Туман, красный туман стоял перед глазами, застилая монитор. То ли давление подскочило, то ли она, женщина разумная, хладнокровная, осатанела как последняя хабалка.

«Спокойно, спокойно. Нет смысла разбивать оргтехнику, это не поможет. Однако… что, черт подери, он возомнил о себе, пустышка небритая, мускулистая, безмозглая?! Я как дура ношусь с его тупым клубешником, все силы, деньги на него трачу, а он там, за океаном хреном машет? Теперь еще и деньги требует, каково? И на что?!»

Она взяла себя в руки, произнесла мягко, проникновенно:

— Уточним кое-что. Я не отказываюсь выдать эти деньги, но хочу знать, на какие цели они пойдут.

«Врать он не умеет и не станет, мозгов не хватит… но Саша, Саша, хотя бы теперь соври. Пусть будет на адвоката, на залог!»

Однако врать он не умел и не стал.

— Прости, я не могу сказать. Просто поверь, что мне срочно нужно два миллиона триста семьдесят три тысячи. Срочно, Лера.

«Ведь своими же руками вытащила его с гор в Москву, отмыла, выбрила, с нужными людьми свела, из всех компотов выручала… да что там! Только моя заслуга в том, что он, добросовестная посредственность, получил заокеанский контракт, заиграл не где-то, а в столичной забугорной команде. Кем бы ты был без меня, Профессор? Сашкой Номер Два?!»

— Ты отказываешься сказать, на что тебе эти деньги. Я отказываюсь их давать, — отчеканила Лера.

— Послушай, это же все-таки мой клуб.

С издевательским сожалением и уже утомленно Лера принялась объяснять:

— По факту этот клуб давным-давно не твой. Подбор игроков, сохранение тренера без повышения выплаты по контракту, выход в плей-офф — все это мои, не твои заслуги. Сейчас в структуре есть лишь один человек, который заключает сделки и доводит их до завершения. И это я.

— Да, ты гениальный менеджер. Но владелец-то я, — попытался встрять он.

— Владелец тот, у кого средства.

— Судя по твоим отчетам, мы в плюсе. Выдели деньги.

— В жизни, Сашенька, всегда приходится чем-то жертвовать. Я, например, жертвую своим временем, занимаясь не тем, что интересно. Мне хоккей твой ни в одно место не впился, равно как и этот клуб. А ты чем жертвуешь?

— Ты утверждала, что интересно…

Стоит ли удостаивать ответом эту наивную ремарку? Лера и не удостоила.

— Теперь, прости, у меня иного рода планы, более близкие мне по духу, да и перспективные. Самосовершенствование, духовные практики, коррекция судьбы… согласись, это куда выгоднее, нежели все ваши глупые скольжения по замерзшим осадкам. Я подумываю о том, чтобы подать в отставку. Буду заниматься своим проектом.

Так, или гуляет цветопередача на мониторе, или на Атлантике шторма, но, по ходу, на этой вечно небритой наглой морде проступают, наконец, желаемые эмоции — смятение, бешенство. Точно. Задело за живое. Вот он уже шепелявит сквозь выбитые зубы:

— Лера, ты моя жена. Занимайся чем хочешь, а прямо сейчас перешли мне два миллиона триста семьдесят три тысячи.

— Я склонна дать отрицательный ответ. И насчет жены. Я полагаю, что после всех этих пикантных историй… ну, ты понимаешь. Нам лучше развестись.

Он вспыхнул, но промолчал, играя желваками, буркалами волчьими поблескивая. Ответил вежливо, по-свойски:

— Развод? Хорошо, старушка, как скажешь.

Настала пора Лере скрипеть зубами, напоминать себе, что:

…Руки сейчас пока коротки, и все равно он никуда не денется, вернется в Россию. Некуда ему податься.

…Пусть сейчас не дотянуться до него, она отыграется, непременно, уж будь спокоен. Обратно в аул свой отправится, с одним чемоданчиком и парой портянок.

…И пусть прямо сейчас аж сердце заходится, как охота видеть его, — ничего. Она человек состоявшийся, самодостаточный, и брак этот — не более чем шутка, прихоть…

«…Вот уже десять лет как первой красавицы. Лера, опомнись. Можешь сколь угодно убеждать, что на этот-то раз любят ради тебя самой, честнее признаться, что нет, не любят».

Пора заканчивать, да поскорее. Есть масса проблем, куда более важных, и решать их надо немедленно, без соплей и сантиментов.

Лера демонстративно глянула на часы, уложила в сумочку телефон, портсигар. Выдержав паузу, нарочито небрежно, неторопливо и сухо произнесла:

— Оставим, мне некогда. Как прилетишь, дай знать, мой адвокат тебе позвонит, — и собралась уж было дать отбой.

Как тут дрянь эта, Сан Саныч, ноль беззубый, прошепелявил вдруг громко и уверенно:

— …И раздел имущества, само собой?

Нет, она сдержалась, не разоралась, не плюнула в эту самодовольную, кривоносую, щетинистую рожу. Просто и даже кротко спросила, что именно он имеет в виду, висельник и голодранец.

— Как это что? Раз ты так ведешь разговор, то мои «БМВ» и пятьдесят процентов в клубе. На твою хату и прочий хлам я не претендую.

Это на что он рот свой щербатый разевает?

Клуб полудохлый купил он, это правда, но и он же, стоило разразиться очередному кризису, уже через полгода сдристнул в НХЛ на выгоднейший контракт. Лишь Лериными усилиями клуб не просто пережил все потрясения и санкции, но и в гору пошел. (А ведь те, кому не так повезло с менеджерами, поклянчив госсубсидии и ничего не получив, с облегчением обанкротились.)

— Ни копейки.

— Милая, так дела не делаются. Мы муж с женой, у нас все общее.

Ох, не нравилось Лере, как он говорит. Только что истерил и скандалил, а теперь голос звучит уверенно, спокойно, по-деловому.

«Что задумал? Что за план «Б» он включил? Только что умолял, клянчил — и нá тебе… Разыгрывает как по нотам некий неведомый сценарий».

— Что же у нас общего-то, Шурик? — ласково, проникновенно спросила она. — Положим, машина приобретена во время брака…

— Не приобретена, Лера, — напомнил он, — это мне подарок от главы республики как олимпионику, помнишь? Это мой-личный-автомобиль.

Она сделала вид, что оглохла.

— …Хотя с учетом того, что ты по одну сторону океана, я по другую — можно поспорить. А вот полбизнеса. Прости, ширинка не лопнет?

— Я поуже шагать буду, — пообещал он, дернув ноздрями.

«Единственное, в чем я дура: брачный контракт так и не подписали, теперь будем судиться до второго пришествия. Как же Гарик не вовремя к праотцам отправился… подвел».

Лера глянула на часы, теперь уже не нарочито. Пора выезжать, девушка нервничает, как бы не передумала, а то ведь уплаченное не вернешь уже. А эту мразь беззубую можно и по возвращении разъяснить.

«Только спокойно, Лерка, спокойно. Он дурак, он блефует».

И, окончательно взяв себя в руки, она пообещала, что в ближайшее время «поговорим» — слово это было произнесено особым тоном, каким взрослая женщина сулит головомойку сопляку-мужу. Действовало всегда, но теперь ожидаемого эффекта не было.

Дурак Сашка, который всегда был как на ладони, теперь представлял собой закрытый на все замки шкаф под два метра, и что там, за дверью антресолек — неведомо.

«Налог уплачен — никуда она не денется. Немедленно внести задаток втихаря, чтобы исключить общность имущества… и немедленно искать адвоката».

Вроде бы все под контролем, но что-то идет не так. Эта мысль пульсировала в голове, разбухала, занимая все пространство под нарочито небрежной прической, и туманила мозг, нудила, нудила, нудила…

Александр Радаев по прозвищу Профессор, капитан «Нью-Йорк саккерс», обладатель Кубка Стэнли, олимпийский чемпион, перестав вызывающе улыбаться, потер натруженные аж до судороги лицевые мышцы. Прикрыл ноут и несколько минут сидел, приходя в себя. Так, еще одному браку конец. До слез обидно разочаровываться и в ней, казавшейся кремнем, стеной, надежным тылом без обмана. В любимой разочаровываться, по которой сох еще сопляком, глядя на ее выкрутасы на льду. Неужели и вправду подыскала конька на месте? Потому и разговаривает так, как никогда не говорила ранее.

Это, надо полагать, и есть самый сильный и неожиданный удар судьбы, но он сдюжит. Не такой прессинг выдерживали. Александр взял телефон, набрал номер.

— Брат, здорóво. Поговорили, заказ подтверждаю. Только вот с деньгами… все карты у меня заблокированы… блин, да ты что?! Вот спасибо. Но ты не дрейфь, за мной не пропадет. Обнял.

Был задан возмутительный вопрос, и тихое семейное утро воскресенья потеряло безмятежность.

— Лева, у тебя, случайно, нет знакомого юриста?

Лев Иванович, прилагая титанические усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение, поднял глаза от газеты. О, женщины! Достоинства супруги бесспорны, но иной раз она страдает отсутствием чуткости.

— Что-то я не понял, а я уже не котируюсь?

Мария, мастерски уничтожая следы несовершенств, ей одной видимых, задиристо глянула поверх зеркала, успокоила:

— Да котируешься ты, еще как — но лишь в своей сфере.

— Объяснись, — потребовал супруг, аккуратно складывая газету.

— С чего это? — удивилась жена, приостанавливая священнодействие. — Объясняться, вот еще!

— Ну поясни свои резоны…

— Пояснять свои резоны — значит признать, что у меня их может и не быть вовсе, а это оскорбительно. Ты чего, разобиделся? У каждого свое амплуа. Я же не дуюсь, что мне давно не предлагают роли тургеневских девиц.

Гуров продолжал ждать ответа, молча, глядя строго прямо.

— Ой, ну ладно. Разжую до каши, для особо обидчивых и одаренных. Моя знакомая предлагает долю в деле, мне оно кажется интересным, перспективным. Нечто вроде хобби и задела на пенсию…

— Начинается.

— …И все-таки, — невозмутимо продолжила Мария, сделав вид, что ничего не слышала, — так юрист знакомый есть?

— Начинаю понимать. Имеешь в виду корпоративный?

— Мне все равно, как его кличут. Нужен человек, который в состоянии не просто клацать наручниками…

— Вот спасибо.

— …А вникнуть в факты, документы и на пальцах объяснить, все ли там так гладко, как хотелось бы мне, — завершила супруга свою мысль. — Итак, спрашиваю в третий раз, теряя терпение. Есть или нет?

После некоторой паузы Гуров выдвинул встречное предложение:

— Сделаем по-иному. Ты расскажешь вкратце, о каком предприятии речь, и только после этого я тебе выдам отличного адвоката самого подходящего профиля. Идет?

— Так и быть, не плачь, — утешила жена, возобновляя косметические манипуляции, — встретились на мероприятии с Лерой Паскевич, разговорились, она предложила войти в полдоли ретрит-отеля…

— Санатория для артритных? — попытался уточнить Гуров.

Мария, четко артикулируя, повторила:

— Ретрит. Это когда все идет не так, достало, не клеится, и надо удалиться в затвор, под сень чего-нибудь, предаться медитациям и размышлениям. Переосмыслить житие свое. Просветиться.

— Вот оно что. Так, кто такая Лера Паскевич?

Жена, придавая безукоризненный изгиб шикарным ресницам, бросила на него искоса удивленный взгляд:

— Вот не будь ты моим любимым, хотя и слабоумным супругом, послала бы тебя в интернет. Ну не ври. Или в самом деле хочешь сказать, что не знаешь Паскевич?

— Понятия не имею.

— Лера?

— Нет.

— Фигуристка, мастер спорта, бывшая телеведущая, спортивный менеджер? Невесть сколько лет — первая красавица ТВ?

— Глуп, туп, каюсь. Потроши и уничижай дальше.

— Да нет, когда супруг не ориентируется в красотках — это не плохо, — заметила жена, протягивая ему планшет:

— А если так?

Одного взгляда на фото этой блистательной шатенки — со сверкающей улыбкой и обманчиво наивным взглядом прозрачных, чертовски умных глаз — для освежения памяти оказалось достаточно. В свое время это личико красовалось вообще на всем, от рекламы контрацептивов до предвыборных плакатов.

— Если это Паскевич, тогда знакомы практически лично, лет сто как. И что же предлагает? Гербалайф или сразу тренинг «Как нагнуть вселенную»?

— Шути, шути, — разрешила Мария, — есть в тебе все-таки это мужское шовинистическое баба — дура, штык — молодец. Лера — это не просто ноги, бюст и глаза, но и отменные мозги.

— Что ж, подобное притягивает подобное, — прямолинейно, но искренне польстил муж.

— При всей моей любви ко мне должна признать, что как минимум ни вязать, ни в макраме я не умею — в отличие от Леры.

Уточнив на всякий случай, одинаково ли они понимают слово «макраме», Гуров удивился — ничего себе хобби у ТВ-красавиц и прочая, — с уважением протянул: «Вот это да-а-а», — и, помолчав, продолжил:

— Допустим. А между прочим, ты по каким делам с ней познакомилась?

— Да так. Снималась несколько раз для рекламы ее прежнего бизнеса.

Что-то в ее интонации не так было, и Гуров осторожно уточнил, каком именно. Негодница не моргнув глазом невозмутимо призналась:

— Гей-клубы.

Муж возмутился:

— Да что за новости такие?! Когда?!

— Успокойся, — хладнокровно велела Мария. Она завершила творить лицо и теперь придирчиво изучала ногти, — давно, давно, в лихие девяностые. Ну, у каждого свои слабости, а Лера любит деньги и понимает, что на чужих страстях их проще всего заработать. Не переживай, с тех пор с пошлостями покончено, — твердо заявила Мария, — зато подружились и по праздникам созваниваемся. И теперь у нее даже благородный бизнес, любимое детище — хоккейный клуб, поднятый из руин. Теперь, если ты уже подостыл, могу ли я продолжать?

Он разрешил.

— Итак, по сути. Места сказочные: относительно недалеко от Москвы, но на достаточном отдалении от крупных шоссе. Уединение и спокойствие, масса атмосферных достопримечательностей с историей…

— Ну да, чушь с историей всегда лучше продается, нежели та же чушь, но без истории.

— В точности, — едко отозвалась Мария. — В качестве одной из составляющих уникального торгового предложения Лера упирала как раз на леса и болота, которые прямо кишмя кишат местами силы, чудо-камушками и прочей душистой чепухой. Настоящая запретно-тайная Финляндия, только под Москвой.

— На фоне подъема внутреннего туризма вполне многообещающе.

— Кстати, да.

— И что же вы собирались, походы водить?

— Можно было бы заделать глэмпинг, поставить дорогие палатки, пафосные, с удобствами. Это для начала, но Лера берет покруче. Видишь ли, в тех краях как раз имеется бывшая турбаза «Шужкопа», при ней какие-то графские развалины, с одичавшим парком, огромным озером и прочим в том же духе. В советское время, когда были живы деревни, там вроде бы была база отдыха, потом что-то министерское, кажется, санаторий.

— А теперь?

— Трудно сказать. Сама усадьба развалилась давно и окончательно, на останках базы отдыха то ли платная рыбалка с баней, то ли этнографическая деревня — я не поняла пока. Сейчас, она мне пересылала.

Обычные развалины, коих хоть пруд пруди. От главного дома остались фрагменты фасада и пара колонн — причем стойкое ощущение, что их использовали для игры в пейнтбол, все раздолбано до последнего предела. Какие-то постройки — то ли флигеля, то ли конюшни — казались более или менее обитаемыми. Остатки кирпичной стены, которая ранее отделяла усадьбу от мира, развалины водонапорной башни и фонтана, когда-то красующихся посреди двора, к которому съезжались, надо полагать, кареты, по сезону — сани, запряженные тысячными рысаками.

От базы отдыха тоже немного осталось: несколько почтенных домиков-шалашей с замшелыми крышами и деревянными верандами, которые в свое время пользовались бешеным спросом у развеселых студенческих компаний. В таких домиках, снимаемых вскладчину на выходные, отменно выпивалось.

— А вот озеро и рыбалка, — пояснила Мария, запуская видео.

Тут тоже было внушительно.

Хозяева усадьбы, канувшие в Лету, наверняка выписывали каких-нибудь особенных архитекторов, которые не спали ночами, чтобы придумать, как должны изгибаться берега этого созданного природой и усовершенствованного человеком водоема так, чтобы обычное озеро казалось бескрайним. Оно и сейчас таким кажется: берега, пусть и оползшие кое-где, все еще воображают о себе, перетекая один в другой и изгибаясь так, что противоположной стороны не видно. Таинственности в этом вопросе придает и густой туман, который по вечернему времени стлался по воде, размывая очертания. На берегах наведено несколько мостков для рыбаков, на одном как раз сидел какой-то любитель вечернего жора.

— Выглядит крайне аппетитно, — признал сыщик, — как это ты говоришь, атмосферно. А как это место называется?

— Я ж говорю: Шужкопа, это в переводе с этнографического почему-то означает «Волчья Яма». Сто лет назад бывала я в тех краях, на съемках…

— Наверное, красивая природа, — признал Лев Иванович. — Сомнения насчет строений. Уж больно заброшено, сплошные развалины.

— Так мы и снимали битву под Москвой. Можно устраивать реконструкции, сдавать под съемки, реконструкции — все заработок. К тому же имеется нечто песочно-нерудное — карьеры, карьеры, тридцать тысяч одних карьеров. Тоже, кстати, прибыль: закончатся туристы — так можно и песочком промышлять.

— Не преувеличивай. Так, а если карьеры, то откуда такие туманы?

— А там еще и торфяники есть, прямо под горку. Вот, глянь, красота какая. Как раз для экомаршрутов и наблюдений за всякой болотной тварью…

Ну уж красота. Вниз ухает дорога чуть не под девяносто градусов, а внизу уже густой туман, и по обе стороны от шоссе — топи и болота.

— Отличное место для Баскервиль-холла, — заметил сыщик, улыбаясь, — прямо на сердце потеплело.

— Да уж, живописно, и рельеф разнообразный, — со знанием дела подтвердила супруга-актриса. — При нужном ракурсе можно заснять что угодно, от пустыни до горных ущелий.

— И ехать никуда не надо для супершикарного селфи, — вставил Лев Иванович.

— Точно. Хорошо мыслишь, Гуров. Развалины, конечно, кого-то могут огорчить, а у иных сойдет за антураж, таинственность. Зато сплошная природа, без разного рода идиотизмов и коттеджных поселков.

— И Лера решила, что это именно то, что надо для разочарованных дамочек, уставших от всего.

— Ну, в этом на нее можно положиться, — заверила Мария. — Чутье у нее на выгоду — это раз, и компетенция в области разочарований — это два. К тому же, насколько я поняла, она как раз переживает вероломство очередного мужа…

— Которого по счету?

Жена показала язык:

— Не нагличай, всего-то второго.

— Что натворил?

— Тебе-то что за дело?

Гуров, поразмыслив, признал, что в самом деле никакого и что лично против Леры он ничего не имеет.

— Только представь, сколько можно брошенных, забытых и состоятельных собрать на ретрит, при правильном-то подходе, — мечтательно протянула Мария. — И риска никакого, это же не санаторий, не медицинская помощь, а так — йога, походы по природе, аутотренинг на тему «сами виноваты». Ну, Гуров?

— Что ж, не возражаю. Пока, — подчеркнул Лев Иванович, вынимая визитку, — вот тебе юрист. Вот как пообщаешься с обоими, так по итогам и примем решение.

— Сколько согласований, — поддразнила жена. — А если речь идет о моих личных средствах?

— Тем более если речь идет о твоих деньгах. Не могу же я позволить тебе умереть в нищете, — объяснил муж. — Женская интуиция — это хорошо, но и адвокат не помешает.

Мария изобразила смирение:

— Как скажешь, мой повелитель. — Она глянула на визитку. — Личман Сергей Юрьевич… это что же, тот самый?

— Без подделки, стопроцентный, — заверил он, не особо вникая в то, что имеется в виду.

— Отлично! — Она глянула на часы, заторопилась. — Как раз через час встречаемся с Лерой. Она вроде бы туда намыливается, то ли на пристрелку, то ли уже аванс вносить. Передаст мне документы, какие есть, — и я тотчас свяжусь с этим… кхе, Личманом. Не с пустыми руками же вести разговор.

Гуров, кивая, подал жене плащ: «Ничего, пусть поиграется. Главное — успеть предупредить Личмана, пусть на день-другой пооткладывает встречу, а там, глядишь, сама остынет. Существо она увлекающееся, и в этом проблема. Не хватает прочей головной боли, так подай ей бизнес на брошенных и усталых, да еще посреди болот в графских развалинах. Неплохое начало для триллера».

— Будешь поздно? Приготовить что?

— Не знаю, когда буду, но готовь.

Как только дверь затворилась, Гуров тотчас звякнул Сергею Личману и, обрисовав ситуацию, попросил посодействовать. Не нужен семейству этот бизнес-проект, пусть эта, как ее, Лера сама разбирается.

Весьма удачно выяснилось, что, во‐первых, адвокат уже в курсе всего, и во‐вторых, Гурову беспокоиться абсолютно не о чем. Он так и сказал:

— Прошу вас, господин полковник, даже не беспокоиться. На этот раз не выгорит у Леры, пороху не хватит.

— Откуда такая уверенность?

Было слышно, как Личман удивился:

— Помилуйте, Лев Иванович, как же… И совершенно новый проект, требующий рук, нервов и дензнаков, и развод. Либо то, либо другое, а все сразу даже Лера не потянет.

«Развод? Ах, да». — Гуров вспомнил слова жены, а адвокат продолжил выдавать на-гора цеховые тайны:

— Наше сообщество не дремлет, пол-Москвы на низком старте, гадаем: кому такой-то жирный кусман достанется? Паскевич — дама не просто умная, но и щедрая. Если желаете знать, ее прежний адвокат двоих ребятишек в Гарварде за ее счет выучил.

— Где же прежний?

— А. Так он скончался уже, старенький был. Между тем без адвоката ей не обойтись. На стороне мужа тяжелый, непростой мальчик, с мозгами, пусть и хорошо маскируемыми.

— Это кто ж таков? Тоже телезвезда?

Сергей позволил себе драматическую паузу:

— Сан Саныч Радаев, он же Профессор.

— И?.. — помолчав, подбодрил Гуров.

— Знаете такого?

— Судя по кличке, очередной в законе.

— Хоккеист-олимпионик, — деликатно продолжил напоминать Личман, — звезда НХЛ, капитан «Нью-Йорк саккерс»?

— Нет.

— Который отказался играть в радужном свитере и других подбил идти в отказ? И в итоге загремел в тюрячку за шпионаж с изнасилованием?

— Сергей, история по-своему захватывающая, — признал Гуров, — но честно признаюсь: буквально только что супруга таким же манером перечисляла титулы женской половины этого дуэта. Отвечу тебе так же: понятия не имею, кто это. Давай ближе к делу, что там?

— Если вкратце: муж в свое время выкупил за символическую плату свой первый хоккейный клуб, ныне банкрот, потом грянул кризис — и Радаев улетел за океан, деньгу зашибать. Получил Кубок Стэнли, на минутку…

— Еще короче.

— Лера, оставшись за менеджера в клубе, вошла в раж, а поскольку наполовину ничего она делать не умеет, то ее стараниями там появились такие тренеры и игроки, что клуб вышел в этом году в плей-офф.

— И это очень круто, насколько я могу понять. И что же?

— А то, что вышел конфликт, и теперь дело уверенно идет к разводу.

— На почве чего?

— Лев Иванович, любая женщина, даже умная — это прежде всего женщина. Не думаю, чтобы Лере понравилось, что ее супруг, ее же стараниями отправленный за океан, присел там за изнасилование, к тому же, по слухам, несовершеннолетней…

— Нормальная бы не поверила, — заметил сыщик.

— Возможно. Но у них с мужем разница в возрасте около пятнадцати лет, с ее стороны, конечно.

— Ага, он что, минимум геронтофил?

— Это не извращение, а уже тренд, Лев Иванович, — деликатно указал Личман. — К тому же всем бы выглядеть, как Лера в свои очередные восемнадцать. Но, зная Паскевич, рискну предположить, что основной корень бед — в деньгах. Наверное, не определились, кто больше в дом несет. Вы говорите, супруге вашей она бизнес на ретрите предлагала?

— Да, вроде бы это слово.

— Возможно, и по концепции разошлись, — предположил адвокат. — Лера еще по молодости по разным тибетам скиталась, теперь, видимо, решила на этом заработать.

— И кто ж ее осудит, ловко, — подхватил Гуров. — Главное, чтобы мою собственную жену в это дело не впутывала.

— Прогнозирую: грядет долгий и кропотливый процесс, и с учетом того, что он за океаном в тюряге, а она тут — можете себе вообразить волокиту.

Лев Иванович слабо себе представлял эти сугубо адвокатские страдания, но из вежливости признал, что да, имеет понятие. Личман подвел итоги:

— В общем, не беспокойтесь. В ближайшей перспективе у Леры будет на что потратиться нервами и деньгами и без новых проектов. Не до того ей станет.

Распростились.

Успокоенный, Гуров вернулся к приятному кулинарному труду, размышляя на философские темы.

«Да уж, на всякого мудреца довольно простоты. Бедная Лера, надо же так промахнуться. Жаль мне тебя, старушка. Окажись на месте этого Профессора Сан Саныча какой-нибудь тип старой закалки — заплакал бы и ушел с одним чемоданчиком, а тут не так, времена не те…»

И тут вернулась Мария. Злая и расстроенная, и от былого утреннего воодушевления не осталось и следа.

— Что, не встретились? — спросил муж, помогая снять шубку.

— Представь себе! Взяла и запропала, гадюка! Ждала ее битый час, потом нача— ла звонить, так абонент — не абонент. Несерьезно.

«Что ж, вот и славно», — порадовался Лев Иванович, но все-таки заметил, изображая терпимость, доброту и объективность:

— Заболела, мало ли, или проблемы семейные.

Жена фыркнула рассерженной кошкой:

— Семейные! Наверняка муженек прилетел-таки из-за океана — ну и помирились, хорошо, если не прилюдно.

— Интригует, — признал Гуров, — даже зависть берет. А просвети, пожалуйста, муж у нее кто?

Мария, подняв брови, глянула недоверчиво, точно заподозрив издевательство. Супруг кротко заметил:

— Ты же не будешь мне пенять, что я и в красавцах не ориентируюсь.

Жена молча протянула смартфон.

— Ах, этот.

— Знакомы?

— Кто ж его не знает, икону стиля и мечту дантистов. Погоди, только сколько же ему лет?

— Вот это как раз неважно, — заметила Мария со значением, — разве можно задавать такие вопросы мужу Леры Паскевич?

— Хорошо, — легко согласился он, — пусть их, не маленькие, разберутся. Давай к нашим баранам: денежки остаются в кубышке? Вопрос с капиталовложениями в развалины снят?

— Снят, снят, успокойся, — утешила Мария не без язвительности, — не стану же я связываться с этой внезапно неуравновешенной… Нет, ну передумала, пожалела, что предложила, — ну скажи по-человечески, а то так, просто пропасть… так.

Она прищурилась, уперла руки в боки:

— Надеюсь, не ты приложил лапы к этому возмутительному демаршу?

— У меня железное алиби: я готовил ужин и ждал любимую жену, — заверил Гуров. — Пошли докажу, у меня все на столе.

С возрастом Гурова все чаще начала посещать мысль о том, что в суевериях что-то да есть. Не предопределенность, само собой, но, может, народные мудрости в какой-то момент взяли и перешли из количества в качество. В любом случае стоило задуматься о том, не послать ли все это к черту и не отправиться ли на рыбалку… это Мариино видео с одиноким рыбаком на мостках уж такое аппетитное… да, так вот стоило размечтаться об удочке, тишине и легкой ряби на воде, как судьба сыщицкая подкладывает такую жирную свинью, что уже не до того, чтобы дурить рыбу.

— Ясное дело, примета есть примета, — веско заявил Станислав, прихлебывая, — вот я пример приведу. Иду с пакетами из магазина, захожу во двор — и прям под ноги кошак черный, облезлый. Думаю: вот верил бы я в приметы — тотчас бы какая-то беда приключилась…

Он замолчал, откусил от пирога и принялся тщательно пережевывать.

— И что, продолжение будет? — напомнил о себе Лев Иванович.

— И все. — Крячко пожал плечами. — Порвался пакет, и вся снедь на земле. Бутылку красного игристого Наталье с таким трудом отыскал — и вот, все в канализацию. Стало быть, приметы работают.

— Логика — страшная вещь, Стас.

И все-таки, как говорят некоторые, в мире «что-то есть».

Только завершили обсуждение преференций в области рыбалки — какой где лох идет на опарыша и не проще ли купить его живым весом у оператора пруда, чем просиживать на берегу без гарантий результата, как Верочка неделикатно прервала мужской разговор:

— Пойдемте, господа полковники, настало время удивительных историй.

Станислав не без подозрения спросил, каких именно, и получил заверение, что самых захватывающих, да еще и с кинопросмотром.

Честная Верочка не солгала.

Генерал Орлов, раздраженно указав на стулья, точно мебель в чем-то провинилась, ворчал и разбирался с пультом от телевизора. Секретарша деликатно подсказала, что искомое «кино» на самом деле надо смотреть на компьютере, начальник обрадовался:

— Вот и славно, ты и запусти.

Верочка, пожав плечиками, подчинилась и, установив мышку в такое положение, что промахнуться по кнопке «Рlay» было невозможно, покинула кабинет.

Прошла таинственная заставка с таинственными буквами, телеведущий с загадочным выражением на пухлой физиономии вещал:

— …Олимпийская чемпионка, телеведущая, эффективный спортивный менеджер, счастливая жена — все это и многое другое перечислять слишком долго и бессмысленно. Реши она заказать визитки, то на ней двух слов было бы достаточно… Валерия Паскевич.

Бывают же совпадения. Вот оно, проклятие рыбалки.

Станислав, с предысторией этого имени и фамилии пока не знакомый, заинтересованно глядел на экран, на котором разворачивалась очередная пустая, но красочно рассказываемая история.

Все тут было: говорящее название «Волчья Яма» («И почему я совершенно не удивлен?» — подумал Гуров), загадочные болотные туманы, корявые деревья, которые так и тянули из марева свои узловатые ветви, и маячившие в дымке живописные развалины. Так и напрашивался под все это вой какой-нибудь собакообразной болотной твари и английский рожок.

Многозначительно шагали под загробную музыку неизвестно чьи ботинки, и кто-то невидимый хрустел снегом по кустам. Маячило перед камерой пустынное шоссе, ухающее резко вниз, в яму стоячего тумана.

Некие личности с лицами невнятными или замыленными травили традиционные байки с общим смыслом: не, ну места тут тихие, а то, что иной раз пропадает кто, так это в пределах нормы, болота, леса — бывает, мол.

Гуров скучал. Сколько можно? Вот сколько существует кино, столько будет существовать и это переливание из пустого в порожнее с дерготней за нужные ниточки в нужный момент. Дерг — и губки у публики трясутся, дерг — и уже слезки наворачиваются на глаза, дерг-дерг — и уже до утра неохота в уборную идти в одиночку.

А Станиславу нравились и программа, и красавица Паскевич. Хоть он и верный супруг, но тут справедливость требует признать, что Лера — особенно если возраст ее учесть — просто огонь. К тому же по картинке вырисовывалось, что вот эта самая неотразимая, роскошная женщина без следа пропала на шикарном авто (новехонький серебристо-голубой «БМВ-икс шесть», госномер С 777 СР — 177), причем совсем недалеко от Москвы, не более семидесяти километров на север. Трагедия! Не могло это не вызывать сочувствия у опытного сыщика, человека по умолчанию отзывчивого и совестливого.

Кадр сменился, при пляшущих свечах замаячила инфернально растрепанная дамочка, которая, тараща глаза, обведенные жирным черным, вещала замогильным голосом: «Вижу! Вижу ее, томящуюся за решетками, вокруг множество людей в белом, ей мучительно больно и одиноко, она постоянно вяжет и распускает узлы…»

Пока ничего интересного на экране не показывали, Гуров отвлекся на размышления: «Значит, на самом деле пропала Лера Паскевич, вот так-то. Постой, сыщик, а когда они с Марией собирались встречаться? Вроде бы конец ноября, если не путаю… так и есть, где-то так. Мария тогда помчалась на встречу, воодушевленная, довольная, и быстро вернулась, мол, Лера пропала, на звонки не отвечает. Возможно, что уже не могла ответить…»

Потом на экране возникла другая — уже не дама, а скорее особь женского пола, от выпивки и разочарований любовных припухшая, шамкая, поведала, что отродясь такого не было, а вот как только буржуи к власти пришли, «так и вот, пожалте».

Станислав скис, это зрелище ему не особо интересно было.

— Кошка бросила котят, и куда только правительство смотрит, — пробормотал он, — хотя ничего так, захватывающе снято.

Орлов бросил на него красноречивый взгляд, полковник счел за благо не блистать более остроумием, а погрузиться в происходящее. К тому же там, на экране, разворачивалось душещипательное.

На экране возник другой экран, и на нем же — немалых габаритов детина лет двадцати пяти или чуть больше, облаченный дорого и элегантно, но заросший волосом под глаза. Заметно пришепетывая — ибо с передними зубами у него вышла недостача, — он глухо вещал о том, что их счастью активно противились абсолютно все, и сколько пришлось преодолеть им на пути к взаимопониманию… и, наконец, прерывисто вздохнув, закрылся огромными ладонями: простите, мол, говорить не могу.

— Это что за страдалец? Сынуля? — полюбопытствовал Крячко.

— Муж, — просветил Лев Иванович.

Станислав чуть поперхнулся, но признал, что да, биологически и не такое возможно.

Передача между тем перешла в эндшпиль, ведущий, вдохновленный и полупрозрачный, риторически взывал к небесам о справедливости и деликатно недоумевал, за что получают деньги соответствующие органы. Генерал поморщился, как от зубной боли — надоевшей, но в целом уже привычной:

— Далее и так все понятно. — И, глянув поверх очков, нашел-таки кнопку, правда, не остановки, а паузы.

Теперь красавица Лера Паскевич, застыв, смотрела с экрана с некоторой укоризной. Господа полковники же смотрели на командование и ожидали дальнейших указаний.

— Сюжет относительно свежий, — заговорил наконец генерал, — и по этому поводу уже было поручение руководства, отряжена и отработала группа, взято на контроль и прочее в том же духе. Первичные действия завершены.

— Разумеется, безрезультатно, и план «Перехват» результатов не дал, — на всякий случай уточнил Станислав.

Орлов ожег его взглядом поверх очков:

— Иначе к чему вас-то кликать? Ближе к делу.

Орлов достал из ящика стола бумажную карту, глянул с подозрением — не скажет ли что «молодежь», не обсмеет любовь старого сыскаря к творениям генштабовских топографов. Однако «молодежь» сидела ровно, смотрела прямо и слушала внимательно. И генерал, поправив очки, взял остро очиненный карандаш:

— Признаться, я бы не стал поднимать этот вопрос. Однако я тут поработал немного и выяснил, что некрасивая ситуация с пропажей Паскевич имеет предысторию. Возможно, имеет. Буду рад, если вы мои сомнения развеете.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Молчали и подчиненные (это и понятно, любое поручение должно вызреть, прежде чем свалиться на голову).

— В общем, похоже, что Паскевич — это уже третья пропавшая при сходных обстоятельствах. Просто два других случая не такие громкие и тихонько спущены на тормозах.

— Кто б сомневался, — вполголоса сострил Крячко, не шевеля губами.

Орлов скинул очки на кончик носа, Станислав придал себе вид смирный и придурковатый. Генерал отвел горящий взгляд, продолжил:

— Итак, повторяю. Валерия Паскевич — случай третий и самый громкий. За последние годы, по моему впечатлению, имели место аналогичные…

Орлов бережно, чтобы потом стереть можно было, не повредив драгоценную реликвию, очертил продолговатым овалом зону, захватив часть шоссе и прилегающие территории, щедро раскрашенные зеленым. Тут же имели место прерывистые и сплошные синие линии, зубастые линии с подписью «Пес.», причудливые силуэты, напоминающие фигурки из тетриса.

— Леса, болота различной проходи— мости и карьеры, отличные места для «Зарницы». Что вот это за строения? — поинтересовался Станислав. — Поселок, село?

— По данным карты — поселок карьера «Волчья Яма».

— Или Шужкопа, — вполголоса добавил Гуров.

— Что, знакомые места? — поинтересовался генерал.

— Да так…

— Ну, хорошо, как знаешь. Поселок — не поселок — не могу сказать, карта старая, советская, что там теперь — поселок или пустое место, я не ведаю. Что рельеф отметил — хвалю, потому-то я и взял именно эту старую карту, чтобы наглядно продемонстрировать именно его.

— Да, рельефчик такой себе, — согласился Крячко. — Болота, леса и карьеры, скорее всего, уже выработанные, а то и затопленные. Места уединенные и невеселые, особенно если, скажем, пробить колесо или ввечеру встать на обочине. Не то и похуже — вообще улететь в кювет.

— Да, но учти, что, по сводкам ДПС, в этом районе за последний год сообщений о происшествиях, угонах и прочем не зафиксировано, — заметил генерал.

Лев Иванович, изучая карту, рассматривал знакомое обозначение: «Вот ты какая, Шужкопа. Нечего сказать, умиротворяюще. Что ж, стало быть, эти края умница Лера расхваливала как места, самые располагающие к этому… ретриту. Так-то, если оставить в сторонке подозрения генеральские, места в самом деле приватные, уединенные и тихие, настоящее Средиземье, Пошехонье или что там…»

— Теперь данные по оперативной обстановке. — Генерал вынул из сейфа еще несколько листов. — Это для полноты и понятности картины.

Неясно, что имел в виду Орлов, но из предложенных сводок не следовало вообще ничего. Пусто. Некому буянить. Единичные случаи — из серии сугубо деревенской, типа бытовой мордобой, попытки похищения перепелов и причинение укусов цепной собакой — были зафиксированы в радиусе пятидесяти километров от очерченной местности.

— Я так полагаю, ближайшее отделение милиции примерно на таком же расстоянии? — уточнил Крячко.

— По крайней мере, все протоколы составлены отделением, которое расположено в ближайшем райцентре, это порядка одиннадцати километров от места.

— Тихие места. Ходить бы по грибы-ягоды, а то и с ружьишком побаловаться… — кивнул Станислав. — А кстати, интересно: охотники наверняка должны быть, в таких-то угодьях. Оружие есть, а конфликтов нет. Только, Петр Николаевич, не совсем улавливаю — к чему это? Что же со случаями пропаж, которых «больше»?

Он вопросительно глянул на коллегу:

— Лева?

— Да, присоединюсь, пока материал вызывает лишь недоумение, — согласился тот.

— Я вас ввожу в курс по оперативной обстановке. Она самая умиротворяющая, — невозмутимо пояснил генерал и вынул еще порцию бумаг. — Теперь ориентировки. Так понятнее.

Это были две папки, со стандартными листами и со стандартным текстом, фиксирующим стандартную беду: ушла из дома и до настоящего времени не вернулась.

— Томина Елена Антоновна, шестьдесят девятого года рождения, вдова. До того она вернулась обратно после разрыва с любовником в свою квартиру, где и так места было немного, поссорилась с совместно проживающими родственниками и двадцать первого ноября двадцатого первого года уехала, собрав вещи и сбережения.

Генерал сердито пошевелил бровями:

— Заявление подали аж три месяца спустя.

— Чем же объяснили неторопливость сию? — поинтересовался Гуров.

Генерал был лаконичен:

— Тридцать один квадратный метр жилой площади, лишь одна смежная комната из трех, трое взрослых, трое детей, плюс извечный конфликт тещи и зятя.

— Бухали на радостях, — вставил Крячко.

— Утверждают, что сочли: уехала, мол, мама для воссоединения с родичами на Орловщине, давно грозилась. Однако случайно выяснилось, что податься ей не к кому, все скончались.

— Ну, а как мама съехала, небось тотчас ремонт затеяли в ее комнатке-то? — как бы между прочим спросил Станислав. — Наверняка в той самой, единственной смежной?

— Не ищи легких путей, — посоветовал Орлов не без юмора, — мама ютилась на кухне. Которая после отъезда так и осталась нетронутой.

Гуров, открыв протокол осмотра, чуть не присвистнул, успел лишь по губам хлопнуть себя самого:

— …А там!

— Что, что? Кровь-мясо? — с любопытством подбодрил Станислав.

— Ну извини, совсем не по инструкции получается. Нет ничего, похожего на следы биологических жидкостей, борозд на полу от сведенных судорогой пальцев.

— Брызг крови и мозгов на обоях тоже? — требовательно спросил Крячко.

— Как и было сказано, не будет тебе легких путей, — заметил друг и коллега, — напротив, все благостно до приторности. Вся кухня увешана не только полочками-кастрюльками, а сплошь иконочки, образочки, свечки, ритуальные колеса, фатимьи глаза и аюрведические веники. Я так понимаю, мама прямо с кухни шла к истине, причем одновременно всеми путями.

— Тебе-то что за дело? — спросил генерал не без сарказма.

— Никакого, — не стал спорить Лев Иванович.

— Насколько я понимаю, на фоне всего обнаруженного приняли разыскную версию о том, что пропавшая без вести Томина на фоне личной драмы и конфликта с родственниками уехала с отчего дома добровольно и не желает сообщать о своем местонахождении, — предположил Крячко.

— Именно, — подтвердил Гуров, — вот в этой сфере все по писаному, по инструкции. Разрыв радикальный; как раз выяснилось, что она, уходя, даже телефон свой бросила.

— Цел? — тотчас спросил Крячко.

— Представь себе, разбила. Сим-карты, что интересно, в нем не было. Интересная деталь, обычно нервные и престарелые дамы осторожны и такого рода поступков не совершают.

— В самом деле, решительный разрыв. Возможно, осознала, что нагрешила аль приняла печать антихриста? — предположил Станислав. — Так, а братья-сыскари, само собой, тотчас диагностировали вступление в нетрадиционную религиозную секту, положив в основу дедукции обстановку и вещички, в кухне-келейке обнаруженные?

— В точности, профессор, — подтвердил Гуров, сверившись с бумагами.

— И тут же имеется момент, — подал голос Орлов. — Кондуктор тамошнего единственного автобуса, сорок третий маршрут, будучи опрошенной, признала в фотографии Томину.

Он сделал паузу (да, маленькие слабости к эффектам присущи и большим людям).

— Сошла эта женщина на остановке по требованию, как раз на Волчьей Яме или, как Лева утверждает, Шужкопе. Остановка называется куда проще, «Турбаза». — И постучал карандашом по карте.

— И что? — осторожно спросил Крячко.

— Как это что? — удивился Орлов. — Ну глаза разуй, сыскарь, глянь на карту-то, я что, просто так тут разрисовываю?

Лев Иванович поспешил на помощь:

— Стас, это ближайшая остановка общественного транспорта к нашему бермудскому огурцу.

— Ах, это, — спохватился Станислав, — каюсь, не уловил сразу.

— Ничего, с первого раза бывает, дальше будет легче, — пообещал Орлов. — Вот вам другого рода фигурант. Красочный, вы оцените. Золий Оксана Сергеевна, год рождения две тысячи первый, передвигалась на собственном автомобиле… возьми, читай сам.

Станислав взял папку, прочитал, присвистнул:

— «Ровер Эвок». Неплохо для двадцатилетней деточки. Разумеется, сама заработала?

— Не отбивай хлеб у налоговых инспекторов, — напомнил Лев Иванович, — излагай, а то с твоими остроумными ремарками до утра не управимся.

— Ладно, ладно, — отмахнулся коллега. — Итак, двадцать первого ноября двадцать второго года, оставив малолетнюю дочь на попечение няни, она же соседка по коммуналке…

— Что?! — переспросил Гуров, полагая, что ошибся.

— Ну чего неясно? Золий Оксана, «Ровер Эвок», коммуналка, двадцать лет. Не отбирай хлеб у моралистов и проповедников нравственности, — не без удовлетворения отомстил Крячко. — В общем, умчалась в неизвестном направлении, посулив, что скоро будет. Род занятий предполагал такие отлучки, но есть обстоятельство: деточка жила не по средствам, брала кредиты и взаймы.

— И в местном ОВД успокоились на том, что товарищ Золий просто смылась от кредиторов? — уточнил Гуров.

Станислав пожал плечами.

— Несмотря на то что дамочка из сферы сексуальных услуг исчезла на пару с автотранспортом? И оставила ребенка?

— Держи, сам смотри. — Крячко протянул папку.

— Не хочу.

Стас, хмыкнув, продолжил:

— В общем, соседка — старая дева, самоотверженная, бездетная, готова за новую дочку глотку порвать, так что о пропаже заявила лишь месяц спустя. Со ссылкой на то, что бывало и подольше, чего ж нет. Говорит к тому же, что Золий эта немного того… ну, любила истории рассказывать. Вечный, почти горьковский сюжет: подзаборная девка до пенсии рассказывает подружкам, как молодой зарубежный принц на белом коне метал под ноги ей бриллианты и яхты, зовя в принцессы, а она — нет, и все тут.

Гуров все-таки взял папку, просмотрел бумаги: протоколы обыска комнаты, фотографии… Пусть коммуналка, но обставлена с претензией на дизайн, никаких бабушкиных люстр и фикусов, зато над уголком для завтрака висит некая доска, к которой густо пришпилены какие-то вырезки, фотокарточки, лозунги. И в центре — сама Оксана, вальяжно опираясь на блестящий, нежно-розовый «Ровер» с нарочито не по ГОСТу сделанными номерами.

— «Ксю Три Семерки». Ни меры, ни вкуса. Ничего себе у нее грезы. Это у нее доска для визуализаций, — зачем-то и неясно для кого пояснил Станислав.

Генерал лишь бровями дернул: мол, тебе-то откуда известно, господин полковник? Гуров усмехнулся, завладел лупой командования, принялся изучать детали. У товарища Золий оказалось множество желаний, и разнообразных, почерк красивый, и русским языком владела она вполне сносно: сумка «Хермес», часы «Бреге», соболиная шуба, поездка в Лондон, отпуск на Мальдивах, миллион долларов — все это было визуализировано путем вырезания картинок из блестящих журналов. И лишь основной заказ — на высокого, красивого, обеспеченного, холостого олигарха — был оформлен целиком в письменной форме.

— «Я забуду Петра. Я буду встречаться с мужчиной, который будет меня любить, уважать, поддерживать». «Я съезжу с любимым на Мальдивы». «Цель к концу года — миллион долларов». «Куплю отдельную квартиру на Остоженке»… о, вот оно, перечеркнуто: «Хочу «Ровер Эвок». Розовый!» — цитировал Станислав. — Желания четкие, конструктивные, сформулировано толково. Любопытно только, сколько бы ей пришлось работать не покладая ног.

— И главное, ни слова о ребенке, — заметил Гуров, — а эти бумажки… что за шизофрения?

— Не скажи, — возразил Крячко. — Знаешь, сколько таким образом правильно мечтают о великом. А ребенок — это такая малость, каждый может.

— Давайте ближе к делу, — призвал Орлов. — Оставим в покое отдельные девиа— ции — и к основному.

Генерал очертил карандашиком перекресток на пересечении с бетонкой А-107, первой после МКАДа:

— Тут последняя камера, и тут же транспорт Золий был зафиксирован в последний раз. Следующая камера стоит уже на пересечении с третьей бетонкой, А-108, и на ней машины уже не было.

— Между этими двумя камерами всего-то шестьдесят километров, — заметил Гуров, прикинув расстояние.

— Это да, и ответвлений много. — Орлов поскреб подбородок. — И разумеется, можно свернуть на любой на выбор. К тому же, насколько я понимаю, этот «Ровер» типа внедорожника?

— Ну так. А GPS? — спросил Станислав. — Когда машины дорогие, должны же быть какие-то средства отслеживания.

— И снова молодец, — одобрил генерал. — Однако тут какой-то казус: оказывается, это не постоянная услуга производителя, а по подписке. Пробный период прошел, Золий ее не оплатила — ну и определение местонахождения отключено.

— Это для нее отключено, а по запросу органов?

— Ну так сам и запроси у производителя, это в Англии, направо от Ла-Манша, — предложил Орлов, — и послушай, что тебе ответят. Итак, последний раз автомобиль зафиксирован на перекрестке бетонки А-107 и Рогачевского шоссе. Изучение камер, расположенных в этом районе далее, ничего не дало, ДТП не зафиксировано, то есть где-то на этом отрезке, между двумя кольцевыми дорогами, запропал и автомобиль, и сама Золий.

— Да тут и искать нечего, — съязвил Станислав, — всего-то площадью с Люксембург.

— Есть идея насчет оставить в покое девиации, — подал голос Гуров, — если позволите, не стоит оставлять. Это общий момент, помимо направления движения.

— Что имеешь в виду?

— Я имею в виду, что у обеих этих фигур, помимо личной неустроенности, специфическое восприятие действительности, — пояснил Лев Иванович. — Пусть и по-разному, но обе, безусловно, уверены, что могут сказку сделать былью. Пусть одна обвешивает помещение квазисвятыми, а вторая — своим, хотелками, мысль-то одинаковая.

— Согласен, — кратко ответил Орлов.

— Томина забрала сбережения, а у Золий если не наличные, то машина дорогая, — задумчиво отметил Станислав. — Тоже, знаете ли, момент объединяющий. И к тому же дата, обе пропали, насколько я понял, в один день с годичной разницей.

— Это много, но далеко не все. Кстати, бравые сыскари хотя бы примерно выяснили, куда конкретно все эти дамы могли путь держать? — спросил Лев Иванович.

Орлов погрозил пальцем:

— Ты хитрый старый жук. Все на блюдечке подай, а ты только умные выводы делать будешь да аналитикой страдать. Неизвестно, куда направлялись они, — исключая указания камер и кондуктора автобуса, конкретики по месту и цели нет. Но вектор-то ясен? Определенно. Пожалуй, это еще одно объединяющее обстоятельство. Да! — как бы спохватился он. — Если следующий вопрос: что там такого, в тех краях, эдакого, притягивающего дамочек, разочарованных в действительности…

Гуров удивился. Орлов улыбнулся:

— Что, хочешь оставаться сфинксом для руководства? После стольких-то лет совместной работы? Итак, на вопрос о том, что в лесах-болотах тамошних эдакого имеется, — это сами ройте и начинайте лучше тут, в цивилизации. Даже не надейтесь сориентироваться на месте и на то, что дело сие на одну трубку: в тех краях глухие зоны, телефоны не берут, интернета негусто.

— Ну… — с шутовским разочарованием протянул Крячко.

— Вот тебе и ну, — поддразнил Орлов. — По-твоему, почему речь о вас зашла? Все, что могли эти, которые на «ты» с GPS и прочей нечистью, уже сделали. И окрестности, разумеется, прочесали с волонтерами и собаками. Увы, без результатов, хотя и, как вы сами понимаете, снегу по горло, но нет, ничего не отыскали. И все-таки лично я почти уверен, что именно тут пропали эти две…

— Три, — уточнил Гуров. — Паскевич забыли.

— Само собой, три, — согласился генерал, — красивое круглое число. Ты молодец, что Паскевич вспомнил, ибо ее, как персону известную, держит на карандаше общественность, да и не только. — Он указал пальцем в потолок. — Так что давайте докапываться до сути. Материалы забирайте, еще раз просмотрите свежим взглядом, покумекайте, наверняка что-то и упущено. О результатах анализа доложить. Дня два на планы построить хватит?

Сыщики заверили, что да, уложатся.

— Вот и добре, послезавтра жду.

Масса времени ушла на то, чтобы изучить материалы по пропавшим женщинам и неопознанным трупам. К тому же в районе их, пропавших, было, как оказалось, куда больше, в том числе и в тех краях. Но многомудрый Крячко вернулся с уловом.

— В целом и так все было понятно, что ни фига не понятно, — заметил Станислав, откидываясь на спинку кресла.

Несмотря на то что изначально он плакался, что в ориентировках потонет и не выплывет, не просто выплыл, но с добычей.

— Чутье и нюх у меня собачьи, и интуиция зверская, — мрачно заявил он. — И ассоциации со зверьем вполне извинимы.

— Почему? — вежливо поинтересовался Лев Иванович.

— А вот сейчас сам увидишь, — посулил друг. И, уточнив, проглотил ли господин полковник то, что во рту, выложил на стол неаппетитные бумаги.

Крячковскую деликатность Гуров оценил моментально, очень хорошо, что во рту ничего не было. Невозможно нормальному человеку смотреть на подобные фото и не почувствовать желания вытошнить все съеденное и выпитое. Речь шла о коллекции скелетированных останков неустановленных лиц, обнаруженных в лесу охотниками и грибниками.

— Что ж их так много-то, господи…

— А ты погоди, Лева. Много-то, оно, может, и много. Пожалуй, вот эти. — Станислав, видимо, сжалившись, убрал с глаз долой почти все фото, оставив лишь две. — И есть серьезные основания полагать, что это наши с вами клиентки.

— Почему ты так решил?

— Методом исключения: только у этих имеются на сохранившихся тканях следы рваных ран, напоминающие зубы хищного животного, — пояснил Крячко, обводя карандашом соответствующие места. — Вот, сам смотри.

— Томина пропала в двадцатом, Ксю Три Семерки в двадцать первом — с чего так хорошо сохранились ткани?

— Оба фрагмента — с торфяников.

— Прямо там, в Шужкопе, или что там в Волчьем?

— Не совсем. Однако радиус вполне допустимый — не более пяти километров, если в центре оставить эти самые горы. Смотри сам.

Станислав, открыв карту, обвел толстым пальцем примерно соответствующий радиус.

— Видишь? Этот отрезок зажат меж дорог, имеются пьяные пути и удобные перекрестки, где легко налететь на патруль. Согласен?

— Абсолютно.

— Если бы ты сам захотел кого припрятать с концами, то не стал бы выезжать на дорогу, рискуя быть остановленным. Так?

— И это в целом справедливо.

— Не просто справедливо, а единственно возможно, — твердо заявил Станислав. — Эти останки покусанные найдены именно в пределах, ограниченных дорогами, — это раз, и рукой подать именно до этой Волчьей Ямы — которая, как бы то ни было, единственный населенный пункт в данном квадрате, — это два…

— Населенный ли?

Крячко вздохнул:

— Думаю, что кем-то да населенный. Лева, не мне ж тебе напоминать: где люди — там и трупы. Редко так бывает, чтобы труп был, а населенных пунктов в округе не было. И заметь: судя по следам, это не лисы, не енотовидные собаки, не мыши…

— Да, крупноваты следы, — согласился Гуров, — хотя не исключено, что растянулись от времени, разложения.

— Может, ты и прав.

— Или собаки…

— Ага, а псам-то что делать вдали от населенных пунктов да помоек?

— Ну не волки же там, — усмехнулся Лев Иванович. — В Подмосковье?

— Я не биолог, я не знаю, — признал Стас. — Но факт остается фактом: из тех неопознанных останков, которые найдены в очерченном квадрате… или огурце, если угодно, во‐первых, только эти два рядом с интересующим нас населенным…

Гуров поднял палец:

— Предположительно.

— Хорошо, пусть… пунктом, во‐вторых, только они имеют такие вот отметины, сходные с отверстиями от зубов крупного хищника, возможно, собаки.

— А остальные?

— Нет, ничего подобного, на них вполне ординарные, мелкие пакостные отрывы, характерные для лис, мышей, ворон. Ну, ты понял.

— Само собой, с идентификацией не заладилось, — заметил Гуров, просматривая бумаги. — Предположительно, женщины, предположительно, от двадцати до пятидесяти, не исключено, что не старее одного-двух лет.

Станислав развел руками:

— Ну, извини, чем богаты.

— И все-таки я бы сказал, наличествует некоторое вольное допущение, нет? — спросил Гуров.

— Так и началось-то именно с допущения, с версии. Всему начало — не более чем орловская версия, — возразил Станислав. — Интуиция, она у сыщиков не дремлет. Особенно у старых. Стал бы я, скажем, копаться, если бы не руководство — мало ли что накопаешь, и самому придется разгребать. Куда как легче и спокойнее предположить, что в пропажах виноваты кривое дорожное полотно, лоси на дорогах, резкие спуски, повороты или там туманы болотные.

— Было бы неплохо, но Томина-то передвигалась на своих двоих.

— Ну а Золий…

— ДТП редко проходит незамеченным.

— Справедливо. А может, там по этим дорогам вообще никто не ездит — вот и не сигналят.

— Станислав, ты фантазируй, но не очень. Где это в Подмосковье дела такие творятся — дорога есть, а по ней не ездит никто?

— Вот, может, тут и в самом деле имеет место эдакая аномалия…

— …Ориентированная исключительно на мистически настроенных дам, которые бегут с деньгами и дорогими машинами непонятно куда, не уведомив родственников.

— Маньяк?

— Хорошая версия, но вряд ли все объясняет. Маньяки — это очень удобно, на них что угодно списать можно. Голова, как говорится, предмет темный и исследованию не подлежит, — заметил Лев Иванович. — Но это оставим на крайний случай. Давай пока опираться на факты. Переопросить разве близких? Родные, связи-контакты?

— Хорошо.

— Кроме Паскевич, ее я себе забираю, по личным причинам.

— Само собой, — ухмыльнулся Крячко. — Ты, таки-да, имеешь вкус.

— У меня личные мотивы и свое видение конкретно этого случая, — невозмутимо парировал Гуров. — И нечего намекать на всякое.

— И что, какое видение? — поддел Станислав.

— Хотя бы то, что я в курсе, куда Паскевич направлялась. Есть у меня версийка, причем вполне внятная.

— И куда же?

— Именно в Волчью Яму. — Гуров не без удовольствия наблюдал, как вытянулось лицо у коллеги. — Что, эффектно?

— Не то слово.

— Неохота снижать впечатления, но не могу не признаться старому другу — у меня был козырь в рукаве.

— Это какого же плана?

— Как раз в конце ноября супруга сообщила, что Паскевич предложила ей войти в полдоли, отельный бизнес на слезах брошенных дам и на их неврозах, санаторий для ретритных…

— И ты позволил? — осторожно уточнил Крячко. — Я просто так, для себя, уяснить.

— Я сделал все, чтобы помешать, — заверил Лев Иванович. — Не надо недооценивать мои умственные способности.

— Ах, да… ну извини. И что же?

— Так вот, они должны были встретиться, Паскевич — передать документы, Мария — получить их, чтобы потом посоветоваться с адвокатом. Однако встреча сорвалась, поскольку Лера просто пропала с радаров и так и не вышла на связь. Пока все ясно?

— Кристально, — заверил Станислав. — Надеюсь, ты рук своих умелых к пропаже Леры не приложил.

Гуров заверил, что нет. И продолжил:

— Сама же Лера, по словам Марии, должна была в этот же день отправиться в те края, то ли на переговоры, то ли уже внести аванс.

— Кому?

— Честно говоря, без понятия, — признался сыщик. — Скорее всего, если там все лежит в развалинах, то рискну предположить, что усадьба в частной собственности как не имеющая исторической ценности. Ну а турбаза что? Груда хлама на дрова.

— В какой день предполагался вояж?

— Это не помню. Но можно и уточнить.

— Так. А как ты считаешь, при ней-то были наличные?

— Рискну предположить такое.

— Неразумно. Женщина, одна, с крупной суммой.

— Однако если вспомнить, какой это медвежий угол — без интернета и прочего…

— Логично. Паскевич ваша, насколько можно судить, женщина решительная и предусмотрительная. Вот так договоришься с кем-то с пылу с жару, а потом эдак ах, мобильный банк не пашет. В это время клиент и передумать может.

— Прибавь к тому, что Лера — не Томина, передвигалась на хорошей дорогой машине, — напомнил Гуров. — И есть как минимум еще один момент с Лерой, который не может не настораживать. Перед ее отъездом имела место приватная, но крупная ссора с мужем.

— Тот самый, который похож на сына? — уточнил Крячко. — А ведь в кино показывали, что муж безутешный. А он, стало быть, подлец коварный.

— Читалось искреннее горе, — согласился Гуров, — но вот адвокат Личман, который в курсе всего происходящего…

Станислав двусмысленно пошутил:

— Друг семейства?

— Адвокат, который в последнее время перешел исключительно на разводы и разделы имущества, — невозмутимо поправил Гуров. — А что? Почище, чем уголовщина, к тому же и гонорары больше. Так вот, Личман совершенно уверенно утверждает, что ссора зашла далеко, до развода.

— И, я так понимаю, делить было что?

— Разумеется.

Станислав поскреб подбородок.

— Ну, ладно, это все не более чем соображения и мифы среди рифов. Делать что будем? Понаведаемся еще раз к Томиным и соседке Золий?

— И к мужу Паскевич.

— Вот это уволь, сам-сам, — попросил Крячко. — Я даже себе обоих нормальных свидетелей забираю, а громкие имена и прочее — это к тебе. Не ровен час психану — не сдюжу, потом уже и меня придется отмазывать с кички.

— А я, стало быть, терпи, — хмыкнул Лев Иванович.

— Ты — иное дело, человек терпеливый, дипломатичный и без аллергии на громкие имена, — пояснил друг, — тебе и страдать.

Он по-быстрому созвонился с домашними пропавших — на удивление, что Томины, что соседка Золий были доступны, как в первые дни после исчезновения, когда у несчастных руки вечно на телефоне, — и, договорившись о встречах, умчался.

Лев Иванович остался размышлять.

Ответ на вопрос о том, стоит ли прямо сейчас вызывать на разговор мужа Паскевич, ему не представлялся однозначным.

От бытового ханжества он был далек. И не особо-то разделял мысль о том, что между мужем и женой должно быть не более некоего определенного количества лет разницы — иначе петля и костер. Различные ситуации в жизни бывают, и совершенно не обязательно, что если один супруг другого намного младше, то ждет не дождется, как бы овдоветь.

Не в этом суть. А в том, что в ситуации, когда непонятны мотивы людских поступков, общаться напрямую с потенциальным подозреваемым — последнее дело. Когда один из супругов пропадает без следа, то, как бы ни рефлексировали, ни возмущались по этому поводу слезоточивые девы всех возрастов, под подозрение прежде всего попадает тот, кто не пропал.

Все вот эти моменты обычно и подлежат выяснению: какие отношения у них были? Не было ли устойчивого, опасного для семьи романа на стороне? Не было ли конфликтов, прежде всего материального плана — увы, в наше меркантильное время чаще всего катализатором становится именно презренный металл, а не высокие чувства. Ну, там, ревность, страсть и прочее отелловское…

И если исходить из того, что поведал Личман, — а уж кому-кому, ему нет никакого резона лгать, — в семействе Леры Паскевич имеется конфликт прежде всего денег и бизнес-интересов.

Гуров набрал номер жены. Она ответила не сразу, когда же отозвалась, то голос ее звучал недовольно, хотя и радушно:

— Полковник, я по вам, конечно, соскучилась, но не до такой же степени.

— Я тебя тоже люблю, и именно сейчас прямо-таки жажду услышать твое мнение по одному деликатному вопросу.

Жена тотчас сменила гнев на милость:

— О, так это другое дело. Слушаю вас внимательно.

— Точнее, по поводу одной персоны, тебе наверняка знакомой.

— Это какой же?

— Мужа Леры Паскевич. Александр Радаев, так?

— Ах, этот… — помедлив, как-то неуверенно протянула Мария. — Да…

— Вы же знакомы?

— Да в целом мне про него нечего особо сказать, мы общались от силы пару-тройку раз.

— И все-таки. Интересует его художественный образ.

— Мы мало знакомы, — повторила жена.

— Твое виденье.

Подумав, Мария начала так:

— Разница в возрасте у них около пятнадцати лет, что, как ты понимаешь, страшная тайна.

Муж заверил, что понимает.

— В беседах Лера зовет его Сан Саныч, Профессор…

— Двусмысленно, — заметил муж.

Мария призвала к порядку:

— Перестань, пошляк. Это его прозвище у фанатов и комментаторов по обе стороны океана. Ну, там, интеллектуальный стиль игры, спокойствие, расчет, точные прогнозы и прочее в том же духе.

— И что же, и вне льда сам по себе умный?

— Не могу сказать точно, — призналась она, — по причине недостаточности материала для выводов. Показался достаточно приятным, открытым человеком, хотя больше молчал и слушал. Я бы сказала, что вряд ли что-то способен провернуть сам, но если его поставить на правильный путь и придать импульс…

— Под горочку, — поддакнул Гуров. — Ну а как вообще, ссорились они?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Никто. У Леры стальное правило: все, сказанное дома, остается дома. К тому же не забывай — они в последнее время жили в разных полушариях, по поводу чего ссориться-то?

«Как просто у женщин все. Лично люди не общаются — стало быть, ссориться не из-за чего? Какая идиллия, тишь да гладь, вот как раз в такого рода «идеальных» семействах и водятся черти. Все молчком, все замечательно, улыбки лучезарные до ушей, а потом вдруг ни с того ни с сего…»

— Простите, господин полковник, — напомнила о себе супруга, — если вы завершили блиц-допрос…

— Опрос.

— Пусть так. Можно мне заняться своими профессиональными обязанностями?

— Разрешаю, — позволил добрый муж.

«Итак, в семействе Радаевых-Паскевичей все великолепно, хотя многознатец Личман утверждает обратное. Верится более ему, и вряд ли кто меня осудит за лишнюю подозрительность. И снова вопрос: имеет ли смысл новый опрос муженька?»

Он еще раз перечитал протокол допроса: прилетел в Москву неделю спустя после исчезновения, очень волновался, искал по знакомым. Нет, не знает, куда она отправилась, конфликтов не было, подозрительных транзакций по картам-счетам не припоминает — «но вы же понимаете, у меня не было доступа к личным финансам супруги».

«Конечно, понимаем-с. Отличный способ защиты: знать ничего не знаю, ведать не ведаю, а вы ищите — вот ваше дело. Классика. Надо бы уточнить, что у них там с бизнесом, сколько на кого и что почем…»

Размышляя над тем, как все-таки лучше поступить, Гуров вдруг вспомнил про совершенно другое дело, в котором еще позавчера необходимо было уточнить момент в «Электронном правосудии», да что-то руки не доходили. Подбив этот должок, случайно ли, инстинктивно ли, или от нечего делать он забил в поисковую строку фамилию «Паскевич».

И в этот момент завибрировал телефон — звонил Личман, легок на помине.

— Слушаю вас внимательно.

Адвокат, помимо обыкновения, начал издалека:

— Лев Иванович, доброго дня, как дела ваши?

— Помаленьку, — осторожно ответствовал сыщик, — а, собственно, что…

— Да нет, все в порядке, — заверил Личман, — просто вы давеча Радаевым интересовались, мужем Леры Паскевич.

— Допустим.

— Я просто хотел сообщить — возможно, вам это будет полезно, — что он практически тотчас по прилете в Россию инициировал процесс исключения супруги из состава учредителей клуба «Метеор».

«Да, это было от души. Теперь даже с точки зрения формальной, по инструкции, есть все основания трясти безутешного мужа — чего это он так поспешно решает вопрос, который можно решать только при уверенности, что пропавшая не возвратится?»

— Странно, потому что умно, — признал Гуров от чистого сердца. — Я бы сказал, слишком. Не тебя ли он нанял для этой операции?

— То-то и оно, что нет, — пояснил Личман, можно сказать, сокрушенно. — Стал бы я вам докладывать, сами посудите.

— Кто же счастливчик-то?

— В том-то и смысл, что неизвестно, — пояснил адвокат. — Кого ни спрашиваю — все лишь брызжут ядом и плюются, такая добыча — и мимо! Имени же того, кто представляет интересы нашего вдовца соломенного, никто не знает…

— Однако кто-то же должен быть?

Личман, помолчав, начал снова, и в тоне голоса появилось новое звучание, нечто среднее между сожалением и язвой:

— Кто-то быть должен. В противном случае придется предположить, что профессиональный спортсмен с многочисленными сотрясениями мозга прошарился до такой степени, что готов найти оптимальное решение сложной правовой проблемы. Правдоподобно?

— Нет, — признал Гуров. — Но он мог с кем-то посоветоваться.

— В таком случае придется опять-таки предположить, что все мои коллеги не только отменные правоведы, но и сверхталантливые лицедеи. Никто из опрошенных… а их, можете мне поверить, большинство! Да, никто не консультировал Радаева — ни по данному вопросу, ни вообще ни по какому.

«Обиженный адвокат — великая сила, с ним по убойной силе сопоставима лишь обиженная женщина, — философски заключил Гуров, благодаря и прощаясь. — Кто же тогда надоумил? Или Профессор не так туп, как кажется. Уж такое прозвище говорящее, не будут же его давать полному идиоту…»

Он случайно глянул на монитор, в поисковую строку «Правосудия» — и, не удержавшись, присвистнул: глянь-ка, по данным системы, Радаев не просто догадался, что делать, он уже составил иск и даже подал его, буквально на днях. Более того, уже вынесено определение о принятии, подготовке к заседанию и прочем…

Что это получается, дорогие товарищи? Все только и толкуют о процессе оглупления масс, между тем нате — первый попавшийся качок на коньках легко разбирается в хитросплетениях корпоративных процессов (в которых, честно говоря, Гуров сам не особо ориентировался).

Он открыл текст судебного определения, принялся изучать. И, сказать по правде, несколько опешил. Из документа следовало, что речь идет не о том, чтобы исключить из состава учредителей г-жу В. Паскевич по причине того, что местонахождение ее неизвестно. Причина была куда круче: она, мол, своими действиями неправомерно завладела суммой — ни много ни мало — в два миллиона триста семьдесят три тысячи денежных средств со счетов ООО «Хоккейный клуб «Метеор».

Учредителей же этого самого «Метеора» было двое — А. А. Радаев и В. В. Паскевич, в равных долях. Судья попалась старательная и скрупулезная, и очень скоро прояснилась картина вопиющего вероломства госпожи Паскевич. Воспользовавшись тем, что по долгу службы соучредитель находился не в России и по характеру занятий не имел возможности контролировать дела общества, коварная, не уведомив его, подала в налоговую инспекцию заявление о внесении изменений в Реестр юридических лиц, на основании которого является единоличным исполнительным органом общества. Причем протокол общего собрания, на котором якобы было принято это решение, был совершенно определенно подделан.

На этом страшная женщина не успокоилась, а переоформила на свое имя права на распоряжение расчетным счетом несчастного «Метеора» и далее несколькими траншами перевела на корпоративную карту, которой распоряжалась безраздельно, те самые два миллиона триста семьдесят три тысячи. Тем самым, резюмировал грамотный хоккеист, обществу нанесен существенный вред, в итоге чего бедный клуб теперь на грани финансового краха.

«Сработано чистейшим образом. Как минимум потому, что не надо ждать целый год для признания пропавшей безвестно отсутствующей, — размышлял сыщик, — и как интересно подобрана сумма, странная, некруглая, нелогичная. Интересно, куда на самом деле улетели эти деньги? Муж утверждает, что не имеет доступа к карте жены. Однако если он утверждает это в своем иске, то, стало быть, сумма в самом деле изъята, имел место этот факт, и у него есть доказательства…»

И снова Гуров набрал номер супруги.

— Что опять?! Пожар?

— Извини, — кротко и богобоязненно попросил он, — я лишь хотел уточнить: когда вы с Лерой обсуждали финансовые вложения…

— И что?

— Какова была цена вопроса? Сколько от тебя денег требовалось?

— Около двух миллионов четыреста…

— А точнее не припомнишь?

— Два миллиона триста семьдесят три тысячи, — отрапортовала Мария. — Теперь я могу отправиться служить искусству, а не сыску?

«Великолепно. Теперь есть основания предположить два момента: в совокупности стоимость объекта, интересующего Леру, — по всей видимости, усадьбы, турбазы или что там, — составляла без малого четыре миллиона восемьсот. И половина этой же суммы была якобы похищена со счетов «Метеора»… с чего это Лера затеяла переориентацию? Подняв предприятие из руин, вдруг решила забросить его в пыльный угол под лавку — нелогично даже для женщины».

Лев Иванович довольно долго просидел, чертя на бумаге разнообразные схемы и рожицы, но Радаеву так и не решился позвонить. Было стойкое ощущение того, что несвоевременно, да и незачем.

Ближе к вечеру вернулся Станислав, в настроении саркастически-деловом.

— Нет, претензий к коллегам-сыскарям никаких, — начал он с порога, отвечая на незаданный вопрос, — интересует наполнение голов господ родственников. Могу понять, когда нет дела до постылого соседа по лестничной клетке, но родная мама — бабушка! Уезжает, ни слова не сказав, разобидевшись, старый человек, и ни у кого ни вопроса не засвербит: куда отправилась? Жива ли? Доехала?

Уцепив суть, Лев Иванович уточнил:

— То есть Томины спохватились не сразу. Конфликты с домашними?

Станислав отмахнулся:

— Что ты как маленький. Само собой, мир в благородных семействах. Я же говорю: каши в головах… — И тут же поправился, делая вид объективности и снисхождения к слабостям ближних: — Хотя, говоря по правде, дамочка весьма специфическая. Вот, если желаешь.

Гуров с первого взгляда оценил представленные коллегой изображения — да уж, при одном взгляде на такое лицо понятно, что беспокоиться за нее не стоит. Типичная хозяйка жизни, повелительница вселенной, с судьбой на самой короткой ноге. Именно такие, к сожалению, и пополняют ряды, вереницы ориентировок.

— Она любила поездить, — пояснял Станислав, указывая на фото, где, помимо дамы, имели место пальмы и яхты, — до некоторых пор работала экономистом, руководила фирмой «Бухкомбайн».

— Надеюсь, не военпром?

— Само собой, нет. Обслуживание фирм и фирмочек.

— Ну, с этой стороны не стоит подвох искать. Полагаю, что в бухгалтерской среде вряд ли возможны конкурентные войны на убой?

— Само собой. Домашние говорят, что с бизнесом все было идеально: ряд постоянных, стародавних клиентов, никаких претензий по качеству услуг — думаю, с этой стороны искать недовольных смысла нет. Да и рынок такой, хлеба всем хватает.

— Личная жизнь?

— Овдовела давно, были длительные отношения, разрыв, вернулась в дом, где места ей уже не было.

— Ну, допустим, достали все. Но как же уехать, бросив бизнес…

— А она его давно бросила, — охотно пояснил Крячко. — Дочь, вся в долгах и кредитах, нажаловалась, что в какой-то момент маму «переклинило», она завязала со всеми делами и принялась активно самосовершенствоваться. Кстати, вот тебе еще один интересный момент.

— Куда же, по их мнению, она должна была поехать в мороз, в конце ноября?

— Да видишь ли, в чем дело. Сама-то дочь ничего по этому поводу сказать не могла, но вот зять… они же в одной квартире проживают.

— Ага.

— Да, так вот зять поведал, что у любимой тещи время от времени случались «сдвиги» — его терминология, ты же понимаешь.

— Какого рода «сдвиги»?

— Ну Лева, так все просто, по-житейски. Женщина уже постбальзаковского возраста, жизнь прошла и все такое, последняя любовь оказалась негодяем, никому не нужна, и даже внучка порыкивает. Другая бы скандалила, а эта замкнулась в себе, иной раз куда-то уезжала, не сказавши адреса, и рассказывала о том, где была, лишь по возвращении. И по итогам показывала лишь разного рода фото с какого-нибудь сплава по Ангаре или прыжки с Эйфелевой башни, а то и просто палатка на Кольском полуострове.

Гуров постучал пальцами по столу:

— Ясно, ясно, устраивала себе ретриты. Стас, а дочка та же, или зять любящий, они не сказали, сколько у нее было с собой денег, наличными?

— Представь себе, как только я спросил об этом, дочь как спохватилась, — поведал Станислав, — влезла в домашний сейф — и вуаля, почти четверть миллиона наличными как не бывало.

— Что они, такие суммы в доме держат? — недоверчиво спросил Гуров.

— Лева, человек поживший, с опытом не одного кризиса, к тому ж бухгалтер, экономист. Возможно, у нее на счетах тоже деньжата лежат, а кое-что — под матрасом. Диверсификация рисков, слыхал?

— А, это да, — подтвердил Гуров, продолжая чертить по бумаге. — Давай теперь про Золий.

— С этой вообще все просто и воздушно, — сообщил Станислав. — Меня сначала не хотели пускать на порог, потом пустили-таки, убедившись, что я не за Ладочкой…

— Кто это? — удивился Лев Иванович.

— Дочку зовут так, славная девчонка, правда, про маму и думать забыла. Да, так соседка, новая ее мама, в приватной беседе подтвердила: Ксю Три Семерки, она же Оксаночка Золий — такая вечно на позитиве, в приподнятом настроении и ожидает от своего личного будущего только пирогов и плюшек. Ох, — поморщившись, Крячко потер шею, — как неловко разговаривать с женщинами, от постоянного кивания и поклонов чуть набок голова едва не отваливается.

— Надеюсь, недаром пострадал на производстве? — напомнил Гуров о себе. — Все-таки время к ночи, выкладывай уж.

— Да, собственно, осталось рассказать немного. После того как бросил некий богатый папик — по ее же собственным рассказам, ты понимаешь, — уехала на машине, его подарке; скорее всего, прихватила с собой то немногое, что удалось сокрыть от кредиторов — по некоторым данным, что-то около трехсот тысяч. Точнее соседка сказать затрудняется.

Станислав отправился ставить чайник, Гуров, положив рядом фото Томиной и Золий, принялся разглядывать их.

Странное впечатление они производили. «Интересная какая тетка, — заметил он, разглядывая Томину, — не бухгалтерское у нее лицо, не лицо тихой пенсионерки. Такой место где-нибудь на трибуне или, может, даже на сцене».

Яркое, с острыми чертами лицо, вызывающий взгляд. Легко представить, что лет двадцать назад такая могла повелевать… ну, или выбирать из мужиков. В целом лицо настоящего лидера, из тех, у которых всегда все под контролем.

Вторая, Золий, на удивление совершенно иного рода сокровище. Без явных следов профессии, хотя ухоженная дамочка, но видно, что добрая, как говорится, эмпатичная: «Как это: из тех, что живут для других — это видно по тому, как эти другие замотаны. Нет, нет, конечно, не так все. Славная девка, это видно, а старуха — стерва, каких мало. Есть ли у них нечто общее, кроме того, что обе имели при себе сходную сумму?»

А еще — Лера Паскевич, напомнил он сам себе, и ее денежно-семейные неурядицы. Итак, вопрос: могли ли эти дамы, столь друг на друга непохожие, как-то соприкасаться?

Со всех разумных точек зрения — нет. «Увы, скорее всего, придется сделать вывод о том, что мы имеем дело с самым страшным и банальным «просто так».

И все-таки сыщицкая интуиция подсказывала: не торопись, посмотри с другой стороны, неразумной. С женщинами это бывает сплошь и рядом.

Наверняка есть нечто пропущенное, не увиденное сразу. Не бывает таких совпадений, чтобы без постороннего воздействия три разных человека, отправляясь с некой периодичностью в одно и то же место, пропадали без следа просто так.

Тут глаз оцарапала деталька, почему-то ранее не увиденная.

«Ну не славно ли? Главное — перестать бурчать и начать думать, так, господин полковник?»

И на тоненькой ручке ухоженной Томиной, и на толстеньком запястье славной Золий красовались одинаковые украшения — красные шнурки с особым образом связанными узлами.

Крячко, уловив ситуацию, как фокусник, извлек старую, потертую уже лупу.

— Похоже на куклу какую-то, руки врозь. Глянешь?

Гуров воспользовался классическим сыщицким инструментом.

— Пожалуй. Или крылатую тетку в сарафане.

— Стало быть, оберег или тайный знак. Что, думаешь, секта? — деловито предположил Крячко. — И, к слову, ты не знаешь, что творится ежегодно двадцать первого ноября?

Гуров пожал плечами, открывая в интернете календарь: Всемирный день приветствий, День телевидения, День налоговика, Михайлов день…

— Кто его ведает, — резюмировал он. — Конец осени, начало зимы, может, пора прыгать вокруг костра и закликать, чтобы все благополучно проснулись?

— Или по какому-то поводу у ведьманутых обострение. А что, если заманили жертв на ритуальное пожирание ритуальными волками?

— Какое-то шибко утилитарное ритуальное убийство. Каков в этом смысл, если куда разумнее не сразу последовательниц резать, а тянуть соки как можно дольше? Припомни практику: процесс опустошения карманов последователей любой секты, он не проходит незамеченным для близких.

— Это да, — согласился Крячко. — И все-таки предлагаю взять на заметку: ведь три женщины пропадают в одно и то же время, состоятельные, держатся особняком и… как бы это сказать…

— Воображают о себе, — вставил Гуров. — Глянь-ка: нос задран, глазки эдак с прищуром, бровки домиком…

— В целом ты прав, Лева. Правда, такое на физиономиях не только просвещенные носят.

— А кто еще?

— Да все. Это Мария твоя мастерски лицом владеет и глупо по определению не может выглядеть. Возьми Наташку: такие морды знаковые корчит, когда незнакомый номер у меня в телефоне подглядит, курица моя старая. Сто лет в одной упряжке, а она все строит из себя всезнайку да ревнивицу.

Похмыкав, Гуров вынужден был признать, что замечание Станислава справедливо. И все-таки это тоже общий момент как минимум у двух из трех дам: сквозит, если задаться целью и рассмотреть, в них причастность к чему-то тайному, простым смертным недоступному.

«Ни Томина, ни Золий — не телеведущие, не писатели, не гуру — с чего бы такое носить на лицах? К тому же эта красная нитка у обеих, как масонский знак. Это не догадка, это полноценная версия… но Лера-то, Паскевич?»

Станислав в это время задумчиво чиркал, выводя на бумажке: «21.11.2021 — Томина, 21.11.2022 — Золий, 21.11.2023. — Паскевич (?)».

— И все-таки что-то не ладится, — с сожалением заявил Гуров, и по расстроенному виду Стасова понял, что друг и коллега разделяет сомнение.

— Кто-то по какому-то поводу выпадает из ряда наших закономерностей. Да и Паскевич вообще в рамки не лезет, кроме даты предположительно. Ты, кстати, до ее мужа не добрался?

— Нет пока.

— Почему?

— Потому что вскрылся еще один тонкий момент.

Лев Иванович, стараясь не вязнуть в деталях, вкратце описал ситуацию так, как поведал ее адвокат Личман.

— То есть ты хочешь сказать, что пропала женщина и безутешный супруг уже мажет ее дегтем, — резюмировал Станислав, по обыкновению своему ухватив главное. — Иными словами, имеет место поспешное решение вопросов, которые можно решать только при уверенности, что пропавший не возвратится?

Он задумчиво хлебнул из кружки, не заметив, что бодрящая жидкость давно закончилась, в таких же глубоких размышлениях пожевал жижу и потом заметил:

— Однако, если абстрагироваться, это вот выдавливание из учредителей не без остроумия придумано. Даже если все не так обстоит, представить доказательства в отсутствие второй стороны — вообще не вопрос. Но слишком остроумно.

— Полностью поддерживаю. Не мог до этого додуматься хоккеист с многочисленными сотрясениями на все мозги.

— Может, мы просто недооцениваем интеллектуальный уровень спортсменов? — задумался Крячко.

— Или безнадежно отстали от жизни, — предположил Гуров, — и распоследний школьник в курсе, как кого вымести из состава учредителей какого-нибудь ООО «Ромашка»…

В кабинет деликатно постучались, и, дождавшись позволения, в кабинете оказался капитан-«экономист» Александр Анищенко, как всегда жизнерадостный, улыбающийся, сверкающий очками.

— Здравия желаю, господа полковники. Станислав Васильевич, я к вам на этот раз по поводу дельца по Адамяну… помните?

— Забудешь таких шумных, как же. У меня, право слово, немного. — Крячко протянул тоненькую папочку.

— Ничего, достаточно, — благодушно заверил Саша, причем стало совершенно очевидно, что эфемерные плоды трудов полковника Крячко при умелом приложении усилий трансформируются для заслуживающих во вполне осязаемый срок.

Как-то сама по себе и одновременно одинаковая идея посетила обоих полковников.

— Александр, а ведь ты как всегда вовремя, — заметил Лев Иванович.

— Неужели? — вежливо усомнился капитан.

— Честное слово, — заверил Станислав. — У нас с господином полковником возник спор, и разрешить его можешь только ты.

— Всегда рад быть полезным.

— Вот, посмотри-ка. — Гуров великодушно освободил место младшему коллеге.

Некоторое время Анищенко изучал, очевидно смакуя, текст судебного определения, выведенного на экран. Потом, сняв и протерев очки, признал, что да, вполне остроумно. И прибавил:

— По правде говоря, я восхищен и весьма заинтригован. Кто этот гений Радаев, неужели же тот самый?

— Хоккеист.

— Да-да, — кивнул Саша, — читал. Который отказался выходить на игру в радужном свитере?

— Ах вот оно что. Неужели? — с уважением переспросил Крячко. — И его низвергли с града на холме?

— Деталей я не помню, не особо интересуюсь спортом, — признал капитан Анищенко. — По-моему, сразу после этого его арестовали за шпионаж… или за секс с несовершеннолетней? Но, может, последовательность была иной. Так, вернемся к нашим привычным делам и этому интересному документу. Что, позвольте узнать, заинтересовало вас?

— Да вот, видишь ли, Саша, мы, грибы старые, поспорили. Я вот восхищен изяществом решения. А Лев Иванович говорит, что вот эта схема, которая лично меня поражает остроумием, уже дело простое и общеизвестное, дело обычное…

— Нет, — вежливо, но твердо заявил капитан, — не прав глубокоуважаемый Лев Иванович.

— Вот как? — прохладно спросил обсуждаемый субъект, который и понятия не имел, что сказал нечто подобное.

— Именно, — охотно подтвердил Анищенко. — Это ювелирная, красивая, неординарная работа. И на изумление почерк знакомый и узнаваемый…

— Что ты имеешь в виду?

— Вот это аккуратное, без пыли и крови, отжимание, точнее, выведение из состава учредителей.

— Насчет без пыли и крови — ты не спеши, еще все впереди, — заметил Станислав.

— Я по своей части замечаю, не по вашей, — пояснил капитан. — Подобный почерк демонстрировал в свое время один примечательный субъект. К слову, не исключено, и вы его вспомните.

— Это кто же? — поинтересовался Крячко.

— И почему мы его должны помнить? — добавил Гуров.

— Вы правы, неоткуда, — покладисто согласился Саша. — Вы все в сыске, в искусстве, наши дела не вашим чета, больше бумажки различного рода. А ведь они, даже на которых какой-то номинал напечатан… да, совершенно не одно и то же, что и жизни людские. Сенсации в нашей практике для вас неинтересны.

— Прогиб засчитан, — одобрил Станислав. — Лесть грубая, но приятная. Продолжай.

— Спасибо. — Саша снял очки, погрыз дужку, которая стоила как бюджетный внедорожник, и принялся излагать:

— Я тезисно, если позволите, без особого погружения. Подбивая статистику нашего славного подразделения за последние годы, обратил я внимание на интересные отказники. Казалось бы, ничего особенного: спасите-помогите, выдавили из учредителей и прочее в том же роде.

— Почему же отказники? — поинтересовался Гуров. — Не было доказательств?

— И это тоже. Но главное не в этом, а скорее, в том, что каждый случай представлял собой многоходовую комбинацию, в которой каждый этап был кристально чист с нашей точки зрения, а результат формально был безукоризненно законным.

— Это как же, например?

— Ну вот самый простой вам пример. Ушлый супруг убеждает подругу жизни: тебе не до того сейчас, дорогая, доверься мне, а уж я буду править мудро и на благо. Далее, получив доверенность, в том числе с правом продажи доли, созывает общее собрание — жену, разумеется, не приглашает, он же представитель — и продает ее долю своему человечку.

Саша потер подбородок:

— А отзыв доверенности, выданной супругу, — сами понимаете, дело небыстрое. Пока осознает вероломство, пока сообразит, куда звонить-писать, — время упущено. Со стороны — все законно, а по сути — отжим красивый, без пыли и шума.

— И тебя, капитан, это не устраивает? — задиристо спросил Крячко.

— Почему же, устраивает, — невозмутимо возразил Анищенко. — Можете кидать в меня камнями, сколько вашей душе угодно: пока интересы бюджета не затронуты, инициативу я не проявляю.

— Чего ж так?

Саша искренне захлопал чистыми близорукими глазками:

— Зачем? Набегут бодренькие адвокатики и зашельмуют за «кошмаренье» бизнеса — основы основ благосостояния и все такое. Да и к тому же во всех делах был еще один момент, который все усложняет: на стороне обиженных и оскорбленных все как один — женщины. Вы, должно быть, понимаете, что это значит?

— Сделаем вид, что нет, — предложил Гуров, — исходя из тезиса о том, что в каждом деле своя специфика.

— Нервы. Мнительность. Мстительность. Необъективность. Истерики, — сухо телеграфировал капитан Анищенко, — и список можно продолжать. Трудно испытывать сочувствие к таковым… Еще раз повторю: с точки зрения закона, формально, нам, криминалистам, там делать было нечего. Вот еще одна общая черта, помимо личностей пострадавших. То есть квазипострадавших.

Гуров, прищурившись, подбодрил:

— Ну а третий момент — ко всему этому руку приложил кто-то один.

— Да, — просто кивнул Саша, — единый модус операнди.

— И тебе тип этот был известен.

— Ничегошеньки от вас не скроешь, — по-прежнему невозмутимо согласился капитан Анищенко, бегая пальцами по клавиатуре гуровского ноута, — конечно, известен. Таких умельцев надо знать лично. Почему я думал, что вы знаете, о ком идет речь, — вот, прошу.

Он указал на монитор.

— Своими словами нельзя? — проворчал Крячко. — Много видео для глаз вредно.

— Тут немного, — заверил Саша и не обманул.

В самом деле, из краткой нарезки новостной программы, раздел «Криминал» или даже «Скандалы», следовало, что при разгоне подпольной гей-вечеринки во время пандемии ковида в числе задержанных оказался авторитетный независимый финансовый консультант, бывший советник Председателя Банка России, действительный член Международной ассоциации налоговых консультантов и прочая, прочая…

— Скандал был громкий. Зовут его Ильяс Абдулаев, он же Абдула — чтобы не оригинальничать, — пояснил капитан, делая стоп-кадр.

— Красавец, — пробормотал Станислав, — только что-то накрашенный кривовато.

Анищенко, довольный эффектом, потер пухлые ручки:

— Станислав Васильевич, я вас уверяю: Абдула — натурал стопроцентный. Просто если подляны людям строишь, то рано или поздно подгадят и тебе. Возможно, что-то подложили или подлили, накрасили и привезли, а до того — сообщили на телефон доверия о предполагаемом мероприятии.

— Умно, если так, — одобрил Крячко.

— Более чем, — согласился Гуров. — Хотя, честно признаться, этот громкий скандал моего сознания не затронул — и слава богу. Что ж теперь, чем промышляет, я так понимаю, уже бывший независимый консультант?

— А вот этого не могу сказать, — признался Анищенко. — Вот как случился сей конфуз, так он как сквозь землю провалился. Тут ведь еще какой момент: насколько я помню, Абдула родом откуда-то с Кавказского региона, а там до сих пор люди такие грубые, нетолерантные.

— И потому он предпочел пропасть с радаров во всех смыслах, — завершил мысль Крячко.

— Именно, Станислав Васильевич. И вот с тех пор, как он пропал, перестали появляться и обиженные учредители женского полу… не совсем, конечно, забредают, но нет изюминки, визитки Абдулы: красивое бизнес-отжималово без признаков преступления.

— Да, но вот это определение, — Гуров постучал ногтем по монитору, — оно свежее.

— Так я с самого начала сказал, что заинтригован, — напомнил Саша. — Мне трудно представить, что до подобной схемы мог додуматься гражданин без соответствующего опыта и образования. Тем более Радаев.

— Спортсмен, — поддакнул Крячко, — хоккеист.

— Я не специалист, но история учит, что они умнеют, лишь закончив карьеру. В таком случае возможны лишь две версии: или Радаев — скрытый гений корпоративных войн, или он воспользовался советом некоего грамотного юриста, чей почерк весьма похож на почерк Абдулы. Может, это его адепт и последователь, покупатель обучающего видео — не ведаю.

И, улыбнувшись, закруглил свою мысль:

— Выбор наиболее вероятной версии — за вами.

Поблагодарив коллегу за соображения, Гуров спросил, нельзя ли получить на всякий случай фотографию Абдулаева, уточнив, что нужна нормальная, без макияжа. Капитан Анищенко легкомысленно пообещал:

— Да сколько угодно. — Но, порыскав по интернету около четверти часа, несколько обескураженно сообщил: — Что-то не нахожу. Такое впечатление, что он, бедолага, перед тем как залечь на дно, подчистил все возможные источники… ну не беда, доберусь до дома, отыщу и вам отправлю.

— Чего это он у тебя в рамочке на столе, как любимый клиент? — сострил Крячко.

Капитан улыбнулся:

— Любимый препод. Славно историю государства и права преподавал. Разрешите идти?

— Что думаешь?

— Я, конечно, с Радаевым не общался, — со значением отозвался Станислав, имея в виду между строк, что он-то вкалывал как проклятый, пока коллега страдал дедукцией, не выходя из кабинета, — и все-таки рискну предположить, что у него алиби, и железное. Иначе почему Профессор все еще не за решеточкой, лишь под подпиской…

— Как минимум его в стране не было. Но ведь можно смело предположить, что он и не имеет отношения к ее исчезновению и просто воспользовался случаем, перед этим прислушавшись к совету профессора совершенно иных наук…

— Абдулы зашкваренного, — пошутил Крячко и тотчас посерьезнел. — Но встает другой вопрос: зачем ему-то гибель жены? Если он попер против американской повесточки, то лишился тамошних долларов, ему одна дорога — на родину, и что же, сразу к жениным похоронам, а то и за решетку? Не по-профессорски, прямолинейно, что на фоне изящного решения корпоративного вопроса… как-то не бьется.

Полковник, глянув на часы, заторопился:

— Но это все лирика, а не пора ли что-то написать? Нам завтра умный план презентовать.

Гуров вздохнул. В самом деле, что-то надо.

— Приступим.

Дома, потягивая умиротворяющий вечерний бокал, Лев Иванович снова и снова возвращался к делу Паскевич.

«Если бы не сомнения Орлова, и мысли бы кривой не возникло. Сыскари поработали как положено, толково, скрупулезно и вполне профессионально. Родственники, знакомые, соседи, коллеги, лица, последними видевшие, — опрошены, обстоятельства описаны толково. Грамотно, тщательно родственники проработаны, это и понятно — нельзя же исключать заинтересованности, даже если родственники демонстрируют горе самое правдоподобное…»

Вот задался бы полковник Гуров целью придраться любой ценой, уличить коллег в халатности — пожалуй, труднехонько бы пришлось.

Высказывали ли пропавшие намерения уехать, сменить место жительства, имелись ли причины для ухода из дому…

Имеются ли заболевания, которые могли стать причиной скоропостижной смерти, потери памяти, утраты ориентации на местности, во времени…

Не высказывались ли мысли о самоубийстве, не было ли психотравмирующей ситуации…

Носили ли пропавшие документы постоянно с собой или нет, одеты ли были по сезону…

Могли ли пропавшие подсадить в свой автомобиль незнакомых лиц…

На все нужные вопросы получены правильные ответы, причины несвоевременного сообщения о пропавших вполне естественны, подозрений не вызывают.

При таких раскладах чисто по-человечески понятно, по каким причинам следователь исходит из отработки и подтверждения проверочной версии о том, что причины исчезновения женщин криминального характера не имеют и все они в силу определенных причин совершенно не имеют желания о себе сообщать.

Все, что нужно, в бумагах есть. Нет лишь ни Томиной, ни Золий, ни теперь уже Паскевич.

«И совесть именно чисто по-человечески не дает успокаиваться на том, что пропал Максим, — ну и пес с ним. Хорошо, пусть не убийство. Ведь та же пропавшая, предположим, может не иметь возможности сообщить о себе в силу естественных причин — скажем, внезапно утратив память в силу травмы или еще чего-либо и почему бы и не преступного посягательства. Где они? Что с ними?

А вдруг самоубийство? Тогда тем более возникают и иные вопросы: в связи с чем? Кто довел? Женщины тем более — существа, подверженные чужому влиянию, даже пусть сто раз образованные, как это говорится — успешные. И все равно, какая бы умная ни была, ожидания чуда никто не отменял, особенно при их склонностях».

«Все эти амулеты, будды на стенах, досочки заказов вселенной, волшебные красные нитки. И как быть с тем, что здравомыслящая Лера Паскевич как-то никак не впихивается в это прокрустово ложе?»

«Я не могу похвастаться тем, что отменный чтец по лицам, но объективно — спортсменка, толковый предприниматель… как это Мария сказала: не только бюст и ноги, а ей в этом деле доверять можно. Допустим, пока единственный прокол получился с мужем, недооценила, судя по всему, его мозги. Однако что-то общее должно быть у нее с теми, простыми и глупенькими смертными».

Так. Надо срочно еще пару глотков. Готовя себе добавку, Гуров спросил жену:

— Послушай, а не помнишь ли ты, какого числа вы с Лерой Паскевич собирались встретиться?

Мария, оторвавшись от своего бокала и нового сценария, подняла глаза:

— Гуров, актерская профессия предполагает отменную память, не то что сыщицкая.

— Ладно тебе.

— Конечно, помню, двадцать первого ноября, как раз на День Хромого волка.

— Что?! Это что еще за дичь такая?!

— Дичь — не дичь, а вот как раз изучаю сценарий по этому поводу, очень даже красочный псевдославянский сериал, — пояснила она, демонстрируя соответствующий титул на соответствующей обложке. — Видишь? Полный бред, но как рассказано! Вот, послушай предысторию: история разворачивается во время Волчьих дней, выпадающих на конец ноября, когда царит в лесах вожак всех волчьих стай, белый Хромой волк, по преданию, укусивший самого сатану, после чего тот тоже начал хромать. В отличие от остальных волков, он не ест животных — ни овец, ни телят, питаясь исключительно людьми.

— Интересный бредогенератор, ажно уши увядают, — признал Гуров. — Стало быть, двадцать первого ноября вы собирались встретиться, но Лера запропала. Интересно, а дата встречи как, выбрана случайно? Или какой-то глубинный смысл?

— Мне-то почем знать? — нетерпеливо отмахнулась она. — Она предложила дату, я согласилась. Слушай, не мешай, а? Что за иждивенческие настроения! Ты и так весь день занимаешь мои мозговые ресурсы.

«Что ж, она права, и Орлов прав. Нечего обрабатывать информацию, полученную от других, пора бы и самому. Ничего не поделаешь, издержки профессии».

Стало быть, все-таки что-то из области поверий, религий и сектантства. Все, благодушие отменяется.

В памяти всплыло давнее дело, по поводу которого пришлось пережить немало, в том числе острое разочарование в людях: милые детки, развитые, отличники, местами полиглоты, гордость древнего Ярославля, с перерывом буквально в одни сутки на «посвящении сатане», на заботливо приготовленной поляне, посреди которой был вкопан перевернутый крест, после «молитвы» забили ножами четырех дурочек, явившихся из любопытства. После этого, методично разделав трупы — с удивительной для юных интеллигентов ловкостью, — некоторые части тел демонстративно сожрали, одежду сожгли. И отправились на вечерний семейный чай. Трупы искали бы долго, да у одного из юных бесов нервы не выдержали — обгадился и каяться побежал.

«Любопытство. Любопытство и самонадеянность. Нервы себе щекочут, заигрывают кто с душегубами, кто с чертями. И никак не могут сообразить, что в какой-то момент звериная суть вылезет наружу и любой, кто считает, что с ним-то такого точно не произойдет, весьма удивится. Если успеет, конечно…»

Он сделал еще глоток и поморщился.

Нет, серьезно. Жаль, что Лера, объективно умница, в этом деле выступала именно на стороне нечистой силы, эксплуатируя все эти «места силы», получая деньги с глупышек, им поклоняющихся. Решила возглавить процесс, забыв, что «шеф» в этом деле может быть только один, остальные не более чем исполнители.

Метафизические рассуждения прервало появление жены.

— Ох, всё. На сегодня я свой долг искусству отдала, — сообщила Мария, потягиваясь. — Ну а ты что, так и сидишь? Что у тебя тут интересного?

— Да так, — уклончиво отозвался супруг, — думаю, думаю… а что с моими иждивенческими настроениями? Они прощены и позабыты, могу дальше злоупотреблять хорошим ко мне отношением?

— Конечно.

«Да уж, логика — это не всегда ее. Но если бы женщины были логичны, как бы они сводили с ума здравомыслящих мужчин?»

— Тогда расскажи мне, пожалуйста, коли твоя добрая воля, побольше про места силы в районе Шужкопы.

Жена вздохнула с юмористическим смирением и деликатно заметила: мол, интернет-то на что?

— То есть не хочешь пообщаться с любимым, поведать ему на ночь пару-тройку страшных историй в духе Гоголя?

— Ой, всё. Выбор у меня скудный — или добровольно все рассказать, или слушать невнятные жалобы и нытье, — ворчала Мария, отодвигая супруга от ноутбука и исполняя на клавиатуре некую ораторию. — Выбираю первое. Внимание на экран.

Гуров послушно полюбовался на кусок плиты, утопленной во мхи и зелень, в окружении чахлых кустиков, густо увешанных различными ленточками, тряпицами, а то и фрагментами нижнего белья.

— Это так называемый Волчий камень, к нему не зарастет народная тропа.

— Трусы-майки при чем?

— Приносят от болящих, — объяснила жена. — А если в день летнего солнцестояния омыть камушек, собрать эту воду и дать выпить, то или сразу выздоровеет, или тотчас помрет.

— Так себе рулетка, — заметил он, — и, судя по обилию текстиля, ходят толпы.

— И это несмотря на то что, чтобы добраться до камушка, надо ножками немало пройти по лесам и топям. Идем дальше.

Следующий представитель: причудливо скрученные жизнью два дерева.

— Что за кривые березки? Тоже чудесные?

— Еще какие. Это так называемая Волчья верность, сюда захаживают одинокие дамы, брошенные жены, а заодно и молодожены после загса.

— Не к Вечному огню, и то хлеб. Да уж, я смотрю, у них тут на каждый чих припасен платок, для каждой нужды своя бумажка.

— Так о том и речь шла, помнишь? Местность прям утыкана достопримечательностями, от которых чувствительные натуры буквально в истерике. Вот еще пример…

За этим последовал еще пример, и еще, и за четверть часа виртуальной экскурсии полковник Гуров еще более расширил свои сознание и кругозор, ознакомившись с массой артефактов. В самом деле, концентрация различного рода чертовых седел, ухающих топей, бездонных озер и прочего поражала.

«А ведь Лера-то рассудила правильно, — признал он про себя. — При таком количестве точек притяжения экзальтированных дамочек, вечно учащихся и не могущих в разум прийти, проект просто обречен на успех. Хорошо ли спекулировать на недоразвитости ближнего — конечно, нехорошо. Зато как прибыльно».

Отвлекшись на свои мысли, он очнулся, услышав знакомое слово:

— …Вот гвоздь программы — собственно Волчья Яма.

Гуров принялся прилежно рассматривать очередное культовое место.

— С виду как будто старый карьер. Или ущелье в горах.

— Не то что ущелье, но овраг в самом деле глубокий. Это дно давнишнего карьера.

На склонах, спускающихся резкими, острыми уступами, росли уже немолодые деревья, с которых свисал гирляндами хмель, густо росли папоротники и разнообразные кусты. По каменистому дну бежала то ли речушка, то ли ручей. На небольшой полянке были установлены самодельные то ли прилавки, то ли полки, на которых было полно различных изображений с лентами и почему-то крестами, нечто вроде церковного подсвечника, и пара лавок. Помимо хмеля с деревьев вполне ожидаемо свисали тряпицы различных сортов и все — явно непростой судьбы. Лев Иванович почему-то решил, что тишина там стоит гробовая, только вода журчит. Вообще и от фото как-то не по себе становилось, какой-то первобытной жутью веяло.

— Ну а эта яма чем славна?

— Да все то же — исцеления, озарения, обретение смысла жизни. С той лишь разницей, что это место работает в полнолуние, а еще лучше — именно двадцать первого ноября, и дойти до нее без проводника, просто так, сложнее всего.

— Почему так?

— Далеко, да и дорогу знать надо. Надо быть замотивированным по самые гланды, чтобы туда тащиться — по снегу или грязи, сперва круто вниз, потом почти вертикально вверх. Туда разве что на козе верхом добраться можно. Хотя так-то, если летом или осенью, смотрится красиво.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал он, — этому месту как-то не хватает хорошего такого трупа.

— Кто о чем, а Гуров — как всегда, — усмехнулась Мария, подавляя зевоту. — Так если ты удовлетворил свое юношеское любопытство, то, может, пойду я баиньки?

— Иди, иди, я еще посижу.

Оставшись один, он еще раз обдумал полученную информацию. Очевидно, что наскоро набросанный ими с Крячко «план» — филькина грамотка и чушь, никуда не годная. Особенно если предположить, что все женщины не просто пропали в очерченном генералом бермудском огурце, но и направлялись именно туда, в Волчью Яму.

«С учетом всего увиденного, услышанного и усвоенного складывается четкое, прямо-таки мистическое предчувствие того, что придется отправляться на местность. Однако сначала, для очистки совести, не имеет ли смысла все-таки потолковать с господином Радаевым?»

Пока он размышлял, надо ли это или, может, все-таки пока не стоит, чирикнул сигнал почты: капитан Анищенко, рассыпаясь в извинениях — «закрутился», «долго искал», «исправляюсь» и прочее, — прислал скан группового фото на фоне Эльбруса, на котором кружочком был обведен его преподаватель-махинатор.

Он располагался в центре группы веселых ребят, среди которых с трудом, но узнавался Саша Анищенко, еще худощавый и в дешевых очках. С чего вдруг этот симпатичный носатый блондин, изящно опирающийся на костыль, носит фамилию Абдулаев и имя Ильяс — понять непросто, но в любом случае личность приметная, и если годы трудов, забот и лишений не изменили его сверх меры, то узнать будет несложно.

Наутро, когда Гуров явился в кабинет, там уже грозовой тучей маячил мрачный Крячко.

— Я так понимаю, Лева, ты тоже не горишь желанием презентовать наш план.

— Нет, не имею ни малейшего, — признал Гуров.

— А ты почему?

— Потому что как на заказ вскрылись новые обстоятельства, точнее, ряд фактов, добавляющих перцу той местности. Смущает меня, видишь ли, концентрация в тамошних краях разнообразных достопримечательностей, которые вряд ли могут пропустить все уверенные в своем праве командовать вселенной.

— Неужто?

— Да. И отмахиваться от этого просто нелепо.

— Просвети, сделай милость.

Гуров глянул на запястье: что ж, до аудиенции у руководства еще есть пара часов.

…Спустя четверть же часа Крячко откинулся на спинку кресла, прикрыл ладонью глаза:

— Лева, пощади. Я ослеп от блеска перспектив.

— И поглупел?

— Нет, это чуть позже проявится, — пообещал Станислав. — Эх, Лева, Лева, ну скажи на милость: чего мы тут дурью маемся, бегаем, мозгом шевелим, или у кого что имеется. А всего-то надобно в нужное место в положенное время полить водички на волчий камень и на бесову осину трусельковую резиночку навязать.

— Не огорчайся, еще не поздно, — утешил коллега.

— Спасибо. Между прочим, давай наконец выясним, в чьей собственности ныне находится эта турбаза. Кто счастливчик, обладающий этим форпостом прямо у райских врат исполнения всех желаний?

— Давай посмотрим.

Потратив битый час, не выяснили ровным счетом ничего: данные собственника оказались скрыты.

— Нет, что-то да выяснили, — заметил Станислав. — Если данных нет, стало быть, владелец — персона частная. Можно запрос оформить в Росреестр, они сдадут…

Как раз когда Станислав подошел к двери, в нее деликатно, негромко постучали. Полковник открыл дверь, на пороге показался не кто иной, как Александр Профессор Радаев.

— Не дождались меня, — искренне огорчился Гуров, указывая на стул, — прошу вас.

— Спасибо, — чуть удивленно отозвался посетитель, присаживаясь. — Вы меня ждали? Я подозревал, что у наших сыщиков с дедукцией отменно, но чтобы до такой степени…

— Раз вы оба так жаждали встречи, то не буду вам мешать. — И Станислав удалился, чуть раздосадованный, — это и понятно, кому приятно, набегавшись по свидетелям, вдруг увидеть, что единственный недопрошенный фигурант, оказывается, сам в состоянии прийти в твой личный кабинет.

Гуров разглядывал посетителя. В целом все ожидаемо. Молод, хотя и щетина нешуточная, и складки носогубные прорезаны глубоко, жестко, не по возрасту. Длинные темные волосы забраны в хвост. В одежде, опрятной, нарочито скромной, ни ниточки отечественной нет — по крайней мере, из того, что на виду. По-своему, на любительницу, хорош, в любом случае обаятелен до чертиков, особенно улыбка, открытая, щербатая, простецкая — точь-в-точь такая, какая должна быть у человека с неоднократными сотрясениями мозга.

«А вот глазки-то подкачали. Светлые с черной точкой, небольшие, неширокие, внимательные. Чуть потеряет бдительность, сбросит маску рубахи-парня — и нá тебе, нет в них ни капли простодушия, зато видится насмешливость и, пожалуй… злоба. Так и есть. Злющие глазища, волчьи».

— Не будете спрашивать, как я сюда попал? — спросил Радаев, который, изучив хозяина кабинета, тоже явно успокоился, поскольку увидел ожидаемое.

Гуров пожал плечами:

— Да как все, с заднего крыльца за автограф.

— Верно. Я узнал, что по Лериному делу новые следователи, старые не тянут, вот решил сам наведаться.

— Сказочно, — признал Гуров, — вы просто образцово-показательный фигурант.

— Фигурант, — утвердительно повторил Радаев, чуть щурясь, — не свидетель, нет?

— Послушайте, я лично вас не вызывал, дело мне официально — пока, по крайней мере, не передано, — и самое правильное в данной ситуации — указать вам на дверь…

— Это никогда не поздно, успеется, — заметил тот. — Ладно, не буду отрывать вас от дел. Звоните, если понадоблюсь.

И, встав, отправился было к двери, но Гуров остановил:

— Радаев, я вас пока не отпускал.

— Так вы меня и не задерживали.

— Присядьте, я хочу кое-что уточнить у вас.

— Вы же сами сказали, что не вы ведете дело.

— Не корчите из себя обиженную девочку с бородой, — посоветовал сыщик мягко, — не идет вам.

«О, задело, — с удовлетворением зафиксировал он реакцию, правда, довольно скудную, — хотя молодец, конечно, выдержка неплохая. А что, если в лоб? Куда он денется-то…»

— Скажите лучше, почему вы так поспешно стали решать вопрос с управлением вашим общим бизнесом, да еще таким некрасивым способом?

И снова очко в пользу спортсмена, никаких корчей на тему: ах, откуда знаете, да в чем вы меня подозреваете. Напротив, ответ последовал краткий и по сути:

— Тут не до сантиментов, знаете ли, и способ самый обыкновенный. Хоккейный клуб принадлежит мне, я его выкупил, спас от банкротства, нашел инвесторов, решил вопросы с долгами. И стоило мне отъехать… объективно, ради общей пользы, как она, Валерия, не просто прихватила все необходимые документы, бухгалтерию, электронную подпись, но и изъяла со счетов общества немалую сумму, не поставив в известность меня, второго собственника.

— Она учредитель.

— Она соучредитель. Я лично уверен, что она нарочно это сделала, чтобы мне напакостить. Вы поймите… — Он подался вперед, упер локти о стол, раскрыл большие ладони. — Тут то же, что и в семье, все общее. Но одно дело, когда супруга, не спросясь, прибирает у вас из портмоне сотенку-другую на когти-ресницы, и совсем другое — когда теперь возникает вопрос о том, как разбираться с кредиторами, как людям зарплату платить, аренду.

— Ладно, ладно. Вы правы, считайте меня своим союзником. Давайте все-таки к сути. Вы зачем сюда заявились?

— Желаю помочь следствию.

— Почему же только сейчас?

Радаев снова откинулся на спинку кресла, заметно успокоившись, смотрел прямо, чуть улыбаясь.

«Странно он себя ведет, чрезмерно спокойно, уверенно, никакого трепета перед следаком не испытывает. То ли в самом деле невиновен, то ли, напротив, виноват во всем и полагает, что очень хорошо спрятал все концы».

— Потому что, во‐первых, я только сейчас получил эти данные, во‐вторых, уж прошу прощения, напрямик выскажусь, предыдущие сыскари не горели желанием копать и докапываться…

— Послушайте, — прервал Лев Иванович, решив, что пришла пора для разведки боем, — а почему вы лишь под подпиской, не в предвариловке?

И на этот раз расчет оправдался: в некрупных прицельных глазках явно промелькнуло искреннее разочарование, мол, и этот следачок того, не блещет.

«Давай, давай, милый, разочаровывайся далее. Перед тобой — полный идиот, старый, замшелый полкаш, которому ни до чего дела нет».

Уже вольготно откинувшись в кресле, Радаев сплел в коврик мосластые пальцы и ответил, чуть растягивая слова:

— Под подпиской я потому, что никуда деваться не собираюсь. А не в предвариловке я потому, что ваши коллеги сочли, что раз уж я на день пропажи Леры находился по ту сторону океана, то вряд ли причастен к ее исчезновению. К тому же мне-то зачем это надо?

Кто-то приоткрыл дверь и, увидев, что в кабинете посторонний, прикрыл. «Видимо, Верочка. Или Станислав решил дожидаться новостей в коридоре. Что ж, разумно».

— Хорошо, оставим. Что за новые данные вы хотите презентовать?

Радаев, тотчас стерев с лица улыбку, извлек из заднего кармана джинсов телефон, протянул Гурову:

— Этот телефон я нашел вчера вечером. Тут фото. У Леры есть любовник, и сбежала она наверняка к нему.

— Причудливая история, — помолчав, признал Гуров. — А позвольте спросить, вас никогда не смущала разница в возрасте? Вам сколько лет?

— Двадцать семь.

— А ей, стало быть…

— Лера Паскевич — это товарный знак, это символ, — прервал Радаев, усмехаясь. — Она вечна, она не имеет возраста.

— Но она все-таки женщина, — мягко напомнил сыщик, — а вы, простите, сколько времени в совокупности проводили в России?

— Немного, до последнего времени. Последний раз я прилетал год назад. Понимаю, к чему вы. Женщине одной туго, не выдержала. К тому же эти паскудные истории с якобы шпионажем и изнасилованием…

Вполне искусно изобразив недоумение, Гуров спросил:

— Что вы имеете в виду?

Радаев глянул с подозрением, но полковник задал вопрос и ждал ответа без тени издевательства, сомнений и, главное, интереса.

— Простите, — помолчав немного, покаялся посетитель, — когда на тебя столько всего сваливается, думаешь, что весь мир в курсе твоих бед.

— У вас неприятности? — участливо уточнил сыщик.

— Если можно назвать американскую тюрягу неприятностью, то да, — вежливо согласился Радаев.

— За что же, если не секрет?

— Я ж объясняю. Или, полагаете, шучу? По версии федерального прокурора, я шпион и насильник.

Гуров невежливо присвистнул:

— Что ж, посягали?

Радаев решительно отверг обвинение.

— И в мыслях не было. Мне-то зачем?! Просто после истории с педосвитерами…

— Час от часу не легче. Это что за триллер?

— В октябре я отказался выходить на лед для участия в предматчевой раскатке в радужном свитере.

— Вы верующий человек?

— Это неважно, — отрезал Радаев. — По контракту я обязан участвовать в благотворительных мероприятиях, как и вся команда. А такого рода вещи никакого отношения к благотворительности не имеют. И, хотя в самом матче я сыграл, а позже пояснил свой поступок, все равно понимания не нашел.

— А если бы вам предложили деньги, вы бы согласились? — невинно спросил Гуров.

— Нет, — вежливо ответил тот.

— Много денег, — уточнил сыщик.

— Вам, должно быть, не хуже меня известно: деньги кончаются — позор остается.

— Хорошо, продолжайте.

— Нечего продолжать. Поднялся вой, но поскольку клуб отказался разрывать со мной контракт, а русский баран был нужен до зарезу, тотчас обнаружились утечки какой-то информации и какая-то девочка-даун со своей секс-историей, и я загремел в тюрягу.

— И как выбрались? Как сюда-то попали?

— Знаете, кого бы другого я к черту послал, — помолчав, признался Радаев.

— Но не меня. А почему?

— Само собой, это ж я сам к вам пришел.

— Радаев, что у вас с головой? — спросил Гуров весело-зло. — Что, не врете никогда?

— Конечно вру, — признался он и улыбнулся, уже по-хорошему, не кривя рот. Стал куда приятнее, и на щеке образовалась несерьезная, не по возрасту, ямочка. — Но всегда попадаюсь. Выбрался-то я относительно просто: помогли и из России, и из команды, набрали на залог, потом — на частный самолет до Канады, чтобы таможню американскую не проходить, потом — на билет до Стамбула. Короче говоря, я сбежал и поспел как раз к сюрпризу с Лерой, деньгами и клубом.

«Он в самом деле или не врет, или искусно блефует. Что за партию он ведет? Мотивы его логичны, понятны, на первый взгляд — в самом деле нет у него никакого интереса в пропаже супруги; более того, она куда полезней ему живой».

Гуров осмотрел телефон — старенькая серебристая «Нокиа»-раскладушка — нажал на кнопку сбоку. О чудо, раскачался старик, запросил ПИН.

— Тринадцать ноль три, — не дожидаясь вопроса, подсказал Радаев, — не сомневайтесь. Фейс-айди тогда не было, идентификации по отпечаткам тоже.

— Код-то откуда знаете?

— У нее памяти на цифры никакой, везде день рождения.

— Чей?

— Мой. Ладно, дальше сами посмотрите, почитаете. Разберетесь?

Гуров пообещал, что да, разберутся.

— Расписаться где-то надо?

— Сейчас решим. Да, а где же вы его нашли? Квартиру тщательно обыскивали.

Мизерная заминка, на долю секунды, и все-таки…

— Радаев?

— Был у нас такой тайничок, для личных вещей и драгоценностей… вы записывать будете?

— Давайте лучше сами. Сумеете?

— Я постараюсь.

— Только, попрошу вас, поразборчивее, — напомнил сыщик.

В самом деле, для спортсмена почерк у него был хоть куда, вполне читабельный, даже каллиграфический. И то, что было написано, — мягко говоря, заинтересовало.

— Тайник, стало быть, за розетками. И вы о нем знали?

Радаев приложил палец к губам:

— Это большая тайна. Конечно; правда, жена была уверена, что не знаю.

— Вы-то откуда пронюхали?

— Глаза есть, мозги есть. Да и когда дома долго не бываешь, неужели не разглядишь, какие розетки замызганные, а какие канифолят чаще всего.

— Канифолят, — повторил сыщик, — протирают, значит?

— Именно.

— Умно, — признал Гуров.

— Да, — подтвердил Радаев.

— Скажите, с чего жена ваша так была озабочена безопасностью? — как бы между прочим уточнил сыщик. — Возможно, ей угрожали, или были попытки ограбления…

— Насколько мне известно, нет. Просто она очень осторожна и недоверчива, на банки особо не полагается. И после нескольких казусов с навязчивыми поклонниками — очень внимательна к вопросам безопасности. Видите, даже телефон кнопочный, чтобы не отследить по локации.

— Как же вы говорите, что ПИН везде одинаковый.

— Так ведь не ее день рождения, мой, — напомнил Радаев. — Мой-то кто помнит?

— У вас тут что, никого нет, ни друзей, ни родни?

— Близких нет.

— И в Америку не собираетесь?

— Угадали.

Помолчали. Сыщик видел, что сказано еще не все, и ожидал продолжения. Давить не стоит, не тот это фрукт. Видно, что ему все эти методы давления — тьфу и растереть. Однако поскольку продолжения так и не следовало, Лев Иванович решил помочь:

— Радаев, у нас времени мало.

— Собственно, я к вам с такого рода предложением, — снова начал тот. — Господин полковник, видите ли, она забрала «БМВ». Это подарок мне, за победу на Олимпиаде, даже номер именной…

— Какой же? — спросил сыщик и взял карандаш на изготовку.

— «Эс», три семерки, «эс-эр», сто семьдесят семь.

— Именной номер?

— Да, а что?

— А вы разве не «а», «а» и «эр»? — деликатно уточнил Лев Иванович.

— Какая разница?

— Верно. Да, десять миллионов на колесах… что, жалко?

— Очень, — признался спортсмен. — Мне его подарили, не ей. Но даже не в этом дело, а в том, что, скорее всего, и документы, и флешку с электронной подписью Лера хранила в автомобиле. В тайнике, под передним пассажирским сиденьем.

— Еще один?

— Один из многих.

— Документы восстановить можно.

— Можно. Господин полковник, у меня все кредитки заблокированы, лишней копейки нет. Все можно восстановить, но лучше бы найти их.

— И Леру?

— Это было бы замечательно, — признался посетитель. — Хотя бы развестись по-человечески; может, и по имуществу получится договориться. Я ведь без копейки остался… но честно скажу: клуб и машина — мне больше ничего не надо. В общем, — он хлопнул по столу, поднялся, — господин полковник, если получится обнаружить документы и вы сочтете это уместным — я готов отблагодарить. Нет-нет, понятно, вам это не нужно, — поспешил он добавить, — но чинам нижестоящим…

— Оставьте.

— Я не про взятку.

— И все-таки странно вы себя ведете, Радаев, — заметил сыщик. — Уж так-то не похожи на того расстроенного мужа, которого показывали по телевизору…

Показалось, или уши у него таки заалели?

— А, вы все-таки кое-что да смотрели.

— Пришлось пострадать ради дела. Да, и ведете вы себя не совсем типично для осиротевшего, теперь и обманутого мужа. Насколько я понимаю, Валерия приняла в вас живейшее участие, помогла выстроить карьеру. Да и сама по себе женщина она красивая.

— Что же вы хотите, чтобы я, мужчина, делал?

Подумав, поиграв желваками, он продолжил:

— Да, я обижен. Я расстроен. Я рассчитывал на нее. Не ожидал. Она казалась славной бабой, настоящим товарищем. Даже этот чертов контракт в НХЛ — ее заслуга, в общем-то… ну, это частности.

— Удивительный вы человек. Чего ж тогда говорите о ее уходе, как будто надоевшая соседка съехала насовсем?

— Так, надо думать, неважно, что и как говоришь, важно, что делаешь, не так ли?

— А, это да, — мирно кивнул полковник.

— Переживаю, как положено любому живому мужчине, но важно то, что жива. Вы найдите ее, пожалуйста. Ну, и машину хотелось бы, с документами. Надо как-то разводиться, устраиваться с деньгами и вообще…

У двери Радаев протянул руку:

— Всего доброго. Рад был познакомиться. Извините, что помешал.

Гуров ладонь взял, чуть нажал на обручальное кольцо, дорогое, красивое, и мягко, вежливо, задушевно произнес, распахивая дверь:

— Вали-ка ты отсюда ко всем чертям, морда смазливая.

Моментом слетела с посетителя всякая благостность и шелуха: глаза заалели, из ноздрей дым повалил, даже оскалился он совершенно по-волчьи. И все-таки переспросил вежливо — а глаза так и шарили по многолюдному коридору.

— Что, свидетелей многовато? — с сочувствием спросил Лев Иванович. — Ну, вы выход-то найдете, я полагаю.

— Вы что сказали?

— А какая разница, что говоришь, важно ж, что делаешь? — негромко отозвался Гуров. — Я вот тебе дверь открыл, вежливо. А руку отпусти, а то ведь могу и сломать прилюдно — нехорошо получится.

Вернувшись в кабинет, Гуров первым делом заново пересмотрел протокол обыска на квартире Паскевич. И, вполне ожидаемо, никакого упоминания о тайнике там не было.

«Вот ведь какая ирония, банальному хоккеисту не составило труда выявить, как это он сказал? Отканифоленную розетку. Он, стало быть, тотчас отсканировал, а опытный опер и не заметил?»

Как это он сказал — даже если врет, то попадается? Проверим.

Сняв трубку, сделал несколько звонков и, поймав по телефону одного из сыскарей, осматривавших квартиру пропавшей Паскевич, задал вопрос по поводу тайника. Тот даже несколько обиделся:

— Господин полковник, я не вчера родился. Конечно, отыскали загашник, в гостиной, за блоком розеток. Это для лохов фокус — куча оргтехники, рабочий стол и не «пилот» — сетевой фильтр, как у всех, а блок в стене. К тому же женщина была, может, и умная, знаменитая, а уборку-то не жаловала. Соседка-понятая к тому же припомнила, что горничную Паскевич уволила недели две как, что ли. Если надо, могу уточнить.

— Сейчас не об этом, извини, — прервал Гуров. — Где то, что в тайнике?

Пауза.

— Как это где? Не было там ничего.

— Точно?

— Абсолютно, сам все обшарил, по сантиметрам.

«Что и требовалось доказать, — не без удовлетворения думал Лев Иванович, — попался мальчонка на враках. Пусть она сто раз помешана на безопасности, не может же быть за каждой розеткой по тайнику».

Да, Профессор, хитроватый, интересный, своего не упустит — так обе руки и запускает. Представляется простаком, мол, нас учили думать прямо, вход в зону — и удар.

Он полазил в телефоне, но надолго его не хватило. Противно, нехудожественно, аляповато и нарочито — и потому подозрительно.

А что, если…

Заскочив к экспертам, попросил глянуть на фото, и был грубо обсмеян.

— Господин полковник, ну не стыдно вам занятых людей отвлекать? Да еще по такому фривольному поводу, — ворчала эксперт, перекидывая файлы из телефона на рабочую станцию. — Сами бы открыли на своем ноуте — и сами бы убедились…

— В чем же, Мариночка? — изображая смирение, спросил полковник. — Помогите старому полкашу.

— Ой, всё, — отмахнулась она, — я вас насквозь вижу. Просто неохота время терять, заскочить к нам быстрее. Монтаж грубый, топорный, или же руки кривые. Вот, извольте сами смотреть: несовпадение линий, цвета гуляют, вот тут очевидно неестественное положение руки относительно корпуса. А тут вообще склеены фото, одно из которых снято в помещении, при грамотно поставленном свете, другое — на улице, при пасмурной погоде…

Эксперт Марина продолжала разоблачать криворуких «монтажеров», Гуров кивал, размышляя о том, как все-таки вредно недооценивать других, в особенности кажущихся тупыми.

«Ай да Профессор, ай да сукин сын. Хорошая попытка, но нет. Попалились вы, ибо слишком здраво рассуждали при чужих и по-житейски, и о бизнесе…»

— Ты закончил рефлексию? — осведомился деловито Крячко, как оказалось, уже вернувшийся. — Вылезай из телефона… что это у тебя? Ух ты, «Нокиа»! Так, тогда пойдем к генералу, Вера изнамекалась. Тем более что толпа вроде бы рассосалась.

— Что за толпа, где? — очнулся Лев Иванович.

— Ну а что, каждый день к нам Сан Санычи Радаевы заскакивают? Что ты, массовый восторг.

Станислав выкатил глаза, захлопал короткими ресницами и, ломая толстые пальцы, изобразил полную экзальтацию:

— «Ой, Сан Саныч!», «Ах, господин Профессор!», «Сан Саныч, ну разочек, для истории!»… тьфу, смотреть тошно.

Он глянул на часы и поторопил:

— Пошли, пошли, перед смертью не наумничаешься.

Выслушав план, конфузливо презентованный подчиненными, Орлов подвигал челюстью и выразил надежду на то, что подчиненные просто хотели от него отделаться, а не утратили профессиональную пригодность.

— По крайней мере, я надеюсь на это, иначе совершенно грустно получается, — пояснил он.

Крячко открыл было рот, чтобы огрызнуться, но Лев Иванович подал знак незаметно: погоди.

— Дело в том, что на момент составления плана не были известны некоторые детали.

Генерал пригласил выражаться яснее, полковник Гуров продолжил:

— С утра у меня был супруг пропавшей Паскевич…

— Ты когда его успел вызвать?

— Я не вызывал.

— А кто же вызывал?

— Говорит, что сам прошел.

— Бардак и стены стеклянные, — пробормотал генерал, — что творится, проходной двор. Так. И что же прояснил его визит?

— Он утверждает, что у жены любовник и она сбежала к нему.

— Если я не ошибаюсь, на момент ее пропажи он был еще в Америке?

— Разумеется, не ошибаетесь, — заверил Гуров, — да, там.

— А с чего он взял, что был любовник?

— Утверждает, что нашел телефон, напичканный разного рода компроматом.

— О как, — не сдержался Крячко, — это он тебе сейчас поведал?

— И даже телефон вручил. — Лев Иванович выложил на стол полученный раритет, поднял ладонь. — Да, да. Ни протокола изъятия, ни понятых, но исключительно потому, что я уверен почти на все сто: имеет место чистой воды липа.

— Так. И почему?

— Потому что при осмотре квартиры Паскевич в тайнике, указанном ее мужем, где, по его словам, он отыскал данный предмет, ничего не было.

— Гражданин соврамши, — протянул Крячко. — Стало быть, и все остальное вполне может оказаться фальшивкой.

— Вопрос: что именно? — требовательно спросил генерал. — И в чем его выгода от ее пропажи, а, пинкертон?

— Отжать бизнес, — наугад брякнул Крячко.

— Классическая версия, беспроигрышная, — заметил Орлов. — А что за бизнес?

— Хоккейный клуб, выкупленный им самим с торгов… — начал на разгоне Станислав, закашлялся и засмущался. — Да, не вяжется.

— Изначально клуб его, Лера соучредитель, — напомнил Гуров, — однако, по утверждению Радаева, Валерия мало того что попрала мужнину честь, еще и забрала все документы, электронную подпись, а до того перевела обманным образом со счетов клуба «Метеор» два миллиона триста семьдесят три тысячи.

— И что, пропали денежки? — тотчас спросил генерал. — Когда? Сведения в производстве есть?

— Тут не все просто. Ребята запросов в банк не делали, потому что никто не заявлял о пропаже этих денег. О них упомянуто в определении арбитража, после иска Радаева…

— Все-все, вот в этом ключе и работайте, — нетерпеливо прервал Орлов, — побоку эту вашу писанину…

Он с отвращением отодвинул от себя бумагу с «планом».

— Только запомните: вся эта милая семейная история — тайные любовники, дамские телефоны за розетками да засушенные розы в дневниках — все это меня бы устроило, если бы не пропажа еще двух женщин в этом же районе.

— И останки, — влез с уточнениями Крячко, — по данным картотеки…

— Ну вот и отлично. Видите, сами знаете, что делать. Так что решаем так: принимаете дело Паскевич и в этой связи уточняете обстоятельства и по другим. Если обнаружатся некриминальные обстоятельства — бегство от кредиторов или хождение за три моря в поисках истины, — тем лучше.

— Но ведь группа работала, — напомнил Станислав.

— И это очень хорошо. Пройдетесь рукой мастера, свежим и опытным глазом.

— Но…

Орлов прервал:

— И имейте в виду. Дело на контроле, и никто не знает, когда общественность снова вспомнит, кто такая Паскевич.

— Я думаю, правильно мы с тобой не заикались обо всех этих местах силы, — заметил Крячко, когда они вышли из кабинета. — Иначе послали бы нас с тобой к черту в пекло, а то и подальше.

— Согласен. А тут и без этого чертовщины предостаточно, — согласился Лев Иванович. — Так, переходя по аналогии, кто же все-таки за старшего на турбазе? Ты запрос оформлял?

— Нет, — колко отозвался Крячко. — А ты?

— Справедливо отбрито, — помолчав, признал Гуров. — Обедать пойдем?

— Пойдем, — согласился коллега, — я испытываю недостойное чувство голода, голова не работает, а руки чешутся кое-кому уши надрать.

— Потребности они на то и есть, чтобы их удовлетворять. К тому же есть у меня неплохая кандидатура, и поблизости. И как раз рукой подать.

Пройдя в бюро пропусков, Станислав аккуратно вытащил из-за стола дежурного, отвел, перехватив за локоть, и задушевно, вполголоса спросил:

— А поведайте мне, дорогой товарищ, на каком основании ты оформил пропуск на проход в помещение Радаева Сан Саныча? Что за анархия и беспорядки?

Расчет оправдался: это был именно тот дежурный. Молодой, очевидно, из новеньких, удивился вполне искренне.

— Как же, разве не вы его сами вызывали?

— Неплохо эдак изобразил, — признал Гуров. — Сами же оформили, сами же забыли и теперь у тебя для освежения памяти спрашиваем.

— Ну… он сказал, что ему назначено, звонил вам, а вы не отвечали.

— Вот врун-то, — искренне восхитился Лев Иванович. — Ну а ты?

— Я и впустил. У него для вас какая-то информация была.

— Отличные у нас постовые, а? — подмигнул Крячко. — А сам-то как, перехватил автограф?

И снова сработал заход, дежурный разулыбался:

— Ну а как же, такая честь! Я, товарищ полковник, может, и не по инструкции, — попытался он объясниться, — только сами посудите: он все-таки наш, на Родину еле вырвался из вражеских застенков, в семье беда, а тут снова полицейщина и препоны…

— Погоди, погоди, — остановил Станислав, — ты что плетешь, какие застенки?

— Как же, он же еле ноги унес из этой Америки, — охотно просветил старших дежурный, — там такой рок-н-ролл!

«Ну, в этой сфере Радаев против истины не погрешил, — отметил Лев Иванович, выслушав еще раз уже знакомую историю, — да и зачем врать-то ему, ведь в этой истории он герой. К тому же в эпоху полной открытости и онлайн-переводчиков любой товарищ с телефоном осведомлен о твоих делах лучше родной жены. Вот так послушаешь народ — и понимаешь, как все-таки глупо запираться в коконе. Надо хоть иногда новости читать, что ли…»

— Это по-нашему, — одобрил Станислав, выслушав историю про бегство в Москву через в Канаду и Стамбул. — Пострадал человек, можно сказать, за политическое, за традиционные ценности.

Он в шутку обозначил подзатыльник:

— Только больше не делай так, лады?

Когда они вышли на свежий воздух, отправляясь в ближайший общепит, Станислав признал, что теперь можно и делами заняться.

И, сделав заказ подоспевшему официанту, достал телефон:

— Саша, здравствуй, дорогой. Как с Адамяном, пригодилось? Саша, надо пробить кое-что по Росреестру, и побыстрее, и чтобы по возможности без шума… спасибо. Ждем.

Гуров только крякнул. «Вот, а Мария меня иждивенцем называет. Хотя, говорят, паразитов на земле большинство, чуть ли не восемьдесят процентов».

— Давай теперь без дураков и начальства, — предложил Станислав. Махнув рукой на середину рабочего дня, заказал себе стакан светлого. — Что думаешь обо всем этом?

— Честно? Вообще не думаю. — Гуров, поколебавшись, заказал и себе. — Поехали посмотрим, что там. По совести говоря, уверен, что ни черта там не найдем.

— И про Паскевич — тоже не думаешь? — с подколкой спросил Крячко.

— Вот про нее думаю, — признался Лев Иванович.

— Да уж, такую из головы трудно выкинуть, — двусмысленно протянул Станислав.

— Опять ты за свое. А между тем именно сейчас я действую по инструкции о потеряшках: с остальными женщинами есть основания полагать некриминальные версии. И, если уж пошло на то, формально по ним уже имеются решения об отказе в возбуждении уголовных дел. А вот с Паскевич не все ясно.

За столиком наискосок тихо, интеллигентно скандалила молодая пара, очевидно, трудящаяся в одном офисе, — во всяком случае, галстуки и у парня, и у девицы были одинаковы. Со стороны все выглядело крайне пристойно: сидит приятная пара, ведет вполголоса неторопливую беседу, возможно, что и на производственные темы, а то и обсуждают что последнее из театральных постановок. И лишь присмотревшись, можно заприметить и напряженность поз, и глаза, которые отводятся не от счастливого смущения, а лишь затем, чтобы скрыть лютую ненависть, с которой можно взирать лишь на по-настоящему близкого, дорогого человека. Можно было различить чуть слышное: «Это было не по-мужски…» — «Я запаниковал…» — «Подло»/ — «Надо было сказать сразу»/ — «Поставь себя на мое место…» и прочее в том же духе.

— Поставь на место, на место, — машинально повторил Гуров. — Знаешь, Стас, по совести говоря, я Леру лицом к лицу никогда не видел, но после всего того, что о ней пришлось услышать, лично мне очень легко представить ее делающей пакости именно такого рода, как поведал Радаев.

— А Сан Саныча?

— …Точно так же, как трудно представить Сан Саныча, проворачивающего сложную корпоративную комбинацию.

— Понимаю, трудновато, — кивнул Станислав. Его телефон запиликал.

— Да, любимая. Нет, мы с Левой в ресторации, на обеде. А, точно, спасибо, что напомнила, гляну обязательно. Конечно…

Последовал немногословный, чисто семейный диалог, участие в котором Крячко сводилось к угуканью и поддакиванию. И тут подал голос параллельный сигнал, Станислав сказал любимой супруге: «Я перезвоню, извини», — и с видимым облегчением переключился:

— Да, Саш, — показал он пальцами бублик, — да, записываю.

Перевернув салфетку, принялся быстро чиркать. Тут он услышал нечто, от чего ручка застыла в воздухе, глаза полезли на лоб, рот округлился:

— Сколько-сколько? Ох ничего себе, знатно… понимаю, понимаю. Ничего себе поворотец. Спасибо.

И, дав отбой, некоторое время молча смотрел в стол, на исписанную салфетку. Гуров, с удовольствием поглощая салат, подбодрил:

— Что, случилось нечто невероятное? Не бойся шокировать меня громким именем. Кому принадлежит это чертово именье?

Крячко задумчиво принялся за второй стакан светлого — и как это оно так незаметно само по себе появляется на столе?

— Итак, объект за кадастровым номером пятьдесят — ноль четыре — двести тридцать ноль-ноль — двадцать и три шестерки, собственник — Тихая Е. А.

— Это-то кто? — осторожно спросил Гуров. Кто знает, может, это тоже некая всем известная персона, о которой лишь он один понятия не имеет?

Сенсации не получилось, Крячко признал, что не знает, кто это.

— Дело в другом. Саша потряс меня суммой налога, причитающегося к уплате за этот объект.

— И что за сумма?

Станислав глянул странно:

— Два миллиона триста семьдесят три тысячи, вместе с пенями и штрафами на четыре с половиной миллиона.

— Вот как, — помолчав, произнес Гуров. — Чего так дорого-то за развалины?

— Возможно, потому что в прошлый год переоценка была, подорожала земля, — предположил Станислав.

— И что ж, выставлено на торги, что далее — туман полный, скорее всего, просто снесут и выстроят очередной элитный поселок?

Станислав допил бокальчик, с сомнением глянул на донце и, приняв судьбоносное решение, просигналил товарищу за стойкой:

— Еще один, пожалуйста. — И продолжил: — Долг висел, Лева. Потому что уже не висит. Погашен долг целиком.

— Вот как. Эффектно, — покачав головой, признал Гуров.

Станислав усмехнулся:

— Не то слово. И плательщик — Паскевич Валерия Владимировна.

В этот момент за столиком наискосок женская часть скандалящего дуэта решительно встала и отбыла в неведомые дали, навстречу новой цели. Мужская же составляющая осталась расплачиваться. И, судя по стеклянному, потерянному взору, укладывать в голове масштаб происшедшего — то ли ликовать ему, то ли помереть от разрыва сердца?

— Не могут эти загадочные особи да без выкрутасов, — констатировал Лев Иванович, отводя глаза. Нечего на чужие проблемы таращиться, свои решить бы.

Крячко согласно хмыкнул.

— В этой связи знаешь что предлагаю? А если нам наведаться в те края, но под видом, скажем, налоговой инспекции?

— Здравая мысль, — одобрил Гуров, поразмыслив. — Очень, очень хорошая мысль, Стас! И поразнюхаем на месте, и не засветимся. А то все-таки тоже неловко. Люди-то на месте добросовестно сработали, а тут мы как проверяющие, без никаких оснований. А вдруг огорчатся? Расстроятся? Потеряют вкус к работе?

— Ладно тебе ерничать, — пристыдил Крячко. — Скажи лучше, дома-то есть что на вечер?

Что ж, информации по делу было достаточно, можно было немного отвлечься и расслабиться.

В конце рабочего дня, предупредив Верочку о том, что завтра они отбывают по поручению Петра Николаевича — он ведает, какого, — и будут неизвестно когда, по возможности скоро, отправились на гуровскую квартиру. Мария уехала на неделю на съемки в море, и, пожалуй, был один из таких редких случаев, когда это было кстати.

— Хозяйничай, — предложил Лев Иванович, залезая в холодильник и оставив друга наедине с баром. — Из того, что пожевать, имеются отбивные котлеты, четыре штуки. Нам хватит?

Станислав, придирчиво изучающий ассортимент горячительного, рассеянно переспросил:

— Котлет-то? Хватит, а то и останется. — И наконец сделал непростой выбор, извлек виски.

…Отбивные поджарены, свежий лаваш и зелень заняли надлежащее место, и полковник Крячко, наполнив бокалы, взял слово.

— Предлагаю провести рекогносцировку, поскольку, как сообщило руководство, с интернетом там негусто.

— Поддерживаю.

В домашней обстановке, когда никто, стоит сосредоточиться, не начинает стучаться в дверь за «справочкой» или чем похуже, работалось куда продуктивнее, и в итоге менее чем через час предполагаемое место прибытия прояснилось, насколько это было возможно. Приходилось довольствоваться малым, поскольку ни сайта, ни групп в соцсетях, ничего подобного, ставшего уже обыденным, там не было и в помине.

— Похоже, не преувеличил генерал, — заметил Лев Иванович. — В самом деле, с интернетом негусто, потому и разные цифровые излишества отсутствуют за ненадобностью.

— Зато теперь мы можем быть уверены, что турбаза и усадьба частные, — сделав аппетитный глоток, заметил Станислав. — Иначе не избегли бы цифровизации.

— Да уж. Плохо, что ближайшее отделение полиции в одиннадцати километрах — и обидно. Наверняка ни черта не знают, ни местных, ни обстоятельств.

Фотографии, размещенные добрыми интернет-пользователями из тех, кому все равно куда ехать, лишь бы ехать, мало что проясняли. Приоритет отдавался атмосфере и красивым ракурсам. И сюжеты преобладали банальные: «я на фоне живописных развалин», «я и березка», «я и какая-то колонна». Не владели пользователи приемами специальной фотографии. И лишь пара панорамных съемок с дронов прояснила ситуацию окончательно, и суть вывода Станислав выразил кратко:

— Глушь и дыра. И ночевать наверняка негде.

Гуров утвердительно хмыкнул. Настал тот момент, когда нет смысла немедленно, тут и сейчас, пытаться выстраивать какие-то версии и предположения — куда разумнее позволить всему уложиться. И ехать себе смотреть на место. А прежде всего — до времени оставить без внимания, в стороне, все то, что написано, начерчено и отобрано другими. Нужна непосредственность восприятия.

Надо полагать, что и Станислав рассудил подобным же образом, поскольку просто развалился на диване и включил телевизор.

— Иной раз задумываюсь, — признал он спустя несколько минут втыкания в происходящее на экране (новости, одна дру— гой страшнее), — что мы с тобой делать-то будем на пенсии? Без вот этого сования носов в чужие дела, без требований идти туда — незнамо куда, искать то — незнамо что.

— Думаю, нечего нам там делать. Давай работать до последнего, а там, глядишь, кто-нибудь сжалится и пристрелит.

Станислава аж перекосило:

— Что ты, что ты! Кому сейчас стрелять-то? Максимум, на что хватает: какую-нибудь пакость в каких-нибудь соцсетях запустить, чтобы проверками заахали, — и всего дел.

— Так все ж по классике — злые языки страшнее пистолета, — заметил Лев Иванович. — Допустим, тебе, да и мне на все эти посты положить с три прицепа, а иным это как нож острый. Неосторожное слово — и конец тщательно выстроенному личному бренду. И сиди в уголочке, плачь и рыдай.

— А просто делом нормальным надо заниматься, — философски выдал Крячко. — Ведь если незаменимый ты, да и плевать на реноме и прочую мишуру. Хотя… человеку с именем иной раз прощается то, что человеку без имени никогда не простят. Ну, чисто теоретически.

— Ага, — съехидничал друг и коллега, — а если практически — вот скажет кто-то про тебя на полном серьезе: Станислав Васильевич взятки загребает обеими руками — и пусть хоть сто раз всем известно, что нет, а проверочку-то проведут, ибо положено. Понятно, что все это ты же сам и напишешь, по старым, испытанным рецептам — безупречная репутация, много лет беспорочной службы и прочее…

Крячко молчал, кивая, очевидно, машинально, но краем глаза Гуров заприметил некую в нем ненормальность: только-только вольготно, по-домашнему расплывался по мягкому дивану, и вот уже коренастая фигура как бы собралась воедино. Между тем по телевизору шла какая-то новостная спортивная программа — вещь, к интересам Стаса имевшая лишь условное касательство.

— Что там? — спросил Гуров вполголоса. — Наши победили?

— Нет, — задумчиво отозвался тот, — но зато впервые за долгое время пробились в плей-офф, вот и вспоминают славные страницы новейшей истории…

— Молодцы.

— Да. Правда, все кончилось после первой же игры, символическое вбрасывание в которой провел владелец клуба «Метеор», он же капитан клуба Национальной хоккейной лиги «Нью-Йорк саккерс» Александр Радаев.

— И что? — после паузы поинтересовался Гуров.

— Ничего. Кроме того, что игра состоялась двадцатого ноября, на «ВТБ-Арене».

Гуров сообразил не сразу, а сообразив, ошеломленно переспросил:

— В Москве? Ай да Профессор Сан Саныч, честный, искренний, открытый человек. Если и врет, то сам и попадается… как же понимать все это?

Станислав саркастически хмыкнул:

— Так и понимай. Он, оказывается, был в Москве минимум за день до пропажи жены.

— Как же оставили без внимания?

— Он сказал: мамой клянусь; как не поверить Такому-то Человеку? — саркастически хмыкнул Крячко. — Зуб даю, что млели так же, как и наш дежурный: это же Сан Саныч! Радаев! Профессор! Гордость наша, корова неприкасаемая, агнец непорочный. Прыгают вокруг с бубнами, а надо брать эту шкуру; помяни мое слово: его работа, а остальное — фиглярство и имитация.

— Станислав Васильевич, погоди, — призвал к порядку Гуров, — что ты как ребенок, беги-хватай. Ну выхватишь ты его, как цапля лягушку, а если Орлов прав, если его подозрения — не старческая паранойя, тогда пусть и выцепим одного, а гнойник останется и сам не рассосется.

— Да прав ты, прав, как всегда, — угрюмо отмахнулся Крячко. — Давай по-твоему.

Он поскреб уже зарастающий подбородок:

— В конце концов, куда он денется. Он под подпиской, все-таки не иголка, знаменитость, не побежит же в женском платье через село Шишиги в Монте-Карло. К тому же если не дурачок, то должен понимать, что за один лишь его статус мученика за традиционные ценности многое ему простят.

«Вот и отлично. Последнее дело — успокаивать разошедшегося Крячко, а так сам себя успокоит и устаканит», — подумал Гуров и напомнил:

— Пора на боковую. Завтра выдвигаемся пораньше, а то кто его знает, что там с ночевкой.

Станислав, допив бокал и окончательно успокоившись, выдвинул встречное предложение:

— Лучше так: поспим часика три-четыре… ты сколько бокалов употребил?

— Два.

— Вот, поспим часика три, а потом выдвинемся. Ты говоришь, там рыбалка, так и посидим… удочки есть у тебя?

— Найдутся.

— Ну вот и посидим до открытия этой турбазы, чего людей рано беспокоить.

С утра Станислав, свежий, бодрый и собранный, проследил, чтобы все рыболовные принадлежности были уложены в целости, и настоял на том, что за рулем поедет он.

— Прости, ты по городу ас, а на природе, уж извини, не доверяю тебе.

Улицы еще были по-ночному пусты, поэтому быстро добрались до кольцевой дороги и доехали до нужного шоссе. Было еще темно, навстречу тянулись вереницей трудолюбивые подмосквичи, а в сторону области машин не было, только служебные автобусы, набитые до отказа.

Километр сменял километр, небо постепенно светлело, но от елей, которые теснились к шоссе, на дорогу ложилась густая тень. Сразу за первой бетонкой резко прекратились элитные коттеджные поселки и складские комплексы.

— Вот теперь куда лучше. Негусто народу, — заметил Крячко. — Вроде бы до столицы рукой подать, а сплошные леса и поля. Красиво.

— Что ты там видишь-то, в темноте? Ты на дорогу смотри, — посоветовал Гуров, — а то первый попавшийся любопытный лось — и готово дело, с пенсией вопрос решен. Не нужна она станет.

— А ты за вывесками смотри, — огрызнулся водитель, — как бы не пролететь искомую яму…

Снова километры, обозначения различной степени красочности, таблички становились все менее и менее презентабельными, иные населенные пункты вообще таковых не имели, торчали только столбы, а сами обозначения без церемоний заворачивались вокруг на манер шарфов. Оставалось только гадать, кому не лень было этим заниматься.

— По километражу скоро должно быть, — снова подал голос Крячко, — глянь, что там по навигатору?

— Ничего, — отозвался Лев Иванович, — входим в зону спокойствия и отсутствия интернета. Сбавь скорость, будем по старинке бдить, приложив руки козырьком.

Несмотря на то что вроде бы пора уже нужному повороту быть, вокруг стеной стояли деревья, и ни одного ответвления.

— Едем, едем в далекие края… Лева, вот остановка, — подал голос Станислав. — Глянь, не она?

В свете фар блеснула белая табличка, на ней один-единственный номер «А30» и криво черным начертано: «Турбаза». Однако пришлось еще не менее полутора километров ползти вдоль обочины, разыскивая поворот. И он отыскался, причем самым нестандартным образом: елки внезапно расступились, и открылся форменный тоннель, наполненный густым молочным туманом.

— Поворачиваем? — зачем-то спросил Станислав.

— Ну а как же, — с таким же сомнением отозвался Гуров.

— Ни зги не видно, — снова непонятно с какой целью заметил Крячко.

— Ну а что делать, — сказал Лев Иванович, тоже неясно для чего.

И так понятно, что надо нырять в эту белесую плотную кашу, надеясь на осторожность, водительский опыт и противотуманные фонари.

— Снизить скорость и повысить внимание, — бормотал Станислав, делая то, что говорил, — знать бы еще, куда эта дорога направляется…

— Вперед.

— А может, резко направо или налево. Или мы вообще уверенно держим путь в сторону какой-нибудь Слепой елани.

Оказалось, что опасения Стаса насчет елани не лишены были оснований. Полотно шоссе резко шло вниз, а потом тотчас вверх, на дне этой расщелины туман стлался наиболее густо.

— На дорогу смотри…

Гуров не закончил ценное указание: дорога резко ухнула вниз, машина нырнула в туман. И, как бы из ниоткуда, прямо перед носом машины блеснули красным чужие «стопы», как будто к носу придвинулся мокро блестящий зад, серебристый, с серебристым же шильдом.

Выругался Крячко, взвизгнули тормоза — и все стихло, только продолжало бодро урчать радио и резко запахло жжеными покрышками.

— Отличные тормоза, — констатировал Станислав спокойно, пусть и чуть осипло. — Лева, а номер-то знакомый…

В ослабшем свете фар рассмотреть можно было совершенно отчетливо: С177СР — 177.

Серебристо-голубой «БМВ», почти незаметный в мареве, опасно нависал капотом над глубоким кюветом, одно колесо увязло над раскисшей обочиной.

Внизу же, в канаве, мелькнула, как туманный сгусток, бесформенная фигура, двигаясь резко, угловато, неестественно, и валил от нее густой пар, вонючий, как от ячьей шерсти.

— Эй! — крикнул Крячко.

Гуров же, плюнув на инструкции, выстрелил, целя выше темного силуэта. Удивительно легко, необычайно легко для своего размера, туша скользнула в сторону — и растворилась, абсолютно бесшумно. На земле же, в кювете, остался лежать в неловкой позе человек: лицом в траву, рассыпавшиеся волосы залиты красным, шея вытянута, торчат острые позвонки. Справа, с задней стороны шеи к плечу, — ряд рваных ран, из которых струилась кровь. Нащупывая пульс — есть, слава богу, — Лев Иванович бросил:

— Стас, связь есть?

— Нет.

— Мухой из этого оврага, срочно вызывай «Скорую».

Станислав бросился вверх по откосу, Гуров, вынув платок, зажимал раны — странные, глубокие, похожие на следы от собачьих зубов, но куда больше. Подсветив фонариком бесполезного смартфона, сыщик без малейшего изумления узнал раненого.

— Радаев, дурак и уши холодные. Сам же понимаешь — нельзя тебе врать, попадешься. Ты, главное, не помирай до времени.

Рассудив, что больше уже случиться нечему, и потому, отбросив осторожность, Станислав гнал с рискованной скоростью, то и дело косясь на индикатор сигнала.

«Что за… ни одной палки не прибавляется. Ну вот куда тут, ровно ежик в тумане, ни зги ж не видать. Скорей бы уж рассвело».

Как по заказу разошлись небеса, как сквозь плотную вату, пробились яркие солнечные лучи, и, стоило Станиславу взлететь наконец на высокую горку, туман немедленно разошелся — и вот, прямо перед глазами блеснул свет.

Справа и слева к дороге теснились уже знакомые по фото развалины, заросшие кустарником и хмелем, кое-где уже развороченные корнями деревьев, — одно строение, второе, третье, и темно, темно. Вдруг как будто блеснул огонек между пустыми оконными проемами, и одновременно дорога вильнула чуть не под прямым углом направо, Станислав еле подрулить успел.

«Тихо, спокойно, не слететь бы куда. Свет, слава богу, электрический. — Полковник хмыкнул невольно. — После чертовщины этой не удивишься чему угодно, вплоть до блуждающих огней. Что за пакость тут шляется, всего-то в полсотни километров от столицы…»

Станислав лихо осадил у крыльца небольшого флигеля, аккуратного, со свежей побелкой, с цветами под вымытыми до блеска окошками. Выскочив из машины, полковник заколотил в дверь:

— Есть кто живой? Откройте!

Внутри завозились, послышались за дверью легкие торопливые шаги, сама дверь отворилась — и перед полковником соткалась из туманов воздушная барышня, облаченная скудно, но элегантно, в какие-то кружева и шелка. Красивая, невеликого роста, изящная, как статуэтка, с кукольным, хотя и несколько скуластым личиком и нежными, широко расставленными, распахнутыми и к тому же раскосыми серыми глазами, которые чуть близоруко щурились. И, что самое невероятное, — с трубчатой темной косой, перекинутой через узенькое плечико.

— Что вам угодно? — спросила она слабеньким, нарочито детским голоском.

— Помощь нужна. Телефон есть? — нарочито грубо спросил Крячко.

— Что? — переспросила она.

— Телефон! — повысил голос полковник. — Стационарный! С проводом!

Хозяйка, смутившись, вытащила из ушей беруши:

— Ой, простите. Забыла. — И указала прозрачной ручкой в сторону стены, на которой размещался традиционного вида дисковый телефон, причем даже с бляхой Народного комиссариата связи.

Станислав быстро набрал сто двенадцать, изложил ситуацию.

— Уточните место происшествия, — попросила оператор. Полковник спросил у хозяйки:

— Какой тут адрес?

— Т-турбаза «Шужкопа».

— Дом?

— Т-тут один…

— Не закрывайте трубку, — посоветовала оператор, — передайте местным, кто там, рядом с вами, Катя?

— Вы Катя? — спросил Крячко хозяйку.

— К-катя…

Он сунул ей в руки трубку, и, на удивление, девчонки друг друга быстро поняли: пересыпая речь местными топонимами, договорились о том, где может иметь место несчастье.

— Вам надо еще? — спросила девчонка.

— Нет, — ответил Стас и, забрав у нее, повесил трубку.

А поскольку девушка Катя продолжала хлопать глазищами, он произнес, сурово, пожимая тонкую ручонку:

— Спасибо, гражданка, за помощь.

Хозяйка, глядя огромными глазами, еле слышно спросила:

— Эт-то вы кому «Скорую» вызывали?

Станислав отменно вежливо и уже деловито отозвался:

— Вам, Катя, какое дело? Ждете кого? Или проводили?

— Н-нет…

— Вы, простите, кем тут будете?

— Д-директор.

— Вот и молодец, — одобрил полковник Крячко. — Сейчас я вас оставлю, надо коллеге пособить, но очень скоро мы вернемся.

И, влезши в машину, отправился обратно.

Оба были на месте: стоял, покуривая, Гуров, лежал Радаев, с перевязанной головой и с грехом пополам перетянутым плечом, но, безусловно, живой. Никаких туманных чудовищ, да и самого тумана не видно. Напротив, солнце потихоньку припекало, и птицы щебетали беззаботно, демонстрируя полное равнодушие к бедам человеческим.

— Вызвал, что ли? Молодец.

— Ты чего такой мятый?

Гуров вздохнул:

— Утомительное это дело — врачевание. Вот, Стас, какая дурацкая ситуация и всем нам урок актуальный — никогда душой не кривить.

— И тем более не рыть ближним ямы. Волчьи, — хмыкнул Крячко, сплевывая. — Паскудная историйка.

— Ведь сам признавался, что стоит ему соврать — тотчас попадается.

— Неужели? Какой сознательный лгун.

— Да уж. Так и вышло, сам смотри. — Лев Иванович повел рукой, приглашая полюбоваться автомобилем. «Бумер» стоял с пробитым колесом, накренившись, опасно балансируя на краю, но под солнцем вид имел уже важный, даже заносчивый, точь-в-точь промотавшийся барин перед сытым, трезвым и все-таки холопом.

— Тот самый, серебристо-голубой «БМВ», госномер «эс» три семерки «эс-эр» сто семьдесят семь. Который, вот по его словам, — полковник Гуров кивнул на Радаева, — Лера Паскевич у него подрезала. А кстати, еще момент прояснить… Посторожи-ка этого, чтобы не уполз.

— Думаешь, он в состоянии? — усомнился Крячко.

Гуров, не ответив, влез в салон машины, пошарил под пассажирским сиденьем — и почти тотчас нащупал папку, вынул ее, расстегнул молнию.

— И предчувствия меня не обманули, — пробормотал сыщик.

В папке нашлись и устав, и свидетельство, последний бухотчет, договоры аренды, подборка актов проверок, печать, электронная подпись…

— Эх, Сан Саныч, ну не стыдно врать?

…Врач на «Скорой» прибыл бодрый, ясноглазый, собранный и, что характерно, знакомый с местным колоритом:

— Что, еще один покусанный? Главное, что жив, а там починим, — пообещал он, поздоровавшись.

Станислав поинтересовался, что значит «еще один»:

— Обычное дело?

— Бывает порой, — рассеянно подтвердил медик, быстро осматривая лежащего, — отлично, отлично… молодцы, умеете. Всё, вопросы потом, нам жизни спасать надо.

Уехали.

При ярком свете открывалась головокружительная картина: оказывается, дорога спускалась под опаснейшим углом, а потом почти под таким же углом бодро перла вверх — и самое дно этого ущелья как раз шло по руслу реки. И с одной, и с другой стороны от шоссе, насколько хватало глаз, до горизонта, шли болота.

Собака, сойдя с дороги, дошла до ближайшей то ли канавы, то ли колеи, наполненной болотной водой, то есть пройдя не более десятка-двух метров от дорожного полотна, и след, само собой, потеряла.

— Ничего не поделаешь, — объяснила кинолог, — если бы в сторону карьеров, на худой конец леса…

— Ну, коли бы да кабы, — начал было недовольный Станислав, но Лев Иванович резонно заметил, что даже самая умная собака — не более чем собака, и какой с нее спрос.

— Точно, — одобрила кинолог.

— А вот просто для развития общего: по следу когда шли, собачка как себя вела? — спросил Гуров.

— Как вела, товарищ полковник? Обычно, как ведут себя все собачки, идя по следу.

— Не беспокоилась, не лаяла, не скулила?

Девушка улыбнулась:

— С чего вдруг? Волков тут нет, а других собаке-то зачем бояться?

— Точно нет волков? — полушутливо уточнил Крячко.

Кинолог заверила, что да, с ручательством, проверяла сама неоднократно.

Оперативники без особого интереса осмотрели место происшествия, ДПС погрузили на эвакуатор «бумер».

«Ах вы мои милые, мои деловитые, — думал про себя Лев Иванович, — чуть не зевают. Ну лопнуло колесо у новой машины посреди пустого шоссе, ну валяется в кювете мужик с прокушенной шеей — дело-то житейское! Хорошо, и все-таки кого же тогда «еще одного» упомянул не в меру словоохотливый эскулап?»

Поэтому Гуров, улучив момент, быстро изложил другу новый план:

— В свете последних событий есть предложение наведаться в больничку и уточнить, не имеется ли там кого с аналогичной травмой.

— Принято, — отозвался Станислав, и дружелюбно, по-отечески уточнил у ближайшего полицейского адрес больницы, в которую отправили беднягу.

— Да тут без вариантов, — охотно пояснил тот, — не запутаетесь. Больница тут одна на весь район, чуть меньше двадцати километров отсюда.

И объяснил, как добраться.

Несмотря на внешне запущенный вид, внутри больница оказалась вполне пристойной, а персонал — сведущим и высококлассным. Как таковой регистратуры не было — сидела прямо в холле женщина в белом. Народу в больнице было пугающе много, казалось, что они набиты тут в три этажа. Толпились все: больные на костылях, дезориентированные бабушки и дедушки, сбитые с толку родственники, гости из ближнего зарубежья, жаждущие «справочки».

Однако женщина, явно обладая дарованиями телепата, дирижировала этим процессом до того ловко, что посетитель, только войдя в медучреждение и ужаснувшись количеству народа, уже через несколько минут отправлялся по необходимому ему адресу. Ошеломленный, но довольный.

С сыщиками получилась небольшая проволочка, поскольку женщина, не удовлетворившись визуальным анализом, внимательнейшим образом изучила удостоверения. Убедившись в отсутствии подвоха и выслушав лишь вполуха несколько вступительных слов, быстро начертила на бумажке номер кабинета:

— Пожалуйста, в подвал, к главврачу. Следующего попрошу, что у вас?

«Подвалом» в столице назвали бы минус первый этаж, в одном из кабинетов которого царил крошечный, но очень властный главврач, который так же, как и его подчиненная, обладал телепатическим даром. По крайней мере, с первых же слов обрадовался:

— Неужели родственники нашлись? Я хотя не сентиментальный человек, но жаль бабенку до слез. Славная такая, вежливая. И красивая! И главное, чудом ведь жива осталась, чудом! Всего-то минус два пальца на ногах, да это, по сути, мелочь.

Гурову удалось-таки вклиниться со своим:

— Простите великодушно, нельзя ли узнать, при каких обстоятельствах…

— …Она поступила? Самые драматичные обстоятельства, доставили ее запоздалые горнолыжники, возвращавшиеся с одного из курортов, многие любят кататься по ночам, народу меньше. Их самих пришлось успокоительным смирять, да с непривычки кого хочешь проберет: снег, пусто, и из лесу лезет на дорогу фигура, вся в крови.

— То есть она была…

— В полном сознании, верно. В помутненном, но соображала, двигалась осознанно, закоченела, конечно.

— А какого рода…

— Повреждения-то? Схожи со следами собачьих укусов, локализация — задняя шейная область, повреждение трапециевидной мышцы, кровопотеря, шок, амнезия.

— То есть прямо амнезия? — переспросил Крячко.

Главврач скинул очки на нос, точь-в-точь как генерал Орлов, недовольный глупым вопросом:

— Именно так. Подозревать ее в симуляции как-то оснований не было.

— Алкоголь, наркотики?

— Такого рода следов не было, чиста как первый снег.

— И что же…

— …Полиция? Так это вам виднее что, — возразил медик. — Мы сообщили, а уж что там по деталям. Они приехали, фото сделали — и только.

— Но как же, рваные раны…

— Рваные и рваные, — прервал главврач, уже с ноткой нетерпения. — Кругом свалки и частные дома, стало быть, и собаки. Кто ее знает, где она шлялась? Наше дело малое: ушить, антирабическую помощь оказать, а уж кто конкретно покусал — не до того пинкертонить, уж извините.

— А теперь…

— …Вам в восьмерку, в зоопарк, сейчас напишу. — И уже доставал бумажку, набрасывал схему проезда и пространную, нечитабельную записку.

— Спасибо, — поблагодарил Крячко, немного ошарашенный. Лев Иванович же припрятывал пропуск с некоторой ностальгией (уже начинаешь забывать, как выглядит старая добрая бумажка-«ускоритель»!).

— Простите, мы не местные, — деликатно напомнил он, — что такое восьмерка и зоопарк?

Зазвонил телефон на столе, главврач, сняв трубку, прижал ее плечом к уху:

— Да! Ну а кого я пошлю? …Восьмерка — это отделение неврозов, зоопарк — оно же… Нет, это я не вам. Хорошо, записывайте. Ну карандаш-то надо при себе иметь! Там случай не наш, — тут сыщики поняли, что это им, — мы заштопали, а дальше пришлось отправлять к смежникам, там чистой воды психиатрия. Что, нашел наконец карандашик? — Это уже в трубку. — Давай, фиксируй.

— Я смотрю, они тут без цифровизации очень неплохо функционируют, многостаночники, — заметил Станислав.

— Может, и архаично, зато контакт непосредственный, и видишь, какая память отменная. — Гуров развернул бумагу. — Вроде бы недалеко.

— Поехали, поехали, — поторопил Крячко, — нам же еще возвращаться. А там еще эдакая Катя — закачаешься!

— Да ты котовать сюда, что ли, прибыл? — возмутился коллега. — Что за Катя?

— Администратор нашей турбазы, надо бы знать, кого ты ревизовать едешь, — невинно отозвался Станислав.

Отделение неврозов именовалось зоопарком, надо полагать, в честь надежного решетчатого забора, за которым скрывалось. Что это было изначально — неясно, то ли чья-то усадьба, то ли Дом культуры, но отделение скрывала не только ограда, но и остатки некогда крупного густого зеленого парка, сохранившегося посреди будничных городских пейзажей.

Отрекомендовавшихся сыщиков проводили в комнату для посетителей: белые стены и двери без ручек, за деликатно опущенными шторами — решетки, стол, стул, кушетка под клеенкой и почему-то три кресла.

Вскоре пришел заведующий, древний, хотя и мощный старик; поздоровавшись, несколько секунд доброжелательно, но внимательно и пристально рассматривал посетителей, наконец любезно поинтересовался:

— Чем могу быть полезен?

— Вот, прошу. — Гуров протянул бумажку-«ускоритель», заведующий, пробежав ее глазами, кивнул и попросил удостоверения.

— Очень приятно, Лев Иванович, рад знакомству, Станислав Васильевич. — Вернув удостоверения, он пригласил садиться. — Итак, вас интересует этот случай, с покусанной незнакомкой.

— Именно. Женщина с рваной раной шеи с шоссе.

— История поистине волнующая, — согласился врач. — Я, честно говоря, был несколько удивлен, что на выходе никто из правоохранителей всерьез не заинтересовался этим делом… Да, простите, я должен заметить вам сразу: пациентка невменяема.

— А вы можете рассказать, как она себя ведет?

— Ведет она себя никак. У нее полная потеря памяти, видимо, вследствие сильнейшего шока. Впрочем, мы купировали острое состояние, теперь она ориентируется в пространстве, ведет себя вполне адекватно, осознает, где находится. Однако насчет прошлого — ничего, полная и черная дыра.

— Можно ли ее увидеть? — спросил Лев Иванович.

— И поговорить, — добавил Станислав просительно, но врач решительно воспротивился:

— Должен отказать вам, дорогие товарищи. Допросы исключены, это может свести на нет все наши усилия.

— Допросов не будет, — пообещал Гуров. — Нам нужна ваша помощь, доктор. А вдруг это та самая женщина, которую безрезультатно разыскивает вся московская полиция…

— Тогда почему ни разу никто не попросил ее предъявить для опознания? — тотчас спросил врач. — Не выдумывайте.

— А у меня есть идея, если позволите. Мы можем как врачи выступить, консилиум, — вставил Станислав, — ей же врачи привычны. Доктор, выручите нас, несчастных!

Врач, с сомнением погладив чеховскую бородку, решительно встал, вынул из шкафа два белых халата:

— Облачайтесь, товарищи. Но помните, вы обещали: никаких допросов, никаких потрясений.

Врач, извинившись, вышел в коридор; было слышно, как он отдает некие распоряжения.

— Слушай, неужели она? — с недоверием вопросил Станислав, облачаясь в халат.

— Случается иной раз, — философски заметил Лев Иванович, натягивая свой. — Рукава коротковаты.

— Руки у тебя длинноваты, зато, видишь, какие легкие! Вот было бы здорово, если она, все ж таки одной головной болью меньше. Одного не пойму: как же это никто не признал эдакую-то знаменитость…

Дверь отворилась, вошел заведующий, придерживая за локоть худую женщину в больничном одеянии, которое висело на ней как на пугале. Коротко стриженные волосы с остатками давнишнего окрашивания, скулы торчат, крупный рот запал, большие, глубоко сидящие ореховые глаза смотрят не на окружающих, а внутрь. И отчетливо видны были поджившие шрамы, идущие по длинной тонкой шее к ключице.

По лицу Станислава ясно читалось, что вопрос с тем, как это ее не узнали, снят. «Если бы не обстоятельства, если бы не знали, что ищем именно ее… если бы не эти шрамы — я бы ни за что не узнал ее, бедную», — думал Гуров, ощущая неприятную, бабскую жалость.

Такая бледная, страшненькая, жутко худая, с пустым взглядом, неаккуратной прической, ногтями, грубо остриженными, в полосатой пижаме с сиреневым штампом — узнай в этом пугале Леру Паскевич. И все-таки она.

Заведующий ласково произнес:

— Прошу вас, входите, присаживайтесь. Мы пригласили двух известных… кхм, специалистов в своей области, они весьма заинтересованы в вашем случае.

— Вы совершенно правы, — подтвердил Крячко, перевоплощаясь в славное медицинское светило наподобие полной луны. — Как мы себя чувствуем?

— Прошу вас, присаживайтесь, — пригласил Гуров, пододвигая ей кресло.

— Если позволите, я тут, — произнесла она, присаживаясь на стул, видимо, теперь более ей привычный.

И голос у нее был узнаваемый, низкий, с красивыми нотками, в нем читались профессиональные интонации. Гуров поймал на себе ее взгляд: сначала как будто безразличный, он вдруг ожил, сфокусировался, пустые глаза чуть сузились. Она как бы вынырнула на мгновение из своего личного мрака и тумана.

«Конечно, — соображал он, — возможно, она меня видела, возможно, Мария показывала фото, или просто к слову пришлось. Ну же, милая, может, нам сегодня повезет до конца, и ты вдруг раз — и вспомнишь меня?»

К сожалению, никакого чуда не произошло, это было не более чем минутное просветление. Женщина, опустив ресницы и сложив руки, терпеливо ожидала, когда ей скажут, что делать дальше.

Крячко, правдоподобно изображая врачебное участие, ласково спросил:

— Ну-с, дорогая моя, как мы себя чувствуем?

— Благодарю, хорошо.

Крячко многозначительно хмыкнул, зачем-то поднял больную со стула, поддернул рукава, осмотрел тонкие руки, раздвинул пальцы, взяв за обе щеки, заглянул в глаза. «Еще немного — как кобыле в зубы полезет. Как бы не перепугал», — подумал Лев Иванович, деликатно отодвигая Станислава в сторонку, попросил:

— Пожалуйста, улыбнитесь.

Она подчинилась — неуверенно, но, как не без удивления зафиксировал сыщицкий взгляд, инстинктивно, чуть заметно развернулась при этом в три четверти, чтобы поймать наиболее выигрышный ракурс. Заведующий отделением наблюдал за действом не без ироничного интереса.

— Чем вам нравится заниматься? — спросил Гуров мягко. — Любите телевизор смотреть?

Ее заметно передернуло:

— Нет, терпеть не могу.

— А спорт, соревнования, не нравятся? — принял эстафету Станислав. — Фигурное катание?

— Нет-нет, — она подняла ладошку, точно защищаясь, — разве что хоккей иной раз, когда позволяют…

— Чем же вам заниматься нравится?

Не задумываясь она ответила, что любит плести и вязать, уточнив снова:

— Когда позволяют.

— Плести макраме? — уточнил Гуров, стараясь, чтобы в голосе не было ни тени радости и изумления. Она кивнула.

— Очень люблю читать…

— Голова не беспокоит? — деловито продолжал придираться Крячко. — Сны плохие не мучают?

Она смущенно улыбнулась:

— Иной раз бывает.

— Что показывают нам?

На безмятежном гладком лбу обозначилась складка, такая же прорезалась у рта.

— Прошедшие дни снятся, процедуры. Иной раз как кольнет так ужасно, и дикий холод. Снег, туман и дорога…

— А рядом? Рядом никого не видите? — быстро спросил Гуров.

— В тумане кто-то был. Но теперь нет, не вижу… уже никого. Одна, снова одна, — произнесла она; губы у нее дрогнули, чуткий заведующий решительно вклинился в разговор:

— Вы молодцом сегодня. Прошу вас, отправляйтесь. — И, взяв за локоть, мягко, но настойчиво проводил к двери. Было слышно, как он дает распоряжение проводить больную в палату.

Вернувшись, заведующий спросил:

— Ну как, оправдались ваши надежды?

— Полагаю, что да, — ответил Лев Иванович, — но в интересах следствия, чтобы избежать возможных ошибок, пока позвольте не озвучивать промежуточные выводы.

— Что ж, в каждой профессии свои особенности, — покладисто признал медик. — Признаться, я и не рассчитывал, что вы с порога идентифицируете эту несчастную девчонку. Скажите хотя бы, если ли у нее кто родной?

— Возможно, что все еще есть, — задумчиво отозвался Станислав, — но и тут позвольте пока сохранить интригу.

— Она? — спросил Крячко уже в машине.

— Безусловно, она, — отозвался Гуров. — Ну что, господин полковник, поздравляю вас с локальной победой.

Станислав даже обиделся:

— Ничего себе локальной! Паскевич нашли, стало быть, как минимум не убивал Радаев жену, он, по крайней мере, точно не убивал… лично, по крайней мере, — что, считаешь, мало?

— Что ты, не мало, — серьезно согласился Лев Иванович. — Хотя бы два момента мы прояснили, две жизни спасены. Пусть и до времени, но все мы живем лишь до времени.

— Насчет спасены ты уж не торопись так, — посоветовал Станислав. — Много в этой истории любопытного. Как «бумер» очутился у Радаева, хотя, по официальной версии, Лера запропала, именно на этом авто следуя? С какого лешего наплел он про пропавшие документы-печати-флешки, если все это преспокойно мог забрать в любое время — если предположить, что он причастен к пропаже машины?

— Меня более интересует, имеет ли он отношение к пропаже жены, — признался Гуров. — Что за игру затеял чемпион — и кому проиграл.

— И что их, болезных, покусало — неинтересно? — подколол Крячко.

— Это мне интересно аж до корчей. Ты же знаешь, я чрезвычайно любопытен.

— Говорят, признак расторможенности нервной системы. Меня тут просветили…

— А ты поменьше болтай с медсестричками-психиатричками, а то сам свихнешься, — посоветовал Гуров. — Будешь, как Лера, из угла в угол ходить и мысли собирать воедино.

Помолчав, продолжил:

— Кстати, еще один вопрос интересный: если предположить, что дела Томиной, Золий и Паскевич взаимосвязаны — почему первые две пропали без следа, предположительно, погибли, а эти две, как бы это сказать…

— Недогрызанные, — кивнул Крячко. — Мне тоже это показалось любопытным. Ну что, Лева? До следующего Волчьего дня у нас уйма времени. А может, и чушь все это?..

— Даже не пытайся жизнь себе облегчить, — прервал Гуров. — Желающих все недовыясненное под ковер замести и без тебя много. Мол, а там я на пенсию свинчу, и дальше хоть потоп. Если и мы с тобой, профессионалы, тоже все под ковер заметем, не выясним, что за чертовщина тут творится…

Станислав усмехнулся невесело:

— …То ежегодно по тетке пропадать будет. Скажут, одна-то женщина в год — не страшно, чего ж, народу у нас много, процентик допустимый, точь-в-точь по Достоевскому, зато в основном места у нас ти-и-и-ихие…

Общеизвестно, что стандартное утро любого супермена-сыщика выглядит так: позаниматься приятным трудом с длинноногой красоткой, кувырком встать с кровати, исполнить пару ката, присовокупить кросс до ближайшей государственной границы, опустить мозолистую руку закона на плечо диверсанта, который притворяется, что зовут его Иван Петрович Сидоров и он просто так зашел.

Однако такое утро выдалось, умытое росой, славное и свежее, так приветливо зеленела листва леса, так ласково голубело безоблачное небо, так радостно пели разные птички, такие морды симпатичные были у местных котов, что геройствовать не хотелось. А хотелось, до упора провалявшись на прохладной простыне, а потом позевывая, выйти на крыльцо в исподнем и крикнуть холопов.

Нет в мире совершенства. Поэтому приходится просто встать, пофыркать с наслаждением под струей хлоркой не пахнущей воды, изобразить бритье (неохота воду греть, а в кране только ледяная). И, напялив свежую рубашку под легкий пиджак, со значительным видом отправляться откушать.

Дело обстояло следующим образом.

Вот уже третий день как господа полковники реализовывали выездную проверку на турбазе «Шужкопа». Кругом тишь, благодать, природа, чистейший воздух и машин не слыхать.

— Как обидно и досадно, — переживал Станислав, — вот я телятина. Надо бы легенду посимпатичнее, отдыхающие, скажем, любители рыбалки… я вкруг озера-то прошелся, Лева, там вода аж кипит всяким— разным, чуть не осетрами.

— Мечтай больше, а еще взрослый мальчик, — укорил Лев Иванович. — И под каким соусом ты, отдыхающий, потребовал бы те же документы?

Станислав лишь плечами пожал:

— Ни под каким. Попросил бы, она и дала. И не пикнула бы ничего.

Директор, она же хозяйка базы — та самая милая девушка, к которой вломился Крячко в поисках телефона, — звалась Екатерина Алексеевна Тихая. Она оказалась персоной, о которой наверняка грезят все проверяющие: даже не заметила, что на бумагах, на основании которых ее приехали «ревизовать», стоят столичные — не областные — печати, что удостоверения у господ проверяющих никакого отношения к налоговой не имеют. Она вообще массу всего оставила без внимания и лишь с детской доверчивостью ужаснулась: «Как же вы будете из гостиницы сюда кататься — не дело, тут как раз для вас есть отличный рыбацкий домик, и как раз на двоих, если пожелаете…»

Разумеется, они пожелали. Кто ж откажется от домика-шалаша на самом берегу озера? Соседей никого, единственный домик, кажущийся жилым, — это обиталище оператора рыбалки по ту сторону озера, который, по объяснению Кати, отъехал в ближайшее рыбхозяйство «подкупить малька для зарыбления».

Сам дом, выделенный «проверяющим», — хороший, подремонтированный, мебели, правда, минимум, и вместо кроватей — раскладушки, зато со свежим бельем. И гнилью, несмотря на почтенный возраст, не пахнет. Именно в таких вигвамах в полтора этажа ранее принято было останавливаться веселыми компаниями, отмечая окончание сессии, или просто набраться в кругу друзей. Домиков было около десятка по озерному берегу, но отремонтированы были лишь три, остальные пребывали в состоянии плачевном, хотя было видно, что тут стараются по мере сил и возможностей предотвратить их полное разрушение.

Катя, как бы извиняясь, объясняла, что «по чуть-чуть восстанавливаем, своими руками, пока не все получается, по мере того как появляются средства». Она и слышать не захотела, чтобы дорогие гости сами готовили, — «и не думайте, приходите на обед ко мне во флигель».

Место, к слову, оказалось не таким-то пустынным.

За последние три дня трижды наезжали некие гражданки на автомобилях различного достоинства и пафосности. Катя куда-то их провожала, чем-то они занимались и возвращались пусть и вымотанными до последней степени и грязными, но невредимыми и целыми. Контрольное число, по утверждению Станислава, сходилось с точностью, и все как одна горели каким-то тихим восторгом да светились познаниями.

— Походы по ближнему Приморенью и дальнему Приадью, — черновато шутил он. — Надо же так с жиру беситься, а на вид вроде не дуры.

Лев Иванович благодушно посоветовал не вязаться:

— Прекращай, ей тоже чем-то жить надо. Подумай лучше, как нам на подольше тут подвиснуть. Повод иссякает.

Изображать исследование трудно, поскольку Катя Тихая, как на грех, была зарегистрирована как индивидуальный предприниматель, иными словами — вот неудача, — бумаг особо у нее и не было. Бережно хранились лишь те, что подтверждали факт уплаты земельного налога и права на недвижимость.

— Можно по-быстрому сменить легенду, — предложил Крячко, — отрекомендуемся комиссией по рыболовству или, скажем, по охране культурных ценностей. Она и не заметит. Или вот, основная деятельность у нее заявлена экскурсионная, так что можно, случись чего, подцепить на то, почему она вон какие-то тренинги проводит…

Гуров не выдержал, хмыкнул:

— Гений конспирации! А вот вернется кто-то с головой — тот же оператор рыбалки, и ты ему то же прокидывать станешь? Вызовут полицию для выдворения самозванцев.

— Пусть только попробуют.

Лев Иванович задумчиво рассматривал залитую солнцем полянку, на которой очередные прибывшие, расстелив молельные коврики, завязывались в рунические узлы, практикуя то ли праноедение, то ли зарядку энергией солнца, то ли создание мира по Калевале.

Этнографический уклон был вполне извинительным.

Тотчас после знакомства Катя, проникнувшись полным доверием к добрым гостям, — а то как же! торопясь по долгу службы на проверку, не погнушались вызвать «Скорую» несчастному, встреченному на пути, — принялась с детской доверчивостью показывать свои немудреные сокровища.

Все они были сконцентрированы на первом этаже ее собственного обиталища, в далеком прошлом игравшего роль флигеля для прислуги. Хозяйка была помешана на этнографии вообще и именно этих мест в частности. Историю именно этого района Подмосковья она знала до тонкостей и любой вопрос была способна осветить в объемах диссертации.

Поведала, в частности, что Шужкопа — древний финно-угорский топоним, что местные сокровища — все эти березы, ущелья, камни — это то, что чудом сохранилось в результате… на этом месте она запнулась и, явно подбирая слова, залепетала нечто о татаро-монгольском нашествии, опустошившем данные места, а «славяне уже потом пришли».

О том, как чудом вскрылась при раскопке карьеров сама Волчья Яма, засыпанная при постройке здешней церкви, которая, к слову, неоднократно горела, а после революции вообще была взорвана.

Гостям не удалось отвертеться и от созерцания коллекции разнообразных обломков, осколков, ошметков, окаменелостей и прочих объектов, представлявших ценность лишь для специалистов. Чуть повеселее было изучать стародавнюю реконструкцию, хотя, как говорится, кто видел один этнографический музей — видел все.

Все это было расположено на первом этаже Катиного флигеля, тут же стоял длинный деревянный стол, за которым столовались, слушали и смотрели, чтобы не обидеть хозяйку, но при первой возможности напоминали о том, что трудиться им надо.

— Ой, да-да, извините, — спохватывалась девчонка и вела дорогих гостей в помещение, отведенное под канцелярию и бумаги.

Тут все было куда как традиционно: стеллаж с массой папок, стол и стулья.

— Ревизия с комфортом, — изображая добродушного проверялу, заметил Крячко.

— Чайничек вам придется на газовой плитке кипятить, — с сердечным сокрушением заметила Катя, — тут проводка еще старая.

— Катя, вы нам тут санаторий устраиваете, нам ведь не до работы будет, — посетовал Гуров.

— Ничего, ничего. У нас так говорят: жданный гость — радость, нежданный — праздник.

— Хорошая поговорка, — одобрил Станислав и собрался было спросить о том, у кого это «нас», но вовремя осекся. Учитывая местный колорит, как бы не пришлось на своих двоих тут же отправляться на какое-нибудь капище, постигать ответ на неосторожный вопрос.

— Сдается мне, наша Катя помешана на идее великой Финляндии до Урала, — заметил Лев Иванович, когда они остались наконец с глазу на глаз.

— И казалось бы, ей-то с чего? Или все финны раньше были раскосыми и темноволосыми? Хотя да, была бы женщина, а мания найдется, — со знанием дела отозвался Крячко. — Лева, у тебя за какой год бумажки?

По итогам неторопливой, но усердной работы выяснили немного: гражданка Тихая выкупила турбазу в ковидном двадцатом году с торгов, и с тех пор объект не менял ни хозяев, ни ключевых характеристик, и лишь при последней переоценке кадастровой палатой стоимость почему-то подскочила. Причем существенно.

— Нефть нашли, не иначе, — предположил Крячко. — Или, может, это в связи с карьерами? Удобный подъезд, как раз на новые дорожные стройки песок поставлять.

— Или же прибавился новый объект, вот, смотри, — Гуров постучал ручкой по бумаге, — рыбалку запустили.

— Возможно. В любом случае Кате пришлось несладко.

Трудно было не согласиться: если в предыдущие годы по платежкам выходило не более двухсот пятидесяти тысяч — плюс-минус, — то в последний год сумма подскочила до небес.

Тут как раз заглянула обсуждаемая Катя — чистенькая, горящая энтузиазмом, одетая по-походному:

— Мы тут как раз собираемся в поход на Волчью Яму, не желаете присоединиться?

— Мы потом как-нибудь, — пообещал Станислав, подмигнув, — обязательно соберемся, но попозже.

Вернувшись к столу, заметил:

— Удивительная девица, отбитая на всю голову, про таких правильно говорят: не от мира сего. Живет себе в прошлых веках, других этому учит. И всплывает на поверхность лишь тогда, когда грубая действительность грубо требует заплатить какой-то грубый налог. А что, Лева, может, и в самом деле махнем к ущелью, ближе к вечеру? Попугаемся.

Ответа не последовало: коллега сидел, рассматривая некие с виду совершенно обыкновенные бумаги, да так, как если бы на них кровавыми письменами были начертаны тайны мироздания. Это была простая, довольно-таки слепая ксерокопия с паспорта, страница с фото. Изображена на нем — что вполне ожидаемо — Екатерина-свет Алексеевна, только фамилия ее была Радаева.

— Вот это да-а-а-а, — протянул Крячко, — она, оказывается, тоже Баскервиль… может, сестра?

— Отчества-то разные, — заметил Гуров, — но, если исключить совпадение, то, по всему судя, бывшая жена.

— Тогда получается каша индийская: Лера платит налог на недвижимость, которая принадлежит бывшей ее актуального мужа, и красиво эдак — фух! — испаряется блуждать по лесам, в расстройстве и невменяемом виде. И Радаев, шныряя в этих краях, подвергается нападению, следуя отсюда… или сюда?

Станислав быстро по памяти начертил на бумаге схему происшествия с «БМВ» и задумался, покусывая ручку:

— Лева, глянь. Так?

— Вроде бы да, можно уточнить у дэпээсников.

— Так, точно. Я еще подивился, где он колесо умудрился пропороть, на гладком-то шоссе.

— В любом случае, насколько я припоминаю, машина стояла поперек полотна, так что ехать он мог как сюда, так и отсюда.

— Если тупо предположить, что они на пару что-то злоумышляли против Леры, то придется предположить, что девушка Катя — гениальная актриса, — продолжая грызть ручку, размышлял Станислав. — Она дама нервная, чувствительная, чуть что не так — заикается. А как она восхищалась нашей добротой — не прошли мимо пострадавшего! Кто этот пострадавший — даже не поинтересовалась. Если бы она ждала или проводила, то наверняка хотя бы встревожилась.

— Согласен, не актриса она, — поддакнул Лев Иванович отрешенно. Отложив ксерокопию Катиного паспорта, он снова принялся изучать платежки. И наконец заговорил:

— Дураки мы с тобой, Стас. Дураки и мракобесы.

— Точно ли оба? — уточнил Крячко.

— Абсолютно. Какой Волчий день, скажи на милость?

— Двадцать первое ноября.

— Именно. А первое декабря — последний день уплаты налога на имущество. Уловил?

— Не совсем…

— Стас, платежки могут блуждать по банкам чуть не до десяти рабочих дней.

Некоторое время Станислав все еще обдумывал полученную информацию, потом шлепнул ладонью по лбу.

— Правильно говорят: дурь заразительна. Мы-то с тобой распустили метафизику: жертвоприношения, ритуалы, секты-маньяки! Налоговая недоимка — вот это сильно, как известно, сильнее любого колдунства действует как на живых, так и на нежить…

— Да хотелось бы без метафизики, только с укусами-то как быть? Что за клыкастые собачки на Волчьей Яме?

— А это… — начал было Крячко, вхолостую подвигал челюстью и закрыл рот. — Это не знаю. Извини.

Он вдруг запнулся, потирая лоб:

— Лева, а ты, кстати, не заметил такую интересную Катину особенность: столько всего болтая, она избегает произносить слово «волк»?

— Честно говоря, не обращал внимания, — признался Лев Иванович. — Что, правда?

Ближе к вечеру Катя пригласила на чай. Устроились по традиции в музее, за большим, грубо сколоченным столом, и в таком окружении не могла не представиться возможность поговорить по душам.

— В сущности, я ужасно рада, что вы так вовремя с проверкой, — признавалась она, разливая по кружкам чай крепкий, сладкий, настоящий «купчик», — страсть как не люблю одна оставаться.

— Я вот как раз хотел вас спросить, не боязно ли вам тут, — вставил Станислав.

— Угоститесь пряничком, — предложила Катя, поднося блюдо, на котором деликатесы эти высились горкой. — Не покупные, мы тут выпекаем.

Пряники выглядели заманчиво, не особо ровные, видно, что рукотворные, глазированные, в узорах, и аромат от них стоял неимоверный.

— У вас и пекарня имеется? — Лев Иванович, взявший один лишь из вежливости, попробовал и понял, что возьмет и второй. Очень вкусные.

— Не то что пекарня, но печь работает, занимаемся, — призналась директриса. — Только вы не подумайте чего незаконного…

— Не подумаем, — пообещал Крячко, беря третий, со сгущенкой.

— Люди приезжают в музей или там на занятия, надо же их угостить чем-то от души, не покупным, чтобы тепло рук ощущалось, вот и лепим помаленьку. К тому же я подсобрала немало самых аутентичных рецептов…

Она разъясняла Станиславу тонкости подбора составляющих и ингредиентов, тот заинтересованно кивал, Лев Иванович пил чай и размышлял, глядя по сторонам. Поскольку большинство экспонатов были невелики, представлялось интересным рассматривать их, каждый раз находя нечто новое.

Вот, скажем, печка — только сейчас выяснилась несуразица: трубы у нее нет. «Наверное, какая-то этнографическая особенность. Хорошо, что не тут они пряники свои пекут, иначе такая бы чернота накопилась — ввек не ототрешь». Далее — лапти и корзины, почему-то весло и какой-то диковинный предмет, похожий на циркуль.

Рядом с печкой стоит кровать с красивыми спинками, подушками, сложенными в ряд, прикрытыми тонкой паутинкой кружева. На полу лоскутные коврики, сундуки, плетенные из прутьев, немало и другой домашней утвари: тарелки, держалки для лучины, глиняный рукомойник с лоханью под ним, прялка, кадка, ларь — для муки, видимо, ухват или нечто вроде.

Беседа как раз притихла, и Гуров заметил:

— Необычный ухват, с двумя ручками. Наверное, не очень удобно.

— Это не ухват, Лев Иванович, это как раз форма для пряников, — охотно пояснила Катя. — Вот, взгляните, уникальная вещь.

Она не без труда подняла тяжелую вещь, ухватив за кованые рычаги, развела их, показала узор на пластинах.

— Какой интересный конь — с когтями и зубами, и хвост не метелочкой, — заметил Станислав, проводя пальцем по нутру пресса, гладкому, полированному, лишь по краю видны были какие-то нарезные отверстия.

— Это не конь, Станислав Васильевич, — возразила Катя, — это хищник.

— Волк, поди? — мимоходом спросил Крячко.

Катя отчетливо вздрогнула, но тотчас взяла себя в руки, укорила, то ли в шутку, то ли всерьез:

— Легкомысленно вы себя ведете. Не ровен час накликаете.

— Вы что же, волков боитесь?

— Давайте о чем-нибудь другом, — улыбнулась Катя, подрагивая губами.

— Давайте, — охотно согласился Станислав, — у каждого свои слабости. Вы расскажите лучше про себя, как вы дошли до жизни такой этнографической? Историк вы, этнограф, филолог?

— У меня три разнонаправленных диплома, — скромно призналась Катя, — но вообще, мне по сердцу конфликтология, медиация. Я, знаете ли, принципиально против любых конфликтов, все стремлюсь решать по-хорошему, со всеми жить в мире.

— Вы замужем? — поинтересовался Гуров, и снова почему-то губки Катины запрыгали.

— Нет, уже нет.

Крячко с видом записного ловеласа погрозил пальцем:

— Но были, проказница?

— Была, — смущенно призналась она, — дело прошлое. Было непросто, но пережили и это…

— Сохранили отличные отношения с мужем, — подхватил Крячко.

Катя сделала вид, что не расслышала, продолжила:

— …К тому же я дипломированный специалист по самосовершенствованию, провожу женские марафоны, чтобы помочь открыть и использовать энергию подсознания…

— Да, а с какой целью? — вежливо поинтересовался Гуров.

— У каждого свои целеполагания. Кто-то жаждет женской силы и поклонения, кто-то стремится проработать прежние ошибки в отношениях, кто-то — успокоиться и обрести гармонию с окружающей действительностью, которая часто так жестока к нам.

— Ну а чаще всего чего жаждут-то? — допытывался Стас.

— Получить, что пожелаешь, — наивно призналась Катя.

— Что пожелаешь, — повторил Лев Иванович. — И это работает именно так: в правильное время в надлежащем месте произнести потаенные слова…

Девушка надула губки:

— Ох, как упрощенно, по-мужски вы на все смотрите! Конечно, этому предшествует серьезная работа, подготовка, надо приобрести навык, потрудиться, а то и… — она замешкалась, подбирая слово.

— Жертву принести? — невинно подсказал Крячко.

— А хотя бы! — с вызовом заявила Катя. — Жертву, да! Конечно, не сорок черных кошек или там горлиц, но спокойствием пожертвовать надо, самомнением, временем…

— Временем, — снова повторил Гуров. — А ведь это, Екатерина Алексеевна, бесценный дар. Как это там: дорожите временем, ибо дни лукавы?

— И снова вы в плену своих предрассудков. Это нормально. — Теперь она говорила уже с некоторым превосходством в голосе — точь-в-точь как воспитательница прилюдно обделавшемуся малышу. — Время — это фикция, придуманная самими людьми для фиксации изменений в природе.

— Мощно, — подумав, заметил Станислав, — но, знаете, моя поясница по утрам навязчиво утверждает, что года — не шутки. Ну а как сами-то, получаете, что желаете?

— Сразу видно, что вы не специалист.

— Что вы, Катенька, я не претендую.

— Конечно. Всегда получаешь то, что полезно, — уверенно заявила она и даже пальчиком в небе повертела, — если желаешь того, что тебе во благо!

— То есть смысл в том, чтобы желать только того, что реально получить? — коварно спросил Гуров.

Однако Катя, видимо, почуяв ловушку или издевку, решила прекращать метать бисер перед свиньями:

— Это долгая история, путь, на который надо выходить с желанием, открытым сердцем и доверием. У вас, Лев Иванович, ни того, ни другого, ни третьего.

— И я не претендую, Катенька, — заверил сыщик, — но все-таки. Если, скажем, прямо сейчас мне нужна новая машина…

— У вас и эта вполне ничего, — заметила Катя. — Но, если хотите принять, у меня лично был опыт: нужна мне была очень машина — и она появилась.

— Сама по себе? — шутливо уточнил Крячко. — Завелась и под окна приехала?

Катя, розовея оттого, что ей не верят, хорохорилась:

— Смейтесь, смейтесь! А вот было. Я поработала хорошо.

— Ну, ну, Катя, вы мечтательница и плутовка. И что же, к примеру, за машина? — подначил Станислав. — Наверное, розовый «Кадиллак»?

— Самая обычная «БМВ», — колко ответила Катя, — серебристо-голубая, как туман…

— А… — начал было Крячко. И осекся.

— Катенька, я боюсь вас обидеть недоверием, — мягко начал Гуров, помолчав, — но все-таки спрошу: где же она, машина?

— Она стала мне не нужна и просто исчезла, — высокомерно ответила Катя.

— Может, ее угнали? — попытался уточнить Станислав.

— Я поняла, что это не мое. И вообще, вы можете хотя бы на минуту представить, что у кого-то могут быть иные приоритеты в жизни, нематериальные?

Гуров попытался сгладить ситуацию, ответив, что, мол, ясное дело, понимаем, не беспокойтесь. Однако она, накрутив себя, не собиралась успокаиваться:

— Я и турбазу выкупила не для того, чтобы заниматься пошлостями. Я не из тех, кто делает деньги на святынях!

— Вы имеете в виду местные достопримечательности…

— Пусть так. Я не хозяйка этих земель, они никому не принадлежат, я лишь хранитель, спасаю уникальные места от погибели! Вы же знаете, у нас как — стоит отвлечься, и тотчас вырастают карьеры или пошлые элитные так называемые поселки.

— Не слишком ли большую ношу вы на себя берете? — спросил Гуров вполне серьезно. — Мало купить, надо же еще содержать, платить налоги…

— Справляемся! Вы же сами проверяли, разве что-то не так? Первый раз, второй — деньги дожидались меня сами, прямо вот тут, на столе под окном. — Она указала рукой — точь-в-точь как делал Великий Карачун, пока не стал Дедом Морозом.

— А в третий раз? — быстро спросил Крячко.

— В третий раз вселенная послала нам хорошую женщину, — объяснила Катя. — Она такая появилась ниоткуда, спасла — и как будто в воздухе растворилась.

— Как машина, стала ненужной? — едко уточнил Гуров.

— Как фея!

— Да уж…

— Мир не без добрых людей, — твердо заверила Катя, — вот понадобится мне хоть мильон, хоть сто тысяч мильонов — будут и мильоны!

Станислав, посерьезнев, снова попытался достучаться до этого сознания, замутненного идеей иждивенчества, возведенного в абсолют:

— Слушайте, но если у вас прибавилось, у кого-то же должно убавиться, с этим-то как разобраться? По совести если…

Катя тотчас отбрила, также несколько резче, чем положено при беседе со старшими:

— А другие не ведут себя так, как будто одни на земле? Поглощают, присовокупляют землю к земле, проглатывают все и растворяют, как черные дыры. Я же очень надеюсь, что, пока жива, на этих землях все останется так же, как и теперь. Не появится ни новых церквей, ни новых развалин.

Станислав, отставив очередной пряник, подумал удивленно: «Ничего себе понесло девицу, что это за приступ мизантропии?» Гурова же посетила иная мысль, глупая, смешная, — и все-таки он отрешенно, как в первый раз, сугубо профессионально осмотрел девушку с ног до головы.

«Нет, нет, быть не может, чтобы она могла на кого-то руку поднять. Слишком тоненькая, слишком субтильная, слишком неловкие, искренне легкие движения, походка… близорука, истеричка — такая и с гусем не справится. И, откровенно, ведь почти недоумок. Да и чуть понервничает, заикаться начинает, и это не блеф, не имитация. Вряд ли до такой степени лицедейка. А если так, то она гений, что вряд ли».

Да, умом Катя не блистала, но зато эластичности ей было не занимать, быстро она восстанавливала форму и приходила в себя. Только-только вываливала на головы непосвященных вселенские тайны, а теперь уже по-светски прихлебывает из чашечки и щебечет о том о сем, не без кокетства приглашает уважаемых уже гостей неформально, без чинов, в поход по местным достопримечательностям.

Тут из-за окна раздался вой — сначала еле слышно, как будто на пробу, потом все громче, увереннее и, наконец, зазвучал самозабвенно, с коленцами.

Сыщики успели увидеть лишь, как невозможно выкатились из орбит Катины глаза, как некрасиво раззявился, сделался квадратным аккуратный ротик, как милое личико налилось густой кровью. Завопила она нутряным, хриплым голосом так, как перед смертью.

От неожиданности и дикости ситуации они не сразу сообразили, что и делать.

Катя, сползши на пол, растянулась, выла, колотила руками и ногами как сумасшедшая, голова туда-сюда болталась, как шарик на нитке. А потом вдруг разом все стихло — и Катин вой, и вой за окном, лишь торопливо протопали чьи-то шаги и влетел в помещение еще один человек.

Не останавливаясь на приветствия и формальности, он с порога бросился на колени, на них проехался по натертому полу до самой Кати, наработанным жестом запустил пальцы ей в рот, разжал стиснутые зубы и влил в глотку какую-то жидкость из пузырька. В воздухе запахло резко и свежо, девчонка, которая только что узлами извивалась на полу, обмякла и осела.

Человек приказал кратко, не глядя протягивая руку:

— Воды.

Вода-то была уже, как выяснилось, и в руке у Станислава — тот как раз глупо рассматривал полную кружку, невесть откуда взявшуюся. По всему видать, когда началась чехарда, он, повинуясь древнему мужскому инстинкту, первым делом налил до краев отрезвляющей жидкости.

— Давайте же, — уже откровенно велел тот, и Крячко протянул посуду.

Прибывший выплеснул содержимое кружки Кате в лицо. Та тотчас пришла в себя, глаза, все еще вытаращенные, в орбиты все-таки вернулись и захлопали, и взгляд их был глупый-преглупый.

— А? Ой, п-простите… с-спасибо, — лепетала она, заикаясь, безуспешно пытаясь сесть. Зубы у нее стучали, как кастаньеты. — И-льюша! Ты вернулся уж-же, х-хорошо…

Тот, кого она назвала Ильей, доложил:

— Да. Уже вывалили малька. — И приказал: — А теперь потихоньку, ножками наверх.

— Д-да я…

— Без разговоров, — прервал он, — гости извинят. Извините же?

— Обязательно, — пообещал Станислав. Чуть прищурившись, он разглядывал этого нежданного командира.

— Спасибо. Вспомни, как в прошлый раз случилось.

Упоминание о том, что тогда случилось, подействовало в положительном смысле: Катя уже без разговоров поднялась и, доверчиво припадая к сильному плечу, побрела, сопровождаемая его обладателем, вверх по лестнице, в свое обиталище. Было слышно, что он что-то втолковывает голосом тихим, злым, властным, жестким, она блеет в ответ голоском тихим, как у робкой овцы: — «Ты опять за свое? Я сказал пользовать беруши». — «Й-я не забыла». — «Сколько раз говорить тебе?..» — «Не ругайся…» — «Замолчи. Все, спать…»

Открылась и закрылась дверь, послышалась возня, скрипнула под тщедуш— ным тельцем кровать. И вот уже Илья, спустившись с лестницы, сотряс много— страдальный воздух практически неслышными, но по-итальянски экспрессивными воплями:

— Вы кто такие? Что вы тут забыли? Что пристали к больному человеку?

Не повышая голоса, он орал все быстрее, быстрее, самого себя взвинчивая, накручивая, и по лицу Крячко, по венам набухшим и сплетенным (во избежание) пальцам очевидно читалось, что сейчас будет матерщина с убийством (или наоборот). Гуров поспешил процесс заморозить:

— Вы, оказывается, не только подленький, но и невоспитанный типчик. Совет мой вам: повежливее с гостями, а то последние разбегутся. И так с кровью приходится денежки на налоги доставать. Так, Абдула?

Он быстро соображал, этот махинатор: не тратя время на ужимки и гримасы, он нацелился в окно, но, увидев ствол прямо перед собственным желудком, передумал.

— Ручонки-то, — приказал Станислав, поводя дулом.

Тот подчинился, закусив губу, лишь хмуро спросил:

— Вы кто такие?

— Допустим, угрозыск, — Крячко махнул книжечкой, — и что это меняет?

И снова случилось нечто непредвиденное — точно, в этом месте что-то не то, бацилла ненормальности проникает с воздухом и разрушает мозг, не иначе. Абдула, громко выдохнув, осев, опустился на пол, закрыл лицо руками.

— Ну, ну, не балуй, — предупредил Крячко.

— Да что вы, до того ли мне, — отозвался тот из-за ладоней, и в голосе такое облегчение прозвучало, какое редко приходится слышать сотруднику органов при исполнении. — Неужели и в этот раз пронесло…

— Вполне возможно, хоть и не совсем. А что, собственно говоря, вы имеете в виду? — поинтересовался вежливо Гуров.

— Можно встать? — таким же манером и тоном спросил Абдула. И, получив разрешение, поднялся, подковылял до стола, присел.

Выяснив имена и отчества новых знакомых и осведомившись «Вы позволите?», жадно выпил одну чашку, вторую и потом вполне светским тоном поинтересовался:

— Как вы прянички находите, удались?

Станислав заверил:

— Вполне. Чистый мед и пролетают на ура.

— Осваиваю, — скромно похвастался он.

— Вы еще и прянички научились печь?

— Да, полная переориентация на реальный сектор.

И снова Крячко собрался высказаться, но на этот раз друг сделал незаметный знак: тихо, не спеши, сейчас надо помолчать, пусть начнет он. Абдула между тем налил себе следующую чашку.

Это был нестарый на вид человек исключительно интеллигентного вида. Его легко можно было бы представить в университетской аудитории или в судебном заседании, в министерстве, наконец, но Лев Иванович, вдруг вспомнив видео, которое показывала Мария, рассказывая о Лерином предложении, внезапно же понял, что на записи был именно он.

Характерный силуэт у него был, узнаваемый. Уличный художник, вырезающий силуэты из черной бумаги, вздохнул бы с радостью и восхищением. И, к слову, трудно было представить себе человека, которому бы менее всего подходило это прозвище. Абдула, скажут тоже. Очень светлый блондин с целой шапкой волос, вьющихся мелким бесом, с большими светло-голубыми глазами, длинными, как у девочки, ресницами. Нос, правда, не подкачал: крупный, с горбинкой, с нависающим кончиком и раздувающимися ноздрями — не располагайся он между столь по-детски розовых, нежных щек, можно было бы сказать, что нос вполне кавказский.

Абдулаев между тем пытался объяснить свое поведение:

— Я уж невесть что подумал. Стоим с цистерной, темень кругом хоть глаз выколи, и тут снова гвалт этот, вой — сперва зверский, потом Катькин. Я и переполошился, побежал, на вас наскочил. Простите за грубость, просто перепугался за эту психическую. К тому ж я не знал, кто вы.

— Она припадочная у вас? — участливо уточнил Крячко, нарочито не затрудняя себя выбором терминов.

Однако Илью если и покоробило, то виду он не подал:

— Нет, просто не от мира сего, нервная, чувствительная, застрявшая меж двух миров. После той истории волков боится, очень…

— Какой именно истории?

Абдула запнулся:

— Вы что же, не по этому поводу?

— Мы по своему поводу, — пояснил Гуров. — И кстати, имейте в виду, что мы официально из налоговой и проводим тут проверочку.

— Понимаю. Но я не против. Мне ее одну оставлять — нож по горлу, вы как нельзя кстати. После той истории с Сорокой и его женой… ну, вы не в курсе, вижу. Я расскажу, если интересно.

— Весьма, — подтвердил Станислав, — начинайте прямо сейчас, а то до утра не управимся.

— Простите, мне надо представляться? — уточнил Абдула.

— Давайте, мы послушаем еще раз, для надежности. Прошу, — пригласил Гуров.

— Да чего там. Абдулаев, Ильяс, можно Илья, бывший советник, бывший действительный член и прочая, прочая, будучи мастерски зашкваренным… пардон, подставленным, немедленно получил уведомление от своей родни: беги, мол.

Станислав поставил точку:

— То есть вы не гей. Раз так, чего бежать, бояться? Можно же было как-то объясниться?

Илья отмахнулся:

— Что вы! Отец мой, между нами, муфтий, и как я ему бы рассказал, чем на хлеб зарабатывал, за что со мной эдак поступили…

— А к слову, за что? — мимоходом спросил Гуров.

— Я могу не отвечать? — вежливо поинтересовался Абдула.

— Чего ж так?

— К делу это имеет самое опосредованное отношение, а так мы, как верно отметил ваш коллега, можем и до утра не управиться.

— Хорошо, оставим до времени. Давайте дальше.

— В общем, получил-то я по заслугам, — признал Илья, — но каждый по-своему на хлеб зарабатывает. Мое глубокое убеждение: пусть каждый занимается своим делом; если не умеешь, не желаешь разбираться в процессах — вали на кухню.

— А вы шовинист, — пошутил Гуров, но Абдула почему-то воспротивился:

— Неправда. Просто объективно смотрю на вещи. Я сыграл — и проиграл, достойному противнику, признаю. Но эти нюансы мою многочисленную родню мало волнуют: я опозорил род, стало быть — амба.

— Как сюда попали?

И снова замешкался Абдулаев, но, к его чести, не стал кривляться, а просто, открыто ответил — правда, не на тот вопрос, что был задан:

— Чего ж нет? Здесь все условия для исправления и созерцания: тут не принято ни пить, ни курить — тут опьяняют себя куда более утонченными вещами. Заведую рыбалкой, пеку прянички. По возможности желающим дамам могу одну-другую экскурсию провести. Остаются довольны.

— То есть все темное в прошлом, — резюмировал Гуров.

— Верно.

— Профессор дурного не посоветует, — мимоходом заметил Крячко.

— Так он и посоветовал, — объяснил Абдула.

— Вы что же, знакомы? — подмигнув, «ляпнул» Гуров.

Тот удивился:

— Конечно. А… вот черт. Ловко. Так вы не по этому поводу, а я…

— …А ты расстегнулся, как бажбан, а еще кандидат, — радостно подхватил Стас. — Ну, Лев Иванович, расходимся? Мы же вроде должны были поверить, что господин Абдулаев раскаялся, переродился и стал честным человеком, и вроде как в деле с Лерой Паскевич ни при чем.

Не сдержался Илья, лживо удивился, пусть и достаточно искусно:

— Не понимаю, о чем речь. Той самой Лерой, телеведущей?

— Ну, ну, утихомирься, — посоветовал Лев Иванович, — не снижай впечатления от приятного знакомства. Лично меня более интересует история, как ты сказал? Сорока, его жена?

— Ах, это… — Абдула замялся и замолчал.

После паузы Станислав напомнил о себе:

— Ты не останавливайся на полпути-то, плохая примета. И учти, если ты нам помочь не захочешь, то мы ребята простые, не спасуем и перед банальным шантажом. Сольем тебя папаше-муфтию, и, как ты справедливо заметил, — амба.

Абдула постучал по столешнице пальцами, длинными, белыми, вялыми:

— Чего ж мне вам рассказать-то… История-то паскудная, пусть по-житейски понятная. Катя девушка хоть и странная, но пикантная, и уж, конечно, на фоне местного молочно-мясного колорита может поразить неокрепшее воображение… в общем, один паренек из местных, Ванька Сорока, положил на нее глаз, начал наведываться.

— Спокойно как ты говоришь. Не твоя, что ли? — спросил Крячко.

— Грешно такое и предполагать, — холодно отозвался Абдула. — Я не ангел, но детей и убогих обижать…

— Хорошо, Илья, мы поняли, что вы принципиально опускаете лишь неубогих, — успокоил Гуров. — Давайте дальше.

Абдула продолжил повествование:

— Женщине одной в деревне — сами понимаете, не сахар, ну а я, увы, выучился не тому, многого не умею. Сорока же — он на все руки мастер, от машин до строительства. Видали бы вы, как он кует — во дворе, на простом угле для шашлыка такие петли для ворот выковал — закачаешься. Домишки если видели отреставрированные — так это его работа. Кое-что успел.

— С ним что-то случилось?

— Сейчас, — пообещал Илья, — все расскажу. Сначала подоплека. Сперва, наезжая сюда по Катиному зову, лишь насмехался: никчема городская, бледная немочь, потом молчать начал, потом присмотрелся, разулыбался, потом… да что говорить. Врезался по самые брови, как дитя малое.

— А она что же?

— Она дурочка, — откровенно ответил Абдула, — она и не понимает, что от нее хотят, у нее все друзья-приятели да люди добрые.

Лев Иванович позволил себе усомниться:

— Она все-таки была замужем, так-таки и не поняла ничего?

И снова, в который раз, Абдула сделал вид, что не расслышал сказанного:

— Идиллия закончилась по-деревенски грубо: примчалась на семейном тарантасе законная Сорокина супруга, руки в боки — а ну подать сюда эту ведьму. На Катьку: ты, мол, ведьма подлая, испортила, присушила — а потом и вовсе в драку кинулась, в волосы цепляется, оплеухи градом — еле разнял их. Катька на земле валяется, губы трясутся, не плачет, но глаза пустые, и только что-то нашептывает. Ну, вздорная баба то ли смутилась, то ли решила, что теперь до нее очередь дошла — того и гляди, сейчас и ей что-то «сделают». Убралась.

Он смолк, собираясь с мыслями. Сыщики терпеливо ждали.

— В общем, так. С утра следующего дня она уехала на работу, а вечером не вернулась.

— А муж что же? — спросил Стас.

— Так и муж сгинул, сейчас в розыске. Следующей ночью дом полыхнул.

— Поджог? И что, никто не слышал?

— Собак перерезали — и запалили. Вскоре, километрах в десяти отсюда, на законсервированном мусорном полигоне нашли труп, практически с ручательством — жены Сороки.

— Практически с ручательством — это почему? — уточнил Гуров.

— Ну… отпечатки пальцев она нигде не сдавала, зубы лечила где придется, документов при трупе не было, а лицо уж больно сильно пострадало.

— Собаки? Крысы?

Кривя рот и тщательно взвешивая слова, Абдула сообщил:

— Крупные клыки, крупнее собачьих.

Помолчали.

— Так называемый Илья, вы что-то крутите и темните. Так и говорите: волков у нас тут столько, что аж под окнами воют.

— Да откуда им тут взяться, волкам, — как-то тоскливо отозвался Абдула, запуская пальцы в свои кудри. — Они тут с голоду бы померли тотчас. Нет их. Да и скрыться им негде, ведь кажется только, что леса, на деле-то все зажато: бетонные шоссе-кольца старые и новое кольцо. Питаться нечем, прятаться негде — биологически невозможно.

Однако Станислав не отвязывался:

— Воет-то кто? Кого Катя боится? Хулиганье? Оборотни?

Абдулаев с улыбкой заметил:

— Господин полковник, мы же с вами современные люди, что характерно, оба с высшим образованием, так?

— Так, — заверил Лев Иванович. — Воет-то кто? Конкретно? К тому же если существование оборотней под вопросом, то хулиганье-то существует…

— …Доказано кодексами и практикой, — завершил Крячко мысль. — Ну, будем говорить?

— Имейте в виду, я не чокнутый. Не состою, не употребляю. Давно уж, — зачем-то подчеркнул Илья.

— По твоему поведению это очевидно, — успокоил Станислав. — Дальше давай.

Абдула замешкался, подумав, потом начал, тщательно подбирая слова.

— Видите ли, тут леса, и с интернетом туго. Малолюдно. Вот посидит-посидит иной в доме, особенно осенью, зимой, когда руки ничем не заняты, а читать давно отучился, тогда только и остается — или квасить, или что покруче, кислоты какой. Закладчики местные забурели, на собственных авто разъезжают, особо не боясь, — постов тут нет, отделение далеко, пока наряд доедет — сто раз можно свалить.

Хромая, он подошел к окну, Станислав напрягся, нащупав оружие, — но Ильяс, бросив беглый взгляд в светлую летнюю ночь, лишь задернул занавески.

— Употребление такого рода нирваны, жидкой или газообразной, иной раз порождает, понимаете…

Гуров призвал к порядку, уже порядком устало:

— Абдулаев, да хватит уж, что вы как барышня, вокруг да около. Мы с вами профессионалы — надеюсь, вы таковым и остались. Излагайте факты.

Рассказчик хлопнул по столу:

— Вы правы. Отсутствие справки из пэ-эн-дэ означает отсутствие помешательства. Вот факты: в округе масса угро-финских капищ, здесь стадами пасутся альтернативно одаренные. Пьянство и наркомания, помноженные на ложные воспоминания об «истоках», вполне способны породить специфические помешательства.

— Какого рода? — спросил Крячко. — Буйные, тихие?

— У всех по-разному. Вот вы с Катей чаи гоняли, наверняка она вам вывалила целый ушат угро-финский.

— Было дело, — согласился Крячко, — допустим.

— У нее тихое помешательство. Но собираются тут и другие, разной степени одержимости. В основном просто танцы, жратва и оргии с выпивкой, под этнозавывания. Каждый по-своему к корням возвращается, безжалостно подрезанным цивилизацией.

— Весело у вас тут.

— Ничего, к этому привыкаешь, — пояснил Абдула. — Волхвы эти, если угодно, как сейчас модно, нередко идентифицируют себя кто как птиц, кто кабанов, ну а кто и волков.

— Абдула, постыдились бы, — мягко напомнил Лев Иванович.

Илья прищурился, потом, спохватившись, опустил длинные девичьи ресницы:

— Я так понимаю, господа, что во времена вашего обучения больше налегали на историю марксизма-ленинизма. Видите ли, с тех пор наука куда как далеко продвинулась. Про тотемизм слышали чего-нибудь?

— Это байки о том, что мы произошли от медведей и кенгуру? — уточнил Станислав.

— Да, как я и полагал, — кивнул Илья, — убежденьице из тихого, недоразвитого, но напыщенного девятнадцатого века. Что в древности уж такие люди были глупые и необразованные, что не отличали себя от кенгуру. Или то, что проныру именовали сыном лиса, потом детки народились — стали внуками лиса, а там и самого лиса стали почитать как предка? Так, нет?

— Нечто в этом роде.

— Нет, именно это. Или для сексуально озабоченного века двадцатого достаточно было Фрейда, как это там… Тотем — это папа, убитый сыновьями исключительно для того, чтобы овладеть его женами. Верно излагаю?

— Дикарская религия.

Абдула усмехнулся:

— Может, не ко времени замечание. Однако иной современный «белый воротничок», у которого все интересы в зоне комфорта и погони за минутным кайфом, — куда больший дикарь, чем тот же вечно голодный недобиток-абориген, который, сидя в резервации, думает только о смысле бытия. О том, как бы после смерти вернуться к предку-тотему.

— Волку или кенгуру?

Абдула вздохнул:

— Ну а что волк. Благородное животное, не режет больше, чем сожрать сможет.

Он разлил последки из самовара:

— Эх, господа, господа… тут, посреди лесов, куда легче уложить в голове, что тотемизм — это подсказка из тьмы веков о том, откуда мы взялись и куда идем. Что было тогда, когда земля была безвинна и пуста, и как существа, которые имели различный облик, сформировали из первобытного тумана, из земли, в которой души лежали в единой массе, первых людей…

Он замолчал.

— Ну, а дальше-то что? — вполголоса, как у постели больного, спросил Гуров.

— Потом предки-тотемы ушли в небытие, но каждый человек, помимо естественной своей души, носит в себе и душу этого ушедшего, и именно она должна вернуться к тотему, к предкам. Телесная же душа — тьфу, она растворяется. — Илья очнулся, улыбнулся, махнул рукой:

— Ну а кто сказал, что полезно долго общаться с Катей? Вредно.

— Вы что, сын муфтия, в эту чушь верите? — уточнил Гуров.

Илья улыбнулся.

— Да какое значение имеет то, верю я или нет? Если я не верю в то, что можно просто так взять и убить человека — что, убийц не бывает? Тоже, знаете ли, некая шизофрения. Так и тут: есть люди, которые почитают себя за потомков тотемных существ, — что это за существа, как они выглядят? Может, и как волк, чего нет? И от того, верю я в них или нет, они не перестают шляться тут, по окрестностям Волчьей Ямы.

Станислав, который все это время слушал, не перебивая, но и не выказывая интереса, вдруг подвел черту:

— Это не религия, это крайняя степень одержимости, сплошной демонизм.

Абдула пожал плечами.

— Ну, хорошо. И где же, положим, проходят подобные мероприятия? — поинтересовался Гуров.

— Заскочите в полнолунье в Волчью Яму, посмеетесь, — отшутился Абдула. — Только, чур, потом не жаловаться.

Лев Иванович прищурился, пальцем погрозил:

— Нехорошо, Абдула, хитрый вы господинчик, — а что, если мы вас, по классике, с собой прихватим? За компанию, как толмача с демонского?

Белесый кавказец выцвел совершенно, а губы стали аж кипенными, но, впрочем, не возражал, лишь спросил:

— И Катя что, одна останется?

— В самом деле, этот момент надо бы продумать, — признал Лев Иванович. — Я бы не стал рисковать, оставляя столь неуравновешенную даму в одиночестве.

— Того и гляди в петлю полезет или уйдет в астрал и не вернется, — согласился Крячко. — Когда полнолуние, кстати?

— Как раз послезавтра, в воскресенье; что, вправду хотите идти?

— Ну, еще есть время передумать, поразмыслить, — отшутился Гуров. — А засим позвольте откланяться. Доброй ночи.

И, оставив чрезмерно умного мошенника убирать со стола, они отправились в свой домик. До него было рукой подать. Здесь, под чернильным небом, в развалинах, зажатых с одной стороны лесами, с другой — болотами, с третьей — песками, сыщики быстро осознали, что кому-то не миновать лезть в Волчью Яму.

Послезавтра наступило быстро, и с утра уже местность начала подавать признаки жизни: по обычно малолюдному шоссе засновали автомобили, причем почти все заворачивали на турбазу. Машины бросали тут же, у развалин водонапорной башни и фонтана, почти все ручкались с Катей, как старые знакомые. Абдула, будучи уведомленным, что ночью ему предстоит поход в общеполезных целях, в веселье не участвовал, на приветственные возгласы отвечал отрешенными поклонами. Вообще, было видно, что он сам не рад, что надоумил гостей наведаться в Волчью Яму, и никак не может в толк взять — какой бес его за язык потянул.

Посмотреть на этих волкопоклонников было интересно: возрастом от пятнадцати до бесконечности, кто в мехах, кто в коже, кто на авто, кто на мотоциклах, некоторые в татуировках с головы до пят, иные, напротив, в строгих костюмах, которые по приезде переменяли на более подходящие для похода одеяния. Различные были люди, но ненормальность ощущалась в них общая.

Еще вчера в результате летучки было определено: Крячко остается с Катей; Гуров, прихватив Абдулу в качестве толмача и проводника, отправляется в Яму. Вышли, по его настоянию, лишь когда стемнело и все понаехавшие уже покинули турбазу и стеклись, ручьями и реками, в сторону капища.

Несмотря на хромоту, передвигался Илья быстро, и все равно почти час шли по полю, которое поднималось сперва еле заметно, потом все круче и круче, наконец, отбросив притворство, вздыбилось, как гора. Вдруг под ногами разверзлось то самое ущелье; спуститься тут было невозможно, обрыв был слишком крут. Из леса выползал туман, а внизу, в Яме, прыгали и переливались огни костров, как из преисподней.

— Здесь не спуститься, — почему-то шепотом сообщил Абдула, — сюда ведет проход, бывшая дорога для техники и грузовиков, он правее. Остаемся тут или спустимся?

— Остаемся.

Они залегли на самом краю, все, происходившее внизу, было как на ладони: волкопоклонники были там, разбившись у костров. Кто-то бренчал на гитаре, пиликал на каком-то неведомом инструменте, одновременно гнусаво, мелодично и печально, отчего по спине пробегала дрожь, хотя ночь была теплой. Кое-где виднелись какие-то распущенные то ли штандарты, то ли флаги, черные, трепаные.

Закурился сизоватый дымок, Абдула потянул своим прекрасным носом, с позабытым чувством причмокнул:

— Чистейшая, зараза… сказочная. И где только берут?

Вереницей вышли семеро, неся на высоко поднятых руках на красной растянутой ткани череп, похожий на волчий, — повидавший виды, белый-пребелый, в нескольких местах перехваченный жестяными полосами, чтобы не распадался.

По мере того как процессия приближалась к самому глубокому месту ущелья — тому самому, которое Гурову на фото показывала Мария, все в каких-то идольских артефактах и тряпках, — стихали музыка и разговоры. Наконец воцарилась полная тишина, даже ни одна лесная тварь не смела голоса подать, — и тут раздался вой. Сначала негромкий, тонкий, он становился увереннее, крепче. Он не был похож на настоящий, слишком музыкален, звучал пародией, как если бы кто-то пытался бормотать абракадабру, изображая разговор на иностранном, незнакомом языке. Иногда вой становился жалобнее, иногда звучал угрожающе, но страшно не было. Тут вступил кто-то второй, третий, четвертый, наконец, к полной луне поднимался вой десятков глоток, как будто каждый старался что-то выдавить из себя, оторвать то, что оторвать можно лишь после смерти. Неумело это было, не страшно и глупо до такой степени, что захотелось зажать уши.

Абдула отчетливо скрежетал зубами, приговаривая: «Бесноватые… дурачье! Шлендры ублюдочные…» — и добавлял какие-то скрежещущие, из самого горла выкарабкивающиеся слова, смысла которых Гуров пусть и не понимал, но постигал вполне. Это был самый грязный, дремучий мат, тем более гнусный, что издавал его человек взрослый, культурный и воспитанный.

«А ведь ему чисто физически плохо от этой какофонии», — вдруг понял сыщик, искоса поглядывая на спутника. Луна светила как днем, и было видно, что глаза Абдулы налиты кровью, и даже как будто белесые кудри встали дыбом.

— Ну, хватит, — вдруг сказал он. Поднявшись на колени и подняв синее, как у покойника, лицо, завыл.

Он выл и выл, медленно поднимаясь и постепенно закидывая голову, сначала коротко и достаточно тихо, потом все длиннее, на одной ноте, и это простое чередование «о» и «у» звучало не тоскливо, а по-хозяйски, угрожающе, прибавляя в силе и тембре.

«Он не вдыхает уже секунд двадцать, — отрешенно думал Гуров, — ничего себе легкие у парня…»

Там, внизу, опомнились и принялись выть в ответ, некоторые подтявкивая, как подростки-полуярки, другие тоскливо, как волчицы. Илья стоял уже в полный рост, запрокинув лицо, балансируя на краю, как будто дирижируя диким этим хором, и, пока сыщик соображал, за что его хватать, в этот момент край старого карьера осыпался. И стоящий, раскинув руки, канул вниз, в пылающее огненное ущелье. Руки и ноги кружились солнцеворотом в облаке пыли от осыпающегося песка и земли — и, наконец, фигура его докатилась до дна, и к нему тотчас ринулись со всех сторон.

«Да уж, подобное всегда притягивает подобное, — подумал Гуров, осторожно отодвигаясь от края бездны, — не все так плохо. Вполне мирная компания. Пусть потусуется, ему полезно будет проветриться».

На турбазе все было по-прежнему, спокойно. Катя, сославшись на мигрени, рано ушла почивать (причем Станислав лично проследил, чтобы она установила-таки беруши), сам Крячко, попивая из походной фляги, раскладывал пасьянс историческими картами с иссиня-черной рубашкой и красивыми изображениями, безо всякого почтения заимствованными из музейной коллекции.

— Ну и правильно сделал, — одобрил он, выслушав друга, и переложил короля треф на бубнового валета. — А то воистину у умника ум за разум зашел… к тому же, насколько можно судить, собрались тут не людоеды, не сатанисты — повоют, побренчат на гитарках, может, оргия-другая, а там и баиньки пойдут.

Лев Иванович зевнул, потянувшись, заметил:

— И все-таки предлагаю тут во флигеле на ночь остаться. Не ровен час впадут в амок, пойдут на приступ — или просто водка кончится. Или пряники. Как считаешь?

— Ничего против не имею, — согласился Крячко. — Пойдем за раскладушками.

Примерно до двух ночи пили коньяк и резались в карты, в третьем часу улеглись спать. Ни ночью, ни с утра Абдула не появился.

Наутро ни одной машины на турбазе не осталось, снова воцарилась идиллическая тишина, прерываемая лишь птичьим щебетом — и Катериной, которая бегала и жаловалась. То она скреблась в дверь и детским обиженным голоском сообщала, что куда-то запропастилась из крана вода. И тогда сыщики, тряхнув стариной, полезли в колодец — выяснилось, что уровень воды резко опустился, и пришлось заглублять насос. В итоге Станислав замерз до такой степени, что был вынужден употребить согревающего, не дожидаясь полудня. Однако и это не сработало, спину все равно застудил. Пока Крячко, томно охая, отдыхал в их шалашике, пришла Катя и сообщила, глядя честными серыми глазами, что кончился газ для плиты; и что, как полагает Лев Иванович, ей теперь делать?

Пришлось Гурову сначала ехать заправлять баллон, потом ветхая прокладка при переподключении с облегчением рассыпалась под пальцами, пришлось, чертыхаясь, прочесывать окрестности — в радиусе двадцати, а то и более километров — в поисках хозмага, в котором бы имелись эти самые кусочки резины. Потом куда-то запропал газовый ключ, потом почему-то вышибало автоматы, потом случилось еще что-то…

А потом вдруг наступил вечер. Внезапно.

— Сдается, пора нам отсюда когти рвать, иначе ведьмочка нас заездит, — заметил Крячко вполголоса, оставшись наедине с другом. — Что за хитренькая девица. «Что мне надо — вселенная и предоставит», — передразнил он. — Ох. Не завидую я Абдуле, или кто у нее тут в роли вселенной пашет. Страшный Сорока прилетает на огонек по зову в ночи?

— Мне тоже показалось, что хитрован Илья устроил себе отпуск за наш счет, — согласился Гуров. — И я так думаю, что присутствие наше тут пока ни к чему. Версия о маньяке вроде бы не подтверждается, Сорока уже в розыске — и не нам же его разыскивать.

— Может, Радаева навестить? — с издевкой спросил Крячко.

— Если он все еще тут. Может, его уже эвакуировали из этой-то страны, куда-нибудь в Германию.

— Кому ж он нужен, без денег, — усмехнулся друг.

— Да нет, прав ты. Надо бы с ним поговорить, надо бы. Может, совесть проснется и поведает, откуда у него снова оказался любимый его «БМВ», якобы угнанный Лерой.

— Возможно, тут аномалия другого рода, — глубокомысленно предположил Станислав, — и тут по пожеланиям искушенных материализуются «бумеры». Попробуем, что ли, а ну как и у нас сработает?

— Нет, тут магия какая-то избирательная — или к Кате под окна, или к Профессору.

— Конечно… — начал было Стас и запнулся. — А, ты вот о чем. Так, погоди, не соскакивай с темы. Домой едем?

— И не думал, — успокоил Гуров. — Едем.

— И Катю оставляем одну? Ну ее к черту.

— Согласен. С утра сгоняю в больницу к Радаеву, отзвонюсь Орлову — и деру отсюда.

— Точно. А пока давай-таки рыбку поудим, — потирая руки, предложил друг. — У колодца, да не напиться! Тем более платить никому не надо — Илюши-то нет, а Катька у нас в долгу.

…Приятно все-таки, не дожидаясь пенсии, праздно посиживать на деревянных мостках, не спуская глаз с поплавка. Вот уже спускаются сумерки и глаза невольно слипаются, так что уже не разобрать, поплавок это подрагивает или просто рябь по воде. На той стороне озера что-то поплескивает, возможно, перекусывает более удачливая в рыбной охоте щука или выдра. То ли приврал Абдула насчет зарыбления, то ли более крупная пожрала более мелкую, только не клевало вообще. То есть рыба объективно была и выскакивала, поводя любопытными рылами, рассматривая новые, незнакомые лица, но на крючок отказывалась идти категорически.

— Ну вот на что мы угрохали почти две недели? — задумчиво произнес Станислав, приканчивая очередного нахального комара. — И, главное, зачем?

— Угрохали на выполнение поручения вышестоящего командования, — лениво напомнил Лев Иванович. — А чем ты, собственно, недоволен? Основные-то вопросы решили: версия о кровожадных сектантах подтверждения не нашла?

— Не-а, не нашла… — протянул Крячко, разлепляя потяжелевшие веки.

— Предположения генерала Орлова так и остались предположениями и, чисто формально, представляются притянутыми за уши…

— В общем, да. А как же совпадение сумм?

— Какие совпадения, Стас? Якобы Томина забрала из семейного сейфа двести пятьдесят тысяч — кто это видел, кто подтвердит? Почему бы не заявить, что бодрая старушка украла миллион из кубышки?

— Ну да…

— Болтушка Ксю могла насвистеть что угодно, в том числе и то, что у нее деньги вообще остались… как там? Порядка трехсот тысяч. А чего ж ни больше ни меньше — подтверждений-то нет, а наговорить она могла что угодно, ты сам знаешь.

— И трупов нет, — вставил Крячко.

— Ты совершенно прав, нет. И те фрагменты тканей — они могут и не принадлежать именно им.

— Экспертиза ДНК…

— Для идентификации это ценно, — согласился Гуров. — Но почему мы-то этим должны заниматься? Разве это не забота родственников?..

— Которые, замечу, особо и не чешутся. Никому-то это не надо, кроме нас? Адвокат, если с головой, просто ощиплет нас, изваляет в дегте и вываляет в перьях.

— Чей адвокат?

— То-то и оно, что ничей… хотя остается Лера.

— Лера жива и даже местами здорова, — напомнил Лев Иванович, — и Радаев, что характерно, тоже. Нет же оснований полагать, что он пытался организовать ее убийство?

— Не-а, — снова протянул Крячко.

— К тому же он сам пострадал, причем так же, как и жена.

— Что-то единое их поглодало, — сострил Стас. — Но для расследования этого момента, опять-таки, необходимо их содействие…

— Да съезжу я, съезжу, не нуди.

— В общем, совесть чиста…

Крячко не успел договорить: со стороны Катиного флигеля раздался шум и крики о помощи.

— Опять. Но это не электричество, — заметил Стас.

— И не насосная станция, — согласился Лев Иванович.

Уложив удочки на мостки, они поспешили на зов, наверняка тысячный за сегодня.

По мере приближения становилось очевидно, что Катя не шутит, истерит по серьезному поводу, — так и вышло. Потому что, когда господа полковники, чертыхаясь и обливаясь потом — вечер был жарким, — подоспели, коленопреклоненная Катя выла, по-бабьи ломая руки, над бесчувственным Абдулой, раскинувшимся на траве.

— Надеюсь, пьян, — пробормотал Крячко, переводя дух.

Гуров, перевернув лежащего, с сожалением убедился, что алкоголем тут и не пахнет и что рубаха несчастного залита кровью, сочившейся из пробитого плеча и прокусанной шеи.

И снова развеселая, уже знакомая больница, и даже врач оказался тот же, неунывающий. Он даже обрадовался как родным:

— О, еще один покусанный? Ну хорошо же, бог, он троицу любит. Так, что у нас тут? Как вас величать? Фамилия, имя, отчество — последнее при наличии?

Абдулаев, белый как лист, тихо назвался.

— Да вы что? — изумился медик. — Неужто Ильяс Абдулаев? А не похожи. Что вы так шепчете, красавец? Понимаю, ослабли. Вы, господин полковник, — обратился он к Гурову, — не переживайте. Сейчас ушьем, вколем конскую дозу — и забирайте его с богом, нечего ему тут делать.

— Вы считаете, не нуждается в стационаре? — уточнил Лев Иванович.

— Может, и нуждается, только места нет, — пояснил врач. — Полкорпуса на реконструкции, куда прикажете его? В коридоре он и дома полежать может.

— Да, но если вдруг что-то не так пойдет…

— Все так пойдет, — вдруг подал голос Абдула, — к тому же там Катя одна.

— Катя — это очень важно, — тотчас влез медик, промывая раны мыльной водой, — куда эта бездельница запропастилась?

— Никуда. И я не бездельница, — сообщила медсестра, пробегая мимо, — я занята.

— Понятно, — мирно кивнул врач, продолжая процедуру. — Сейчас промоем, потом уколем. Проходили когда-нибудь постэкспозиционную профилактику?

— Сорок уколов в живот, — криво, но жалко улыбнулся Абдула.

— А, ну это у вас давно было, — успокоил медик. — Нет, сейчас попроще. Сейчас сделаем, потом милости прошу на третий, седьмой день, через две недели и на тридцатый день. Для верности еще и девяностый. Так, не дергаться.

Ему наконец удалось выловить какую-то девицу в белом:

— Ласточка моя, иди сюда. Еще десять минуточек прополоскайте этого вот. — Он нежно, но уверенно подтолкнул девушку к пациенту, вкладывая ей в ручку губку.

— Меня же ждут, — промямлила она неуверенно.

— Да ты посмотри, какой красавец! — возмутился врач, подталкивая на этот раз Абдулу, а того, несчастного, при одном взгляде на девушку передернуло. — И наверняка не женат.

Когда врач намывал руки, Лев Иванович спросил, не знает ли добрый медик, как дела у… второго покусанного, верно?

Врач вспомнил тотчас:

— Вы Радаева имеете в виду, хоккеиста?

— Его. Он тут еще?

Врач хохотнул, напомнив Гурову Станислава:

— Кому он без денег нужен? Он вообще никому не нужен, лежит как чурбан. Даже жена, — вот змея, — ни разу носа не показала.

— Она не могла, — объяснил Лев Иванович, — напрасно безвинную женщину хаете.

— Ой, да ради бога, не буду, — легко согласился врач. — Тут наш славный парень. Сперва несладко пришлось, перелом ключицы, грязь попала, плюс кровопотеря, было даже подозрение на сепсис — ничего, обошлось. В общем, повезло, сейчас стабилен.

— К кому обратиться за разрешением поговорить с ним?

— Вам очень надо?

— Во, — сыщик провел по шее, — не вру ни капли. Очень.

— Да идите и говорите, — великодушно разрешил эскулап, — кто вам запретит?

…Олимпийский чемпион, обладатель Кубка Стэнли, хозяин ХК «Метеор» и прочая в том же духе запросто, без чинов, обитал в шестиместной палате. Нравы тут царили самые простецкие. Не чинясь, заглядывали на огонек тараканы, а поскольку в палате имелась, помимо собственного туалета, собственная же душевая, то и соседи заходили, которым лень было идти в конец коридора.

Кто торчал в телефоне, кто читал газету, нежелающие резались в подкидного, Радаев же, пригорюнившись, смотрел в окно. Поводов для грусти уютный вечерний пейзаж не давал, окно выходило во внутренний двор, где, кроме врачей, прохожих, небольшой часовни и мертвецкой, никого и ничего не было, и тем не менее вид у Александра был невеселым.

Поздоровавшись, Гуров предложил прогуляться:

— Чего тосковать, глядя из окна?

— А какая разница?

— Можно спуститься и убедиться в том, что ноги ходят, — значит, все не так уж плохо.

Радаев молча кивнул. Они вышли во двор, принялись прохаживаться под прохладными липами. После первого круга Александр подал голос:

— Легко вам говорить. Говорить всегда легко.

— Далеко не всегда, — возразил Гуров. — Особенно нелегко говорить, если раньше наврал.

— Это? Это да, — вяло отозвался тот. И замолчал.

— Как плечо? — чуть погодя спросил сыщик, вполне дружелюбно.

— Ключица-то? Срастается. Вряд ли только на том же уровне заиграю, но тренером в родном колхозе — легко.

— Не огорчайтесь.

— Я и не огорчаюсь.

— Расскажите лучше, что произошло.

— Меня уже спрашивали об этом.

— А теперь спрошу я, — мягко, но с нажимом пояснил сыщик, — по-свойски. Мы же не чужие с вами люди, хамили друг другу неоднократно. К тому же вы ко мне наведывались в кабинет, поговорить, помните? Вот и я теперь к вам пришел, за тем же.

Радаев вздохнул, начал излагать, точно телеграмму отбивая:

— Ехал под горку. Был не пристегнут. Превысил скорость. Пробил колесо. Машину развернуло. Вышел посмотреть, что там. Оступился, упал, ударился головой. Всё.

— Всё ли?

— Что не устраивает?

— Вот это. — Гуров сделал вид, что хочет ткнуть пальцем в раненое плечо, Радаев отпрянул. — Следы зубов меня не устраивают. Кто на вас напал?

— На меня никто не нападал.

Во двор въехала «Скорая» с включенным маяком, выкатили носилки, переложили на них привезенного, выскочила оттуда же растрепанная девчонка, что-то пыталась то ли сказать, то ли удержать драгоценное, родное существо, которое увозили от нее куда-то. Ее деликатно оттерли, и пролезла она в ту же дверь последней.

— Дурак и уши холодные, — заметил Гуров, когда пошел второй уже круг прогулки.

— Наверное.

— А ведь душу-то облегчить никогда не поздно, пока жив.

Из корпуса вновь появилась растрепанная девчонка, мелькнули опухшие зареванные глаза, трясущиеся губы. Тряся руками, достала сигареты, уронила, подняла, сунула в зубы, озиралась в поисках огня. Потом вдруг, как была, с сигаретой, рванула в часовню.

— Пытался ты Леру убить? — спросил Лев Иванович. — Кайся уж, я ж никакой свидетель для суда.

Радаев лишь отмахнулся:

— Ничего-то не поняли вы, господин полковник. Или не поверили, хотя я ж вам с самого начала сказал чистую правду: нет у меня никакого резона в ее смерти. И, если хотите знать, я ее с детства люблю. Как увидел ее «Кармен» первый раз по телику — так и люблю.

— С Абдулой-то как же быть? И любите, и подставляете, — мягко осведомился сыщик.

— А вы и это знаете…

— Работа такая.

— Было дело. Обозлился я. Рассчитывал на нее, денег просил — не для себя ведь…

— Для Кати?

Радаев поперхнулся, уже по-иному, с уважением протянул:

— Ну вы даете. Да, для нее. После переоценки подскочил налог — она и обратилась.

— Вы с ней поддерживали отношения? Лера знала об этом?

— Лера не знала, — твердо заявил Радаев. — Что до Кати… вы с ней общались, Лев Иванович? Можно от нее просто так отделаться, как думаете?

— Мне не удалось, — признался Гуров.

— Вот и мне до конца не удалось. Можно ругаться, называть ее словами разными, трубки бросать — она как будто не слышит, не обижается, и все равно доконает, своего добьется.

— И ради чужой вам, ненормальной истерички вы готовы были обобрать жену. Которую, повторюсь, якобы любили.

Зашли на третий круг. Было видно, как по парку шныряют медсестры, собирая загулявших то ли на ужин, то ли на вечерние уколы.

— Я со злости много на что был готов. Лерка чужие слабости быстро срисовывает, а уж со мной тем более, знала, куда побольнее ткнуть. — «Метеор» и «бумер» этот… хотя… ну во что мне этот «бумер» так впился?

— И тут появляется, как раз кстати, Абдулаев… между прочим, где познакомились? Вроде не вашего круга.

— Мы братья, — объяснил Радаев.

— И брат из уважения к вам бескорыстно разработал очередной свой хитрый план? Его услуги наверняка недешевы.

Показалось или волчьи радаевские глаза заискрили?

— А! Кое-чего вы все-таки не знаете! Ну, так и быть, скажу: ведь это же Лер— ка его выставила на посмешище. Клубец-то, где заловили Ильяса, ее, пусть и бывший…

— Да, это было от души, — признал Гуров. — За что же она с ним так?

— Этого, извините, я не знаю.

— Врете, Радаев.

— Вру.

— Попадетесь.

— На этот раз вряд ли. В общем, провернули с Абдулой операцию… Я настаиваю, чем угодно клянусь: разойтись — хотел, отомстить — хотел, но чтобы убивать ее — и в мыслях не было.

— Не было-то не было, но машинку-то с радостью обратно приняли и даже вопросов не задали, где жена, к машине прилагаемая?

— А «Нокию»-то забыли? С фотками? Легко, думаете?

— Перестаньте, — прервал Гуров. — Где была правда — там правда, а сейчас врете, и грязно, зло врете. Все эти фото — монтаж, и вы это знаете.

— Откуда? — искренне удивился Радаев, и по мере осознания услышанного изменялось его лицо, приобретало совершенно другое, человеческое, радостное выражение. — Вы наверняка знаете, Лев Иванович? Очень вас прошу, скажите! Матерью заклинаю.

— Так. Вот сейчас вы вроде не врете. Да, это правда, монтаж, и грубый. Но со старой «Нокии», без специальных программ, само собой, не разобрать. Экранчик маленький, зернистость большая, все можно списать на слабую камеру…

Сыщик продолжил было воспроизводить услышанное от умницы-эксперта, но вскоре понял, что его не слышат.

— Монтаж, значит, — повторил Радаев, — какой же я ишак…

И прибавил что-то длинное, гортанное, с дикими сочетаниями согласных — явно ругательство.

— …А ведь знаете, Лев Иванович, Катька где-то в другом месте деньги нашла. Что же, зря все это затеял. Нет, погодите! Она же все-таки подтибрила два с хреном мильона, зачем?

— Затем, что она этими деньгами уплатила налог за турбазу, — подсказал Гуров, — не приходило это в голову вашу битую?

По выкаченным глазам, по челюсти, откровенно отпавшей, стало ясно — нет, не приходило.

— Что?! Зачем? Это шутите вы так, Лев Иванович?

— Своими собственными глазами видел, что уплачен налог с карты Леры. Если, кроме вас, никто не знал ПИН-код ее карты и вы налог не платили… не платили?

— Нет, нет! У меня и карты на руках не было, на чем хотите поклянусь! Не прикасался я к ее картам, никогда!

— …Значит, заплатила она, более некому.

— Да, но зачем?!

— Скажите, а ваша жена никогда не выказывала интереса к потустороннему? Ну, там духовные блуждания, поиски многочисленных истин, нет?

— Как раз во время нашей ссоры… тогда, в ноябре. Она говорила, что плевать ей на хоккей, что ее другое привлекает, что духовные практики… так это она что, хотела Катькину базу купить, под свои проекты?

— Были они знакомы? — не ответив, спросил Гуров.

— Я не знаю. Я лично не знакомил. Я не из тех, кто всех, и бывших, и настоящих, в один курятник собирает.

— Оставим символы и метафоры. Итак, Лера уплатила налог — и пропала. Позвольте, Радаев, — как бы спохватился Лев Иванович, — про «бумер»-то мы забыли. Как вы узнали, где ваш подарочек-то, ваша прелесть?

Радаев сник, головой покачал:

— Подлец я, Лев Иванович. С Ильясом когда сговаривались, я попросил машину особо вернуть — подарок ведь. Он звонил: не беспокойся, мол, цела машина, пусть постоит, пока все уляжется. Он не говорил, как она у них оказалась, а я и не спрашивал…

В этот момент девчонка растрепанная вышла из часовни, только узнать ее можно было лишь по прическе — волосы дыбом. Успокоенная, светлая мордашка, и глаза уже не чумные. Славная старушенция в платке, запирая дверь, что-то втолковывала ей, а она ловила каждое слово и послушно кивала. Они обе, рука об руку, прошли в сторону корпуса, обнялись — девчонка пошла внутрь, старушенция побрела, видимо, восвояси, домой.

— Да, подлец вы, Радаев, — подумав, согласился Гуров, — не убийца. Но подлец.

— Говорите, делайте что хотите. Мне все равно. Я ее как будто сам и убил.

Подошла та самая девица, которая по директиве развеселого врача вымывала Абдуле раны, робко кашлянула, как простуженная овца, потянула Гурова за рукав:

— Простите, вас там просят подойти. А вас, больной, зовут на укол.

Отъехали уже в темноте. Абдула, подписавший отказ от госпитализации и уведомление о необходимости пройти на повторную и последующие инъекции, с облегчением заснул.

«Посмотрите на него — прямо ангел, скоромного сроду в рот не брал. Вон, личико какое изможденное, глазки запавшие, бисеринки пота. Всеми кинутый, запуганный да затравленный, даже от больницы отказался — врач говорит, чуть не плакал: не губите, пойдут толки, а до Москвы — рукой подать, да и Катя одна… Катя. Ох уж эта Катя…»

Как раз на границе двух миров — цивилизованного и потустороннего, то есть того, в котором царствует иррациональное и не работает сотовая связь, — раздался звонок. Нет, на удивление не Мария — хотя кто, как не она, способна преодолевать времена, пространства и вообще все, что мешает ей дозвониться, — а генерал Орлов.

— Лева, как у вас дела? — спросил он после обычных приветствий. — Домой не собираетесь?

— Как раз собираемся, — заверил Гуров. — Осталось подбить кое-какие бабки, у нас тут что получилось…

Однако генерал, на удивление, был не расположен слушать неформальный доклад о своем же собственном поручении:

— Доложите по приезде, сейчас иного рода срочность, в составе группы полетите в Волгоградскую область, надо провести доследственную проверочку…

Приостановившись на обочине, опасаясь, что связь пропадет, Лев Иванович выслушал рассказ о том, что придется по возвращении в столицу срочно отправляться разбираться с халатностью местных царьков, которые позволяют агрессивному жуку уничтожать лес на Лысой горе, месте ожесточенных сражений Сталинградской битвы. Заверил, что да, все понял и обязательно обеспечит. Генерал начал описывать какие-то детали, имевшие, по его мнению, значение, тотчас набрасывать план предстоящей проверки и то, на чем особо сконцентрироваться. Осознав, что быстро завершить разговор не выйдет, полковник тронулся дальше.

— Надо бы поторопиться, — негромко подал голос Ильяс, который, как выяснилось, очнулся от сна и теперь смирно сидел, баюкая пострадавшую руку. — Сейчас видимость упадет. Помните про горку, там нельзя скорость превышать.

— Помню уж, — отозвался Гуров, прикрывая трубку ладонью. И, само собой, выслушивая в очередной раз о важности тщательной ревизии документации и, одновременно, о внимании к устным показаниям и сигналам общественности, начало «горки» благополучно пропустил.

Внезапно живот подлетел вверх, и снова машина ухнула вниз, покатилась, что твоя тележка на аттракционах, и со всего маху врезалась в густой туман. Полковник тотчас скинул скорость, но тяжелая машина сразу по любому не остановится.

На удивление, Орлова все еще было слышно, хотя уже покрякивало.

«Ни пса не видно, и дорога кривая какая, — в самом деле, с полотном что-то не то было, была какая-то неровность, так и тянет куда-то, то ли в кювет, то ли на встречку. Куда едем — бог весть».

Вдруг прямо перед капотом возникло огромное, угловатое, мохнатое — Гуров, выронив телефон, со всего маху вывернул руль, вдавил педаль в пол, что-то треснуло, машину развернуло, дернуло. На дороге она чудом, но удержалась. Непристегнутый Илья, зажимая разбитый нос, и пристегнутый, пусть и оглушенный Лев Иванович ошалело смотрели, как гигантский лось высокомерно, неторопливо переходит дорогу, даже вроде бы и не глядя в их сторону.

— Не стоило бы по телефону беседы вести, — прогнусил Абдула.

— А теперь и не получится. — Гуров извлек из-под педали уроненный агрегат. Как раз выяснилось, что в момент экстренного торможения экрану пришел капут, окончательный и бесповоротный.

Лось между тем завершил свой величавый переход и растаял в тумане, лишь слышно было, как потрескивают под его копытами ветки.

От только что миновавшей опасности, от тумана и по позднему времени накатила апатия. «В самом деле, что нервничать? — сонно думал сыщик, трогая машину с места. — Все обыденно и спокойно. Все довольны. Претензий нет ни у кого. Пора возвращаться, нас ждут великие дела на Лысой горе, а Волчья Яма — ну она Яма и есть? Будет новый срок уплаты налога, и снова прилетит к Кате какая-то фея с деньгами и растворится в тумане. За ненадобностью…»

Что за чушь в усталую голову лезет.

«Ничего, так даже лучше. Телефона жаль, но, объективно, ни к чему он, и без него лучше. Только бы не вляпаться в какую-нибудь беду по дороге, у этого-то, на голову ушибленного, связи тоже нет… главное — осмотрительность и аккуратность, и не больше шестидесяти в час».

В голове возникла еще одна мысль, толстая, солидная, снисходительная: собственно, что и требовалось доказать. Достаточно превысить скорость и не пристегнуться, как нá тебе — ты в кювете. А там и собаки, или кто тут, с зубами…

Но другая мысль — вредная и тощая — сверлила и зудила похлеще комарья: а пробитое колесо на радаевском «бумере» — его куда отнести? К превышению скорости, непристегнутым ремням или дуракам-лосям, выходящим на дорогу не вовремя? А Томину, которая передвигалась вообще без машины?

Вопросы, однако.

На турбазе царило видимое спокойствие. Сидели в музейной «гостиной», пили чай — Станислав, красный, распаренный, как после бани или плодотворного ора, и Катя, бледная, с трясущимися губами, но с сухими глазами. Когда утихли приветствия и охи, Катя отвела Ильяса в его обиталище, укладываться, Крячко прорвало:

— Лева, скажи хоть ты ей! Какие ретриты, какие погружения! Тут черт-те что творится, а ей все как об стену горох.

— А что такое? — поинтересовался Гуров, с удовольствием выпивая чашку подостывшего, чрезмерно сладкого чая. — Тьфу ты, как не слипнется все, как она пьет это? Понятно теперь, с чего она такая взвинченная, столько глюкозы. Так что случилось, повздорили?

— Она, Лева, собирается продолжать свои семинары! Семинары, понимаешь? По лесам упыри шляются, а она — семинары!

— Ну и?

— Ну что «и»? Давеча, как за чаем для этой дурочки ездил, Наташка прозвонилась и закатила скандал: видишь ли, давно хотела какую-то хлебопечку, именно «Панасоник» и чтобы обязательно старой модели, не это-вот-все-одноразовое, а у меня из головы вылетело…

Станислав шарил по телефону в поисках, продолжая рассказ:

— Дай, думаю, по объявлениям пошарю — ну как кто поблизости продает. Тут же можно задать, чтобы рядом… и на тебе! Катькино объявление: приглашаю на семинары, реабилитация после токсичных отношений, пробуждение женской силы, снятие страхов, научиться говорить «нет» без поездок в Индию и медитаций по пять часов в день… Написано-то как! Как будто голосишко ее слышишь.

— Ты давай быстрее, она вернется сейчас.

— Да и пошла она на… — выругался Крячко. — Вот, нашел, смотри.

Да, все было, и точь-в-точь по Стасову рассказу: и объявление, в котором значилось лишь место (турбаза «Шужкопа»), и время сеансов — ближайший через три дня, — и тонкий намек на то, что связи нет, «все необходимое — с собой», и цена, при виде которой Гуров присвистнул.

— У девушки неплохой аппетит, а ведь не скажешь, бессребреница. Разумеется, это все надо прекратить.

— Так а ты думаешь, с чего она на доски объявлений это все вешает — а ну какой-нибудь санэпиднадзор вопросики задаст: чего это за сходки у вас, да на каком основании. Смотри по тексту: ни упоминания о медицине, психологии — не придерешься. Вот выжига, а?

— Стало быть, вы повздорили.

— Разумеется! Что за ботва и клубни: понаедут тетки с жирными кошельками, тварь местная загрызет кого-нибудь, и снова Орлов будет умничать, отправляя нас рыскать в полном тумане. Я ей и врубил в лоб: или отказываешься от своих смешных и опасных фантазий — или сообщу куда следует.

— Ну-ну, и что она ответила?

— Истерику закатила. О, — мельком глянув в окно, проворчал он, — сейчас она тебе сама все расскажет, к гадалке не ходи — плакаться идет.

По лестнице, дыша духами и туманами, спускалась Катерина — раскосые глаза, как у больного котенка, украшены непросохшей слезой, взгляд, направленный на Гурова, такой, что ясно: нет у нее ни надежи, ни опоры, ни спасителя — только он, добрый и объективный Лев Иванович, который никогда не позволит себе разрушить чью-то жизнь…

«Теперь мне уже Профессора жаль, — понял сыщик, — бедняга мягкосердечный. Как эта умудряется выводить его на строгом поводке, как выработала такие условные рефлексы? Нет, Лера о ней не знала, ни одна женщина, даже умная, не потерпит такое. И все-таки…»

Именно «все-таки». При взгляде на нее так и сжимается сердце, так и хочется подать руку помощи, защитить это несчастное, неприспособленное существо, вывести из темного леса эту очередную красную шапочку.

Лев Иванович не без труда подавил усмешку, поспешно придал лицу своеобычное, серьезное и сочувствующее выражение, вопросил с отеческой любовью и проникновенно:

— В чем суть, Катюша?

— Лев Иванович, дорогой… я понимаю, что вы, казенный человек, превыше всего ставите порядок и инструкции. Но поймите! — Она заломила тонкие восковые руки. — Попытайтесь понять! Если вы сообщите в полицию, они же все прекратят. Такое было уже, они выставляли кордоны и заворачивали машины, которые ехали сюда. Они буквально душили нас — с чего, позвольте узнать, жить нам?! Ильяс и платную рыбалку придумал для того, чтобы было что сказать этим псам цепным: что, мол, еду рыбку ловить, это дело неподсудное.

Гуров молчал.

— Лев Иванович, я вас понимаю, но вы и меня поймите — как нам жить? Откуда деньги брать? Положим, мы сами с хлеба на водичку летом перебьемся, но придет время, надо будет налог платить — и что же, снова все на торги? Все снесут, осквернят и песком завалят, построят домишки или капища свои с крестами… Лев Иванович! Пощадите!

— Тут происходит странное, — спокойно, размеренно ответил он. — Неужели вы не знаете, что Илья ваш верный — это уже пятый случай в этой местности?

— Как пятый? — удивилась она. — Всего-то…

Гуров поднял палец, Катя осеклась, замямлила что-то: «Ну, я слышала, но думала, мало ли что придумывают… пьют же, понимаете, показалось…»

— Хорошо, хорошо, не будем цепляться. Давайте сейчас просто сядем, выпьем чаю и представим себе такую историю…

Катя подчинилась. Послушался и мрачный Станислав. Лев же Иванович, как лектор, остался на ногах, руки заложил за спину и, прохаживаясь из стороны в сторону, принялся излагать:

— Вы, Катя, рассуждаете по-своему правильно. Если есть проблемы, то их надо сообща решать, в синергии. У вашей, так сказать, целевой аудитории проблемы с личной жизнью. У вас — с деньгами. Вы способны манипулировать мужчинами.

— Зачем вы так…

— Сейчас я говорю, извините. Да, этим искусством вы овладели совершенно, а может, это врожденное, Катя? Во всяком случае, Радаева вы обломали знатно: своих бед сверх крыши, сам за океаном, вот-вот сядет лет на сто — а ваши проблемы решает.

— Откуда вы знаете? — пролепетала она.

— Неважно, — отрезал Гуров. — Важнее иное. Вы стремитесь любой ценой решить свои вопросы, а понимаете ли вы, что ценой может быть жизнь человека — одного, двух, трех, не знаю уж, сколько дурочек отзовется на ваше объявление. Катя, а что важнее человеческой жизни? — Увидев, что она уже рот раскрыла, он поднял палец. — Погодите, не отвечайте, сейчас не до метафизики. К тому же дискутировать с дипломированным мозгоправом — не для меня. Итак, еще раз: вы желаете, чтобы все происшедшее оставалось в тайне. Я правильно понимаю, что с местным участковым вопрос решен?

— К-какой вопрос?

— Тихо, тихо, без истерик. Не заикайтесь. Решен, это понятно. Нападение стаи одичавших собак? Да, скорее всего, пусть так. В общем, все остается шито-крыто, мы, само собой, отъезжаем, составив и подписав акты… кстати, вы зря полагаете, что с налоговой частью все гладко, раз Абдулаев помогает. Экономист все-таки.

— Откуда вы это взяли? — спросила Катя, закусывая губу. — Что-то не в порядке?

— Вы сами знаете что, — внушительно заявил он. — Давайте еще раз: вы идете на то, чтобы собрать тут ни о чем не подозревающих, полностью доверяющих вам людей, рискуя, что кто-то из них, а то и несколько, не дай бог и все, отправятся внезапно в лучший мир, не покаявшись, с погрызенными глотками. Все верно или есть замечания?

— Этого не произойдет. Он не придет раньше ноября, — брякнула она. И прикусила язык.

— Очаровательно, — впервые подал голос Станислав, — ну просто очаровательно, Катерина-свет Алексеевна. Откуда только такие берутся?

Гуров вдруг понял, что все это время друг пристально, как впервые, вглядывался в это существо, возможно, пытался разглядеть, уловить что-то человеческое, увидеть на Катином милом личике хотя бы тень сомнения, страха — за других, не за себя, — и теперь на Стасовом лице проступало такое жгучее разочарование. Как, наверное, у кладоискателя, чья лопата наконец звякнула о нечто железное, и он, обливаясь потом и счастливыми слезами, раскапывает древний сосуд. И, вскрыв, обнаруживает там ординарную гнилую картошку, воняющую хуже нужника.

— Что ж, скажу лишь одно: пеняйте на себя, — подвел черту Лев Иванович. — Поедем, Станислав Васильич, нам тут нечего больше делать.

— Поехали. — Крячко решительно поднялся, опрокинув стул.

Быстро собрав вещи, они выехали и некоторое время следовали в полном молчании, хотя Станислава разбирало, пока он в сердцах не сплюнул:

— Нет, ну дура же.

— Нет, не дура, — серьезно возразил Гуров, — настоящий бес смертный. Любой человек, который за чужой счет готов питаться, — самый натуральный черт, только без рогов и помереть может, пусть и не сразу.

Станислав, подумав, усмехнулся:

— Это-то да, прав ты. А мы с тобой, стало быть, бесогоны, или как это именуется?

— Как бы ни именовалось, ничегошеньки мы с тобой не сделаем, — горестно возразил Гуров.

— Сделаем, будь покоен, — пообещал Станислав. — Первым делом местным устроить поголовный расстрел. Предлагаю сейчас же к прокурору.

— К прокурору, — повторил Гуров, — да, к прокурору. Заморозка деятельности, а то и задержание, показательный суд, колония с шитьем варежек… внешне все правильно, все будет чинно и пристойно, и выйдет такая вот тварь, честно отбыв заключение, формально честным человеком. Выполоть грязь, зло, чертовщину из души, которая к этому не стремится, — этого никто из людей не может.

— А сам человек?

— Выходит, что нет.

Снова помолчали, размышляя каждый об одной истине, разве что с разных сторон.

— Шоссе какое приятное, веселое, светлое, — заметил Крячко, чуть сбавляя скорость. — Смотри, березы, светлые, свежие, как лестница в небо. И никого вокруг. Красиво там, где людей нет.

— Стас, ну что ты, успокойся. Подавится она своими пряниками.

— Да вот с пряниками, Лева. Понимаешь, вот уже который день пресса для пряников в музее нет.

— Запропал куда. Найдется, — легкомысленно отмахнулся Лев Иванович.

— Обязательно, — с мрачной многозначительностью заметил Стас. — А между прочим, что ты ей про налоги наплел, что где-то не в порядке?

— Мыслишка одна… — начал было Гуров, но не договорил.

Как только шоссе влилось в более оживленное, тотчас напоролись на дурно залитую яму в асфальте, на повороте. Таилась она под невинной лужей, глубокая, злорадная и с острыми, как клыки, краями.

— Хорошо, хотя бы скорость небольшая, — заметил Крячко, рассматривая пропоротую шину.

— И люди вон, неподалеку. Все ж таки очень иногда люди нужны, да, Стас? — пошутил Гуров.

— Ты въедливый, злопамятный и зловредный тип, Лева, — заметил друг, — но так-то прав, нужны.

С грехом пополам доковыляли до ближайшего бодрого шалмана с надписью «Шыномонташ 24/7». Это был полноценный деревенский техцентр, сочетающий в себе шиномонтаж, мойку и кладбище автомобилей на разборку, персонал которого обитал тут же, в многоэтажке из морских контейнеров, составленных один на другой, поэтому доораться до мастеров не составило труда.

Монтажник, оценив опытным глазом характер и масштабы повреждения, одобрил:

— Хорошо вас подчекрыжило. С Ямы, что ли, поворачивали?

— С нее.

— Так это обычное дело, — утешил он. — Между нами, каждый второй с пробитием — оттуда. Каждые полгода аккуратно заливают дыры, они снова проваливаются.

— Что так?

Монтажник, не отрываясь от работы, уверенно поставил диагноз:

— Так технологию не соблюдают, и вот. Видите, вам еще повезло, диск цел, радиус-то у вас не такой уж распространенный. А вот, помнится, заехали тут ко мне на «Мазератти»…

Мастер продолжал травить сугубо специфические байки, Станислав внимал, в нужных местах изображая гогот, Лев Иванович соображал, как лучше все-таки поступить. Логично то, что предложил товарищ: немедленно отправиться к городскому прокурору и поставить вопрос ребром. Возможно, еще раз прочесать окрестности. Возможно, реанимировать вопрос о Сороке — он же, кажется, в розыске. Вскрыть это осиное гнездо…

«Так, стоп. Предположим самое худшее: чес не даст ничего, Сорока в вялотекущем розыске. Признаков мошенничества в деятельности товарища Тихой нет. Заявлений нет. А что есть — а ничего. И ждем до двадцать первого ноября. Классическая ситуация: вот убьют — тогда придете, если, конечно, будет кому. Лере просто повезло, как и Радаеву. И кстати о Лере…»

И снова не успел Лев Иванович, только на этот раз, додумать. Станислав, который казался всепоглощенным процессом починки колеса и ультрапрофессиональной беседой, дернул его за рукав, показал глазами куда-то в сторону. Проследив его взгляд, Гуров похолодел.

На стене гаража, помимо диковинных колпаков, причудливо разорвавшихся камер, какого-то жестяного хлама, красовалась масса табличек с автомобильными номерами, но среди них выделялся явный фаворит, размещенный посередине, аляповатый, сделанный нарочно не по ГОСТу: «К 777 СЮ». Словоохотливый мастер, как сорока, уважал все красивое и необычное.

«Спокойно, спокойно, — уговаривал себя Гуров, — не факт, не надо торопиться, возможно, это просто совпадение, блажь…» — и тотчас вклинился в разговор, как будто только сейчас вспомнил:

— …Да это ничего еще, а вот моя-то, безрукая, умудрилась за одну зиму — одну! — аж четыре диска убить; ума теперь не приложу, откуда их брать. Подорожало-то как все, хоть банк грабь.

— Да, они могут, — подхватил мастер, — рукастые умелицы. На какую машинку-то?

— Как на грех — «Прада-Эвок», только-только взял ей, трехлетку, без пробега по стране…

— Тю, нашли о чем переживать, — утешил мастер, погружая вылеченную покрышку в ванну. — Вот, хозяин, готово, комар носа не подточит. Эй, малые, установите-ка.

Поручив подручным завершить процесс, мастер куда-то отлучился.

— Номер, Лева. Тут была Оксана Золий.

— Вижу, вижу, но не спеши. Номер мог отлететь, могли его украсть, могли…

— «Могли», «могли»! Не бывает стольких совпадений. Машина где-то здесь, значит, как минимум одна…

Он не договорил. Вернулся в гараж мастер, неся колесо, позвал:

— Идите сюда, шеф. Гляньте, такие?

Новехонькая была покрышка, и диск, хотя и запыленный, оказался более чем свежим, о пяти лепестках, с лейблом «Land Rover» в овале.

— Родные, не Китай, легкосплавный, — заметил монтажник. — Дешево отдам, три абсолютно целые, от четвертого могу диск отдать, там покрышка в хлам. Как раз вас с зимы дожидались.

— С зимы, — повторил Крячко.

— Да, с декабря, — подтвердил мастер.

Гуров, изображая на лице поочередно скепсис, а потом уж и радостное изумление, переходящее в ликование истинного скряги, любовался на колеса.

«Как это Стас справедливо заметил: не бывает таких совпадений? Я тоже так думаю. На что угодно готов спорить, что диск от в хлам порванной покрышки — это бывшее переднее колесо, которое наехало на то же, на что и колесо радаевского «бумера».

— Вот это фартануло, а, Лева? — Гуров утвердительно хмыкнул, Крячко продолжил: — Может, и разборка есть? Лева, у тебя вроде и бампера покоцанные…

— А пойдемте, — пригласил радушно монтажник.

Розовый «Ровер Эвок» — единственная воплотившаяся греза несчастной мечтательницы — стоял, пригорюнившись, в углу автомобильного кладбища, и будущее его в грядущей мгле читалось вполне ясно лишь до стоянки для вещественных доказательств. А дальше — тишина.

Мастер по-свойски, запанибрата похлопал его по тускло блестящему боку:

— Цвет, конечно, неказистый, но можно и перекрасить. Если интересно — звоните.

Расплатившись и уже собираясь погружаться в машину, Гуров все-таки уточнил:

— Послушайте, а чего это у вас на вывеске так нарочито неаккуратно? Видно же, что человек вы грамотный, а тут «шыномонташ».

— Это элемент маркетинга, — охотно объяснил мастер, вытирая руки ветошкой. — Иной высоколобый и не соберется, а все равно завернет именно к нам, чтобы указать: милейший, у вас ошибочки тут. Ну а такого и ощипать приятно.

— Умно, — одобрил Лев Иванович. — А скажите, пожалуйста, где здесь поблизости телефон-автомат?

— Зачем вам? Позвоните от нас, — предложил хозяин.

— Премного благодарен, — Гуров обозначил поклон, — я лучше с таксофона.

— Понимаю, — таинственно заверил мастер и пояснил, как добраться.

— …Что делать будем, Лева? — спросил Крячко мрачно. — Едем в Москву? Или обождем до следующего ноября?

Телефон у него завибрировал, Станислав, глянув на экран, скроил гримасу, означавшую: начальство.

— Слушаю, Петр Николаевич. Да. У Гурова телефон сломан, да… что-что? Волгоград.

Тут Лев Иванович решился и наугад крутанул ручку настройки громкости магнитолы — как раз волна в очередной раз убежала, и дикий скрежет заполнил салон. Крячко отдернул от уха телефон:

— Ты что?!

Зажимая динамик у телефона, Гуров быстро проговорил:

— Скажи: «Повторите, вас не слышно». Дай отбой. Выключи телефон.

— …Ну, и что ты этим добился? Куда теперь?

— В зоопарк.

— Какой такой… а, ты местный имеешь в виду. И зачем?

Выслушав краткое изложение гуровского плана, Крячко с сомнением спросил:

— Лева, а как насчет этики?

— Все этично, — невозмутимо заверил сыщик, — она точно так же собиралась деньги делать на людских бедах, а что пострадала — и поделом. Ей и исправлять.

Станислав отбросил колебания:

— Едем.

В последнее время он почти перестал спать. Добрые медсестры втихаря выдавали что было, просто так, из сочувствия, гладили по голове, жалели, но беситься по этому поводу сил не было. Главное, чтобы ради него самого, а не потому, что ждут от него денег, которых у него не было, или сугубо мужских услуг, до которых сейчас ему не было никакого интереса, не потому, что он гордость, символ и первый олимпийский чемпион в своем роде.

Под лекарствами не снилось особо ничего, но и отдыха никакого не получалось, потому что мрак, который во сне показывали, наваливался такой тоской, что сил никаких не было. Снилась ведьма Катька, что-то мурлыкающая своим голосишком… детский, тонкий такой, как паутина, и такой же липкий, сначала просто пристает, звенит в ушах, потом уже и вяжет по рукам и ногам. И тут два пути, чтобы прекратить эту пытку, — или делать все, что он, голосок этот змеиный, говорит, или пойти на что угодно, чтобы он замолчал. Однако об этом и думать страшно, хватит одной Леры.

Не выдержал, вспомнил, чуть не взвыл. Другим он мог врать что угодно, себе — нет. Он ее любил — и вот, вроде как уже некого, он на нее злился — а уже и не на кого. И из-за чего, из-за кого!

«Из-за себя, себя самого. И не смей валить ни на кого. Ты сам кашу заварил, врал, малодушничал, выкручивался — и вот итог. Профессор, ха! Кривой козы, кислых щей… лежи теперь, нажравшись таблеток, скрюченный, как мураш, ошпаренный кипятком, баюкай покалеченную руку и жди непонятно чего».

Чего ждать? Да чего угодно, только бы поскорее.

Пусть откроется дверь, войдет полкаш этот, заносчивый, морда барская, взгляд синий, пронзительный, пусть скажет: «Собирайтесь, Радаев, вот ордер…»

Лекарства все-таки одолели, он забылся — и очнулся не от того, как заворочались соседи, заохали и дружно собрались на завтрак, а потому что так и сказали, как мнилось:

— Сан Саныч, натягивай штаны. Пора.

Александр удивился, открыл глаза. Нет, тот не удостоил. Прислали другого полковника, коренастого, с лицом хитроватым и простоватым, который, быстро разобравшись в его скудном туалете, помог одеться. Уточнив, сможет ли сам идти, бодро погнал вниз, на выход, и Радаеву даже в голову не пришло спросить, куда предполагается путь держать.

— Как голова?

— На месте.

— Тем лучше, — одобрил тот, заталкивая в машину.

Дорога много времени не заняла: проехали по центральной улице, постояли на железнодорожном переезде, миновали рынок, множество торговых центров и остановились у забора, за которым густо росли деревья и виднелось какое-то здание красного кирпича с окнами, забранными решетками.

«В тюрягу местную привез, не иначе. Что, адвоката потребовать? Да ну и пес с ним», — мутно соображал Радаев, которого все еще не отпускало, — на этот раз дежурная сестричка достала любимому пациенту нечто особо забористое. Голова как свинцовая, так и клонилась к центру земли.

— Эй, эй, Сан Саныч, ты чего это? Не спи, уже приехали.

— Куда? — безразлично спросил Радаев.

— Куда-куда, в Гуантанамо подмосковного разлива, — объяснил полковник, — для шпионов и насильников.

— Шутите.

— Не без этого. Пошли.

Выбравшись из машины, прошли в главный вход, а далее — по коридору, в комнату без вывески, с выбеленными гладкими стенами, ничем не украшенными, причем ручки на дверях отсутствовали, а за шторами легко угадывались стальные прутья решеток.

— Присаживайтесь, Профессор, — сопровождающий указал на одно из трех кресел, — и поскучайте минутку в одиночестве. Да, — добавил он, точно спохватившись, — если соберетесь бежать, то некуда.

— Зачем мне? — вяло спросил Радаев, зевая.

Наверное, оставшись один, он снова задремал и пришел в себя тогда, когда скрипнула, открываясь, дверь. Вошел старикан в белом халате, с бородкой клином, пронзительно, пусть и доброжелательно смерил его взглядом, поздоровался. Потом вдруг совершенно бесцеремонно оттянул Радаеву сонные веки, посмотрел зрачки. Пробормотал: «Неаккуратно, молодой человек. Злоупотребляете», — сунул под нос вонючую нашатырную склянку, после чего, явно с чувством выполненного долга, расположился за столом, белым, идеально чистым, на котором ни бумажки, ни даже пылинки не было.

Некоторое время сидели молча: Радаев смотрел на врача, врач — на него, не выказывая ни малейшего неудобства, точно в стену глядя, так что, когда за дверью послышались шаги, Александру как-то полегчало.

Вошел, улыбаясь, коренастый полковник, сделал ручкой: мол, вы тут еще, отлично. Вошел чуть погодя Гуров — как всегда, отглаженный, застегнутый на все пуговицы, серьезный, только в синих глазах искрило, — обозначил поклон и шутку:

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Прошу.

Повернувшись, изобразил приглашающий жест и ввел за руку Леру.

У него точно в голове бомба разорвалась. Остриженная, осунувшаяся, в страшном ситчике, висящем на узких плечах, с опущенной головой — но это была она, без подделки.

Пошатываясь, как пьяный, встал и пошел, протягивая здоровую руку. Дотронулся до шрамов на длинной шее, бесцеремонно отодвинул горловину больничной рубахи. Женщина гневно отбросила его руку, поправила свой туалет, подняла ореховые глаза. Брови ее поползли вверх, ноздри раздулись, она как будто сразу все увидела — свежие шрамы на шее, гипс, вид виноватый и трусливый.

Вот это был взгляд! Глаза, только что потухшие, вдруг не просто разом ожили, они вспыхнули и полыхнули адским огнем. И невероятный голос, чарующий, обворожительный, чуть надтреснутый и потому незабываемый, произнес с узнаваемой интонацией:

— Радаев, собака ты страшная.

И с большим удовольствием, и даже с любовью отвесила ему самого банального, кухонного леща — пусть ни у кого не повернется язык назвать это действо вялым словом «пощечина».

— …Сказать по правде, вот теперь я удивлен, — признался заведующий отделением, когда они, убедившись, что эксцессов по психиатрии не предвидится, вышли в коридор, — как ловко и безболезненно все прошло. Прямо пьеса. Честно говоря, я теперь уж начинаю беспокоиться, не имела ли место симуляция.

— Скажете тоже, профессор, — сблагодушничал Крячко, — делать ей нечего. Главное, пришли в себя, будем надеяться, что оба.

Врач согласился:

— Вы совершенно правы. И койка освободилась. У нас, признаться, и так места мало, а котируемся высоко, и из Москвы присылают.

— Вот это да.

— Да, а коек-то не прибавляется! И в хорошее время было всего-то семьдесят пять, потом пятьдесят пять, потом еще минус десять, теперь тридцать коек, а лежат сорок пять. Вы, пожалуйста, если кто собирается — так и скажите: узнавайте заранее о наличии свободных мест, иначе будем госпитализировать в порядке очереди, в скверике ждать будут…

Старый доктор продолжал выдавать наказы, но тут легкое движение воздуха подсказало, что мужская компания украсилась присутствием госпожи Паскевич. Она преобразилась настолько волшебно, что Крячко вспомнил древнее зеркало, которое мальчишкой видел в деревне, зеркало, по раме которого славянским манером было вырезано: «Бабе ярость вЪ радость, отЪ нее румянецЪ ярче».

— Насколько я понимаю, господин полковник, вы супруг Марии, — неторопливо, растягивая слова, произнесла она.

Лев Иванович поклонился.

— Я к вашим услугам.

Телефонное сообщение о том, что по итогам проверки вскрылась налоговая недоимка, да еще на кошмарную, невероятную сумму — миллион шестьсот! — произвело на Катю такое же впечатление, как на вшу — обработка головы керосином. Она корчилась в смертных муках, чуть не билась головой о стены и вообще производила впечатление помешанной. Каковой, строго говоря, и была.

Верный Илья отъехал в город, и не на кого было излить свое горе. Она пыталась прозвониться ему на трубку, но, увы, то ли сел телефон, то ли связь гуляла, как это часто у них бывало. Не отвечал он.

Муки становились совершенно невыносимыми, как вдруг телефон-инквизитор зазвонил снова.

— Алло, — пронесся по проводам хорошо запомнившийся манерный голос, точь-в-точь как у пантеры Багиры в мультфильме из детства, — Екатерина Алексеевна?

— Й-я.

— Катенька, здравствуйте, это Валерия Владимировна, Паскевич, надеюсь, вы меня помните.

Перед глазами прыгали красные шары, горло перехватило, но у нее хватило-таки духу изобразить радушное узнавание:

— Виктория Владимировна, как я рада вас слышать. Вы пропали надолго.

— Валерия.

— Что?

— Валерия Владимировна, — уточнила женщина без тени раздражения, как учительница безголовой ученице, которая никак не запомнит ее имя. — У меня возникли кое-какие проблемы со здоровьем. И семейные дела, знаете ли…

Катя сглотнула:

— Надеюсь, теперь все разрешилось.

— Признательна за заботу, более чем, — заверила собеседница, — и теперь мне хотелось бы уточнить, будет ли вам удобно подписать предварительный договор, скажем, сегодня, около девяти вечера. У меня кое-какие дела, и надо поспеть в банк, нужную сумму я уже заказала.

— Сумму? — бездумно повторила Катя.

— Да, конечно. Надеюсь, вы помните наши договоренности: я погашаю налоговый долг, два миллиона триста семьдесят три тысячи, и на эту сумму вы делаете скидку, то есть с меня еще причитается…

— Д-два миллиона четыреста двадцать семь, — едва дыша, отозвалась Катя. У нее уже зуб на зуб не попадал. — И что же, вы все-таки решились… купить?

На этот раз в голосе женщины зазвучало высокомерное недоумение:

— Милочка, уверяю вас, что мой интерес остался неизменным. Я собираюсь купить объект под застройку, вы это знаете… надеюсь, вы не передумали?

— Й-я…

Голос заледенел окончательно:

— Что ж, если вы передумали — это ваше право. Однако в таком случае вам придется вернуть мне сумму, уплаченную как налог.

— К-когда?

— По условиям нашего с вами договора… он у вас? Можете сами посмотреть. Не позднее трех дней с даты официального отказа, — вежливо напомнила та, — или, если вы решитесь юлить, что лично я вам не советую, то включится срок стандартный, не позднее тридцати дней. Но в таком случае я буду вынуждена предъявить вам претензию и потребовать компенсацию за просрочку… прошу понять меня правильно, деньги имеют тенденцию обесцениваться.

Ужасная ведьма на другом конце провода продолжала что-то камлать, все эти слова — непонятные, причудливые, как незнакомые заклинания, как ножом резали Катино сердце.

Продать — или деньги.

Деньги — или продать.

Она не сразу заметила, что разговор закончен, не сразу услышала короткие гудки. Она глянула на часы — пять часов дня. Самое мирное, тихое время, как раз спала жара, скоро из лесу, осторожно озираясь, станут надвигаться ее любимые сумерки.

Катя, пошатываясь, вышла из флигеля, побрела наугад. Она оглядывалась, спотыкалась, плакала, царапала ногтями землю, цеплялась за траву в детской попытке ухватить, удержать свое сокровище, которое вот-вот вырвут из ее рук, и снова она пойдет шататься по свету — без цели, без дома, целую вечность, до самой смерти.

Невесть как она оказалась на опушке.

Никогда лес не казался ей таким суровым, высокомерным, белые, радостные березы — такими мрачными, ели — такими густыми. Вообще, Катя недолюбливала лес, особенно ближе к вечеру, и старалась держаться от него подальше, но тут ей стало совершенно понятно: надо идти именно туда, именно там то, что спасет ее от всех напастей.

Она втянула носом воздух, поежилась, почему-то было сыро и зябко. Лес плотной стеной возвышался впереди, словно застыв в ожидании; бородавчатая старая береза на самой опушке опустила круглые листья так низко, что, казалось, преграждала путь. Но Катя уже решилась и пошла. Тропинка была видна отчетливо, мох под ногами пружинил, ветки особенно оглушительно хрустели под ногами — почему-то кругом так тихо, странно тихо, казалось, что все куда-то попряталось. И вот она уже зашла так, что и просвет пропал, опушки не видать, березы исчезли, остались одни ели, чьи колючие лапы давали такую густую, прохладную тень.

Что-то показалось ей сбоку: она быстро повернулась — и ничего не увидела. Померещилось, подумала она, однако… не пора ли вернуться? «Конечно, я не боюсь. Чего мне пугаться… это мои места, просто лес мне внове. И все-таки… что-то в нем было такое странное, опасное, что кожей чуешь — надо вернуться».

Очень тихо, вот в чем дело. Ни одна тварь не крикнет.

Опять почудилась серая тень, но теперь отчетливо послышался шелест и легкий треск, слишком легкий для человека. Она так и застыла, сжимая кулаки, прислушиваясь до боли в ушах, но так и не слышала ничего. Катя строго оглядела темные лапы, кусты, точно они были в чем-то виноваты, и продолжила путь.

Открылась поляна, и показались посреди нее скрученные друг с другом, как восковые свечки, две огромные березы, древние, с корой в складки, чудовищные, как горные расщелины, с корнями, узловатыми и толстыми, мокрыми от ночной росы, как щупальца у спрута. Вряд ли даже вчетвером можно было бы обхватить их стволы, а под корнями от того, что земля осела, получилась большая нора. Под этими корнями наверняка можно было жить.

Все вокруг пестрело ленточками, цепочками, какими-то блестками и прочими глупостями. Сюда раньше, до того как началась волчья напасть, приходили часто, несли свои беды, горести, просили подмоги в своих мелочных бедах…

Неужели же она не вправе рассчитывать на помощь? Не так уж много она просит… а, собственно, что она просит?

Катя, встав на колени на траве, тупо и кротко, по-овечьи, смотрела на деревья, на стволы, уходящие в небо, на трещины в коре, на кощунственно вырезанные чьи-то глупые имена. Перебирала слова — и не решалась произнести. Наконец она просто крикнула:

— Помоги мне! — И разрыдалась. А обессилев от плача, глотая слезы, подняла зареванное лицо и взвыла волчицей, высоко, тоскливо, надрывно. Ей казалось, что вместе с этими звуками жизнь ее уходит, тело умирает, мучительно сокращались все мускулы, дыхание прерывалось, солнечный свет обжигал расширившиеся зрачки, она корчилась на холодной траве, силясь охладить пылающую голову, мучительно больно содрогались все мускулы, словно стараясь освободиться от слабых костей.

Деревья, деревья, деревья… запах мха и хвои… и густой знакомый запах. Как от ячьей шерсти.

«Сейчас я умру», — устало подумала она.

Мимо нее текли минуты, часы или даже года, а она все продиралась сквозь темноту, проваливалась в нее и опять выкарабкивалась к свету. И все равно не вышло, темень была кругом. Но Катя хотя бы чувствовала свое тело, пусть, сколько ни пыталась, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни хотя бы открыть глаза.

«Быть может, я уже открыла глаза, — вдруг подумала она, — просто ослепла?»

Она испугалась — и тотчас увидела над собою знакомый низкий потолок с толстыми, грубо обструганными балками.

Она полежала немного, глядя в потолок, прислушиваясь к дождю за окном и к себе — и с радостным изумлением понимая, что холодная режущая боль утихла, что не чувствует она больше ни беспокойства, ни отчаяния, которые до того жглись, как раскаленная стрела в голове. Во всем теле ощущалось непривычное спокойствие и умиротворение. Что-то щекотало лицо — это оказался волос, белый-пребелый, скрученный веселым поросячьим хвостиком. От самой подушки пахло по-чужому, непривычно, но приятно.

Рядом сидел Илья, читал книгу. Увидев, что она открыла глаза, отложил чтение, взял с тумбочки кружку и лекарство, помог приподняться.

— С-спасибо, — еле выговорила она, проглатывая второе и запивая из первого.

Убедившись, что необходимые процедуры выполнены, и подождав для порядка минут десять, Абдула, бледный, но с глазами красными, как уголья, начал так:

— Приезжаю из гребаного магазина — никого нет, разгром, и следы пяток в лес. Ты совсем свихнулась?

Тут Катя вспомнила все, ее аж подбросило с кровати:

— К-который час?!

— Должно быть, около семи. И что?

Она, снова разрыдавшись, бросилась ему на шею:

— Илюша, Илья, что мне делать?!

Она сбивчиво, перескакивая, пересказывала случившееся, и про налоги, и про страшную Валерию Владимировну, невесть откуда взявшуюся, и про то, как помчалась она в лес искать помощи…

— У кого? — глухо спросил он. — Чьей помощи?

— И-ильюша… — пролепетала она, и такое удивительное лицо у нее было! Пропала ее всегдашняя уверенность, тихая горделивость, высокомерие, с которым она с глазу на глаз обращалась к нему, — как же, обслуга, холуй, терпеливо все снесет.

Теперь не так. Растерянная, невообразимо милая, лисьи раскосые глаза округлились, наполнились слезами, и вся она такая была беззащитная, с надеждой смотрящая, и, казалось, что нет у нее теперь другой надежды и опоры, чем он, ничтожество. Чем он, тот, кто столько лет лишь и мечтал о том, чтобы ни капли слезинки ее на землю не упало, чтобы то, о чем она лишь заикнется, появлялось как по волшебству…

Его стальные нервы лопнули. Серьезно психанув, он впервые за все время их знакомства позволил себе рукоприкладство, причем ударил раз, другой, третий, по-мужски, не жалея. Процедив:

— Лесная нечисть не помогла — стало быть, сойдет и Илья? Так, что ли, сука ты дрянная, лживая?

Бросив взгляд на часы, ушел.

В полдевятого со стороны шоссе послышался шум мотора; машина, свернув к турбазе «Шужкопа», остановилась в обычном парковочном месте — у фонтана. Заглушив мотор, с водительского кресла выбралась женщина в строгом летнем костюме, на голове — высокий изящный тюрбан. Она извлекла из салона небольшой городской рюкзачок, небрежно закинула его за спину, по-хозяйски огляделась.

Ни на турбазе, ни в обитаемых помещениях бывшей усадьбы не было ни огня. Фонари не горели, постепенно сгущался туман.

— Э-э-эй, есть кто живой? — позвала она.

Ответа не последовало. Вообще было тихо, только на озере плескалась рыба и потихоньку распевались лягушки. Помешкав, женщина двинулась в сторону флигеля; шла спокойно, высоко подняв голову, было очевидно, что бояться ей нечего и что тут она правит — как и везде по жизни.

«Что ж, заблуждайся дальше. Напои свои последние минуты сознанием собственного величия — иди, иди, только никуда со своего пути не сворачивай, если свернешь или тем более задумаешься, то придется повозиться подольше…»

Стук каблуков отчетливо звучал, печатая шаг по старой брусчатке, а мягкие лапы скользят неслышно. Теперь нет нужды изматывать жертву в погоне, теперь охотники сами приходят в волчьи ямы, воображая, что это непременный шаг к тому, чтобы поживиться другими.

«Иди, иди. Еще немного, совсем немного, вот тут самое подходящее место, ровное, а далее уже развалины, остатки стены — тебе все равно никуда не деться».

Точно прислушиваясь к непроизнесенному приказу, она идет прямо, и то, что стелется над землей, хоронясь в тумане, следует за ней, тихо-тихо, но уже вырастая на глазах, точно поднимаясь на задние конечности, становясь прямо.

Под каблук, должно быть, попал камень, женщина, охнув, осела на одну ногу, потеряла равновесие — и в этот момент взметнулась в воздух бесформенная тень, сгустившийся туман. Что-то лязгнуло железно, вхолостую, глухо грянул выстрел, второй — и тотчас опало наземь тяжелое тело.

…Он лежал бесформенной кучей, растянувшись на брусчатке, огромный, больше любой собаки, волка, с пони ростом, распространяя тяжелый запах мокрой шерсти. Было отчетливо слышно прерывистое его, с присвистом, дыхание.

— Ну-с, чью голову вешаем на стенку? — черно пошутил Крячко, присаживаясь на корточки.

— И этот человек учил меня этичности, — хохотнул Гуров, извлекая перчатки и натягивая их. — Ты мне составь как-нибудь реестрик твоих убеждений, я иной раз теряюсь.

— Ладно тебе. Где голова-то у этого… этой… Что это вообще?

— Сейчас узнаем. Иди пока, глянь — Лера цела?

— Цела, цела, — отозвалась женщина. Она уже поднялась, сняла тюрбан, под которым скрывался шлем, стащила и его, короткими волосами встряхнула. Теперь, стоя на одной ножке, как заправская балерина, рассматривала одну из туфель:

— Ах, батюшки, каблук. Жаль, сломала.

— Вы железная леди со стальными нервами, — не сдержался, польстил Крячко.

— Да после стольких-то дней анабиоза куда как приятно встряхнуться, — отозвалась она беззаботно, отламывая и второй каблук.

— Стас, посвети, — напомнил о себе Гуров.

Крячко включил фонарик и, вглядевшись, присвистнул:

— Вот это да-а-а-а. Смотри-ка, какую зверь споймали.

На земле лежал, скорчившись, человек в лохматом маскхалате типа «леший», топорщившемся клочьями вплетенной, курчавой, густо пахнущей шерсти. Гуров, сориентировавшись, где должна быть голова, раздвинул лохмотья — и при свете фонаря показалось хорошо знакомое лицо, с крупным носом, нежной белой кожей, в обрамлении светлых кудряшек. Из края рта сочилась кровь.

— Стас, договаривались стрелять по конечностям, — деликатно напомнил Гуров, вздыхая. Так и есть, и на белой «шерсти», ниже груди, расползалось красное пятно.

— Я и стрелял, — отозвался Крячко.

— Это не конечность.

— Неужели? Прости, промахнулся.

Быстро, споро обыскивая лежащего, Станислав расстегнул молнию маскхалата, присвистнул снова и, сказав «я звонить», умчался с максимально возможной скоростью по знакомому маршруту, во флигель, к телефону с бляхой Народного комиссариата связи.

Там тотчас поднялась кутерьма. Было очевидно, что Станислав, добравшись до телефона, не ограничивался тем, чтобы просто набрать «сто двенадцать», а куражился над деморализованной, теперь уже беззащитной хозяйкой. Понять, что там творится, было легко: вспыхнул свет, прогудел крячковский голос, что-то лепетала, по обыкновению заикаясь, Катя, дверь флигеля тихонько отворилась, и сама Катя вышла в сад.

Из одежды на ней только и было, что призрачно-белая ночная рубашка и шерстяной платок на плечах. Она извлекла только что затычки из ушей и теперь стояла, прислушиваясь, на пороге, с керосиновой лампой в руке, трепетно вглядываясь в темень, — эдакий светлый мотылек и заманчивая добыча для ночных чудовищ, таящихся во тьме.

— И-ильюша, — позвала она тихонько, ломким голосом, каким говорят после плодотворной истерики. — Илья, где ты? Иди, я больше не сержусь. И-илья! — Ясное дело, никто ей не ответил, глупой.

Катя, поколебавшись немного, сошла-таки с освещенного пятачка, с порога, маленьким привидением прошелестела по брусчатке, боязливо оглядываясь. Лев Иванович, намертво придавив хулиганское желание завыть, откашлялся и максимально корректно предписал:

— На что вам, мадам, этот убогий? Шли бы вы домой, простудитесь.

— Лев Иванович, это вы? — Она подняла керосинку. Сделав еще пару шагов, споткнулась обо что-то металлическое, нагнулась, не без труда потянула вверх странный пресс для пряников, тот самый, похожий на неудобный ухват о двух рукоятках. — Что это?

— А то сами не знаете? — Лера, возникнув подле Катерины, сдернула с шеи платок.

Керосинка светила ярко, и хорошо были видны уродливые шрамы на белой шее. Катерина всхлипнула, рука у нее дрогнула, но Лера перехватила ее, удержала:

— А ну без истерик. Не изображай невинность, твой же артефакт.

Она поддала носком изувеченной туфли валяющийся пряничный пресс, тот самый, с волком, только теперь по периметру формы в нарезные отверстия были вкручены длинные шипы, мастерски выкованные зубья.

— Ну вот и последнее звено, при чем тут кузнец Сорока, — пробормотал Гуров. — А вы, Лера, не очень-то над ней изгаляйтесь, сами-то не лучше.

— Бесспорно, — вежливо кивнула Паскевич, — но коль скоро я пострадавшая, могу себе позволить.

Катя дико повела глазами, издала негромкий возглас, который тотчас перешел в дикий нутряной крик, — она увидела Абдулаева. Упав на колени, бросилась на него, сползла, начала тормошить. Подоспевший Крячко сначала умело и споро оттащил ее от раненого, потом сообщил, что все в порядке, все выехали.

— Надеюсь, они попадут в пробку, — кровожадно заметила Паскевич, ловко и со вкусом пристраивая платок на шею и взбивая его в чудо-цветок.

— Ах, мадам, ну почему вы так жестоки? — галантно спросил Крячко, косясь на это эфемерное, нежное чудо природы, оно же — венец творения.

Лера, безошибочно расслышав в его голосе нечто знакомое, бросила через плечо лукавый взгляд. И по выражению Стасова лица ясно читалось, что внутренне он взвыл и завязался пышными узлами.

— Вам, Станислав Васильевич, откроюсь как родному, — промурлыкала она. — Эта сволочь — мой первый муж.

— Лера, — снова подал голос Гуров, — нам с вами, в нашем возрасте, надо почаще оборачиваться на себя, нежели порицать других.

Паскевич сардонически скривила губы:

— «Нам с вами», «в нашем возрасте». Не очень-то вы любезны, господин полковник. Хотя я вам все равно признательна.

— И я вам, за науку.

— Как думаете, мне понадобится адвокат?

— Если только не передумали разводиться.

— Нет, такой милости я Сан Санычу не окажу. А вот если я чем-то когда-то могу быть вам полезна…

— Можете, — светски отозвался Гуров. — Пожалуйста, не предлагайте больше моей жене никаких деловых проектов. Особенно всего, что хотя бы чем-то отклоняется от традиционных вещей. Прежде всего — ориентации, психологии, пожалуй, что и верований… вы меня понимаете?

Лера заверила, что прекрасно понимает. И более не будет.

В лазарете следственного изолятора было, как всегда, многолюдно. Превалировали разной степени искушенности желтоглазые бывальцы, чьих усилий было бы достаточно для обычных поликлинических врачей, которые, увидев ужасный цвет склер, немедленно бы начали изыскивать различные бичи рода человеческого, от вирусного гепатита до рака печени. Посидят они, симулянты, до первого опытного тюремного врача, который безошибочно поставит диагноз: закапанный в глаз мышиный помет.

Абдулаев же, выбритый, чистенький, тщательно перевязанный, с прочим людом контрастировал. Гуров уже знал от его следователя, что повинился Ильяс лишь в покушении на Валерию Паскевич, лаконично ссылаясь на личную неприязнь, но в детали не вдается, уклоняется вежливо, но твердо.

Между тем ему, сыщику Гурову, было бы крайне интересно услышать именно детали и то, в чем Абдулаев не признается.

— Как чувствуете себя, Ильяс?

— Вполне неплохо, Лев Иванович, благодарю. Рад видеть вас в добром здравии.

— Поговорим?

— Почему ж нет, если не под протокол. Надеюсь, вы не записываете наш разговор?

— В этом нет никакого смысла, — усмехнулся полковник. — Поймите, я и так все знаю, осталось доказать.

— И что же, докажете? — поинтересовался Абдула.

— Возможно. По крайней мере, я постараюсь, — пообещал Гуров.

— Ну что же, это ваш долг. Валяйте, господин полковник, если желаете, то можете начать — я поправлю, если что.

— Будем практиковать, по рецепту Кати, синергию. Итак, каким образом вы убили Томину?

— Ах, эту… в первый раз было проще всего. Битой по голове, как кролика. Негодная тетка была, надутая, как индюк.

— Через доску объявлений нашли?

— Верно, таким образом и вербовал клиентов для Катерины. Вы наверняка знаете, женщины — моя специализация.

— Оставим. Она вам комиссионные платила?

— Нет, конечно.

— А потом, пользуясь беспомощным состоянием, добили зубатым прессом? Кстати, зачем эти красочные сложности?

— Понятия не имею, о чем вы.

— Ильяс, мы одни, — напомнил Гуров, — я не собираюсь делиться со следователем этой информацией.

— Да делитесь чем хотите, — великодушно позволил Абдула, — где тот судья, что вам поверит? Мне пришло в голову, что воспрепятствовать посягательствам на турбазу можно и таким образом. Кто согласится застраивать местность, кишащую оборотнями и упырями? Вы бы сами купили домик в таком месте?

— Нет.

— Ну вот, по моей просьбе рукастый Сорока… ну, вы помните, находящийся в розыске?

— Как же, помню.

— …Нарезал в артефакте отверстий и зубчиков наковал. Я ему наплел, что так пряники пышнее будут, он и поверил. Восприимчивый дурачок был. Я даже его подряжал в тумане в маскхалате рыскать, когда к Кате бабы приезжали, — редкий талант был у покойника. Девочки аж визжали.

— «Был», «был»… что, и Ивана вы убили?

— Конечно нет.

— Хорошо, оставим и это. А с Золий? Имейте в виду, машина ее найдена.

— Какая машина?

Гуров промолчал, ожидая.

— Ах, Золий, это Ксю Три Семерки? Известная девица! Правда, с ней пришлось потрудиться, слишком опытная, да и начеку. Долго ожидал удобного момента, ну и когда она с утра засобиралась уезжать, я перекрыл «лианой»[1] единственную дорогу обратно в Москву… та самая, где мы с вами лося встретили, помните?

— Да, еще бы. «Лиана» у вас откуда?

— Я ей часто пользовался, чтобы заграждать проезд к озеру чужих машин, вот и теперь пригодилась. Колесо лопнуло, машину занесло, сработала фронтальная подушка, а поскольку девка забыла пристегнуться, ее хорошо оглушило. Мне осталось немного.

— Ну, теперь Паскевич?

Абдула вздохнул.

— Лерочка-то… вы знаете, ведь три с хвостом года в согласии прожили. Красавица, умна как сто чертей, жадна только. Вы знаете, я же из-за нее уволился из университета, замутили предприятие — да, то самое, с пикантными кабаками. Тогда это было в новинку, извращенцы валом валили. Потом повздорили, Лера требовала слишком много, так я и провернул свою первую операцию по отжиму. — Он прижал руки к сердцу. — Видите, даже не по своей вине…

— Не идет вам, Ильяс, — попенял Гуров. — К тому же получается, что она вам отплатила поделом?

— Оба хороши, — нагло улыбнулся Абдула, — не оспариваю. И конечно, когда я узнал, что вот она, тут, в моей власти — честно признаюсь, не сдержался. Мальчишество в моем возрасте, но вот так получилось. Мне удалось пробраться на заднее сиденье «бумера» и, как отъехали, воспользовался шокером…

— Чего ж не битой? — не без брезгливости спросил Гуров.

— Размахнуться негде, — вежливо пояснил Ильяс. — Дал разряд, перехватил руль, съехал на обочину. Тут бы мне сразу покончить, да сплоховал, слабость. Больно красивая она, да и соскучился, ну и когда с женщиной был — уж не припомню… Только нацелился — клаксонят, развеселые лыжники остановились дорогу спросить да осведомиться, не помочь ли. Вот, а говорят, люди у нас недобрые — увидели, что в темноте машина стоит на обочине, и тотчас пристали — давайте, мол, поможем. Что-то наплел им и, улучив момент, спихнул дуру эту в кювет, думал вернуться — а она возьми и сбеги.

Он сокрушенно руками развел:

— Всем нам урок: взялся делать — делай, или не берись вообще. Да я против нее-то ничего не имел, но Кате так уж не хотелось продавать «Шужкопу», и как было бы удачно, если бы Лера заплатила налог, а сама эдак — ах! — и растворилась во мгле, за ненадобностью.

— И всё?

— Всё.

— Всё ли?

Бледные щеки по-девичьи зарделись, длинные ресницы опустились:

— Неловко признаваться, но уж очень Катя машину хотела…

— Кто она тебе, Ильяс? — спросил Гуров в лоб.

Тот уныло ответил:

— Никто. Ничего у нас никогда не было. Мне трудно вам объяснить этот вид гордыни. Любил я этой дурочке подарки делать, уж так забавно было выполнять ее глупенькие, мелкие желания — а она от важности надувалась, как царевна-лягушка: видишь, мол, Илюша, а ты не верил.

— Синдром Деда Мороза, — усмехнулся Гуров, — или Великого Карачуна? Это ты ей деньги на стол подкладывал?

— Я.

— И машинку пригнал девочке?

— Так и есть. Правда, с «бумером» в первый раз вышло нехорошо, дурочка эта на нем чуть не разбилась, я и говорю: вот, Катя, вселенная намекает, что не твое это. Ну и припрятал тачку до времени.

— Так, а Радаев что?

— Земляки мы, почти братья. Помог скрыться, когда начался этот гей-карамболь.

— Ну а его, брата, за что? Ведь не спугни мы тогда — и конец чемпиону?

Абдулаев задумчиво потер подбородок, слабовольный, скошенный назад, выбритый чисто-начисто.

— Его-то вроде бы и не за что. Если бы он, сделав дело, отвалил — ничего бы и не было.

— А разве ж он по своей воле?..

— Нет, нет. Сама она никак не отпускала его: Саша то, Саша се, подай-принеси, а он, дурак мягкотелый, и рад стараться. Вьется, как моль. Надоел. Ну и к тому же он начал догадываться, что я к исчезновению Леры имею отношение, — мог сдать…

Помолчали. Лев Иванович смотрел на этого человека — образованного, умного, более того — одаренного, и пытался сообразить: на каком повороте он свернул с нормальной дороги?

«В какой момент стал ты нелюдем, страшнее любого зверя? Тоже мне, волк хромой. Не тот тотем выбрал, не тот фетиш».

Тот, как будто услыхав его мысли, попытался объяснить, смущенно улыбаясь:

— Вы знаете, иной раз и социум нуждается в санитарах, в ампутации жадных Лер, и старух-гордячек, и проституток.

— Ну, это банально, — нарочито равнодушно отмахнулся Гуров. — Любой мерзавец прежде всего оправдывает себя именно так: а что они? Этак вы мне еще прокинете, что не стоит резать больше овец, чем надо, потому и убили только двоих?

— Именно, — не без нахальства кивнул Ильяс.

Наконец сыщик спросил, вполголоса, предварительно оглядевшись — не подслушивает ли кто этот ненормальный, никчемный разговор:

— Ильяс, а что это было там, в Волчьей Яме? О чем выли?

Чуть побледнев, он открестился:

— Не понимаю.

— И убивали именно двадцать первого ноября — случайно?

— Сами знаете: чтобы налог успеть уплатить.

— Или хромым волком себя вообразили? Тем самым, белым, укусившим сатану?

Ильяс улыбнулся одними глазами голубыми, доверчивыми.

— Все равно докажем, Абдула.

— Пожалуйста, работайте, — великодушно позволил он, — желаю доброй охоты.

И, прихрамывая, ушел.

Система принудительной остановки.