Утром, едва меня разбудил свет встающего за заливом солнца, я сел за короткий рассказ, который, я надеялся, Джози понравится. В нём были «Анита», прибрежные кварталы и пережитое вместе, и я попытался передать ощущение моря, всего того, что мы видели, слышали и чувствовали каждый день. Я работал над этим рассказом каждое утро, потом мы рыбачили, и улов был хорош. Я не давал себе поблажек и удил рыбу стоя, а не сидя в кресле. А большая рыба всё не клевала.

Раз мы увидели одну, она тянула промысловую лодку, лодка черпала носом, а марлин прыгал и расплескивал воду, как моторка. Тот сорвался. Другой раз, на другой день, при шквале с ливнем четверо пытались втащить крупного тёмно-фиолетового марлина на баркас. Этот потянул выпотрошенным на пятьсот фунтов, и я видел нарезанные из него огромные куски на мраморной доске на старом базаре.

Затем, солнечным днём, в мощном тёмном течении, прозрачном настолько, что просматривались рыбьи стаи в устье залива на глубине десяти саженей, почти сразу за Морро у нас клюнула первая большая рыба. Выносных держателей удилищ в то время не было, и я как раз забрасывал лёгкую снасть, надеясь поймать королевского горбыля. Марлин вынырнул со всплеском, его нос походил на подпиленный бильярдный кий. Голова казалась огромной, а сама рыба едва не шире ялика. Затем она рванула мимо нас. Леска резала воду вдоль лодки, и катушка разматывалась так быстро, что нагрелась. На катушке было четыреста ярдов пятнадцатижильной бечевы, и когда я добрался до носа, половину как слизнуло.

На нос я перебрался, хватаясь за поручни, которыми оснастили рубку. Эти броски по носовой палубе к форштевню, где можно упереться ногами, я отрабатывал. Но то ли дело, когда рыба летит мимо тебя, точно скорый поезд мимо полустанка, одна рука занята удилищем, оно гнётся и взбрыкивает, а другой рукой и обеими босыми ногами ты пытаешься тормозить…

— Прибавь, Джози! — заорал я. — Уже почти всё размотала!

— Идём полным ходом, кэп.

К этому времени я упёрся ступнёй одной ноги в форштевень, а другой ногой — в правый якорь. Карлос держал меня за пояс, а рыба впереди прыгала. В обхвате она могла посоперничать с винной бочкой. Она серебрилась под ярким солнцем, по её бокам темнели широкие поперечные фиолетовые полосы. Всякий раз, когда она прыгала, раздавалось шмяканье, будто лошадь сверзилась со скалы, а прыгала она как заведённая. Катушка обжигала руки, слой лески на ней всё утончался, хоть «Анита» и неслась за рыбой на всех парах.

— Можешь выжать больше? — спросил я у Джози.

— Вряд ли, — откликнулся он. — Сколько осталось?

— Всего ничего.

— Здоровая, — сказал Карлос. — Не видел ещё таких здоровых. Только бы остановилась. Или нырнула. Тогда нагоним и выберем лесу.

В первый свой рывок рыба прошла от Эль-Морро до отеля «Насьональ». Где-то так. Потом, недоразмотав всего ярдов двадцать лески, притормозила, и мы её нагнали, всё время леску выбирая. Помню, впереди нас шло одно из судов «Грейслайн», к нему подбегал чёрный лоцманский катер, и я боялся, что мы не разминёмся. Я крутил катушку и посматривал на судно, потом двинулся на корму, а судно погодя набрало ход. Оно зашло в канал далеко от нас, и с катером столкнуться нам тоже не грозило.

Потом я сидел в рыболовном кресле, рыба была где-то под нами, на катушку вернулась треть лески. Карлос полил катушку морской водой, чтобы остудить, а другое ведро вылил на мою голову и плечи.

— Как ты, кэп? — спросил Джози.

— Нормально.

— Ничего себе не порвал, не растянул?

— Нет.

— Видел когда-нибудь такую рыбину?

— Ни разу.

— Grande, grande, — повторял Карлос. Он завёлся, как охотничья собака, хорошая охотничья собака. — Никогда ещё не видел такой рыбы. Никогда. Никогда. Никогда.

Вновь мы увидели её только через час двадцать. Сильным течением нас отнесло к Кохимару, миль на шесть от места, где рыба нырнула. Я подустал, но руки-ноги не болели, и я вытягивал леску непрерывно, хотя старался резко не дёргать. Теперь я мог рыбу водить. Это было непросто, но возможно, если держать леску внатяг.

— Собирается всплыть, — сказал Карлос. — Иногда большие так делают, и их можно достать багром ещё свеженьких.

— Зачем ей всплывать сейчас? — спросил я.

— Она сбита с толку, а ты её тянешь. Она не понимает, в чём дело.

— Надеюсь, и не поймёт.

— Чистого веса будет сотен на девять или больше, — мечтательно сказал Карлос.

— Кончай трепаться, — велел Джози. — Действуем как обычно, кэп?

— Да.

Она была по-настоящему большой. Не пугающе большой, но здоровенной. Она лежала в воде, грудные плавники как два длинных фиолетовых серпа. Потом увидела лодку, и катушка пошла разматываться так стремительно, будто мы зацепились за автомобиль, а рыба запрыгала на северо-запад. При каждом прыжке в воздух вода лилась с неё потоками.

Пришлось опять спешить на нос, и мы неслись за ней, пока она не нырнула, на этот раз почти напротив Морро. Тогда я вернулся на корму.

— Хочешь пить, кэп? — спросил Джози.

— Нет. Пусть Карлос смажет катушку, только чтоб масло не пролил, и польёт на меня ещё морской воды.

— Что-нибудь ещё, кэп?

— Две руки и новую спину, — попросил я. — Дурная рыбища свежа, будто и не было ничего.

Потом мы увидели её только часа через полтора, далеко за Кохимаром. Она снова выпрыгнула, припустила, и я заторопился на нос.

Когда я вернулся на корму и смог присесть, Джози спросил:

— Как она, кэп?

— Ей хоть бы хны. А вот удилище теряет упругость.

Не так давно оно было согнуто, будто туго натянутый лук, но и теперь не распрямлялось, как положено.

— Сколько-то ещё выдюжит, — решил Джози. — Не уйдёт, кэп. Плеснуть тебе на голову воды?

— Пока не надо, — отказался я. — Боюсь за удилище… под её напором вся закалка вышла.

Через час мы с рыбой постепенно, но верно сближались, она делала большие медленные круги.

— Устала, — пояснил Карлос. — Теперь будет легче. Попрыгала, нахваталась воздуха, и нырнуть теперь не может.

— Удилище всё, — сообщил я. — Больше не выпрямляется. Совсем.

Конец его теперь касался поверхности воды, а когда я его поднимал, чтобы подтянуть рыбу и вымотать слабину, оно не выпрямлялось. Из удилища оно будто стало продолжением лески. Несколько дюймов лески ещё приподнимает, но и только.

Рыба медленно кружилась и, когда шла по удаляющейся дуге, тянула леску на себя. На подходе мы её выбирали. Но теперь рыбу нельзя было одёрнуть, на неё вообще никак было не повлиять.

— Плохи дела, кэп, — сказал я мистеру Джози. Мы звали друг друга «кэп» попеременно. — Если нырнёт и там умрёт, мы её не достанем.

— Карлос говорит, она всплывёт. Говорит, нахваталась воздуха столько, что не сможет уйти глубоко. Говорит, большая рыба всегда так себя ведёт под конец, когда попрыгает в охотку. Она прыгнула тридцать шесть раз, я считал, а может, и того больше.

Джози нечасто закатывал такие длинные речи, и я был впечатлён. И тут рыба пошла вниз, вниз, вниз. Я вцепился обеими ладонями в катушку и натягивал леску до отказа, а металлический барабан крутился под пальцами медленными рывками.

— Сколько я её вываживаю? — справился я у Джози.

— Три часа пятьдесят минут.

— Ты вроде говорил, она не может нырнуть и умереть, — сказал я Карлосу.

— Хемингуэй, она должна всплыть. Я знаю.

— Ей это скажи, — проворчал я.

— Принеси ему воды, Карлос, — велел Джози. — А ты молчи, кэп.

Набрав полный рот приятно-ледяной воды, я брызнул изо рта на руки и попросил Карлоса вылить остатки мне на затылок. Истёртые до мяса плечи покрывал солёный пот, но пекло так, что тепла от крови не ощущалось. Стоял июльский полдень.

— Смочи в морской воде губку и выжми ему на голову, — велел Джози.

И тут катушка перестала вертеться. На леске сколько-то времени будто висел бетонный блок, а потом рыба медленно пошла вверх. Я выбирал леску просто руками, потому что удилище потеряло всякую упругость и сникло, как ветка плакучей ивы.

Не дойдя до поверхности всего сажень, — мы уже видели её, длинное каноэ с фиолетовыми полосами и двумя торчащими огромными крыльями, — рыба принялась лениво ходить кругами. Я держал леску внатяг и старался эти круги сузить. Тянул почти на пределе прочности лески. И вдруг удилище сдалось. Не сломалось, а просто повисло.

— Срежь тридцать саженей лески с большой катушки, — велел я Карлосу. — Я подержу рыбу, и когда закончит круг и пойдёт к нам, выберем побольше, свяжем две лески вместе, и я сменю удилище.

Со сломанным удилищем мирового или какого другого рекорда было уже не видать. Но рыба устала, и на снасть попрочнее выудить её мы могли. Единственно, большому удилищу недостаёт гибкости для пятнадцатижильной лески. Ну, это моя забота.

Карлос разматывал с большой катушки «Харди» белую леску, тридцатишестижильную. Раскинутыми руками отмерял, вытягивал через кольца удилища и бросал на палубу. Я держал рыбу так плотно, как мог. Наконец Карлос леску обрезал, и я сказал Джози:

— Порядок, кэп. Теперь ты. Сейчас рыба пойдёт к нам, и ты выберешь побольше лески, чтобы Карлос мог связать одну с другой. Просто выбирай, мягко и легко.

Рыба завершила круг и повернула обратно, и Джози фут за футом выбирал зелёную леску, отдавал Карлосу, а тот связывал её с толстой белой.

— Он закончил, — сказал Джози.

У Джози оставался ещё с ярд зелёной лески в запасе, он держал её пальцами, а рыба завершала полукруг. Я разжал руку на маленьком удилище, положил его и взял поданное Карлосом большое.

— Можешь резать, — сказал я Карлосу. Потом Джози: — Полегоньку выбирай слабину, кэп, а я не буду налегать, пока не прочувствуем новую снасть.

Я смотрел на зелёную леску, на рыбу, и вдруг услышал совершенно безумный крик. Крик, проникнутый неразбавленным вселенским отчаянием. Зелёная леска медленно потянулась из пальцев Джози, поползла вниз, вниз, — и сгинула. Карлос перепутал витки и разрезал не тот. Рыба скрылась.

— Кэп, — сказал Джози. Он выглядел нездорово. Потом он взглянул на часы. — Четыре часа двадцать две минуты.

Я нашёл Карлоса в гальюне. Его рвало, и я посоветовал ему не убиваться: с каждым бывает. Его коричневое лицо было всё сморщено, и говорил он низким странным голосом, еле слышно.

— Рыбачу всю жизнь, а такой рыбы не видел. И так подвёл. Поломал жизнь и тебе, и себе.

— Не пори чушь, — велел я. — Поймаем много других, ещё больше.

Увы, не поймали.

Мы с Джози сидели на корме, а «Анита» дрейфовала. Денёк был чудо, ветер дул лёгкий, и мы смотрели на берег, за которым вставали невысокие горы. Джози втирал меркурохром в мои плечи, в ладони, куда впивалось удилище, в подошвы, где они были протёрты до мяса. Потом Джози смешал два коктейля «Виски сауэр».

— Как там Карлос? — спросил я.

— Совсем никакой. Скорчился и сидит.

— Я сказал ему, чтобы себя не винил.

— Угу. Но он занят именно этим.

— Ну, и как тебе теперь большая рыба?

— Всю жизнь бы так рыбачить, — сказал Джози.

— Я не обижал «Аниту», кэп?

— Скажешь тоже!

— Нет, честно?

— Фрахт кончается сегодня. Теперь рыбачь хоть бесплатно, если есть охота.

— Ещё чего.

— Давай же. Помнишь, как она шла к «Насьоналю»? В жизни не видел ничего подобного.

— Я помню всё с того момента, как она клюнула.

— Писалось хорошо, кэп? Не очень трудно писать с утра пораньше?

— Стараюсь по мере сил.

— Продолжай в том же духе, и всё всегда будет отлично.

— Завтрашнее утро, глядишь, придётся пропустить.

— Почему?

— Спина.

— Но с головой-то у тебя всё хорошо? Не спиной же ты пишешь.

— Руки будет саднить.

— Уж карандаш-то удержишь. Утром самому, поди, захочется.

Странно, но мне захотелось, и я хорошо пописа́л, а к восьми мы вышли из гавани, день вновь стоял лучше некуда, задувал лёгкий ветер, течение несло нас вблизи Эль-Морро, как вчера. Лёгкую снасть, когда вышли в чистую воду, закидывать не стали: не хватало повторения вчерашнего. Я наживил на нашу самую большую снасть здоровую макрель-кавалла весом фунта четыре. Это было прочное удилище «Харди» с катушкой белой тридцатишестижильной лески. Карлос привязал обратно отрезанные за день до того тридцать саженей и намотал полную катушку. Единственно, удилище было слишком жёстким. При рыбалке на большую рыбу слишком жёсткое удилище убивает рыбака, а гибкое — рыбу.

Карлос молчал, если с ним не заговаривали, и по-прежнему сокрушался. Мне было не до того, слишком всё болело, ну а Джози не унывал никогда.

— Всё утро только и делает, что трясёт головой, — сказал Джози. — Разве так рыбу вернёшь?

— Ты-то как, кэп? — спросил я.

— Хорошо, — сказал Джози. — Вчера вечером побывал в городе, сел, послушал женский оркестр на площади, выпил пару пива, потом пошёл в бар Донована. Там был адище.

— В каком смысле?

— В самом плохом. Кэп, я рад, что тебя со мной не было.

— Расскажи.

Я выдвинул удилище далеко за борт и держал повыше, и наживка, большая макрель, прыгала у кромки пенного следа. Развёрнутая Карлосом «Анита» шла по краю потока мимо крепости Кабаньяс. Белым цилиндром приманка дёргалась и металась в кильватере, а Джози сидел в своём кресле, вытравливая лесу с макрелью по свою сторону кормы.

— У Донована пил один человек, капитан тайной полиции, так он сказал. Сказал, что ему нравится моё лицо и что ради меня он убьёт любого в баре. Я попробовал его унять. Но он сказал, что я ему нравлюсь и что он хочет убить кого-нибудь в доказательство. Он был из тех особых полицейских Мачадо. Тех, с дубинками.

— Знаю таких.

— Надо думать, кэп. В любом случае, я рад, что тебя там не было.

— Что он натворил?

— Он всё повторял, что хочет кого-нибудь убить и тем показать, насколько я ему нравлюсь, а я говорил, не надо, просто выпей и забудь. Он подостынет, а потом опять заведёт: хочу кого-нибудь убить.

— Славный малый, должно быть.

— Дрянь человек, кэп. Я попробовал рассказать ему о нашей рыбе, отвлечь от убийств. Но он сказал: «Срал я на твою рыбу. Не было у вас никакой рыбы. Понял?» И я сказал: «Ладно, срать на рыбу. Поладим на том, что мы оба идём по домам — ты и я». «Чёрта с два!», говорит он. «Я хочу убить кого-нибудь ради тебя, и срать на рыбу. Не было никакой рыбы. Усвоил?» Тогда я пожелал ему доброй ночи, заплатил Доновану, а этот полицейский смахивает деньги на пол и наступает на них. «Чёрта с два ты идёшь домой», говорит. «Ты мой друг, и ты остаёшься». И я пожелал ему доброй ночи и сказал Доновану: «Прости, твои деньги на полу, Донован». Я не знал, что будет делать полицейский, и мне было всё равно. Я хотел домой. И только я пошёл, как этот полицейский выхватывает пистолет и избивает им беднягу галисийца, который пил пиво и за весь вечер рта не раскрыл. Никто не вступился. Даже я. Мне стыдно, кэп.

— Теперь недолго осталось, — сказал я.

— Знаю. Сколько можно уже. Но что не даёт мне покоя сильнее всего… Лицо моё ему нравится, глянь ты! Что у меня за лицо такое, кэп, если подобный тип заявляет, будто оно ему нравится?

Лицо Джози очень нравилось и мне. Больше, чем лица едва не всех остальных знакомых. Понял я это далеко не сразу: лепили его не для того, чтобы оно покоряло с первого взгляда. Его вылепило море, бары, карточные игры и рисковые предприятия, задуманные и исполненные с холодным и точным расчётом. Ничто в этом лице не было красивым, кроме глаз, а их голубой цвет — ярче и оттенка более странного, чем цвет Средиземного моря в самый ясный и яркий день. Чудо что за глаза, а лицо, совсем не красивое, сейчас будто обтягивала дублёная кожа, вся в волдырях.

— У тебя хорошее лицо, кэп, — сказал я. — Наверно, единственное в плюс тому сукину сыну — что он это разглядел.

— Буду обходить забегаловки десятой дорогой, пока не утрясётся, — решил Джози. — Посидеть на площади, с женским оркестром и девушкой, которая поёт, там было чудесно. Скажи начистоту, как ты, кэп?

— Скверно, — сказал я.

— Живот не сорвал? Я боялся за тебя всякий раз, когда ты уходил на нос.

— Нет, — сказал я. — Только спину.

— Руки-ноги — ерунда, а ремни сбруи я обмотал мягкой тряпкой, — сказал Джози. — Не будет теперь натирать так сильно. Ты правда хорошо поработал, кэп?

— А то, — сказал я. — Привыкнуть писать ох как трудно, но и отвыкнуть не легче.

— Знаю, привычка — это погано, — сказал Джози. — А привычка к работе, наверно, сгубила людей куда больше любой другой привычки. Но ты пишешь и забываешь обо всём.

Мы проплывали мимо одной из печей для обжига извести, где Гольфстрим подходил едва не к самому берегу, а берег круто обрывался в глубину. Над печью реял лёгкий дымок, по каменистой дороге пылил грузовик. Несколько птиц кружили над стаей рыбьей мелочи.

И тут Карлос заорал:

— Марлин! Марлин!

Мы увидели его все разом. Он был очень тёмный и на наших глазах высунул нос из воды позади наживлённой макрели. За уродливым, округлым, толстым коротким носом громадной массой под водой проступала и сама рыба.

— Давай же! — заорал Карлос. Потом: — Лопай!

Джози выбирал свою снасть, а я ждал тяги, которая будет означать, что марлин и впрямь заглотнул наживку.