, и не удовлетворяясь политическими соглашениями, он потребовал закрепить их символическим актом прошения прощения королем. Папа потребовал от Генриха IV прийти к нему в замок Каноссы, где он гостил в то время у маркграфини тосканской, Матильды. И не просто прийти, а прийти по холоду пешком, без свиты, без охраны и без королевских регалий. Вместе с женой король должен был три дня поститься, не принимая никакой пищи. Три дня, с 25 по 28 января 1077 года, королевская чета простояла на коленях босиком в ледяном холоде под стенами Каноссы, чтобы дождаться папской аудиенции. Примирение с церковью стало до боли унизительным уроком для императора. Он не забыл и не простил. Это преувеличение власти отозвалось папе бумерангом в конце жизни, когда перед его глазами рушилось все, что он с таким трудом выстраивал.

Не забыла о таком нещадном унижении и германская история. 800 лет спустя эти события стимулировали объявленную рейхсканцлером Германии Отто фон Бисмарком борьбу за установление государственного контроля над Римско-католической церковью. В ходе этой борьбы, которая в 1873 году стала называться "культуркампф", Бисмарк заверял соотечественников: "Мы не отправимся в Каноссу - ни телом, ни духом!"

Возвращаясь к Генриху IV, очевидно, что подобное унижение оставило очередной глубокий след в его и без того израненной душе. Сказывалось это, в первую очередь, на его личной жизни. Несмотря на то, что Берта пыталась завоевать его любовь или хотя бы симпатию, он не смог ответить на её чувства. По свидетельству саксонского хрониста Бруно Мерзебургского, Берта была настолько ненавистна Генриху IV, что "он её после свадьбы никогда - без вынужденных обстоятельств - не видел, так как он и саму свадьбу справлял не по собственному хотению".

Безысходность, злость и ненависть настолько возобладали в душе Генриха IV, что помыслы о "счастливом браке" уступили место ненасытной похоти. По словам Бруно Мерзебургского, "одновременно он (Генрих IV) имел двух или трёх любовниц, но и этим он был недоволен. Если он слышал, что у кого-либо есть молодая и красивая дочь или жена, приказывал он доставить её ему даже путём насилия".

Очевидно, что, как и у Григория VII, эмоциональный аспект личности Генриха IV оставался недоразвитым или подавленным. Говоря о внутренней противоречивости его характера, современники короля поражались, как порой проявляя милость к бедным и терпимость к иноверцам, он в то же время был человеком жестоким, вероломным, грубым и распутным.

До каких пределов огрубела душа Генриха IV, говорит эпизод, найденный российским историком Н. М. Карамзиным в одной из хроник того века. Речь шла о гипертрофированной ревнивости императора и его желании быть уверенным, что никто не смел посягать на его собственность. Так как жена, по его понятиям входила в круг собственности, то и посягать на неё никто права не имел: император требовал абсолютной преданности от жен и от вассалов. Следует добавить, что Генрих IV был женат дважды. После того, как Берта умерла, когда ему было 37 лет, он женился во второй раз. Его второй женой и императрицей Священной Римской империи стала в 1089 году дочь киевского князя Всеволода Ярославовича, Евпраксия (1069/ 1072- 1109). К тому времени она приняла католичество, звалась Адельгейдой или Агнесой и была юной вдовой маркграфа Генриха Штадена. Об их шокирующих взаимоотношениях свидетельствовал отрывок из летописи, который по мнению Карамзина, относился к Евпраксии, но по мнению некоторых других историков, говорил о первой жене императора:

"Желая испытать целомудрие Агнесы, Генрих велел одному барону искать её любви. Она не хотела слушать прелестника; наконец докуками его выведенная из терпения, назначила ему время и место для тайного свидания. Вместо барона явился сам император, ночью, в потемках, и вместо любовницы встретил дюжину слуг, одетых в женское платье, которые, исполняя приказ императрицы, высекли его без милосердия, как оскорбителя её чести. В мнимом бароне узнав своего мужа, Агнесса сказала: 'Для чего шел ты к законной супруге в виде прелюбодея?' Раздраженный Генрих, считая себя обманутым, казнил барона, а целомудренную Агнессу обругал с гнусной жестокостью: нагую показал молодым людям, велев им также раздеться".

Мало того, что Генрих IV не получил радости от своих браков, его сыновья тоже не стали ему утешением. Единственный ребенок Генриха IV и Евпраксии умер при рождении. Старший сын Берты, Генрих, умер, не прожив и месяца. Второй её сын, Конрад, восстал против отца и умер в 27 лет. Третий сын, Генрих V, также пошел против отца, победил его, вынудил бежать из Германии и закончить жизнь в изгнании. Впоследствии Генрих V остался бездетным и стал последним представителем Салической династии.

Показательно, что Генрих IV, которого отец заставил жениться против его воли, сам надругался над чувствами самых близким ему людей. Так, в "Штаденских анналах" упоминалось, что ревность императора не знала границ: "Конрад, сын Генриха от первого брака, восстал против своего отца по следующей причине. Король Генрих возненавидел королеву Адельгейду, свою жену, да так, что ненависть была еще сильнее, чем страсть, с которой он ее прежде любил. Он подверг ее заключению, и с его позволения многие совершали над ней насилие. Как говорят, он впал в такое безумие, что даже упомянутого сына убеждал войти к ней. Так как тот отказывался осквернить ложе отца, король, уговаривая его, принялся утверждать, будто он не его сын, а одного герцога, на которого названный Конрад был чрезвычайно похож лицом".

Ни Конрад, ни Евпраксия не могли долго сносить подобные унижения. Символично, что Евпраксии удалось при помощи Матильды бежать в тот же замок Каноссы, где ранее Генриху было нанесено позорное унижение. Впоследствии на церковном соборе в Констанце (1094) и на синоде в Пьяченце (1095) Евпраксия свидетельствовала против Генриха IV, обвинив его в принуждении к супружеским изменам, к сожительству с его сыном Конрадом, в оргиях и сатанизме. Жалобы Евпраксии были признаны справедливыми, а её брак с императором недействительным. Папа Урбан II в очередной раз предал Генриха анафеме, на сей раз за "безбожные и вовеки неслыханные дела, совершенные над собственной законной женой". После этого развода Евпраксия вернулась на родину, приняла постриг и закончила жизнь в монастыре. А что касается императора, по иронии судьбы, церковь, отказавшаяся расторгнуть его первый брак, подвергла Генриха IV еще одному унижению, удовлетворив требование его второй жены о разводе.

Последние годы жизни Генриху IV пришлось провести в постоянной борьбе с многочисленными мятежами, пока он не был отстранён от власти своим собственным сыном. Он умер, проклинаемый церковниками и мирянами: первыми - как человек, бросивший вызов наместнику Бога на земле, вторыми - как император, покусившийся на права и привилегии своих подданных. Перед смертью он в качестве символа прощения послал своему сыну Генриху V меч и кольцо - регалии императорской власти, которые хранил у себя до последних дней.

Двадцать лет разделяло Григория VII и Генриха IV - императора и папу, которые в глубине души так и оставались обиженными детьми, нужды которых не признавались и не уважались ни средой, ни их родителями. Еще через 30 лет родился один из наиболее просветленных персонажей XI века, французский философ и богослов Пьер Абеляр. Историкам он казался едва ли не совестью и умом своего времени. Но что бы мы, сегодняшние, могли извлечь из его печальной истории, побудившей и его окончить жизнь в одиночестве и изгнании?

Уже более 1000 лет прошло со времен Абеляра и его жены Элоизы, но их трагический роман и уникальная переписка остаются одним из самых популярных мифов и исторических памятников Средневековья. Отношениям этих двух прославленных влюбленных было посвящено множество стихов, а также литературных и философских текстов. Но только сравнительно недавно, в 1998 году появилась одна из первых попыток расширить тему и рассмотреть не только взаимоотношения между Абеляром и Элоизой, но и отношения их обоих к сыну, которого Элоиза назвала Астролябий (1118 -1157?) [1, 19].

Как и у большинства представителей XI века, подробности биографий Элоизы и Абеляра остаются скрытыми от историков, и информация об обоих крайне скудна. До сих пор неясно, где и когда Элоиза родилась. Практически ничего не известно о её родителях и детстве. Исследователи полагают, что она рано осиротела, воспитывалась в монастыре и была на десять или двадцать лет моложе Абеляра. Когда девочка подросла, опекунство над ней взял её дядя Фульбер, влиятельный парижский каноник.

О детстве Абеляра известно с его слов, что он необычайно быстро учился и рано преуспел в искусстве диалектики. Вместо типичного для тех дней рыцарства он выбрал интеллектуальные занятия, и в отличие от отца, отказался от военной карьеры. К тридцати годам он уже был признанным философом и популярным учителем, посеявшим семена нового мышления во многих учениках. Элоиза, наделенная ярким интеллектом, стала одной из его учениц и поклонниц.

Между учителем и юной ученицей сложилась сложная система взаимоотношений. В автобиографическом повествовании о своих несчастьях Абеляр настаивал на том, что он никогда по-настоящему не любил Элоизу, и что им двигало лишь плотское желание обладать её телом [20]. По-видимому, Элоиза относилась к их связи иначе, и её согласие поддаться на его уговоры вступить в интимную связь вытекало, прежде всего из того, что она боготворила учителя. Трудно с позиций сегодняшнего дня судить о чувствах и поступках средневековых людей. Некоторые современные исследователи открыто обвиняют Абеляра в непристойном поведении и изнасиловании. Из переписки любовников видно, что сама Элоиза так не считала, но её дядя опекун, именно так и расценивал поведение уже немолодого по тем временам теолога.

Как только дядя Элоизы узнал об этом романе, он попытался разлучить любовников, но они продолжали встречаться тайно. Когда Элоиза забеременела, Абеляр отправил ее из Парижа к своей семье в Бретань. Там она родила сына, которого назвала в честь сложного научного инструмента - Астролябия. (Было ли показательно, что мальчику дали имя неодушевленного предмета, да еще и предсказывавшего фатальность судеб звезд и людей?)

Чтобы успокоить дядю, Элоиза и Абеляр поженились в его присутствии. Факт брака держался в тайне от окружающих, так как Абеляр боялся, что его женитьба помешает дальнейшим занятиям и карьере. В свою очередь, Элоиза в необычайно трогательном письме предупреждала Абеляра о тяготах супружеской жизни и отцовства, недоумевая, как можно сочетать ученые занятия с домашними заботами, сочинение книг с качанием колыбели.

Далее в том же письме Элоиза призывала Абеляра прислушаться к советам таких философов, как Теофраст (ок. 370 г. до н.э. - ок. 285 г. до н.э.), дабы избежать невыносимых неприятностей и бесконечных забот супружеской жизни. Говоря конкретнее о родительстве, она писала еще категоричнее: "Какой человек, сосредоточенный на своих религиозных или философских размышлениях, может вынести плач детей, колыбельные няни, старающейся их успокоить, или шумную неразбериху семейных тягот? Кто может вынести непрекращающийся беспорядок и грязь? "

Абеляр с легкостью принял аргументы Элоизы, что те, чьи умы заняты религиозной или философской мудростью, должны избегать всех прочих занятий и никогда не прерывать учебу. В этом он вполне был солидарен с духом своего времени и с папой Григорием VII, ответственным в те годы за окончательное принятие католической церковью целибата,

Впоследствии Элоиза долго пыталась убеждать себя, что замужество её не интересует. Она даже осмелилась сравнить институт брака в целом с контрактной проституцией (800 лет спустя подобное сравнение приводится в книге Бертрана Рассела Брак и мораль). Позже, уже будучи монахиней, Элоиза писала в своем первом письме Абеляру: "Я предпочла любовь браку, свободу узам".

Вскоре после рождения Астролябии эта история приняла зловещий оборот. Пытаясь защитить Элоизу от возможных преследований, Абеляр отправил её в тот монастырь, где она сама воспитывалась ребёнком. В свою очередь, думая, что она может этим помочь Абеляру получить повышение и освободить его от отцовских обязанностей, Элоиза сказала дяде, что сама расторгла свой брак. Дядя немедленно обвинил Абеляра в том, что тот соблазнил девушку, а когда она от него родила, избавился от неё, отправив в монастырь. Месть дяди была жестокой, ужасной и типично средневековой. Он нанял шайку бандитов, чтобы те ночью ворвались в дом Абеляра и кастрировали его. После той трагической ночи Абеляр вынудил Элоизу (несмотря на ее робкие протесты) принять обеты монахини.

Абеляр, в свою очередь, решил стать монахом и заперся в монастырской келье. Если бы не был вовлечен ребенок, мы бы сказали, что не было ничего страшного в выборе двух взрослых людей разойтись и уединиться в монастырях. Проблема заключалась в том, что их личная свобода также подразумевала освобождение от "уз" родительских обязанностей или даже от чувств по отношению к новорожденному младенцу.

Их единственный сын Астролябий принадлежал к нежелательной категории неприятностей в жизни его родителей, предпочитавших вести размеренный монашеский образ жизни. Он был заброшенным и игнорируемым ребенком, оба родителя которого пренебрегли своими обязанностями по отношению к нему. Имя мальчика ни разу не упоминалось в чувственных и эрудированных письмах Элоизы Абеляру. Судьба сына не обсуждалась в прославленных сочинениях его отца. На протяжении столетий историков не интересовала судьба ребенка двух наиболее просвещенных и "просветлённых" представителей Европы XI века. Практически ничего не известно о жизни Астролябия, за исключением записи о его смерти, как 29 или 30 октября неопределенного года.

Роль ребенка в этой истории не обсуждалась, и его историческое значение в рождении мифа о легендарных любовниках оставалось вне поля зрения историков. Полагая, что Абеляр и Элоиза были едва ли не самыми "положительными" и "любящими" персонажами своего века, писатели и поэты называли их чувства "любовью". Тем не менее, с точки зрения философии стихий, настоящая любовь включает как минимум четыре уровня: Огня (устремления, дух), Земли (воплощение, тело), Воздуха (осознание, разум) и Воды (чувства, сердце) [21]. Рассмотрим все четыре уровня, чтобы ответить, можно ли с этой точки зрения назвать отношение родителей к Астролябию "любовью"?

Из переписки Элоизы и Абеляра следует, что Астролябий был нежеланным ребенком, и его родители лишили его любви как минимум на уровнях трех стихий: в той любви не было Огня (он не был желанным ребенком); не было Земли (он был лишен физического контакта с родителями); не было Воды (отсутствие эмоциональной вовлеченности родителей). Можно ли назвать такие отношения хотя бы "частичной любовью"?

По мнению современных ученых, негативное отношение будущих родителей к появлению на свет ребенка имеет деструктивные последствия, даже если оно испытывалось до его рождения. Еще в материнской утробе такой ребенок уже испытывает чувство отвержения, стыда и / или ненависти. Это крошечное существо испытывает страх за свою жизнь и может впоследствии испытывать бессознательную потребность отомстить [22].

В младенчестве дети нуждаются в заботе и питании. Этот "земной" аспект любви настолько важен, что Бертран Рассел подчеркивал: "можно ожидать, что дети, воспитанные вдали от родителей, будут, к лучшему или к худшему, значительно отличаться от нормальных детей" [12].

С первых минут беременности каждый ребенок вносит резкие перемены в жизнь своих родителей. Каждая беременность вмешивается в наши прежние планы; требует обновлений; вводит и диктует новые распорядки дня. Будущим родителям приходится приспособиться к быстро меняющимся физиологическим и физическим реакциям. Вдобавок все это сопровождается появлением новых эмоций. Для родителей это непростой опыт. Размышляя об этом, Рассел писал, что семья важна тем, что она обучает родителей новым чувствам и искусству действовать бескорыстно

Стихия Воды помогает родителям действовать бескорыстно и посвятить себя воспитанию нового человека. Абеляр и Элоиза не осмелились совершить прыжок в отцовство и материнство. Смог ли их сын понять или почувствовать мотивы, отношения, чувства, намерения своих родителей? Должен ли он обвинять своих родителей в том, что они отвергли младенца или пренебрегли им? Мы не можем знать наверняка. Но мы можем начать задавать вопросы, и уже в романе Луизы Ринзер (1911-2002) Любовь Абеляра эта легендарная средневековая история приобрела черты архетипических проблем взаимоотношений: проблемы между мужьями и женами; значение отношений "любовь-ненависть"; борьба ребенка за любовь, заботу и признание родителей. Современный немецкий медиевист Альбрехт Классен пошел еще дальше: по его мнению, последствия этой любовной драмы были ужасными как для отца, так и для сына: "в то время как Абеляр был кастрирован физически, Астролябий считал себя кастрированным в душе" [23].

С точки зрения ребенка, необходимо чувствовать, что он зачат с любовью. Для этого его родителям необходимо признать, что Человеческая Любовь имеет по крайней мере четыре уровня, один из которых является Земным, телесным аспектом сексуальной близости. Но могли ли его родители в полной мере наслаждаться своим телом? В те времена церковь в лице Григория VII провозглашала это грехом. В этом вопросе Абеляр не пытался ему перечить, и в автобиографии философ резко осудил свою интимную близость с Элоизой, как "грязь", в которой они оба "погрязли".

Для Элоизы ситуация была еще тяжелее. Средневековая концепция любви не позволяла женщинам выражать ни Землю (чувственность), ни стихию Огня (инициативу). Страстное желание, волеизъявление или сексуальное удовольствие были запрещены женщинам, и для них было "правильным" лишь "подчиняться" или "уступать" своим соблазнителям и их "грязным" требованиям. В результате эта история описывает отношения между двумя интеллектуальными личностями, в отношениях между которыми не оставалось места для любви к ребенку. Оба родителя Астролябия потерялись в пространстве абстрактных знаний и пренебрегли своим самым ценным творением: настоящим чудом жизни - их живым сыном.

Однако можем ли мы винить родителей тех лет? В историческом контексте XI века исследователи склонны рассматривать Абеляра и Элоизу как жертв диктата той эпохи. Жена могла стать жертвой безответственных действий мужа. Мужа можно было считать жертвой немыслимых ограничений церкви. Обоих можно было рассматривать как жертв эмоциональной безграмотности своего исторического периода. Вдобавок, Элоиза сама росла сиротой. Может, это порочный круг, в котором каждая сторона видит себя вправе винить все предыдущие поколения? Да, это так. Сможем ли мы разорвать эту цепочку взаимных обвинений?

По мнению основателя общей семантики Альфреда Коржибского (1879-1950), одной из важнейших ценностей цивилизации является то, что он называл "связью времен" -

способность учиться на ошибках прошлого, без необходимости проходить через них самим. Будучи оптимистом в возможности установления необходимой связи времен, Коржибский, однако, не определили, как и в каких исторических временах нам следует искать спасительную подсказку. Ответ на это попробуем дать во второй и третей части этой работы.

Откуда все взялось?