Бывают дни: я ненавижу

Свою отчизну — мать свою.

Бывают дни: ее нет ближе,

Всем существом ее пою.

Все, все в ней противоречиво,

Двулико, двуедино в ней…

Северянин Игорь

Глава 1

Умер я легко.

Во сне.

Нет, когда очнулся были легкие, как облако, воспоминания о некоей ангельской обители в форме облачного хранителя, были споры на право второй духовности, даже пожелания были стереть сознание. Но все это пропало, как дымка сна (знаете, есть такой тревожный сон на солнечной веранде, от которого помутнение и пересохшие губы…), а вместо метронома выдуманного нечто стучало в днище повозки с синхронным ритмом.

Я огляделся и аналогия с железной дорогой всплыла и обрела реальность.

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели…

Я ехал в купе и был в нем один. Только купе было какое-то несовременное, архаичное. С одной, невероятно мягкой койкой (над головой была вторая, толстая, пристегнутая к стене) с креслом около столика с плюшевой занавесью на окне и внутренней дверью. Такие бывали в моей юности, году в шестидесятом — люксовые, с умывальником за дверью (на два купе), в которые мужики не стеснялись и мочиться.

На столике находились остатки пиршества в виде колбасных обрезков и неполной бутылки «пшеничной». Еще присутствовали два стакана в мельхиоровых (железнодорожных) подстаканниках с недопитым чаем.

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами

И обводили ровным взглядом…[1]

Я встал и посетил умывальник. Когда я открыл ручку двери в противоположном купе дверь автоматом защелкнулась. Нынче таких купе не делают. Я, помнится, застал последние, когда из Калининграда (который Кенигсберг) ездил в Литву и Латвию за товарами. В будние, так как в выходные было не пробиться, да и хитрые лабухи прятали дефицитные товары. А в рабочие дни недели все было окей, океюшки, как говорила одна моя знакомая.

Вернувшись из умывальника я поддернул плавки (плавки терпеть не мог с детства) и провел ревизию своего имущества. На плечиках, зацепленных за крючочки для одежды висела гимнастерка. Явно не солдатская, темная из хорошего сукна. Рядом на втором крючочке висели солдатские галифе для носки в сапоги. Сапоги обнаружились под столиком. С накинутыми на них портянками. Настоящие кирзовые, но новые, тщательно начищенные. Шинель и вещевой мешок обнаружились в багажном отделении под кроватью.

Но меня больше всего интересовали документы.

Тело в которое угодила моя грешная душа не вызывало доверия, потому что носила плавки. В повседневности. Нелепые советские плавки, которые связывались на бедре двумя веревочками

Плавки, которые в наличие зимней одежды подчеркивали его внутреннюю не убежденность мужественности. Попытки самому себе что-то доказать…

Кстати, член, зажатый в этих уебищах, вовсе не внушал. Обычный писюн молодого мужчины.

Я даже в армии предпочитал в обыденной жизни носить просторные семейные трусы, ибо мужественности мне и без того хватало. Бокс и плавание с детских лет придали моей фигуре нужную стабильность. А уверенностью я и так обладал.

Еще бы не обладать единственному сыну генерала авиации, который в те — послевоенные годы никак не мог стать мажором. Мама ушла рано, хотя была моложе отца. Я её почти и не помню. А папа со мной особо и не цацкался. Спорт, учеба, музыкальные уроки, аскетизм в одежде и предметах роскоши… Впрочем, в те годы многое было роскошью. Даже цветной телевизор.

У нас он был, но роскошью не считался. Philips. Отец привез из командировки…

Он был боевой генерал, в штабе галифе не просиживал. Ангола, Куба, Африка… А обо мне больше заботился его денщик, которого отец в зарубежные командировки не брал. Там сопровождал капитан (явно из НКВД), но умелый, опытный. А то, что стучал — так кто в эти времена не стучал.

Это потом, достигнув кое-чего я омещанился. Твердо убедился в том, что «Патриотизм — последнее прибежище негодяя» — афоризм, произнесённый доктором Самуэлем Джонсоном в 7 апреля 1775 года. Сам Карл Маркс сказал даже, что патриотизм- это болезнь, вирус, распространяемый чиновниками. Так оно и вышло, когда умер от ран отец, не дожив до шестидесяти. А все его завоевания в третьих странах, куда он нес идеи коммунизма (вместе с партийными — «народными» деньгами) исчезли вместе с нечистоплотными властителями. Даже несчастный остров Даманский, за который погибло много пограничников, и тот правитель позже отдал Китаю.

И как бы меня не ругали, кем бы меня не считали стареющие друзья отца, я твердо решил жить для себя. Бросил учебу в ИВАТУ (Иркутское Высшее Авиционно-Техническое Училище) и поступил в университет на отделение Журналистики. На заочное. Уверенно зная, что журналисту в диктаторском обществе коммуняг жить легче и прибыльней.

Я продолжил обыск имущества своего реципиента. В вещмешке нашлись кое-какие документы. В основном письма и солдатская мелочевка, включая самодельную планку для чистки пуговиц и флакон с вонючим асидолом. Именно его использовали солдаты в далеком 1960 году для придания яркого блеска потускневшим латунным бляхам, а полковой оркестр попутно начищает им духовые инструменты, сделанные из того же материала.

Нашлись еще запасная пилотка (с воткнутой под лепесток иглой с суровой ниткой) шерстяные носки и какая-то шкатулка завернутая в оберточную бумагу. Были трико и спортивный костюм, хороший из тонкой шерсти. Тапочки спортивные. Маленькие шахматы, те в которых фигурки втыкаются в дырочки в клетках. Томик стихов. Как ни странно — Пастернак. Я пролистал, зазвенели строчки:

Приедается все,

Лишь тебе не дано примелькаться.

Дни проходят,

И годы проходят

И тысячи, тысячи лет.

В белой рьяности волн,

Прячась

B белую пряность акаций,

Может, ты-то их,

Море,

И сводишь, и сводишь на нет…

То что я умер сомнению не подлежало. Все к этому шло: почки, сердце и усугубление онкологией. Да я и не собирался больше семидесяти жить, а дотянул до 84, рекорд с моими ранами и болезнями. И это все, несмотря на платных врачей (лучших и в Израиле, и в Германии) отравило мне последние 14 лет. Я просыпался с болью и засыпал, наглотавшись сильнодействующих препаратов. И жил с болью. В позвоночнике, в коленях, локтях. Все суставы были точно свинцом налиты. Ревматоидный артрит. Практически неизлечимая болезнь. Эта боль провоцировала сильные судороги… Впрочем, до семидесяти я жил бодро и купался в разнообразии наслаждений богатого бездельника. А потом возникла опухоль и облучение с уколами совершенно расшатали организм.

Допотопный простор

Свирепеет от пены и сипнет.

Расторопный прибой

Сатанеет

От прорвы работ.

Все расходится врозь

И по-своему воет и гибнет,

И, свинея от тины,

По сваям по-своему бьет…

А почему у этой книги такая странная обложка, подумал я, читая про мятежного броненосца уже не глядя в текст. Я помнил эту поэму наизусть, как помнил множество стихов поэтов серебряного века. Как-то в КПЗ я для развлечения читал их, отмечая черточками количество. Набралось больше тысячи, а потом пришлось прервать счет — пришел адвокат и меня выпустили под залог. Дело было уже не в СССР, а в более цивилизованной России.

Я прощупал утолщения и, нашарив на столике столовый нож, вскрыл её. На кровать вывалились две сберегательные книжки Сбербанка. Я открыл первую, впотьмах отметив, какое стало хорошее зрение: все вижу без очков. Суммы были по пять тысяч в каждой. Первая книжка на Владимира Верта, вторая — на предъявителя.

Мне жутко захотелось посмотреть документы реципиента. Скорей всего они были в карманах гимнастерки. Я снял её с вешалки и развернул к себе лицевой стороной. И охренел.

На гимнастерки кроме знаков отличия советского воина справа висела Золотая Звезда героя, а чуть ниже был привинчен орден Ленина.

[1] А. Блок

Как я не боролся с дремой, но дорога убаюкивает. Помнится, где-то читал, что пытались делать рельсы бесшовные, но отказались — нет того комфорта пассажирам. А ведь понимал, что личность этого тела не исчезла, а только затаилась! Слишком остро сие почувствовал, когда боролся за власть над руками, выталкивающими девушку в окно.

С жертвой урегулировал. Хоть и с трудом, но увязал, утряс. Оказалось, что она из плацкартного вагона. Уж как её дембель уговорил с ним в купе пойти, но она оказалась целкой и надеялась, что дело кончится простыми обжимками. На это она за право посидеть в ресторане внутренне была согласна.

— Он же Герой! — сказала она сквозь всхлипывания, как я могла подумать… — Он же Герой…

При этом она так выделяла «Герой», будто сие заведомо пришивает моему реципиенту ангельские крылья.

Ну да, ну да, время такое. Народ отчасти зомбирован, отчасти идеализирован. Да и кавалеры боевой Звезды в мирное время редко попадаются. До «афгана» еще больше десяти лет, а про другие войнушки я мало информирован. Нет, слышал про Анголу, про дворец Амина, но, вроде, это попозжа было. Правда в заметке про моего Героя (была такая заметка из газеты «Суворовский натиск» без фото в бумагах) говорилось, что молодой воин получил награду за героизм, проявленный в боях в тайной операции, где был тяжело ранен. Ничего, кроме Шестидневной войны Израиля мне на ум не приходило…[1] (Конечно я знаю, что все, перечисленные в сноске события происходили позже, но для удобства повествования мне нужен именно 1966−67 год).

Тем ни менее девушку я успокоил. Дал ей целых сто рублей (!) и попросил прощение. Объяснил, что после ранения куку порой ловлю (теряю связь с реальность). А то, что шрам на правом плече, так меня еще и контузило…

(Может и в самом деле контузило, чего тогда этот отморозок замыслил девчонку мочить. Уж не за то, что она целку берегла. В этом времени к невинности взаимно строже относятся, чем в моем. Правда и целки становятся редкостью — цивилизуется девичье население. Даже в провинции, помнится, встречал я крепких малолеток, готовых на сеновал за платочек красивый…)

Но суть не в этом и не в думах моих неспешных. А в том, что не слышу я характерного стука колес по рельсовым стыкам. И вообще не ощущаю себя в комфорте спального купе. Рука вот нашаривает вместо гладкой стены, нечто шершавое, уродливое. Да и под спиной какие-то доски, на смену пухового матраса международного вагона.

Дело знакомое, но какое дальнее. Попадал я в советские камеры, попадал. И не раз. Дело в том, что я по складу организма совершенно не умел пить. Алкоголь, естественно. Ну а так, как я был генеральским сыночком, то и окружение было соответствующее. И вот часто я попадал в ментовку, а то и в КГБешные лапы, так как был по-пьяни озорным и падким на приключения. Отец, конечно, отмазывал, но не всегда он был в городе…

Так что сомнений в том, что нахожусь в камере и стена покрыта «шубой» — набросом не заглаженного раствора, чтоб посетители не писали на ней.

С трудом подчиняю то ли затекшие, то ли загруженные сознанием бешеного дембеля, ноги и сажусь. Камера, как камера. Без удобств. На соседней лавки спит какой-то бомж, хотя этот термин еще не принято, их зовут бичами[2]. А так как со временем английский проникнет за железный занавес, то их переименуют в милицейскую аббревиатуру — в бомжей (Без Определенного Места Жительства).

Но я в своих записях уже замонался ставить разъясняющие фотки и приводить ссылки, объясняющие наивную лексику СССР времен дорого Леонида Ильича Брежнева. Хорошее время было, время спокойного застоя, время, когда деловым людям можно было ковать свои миллионы. Только тратить их в совдепии было не на что. Машина и квартира с гаражом, ну еще и дача — вот предел мечтаний наивных совковых миллионеров.

А мне очень было хорошо вместе небытия очутиться в таком знакомом и благодатном времени. Где я могу избежать прошлых ошибок, стоивших мне двух тюремных сроков, и построить свое — пусть мещанское — бытие в великолепном видении тех лет.

Но сперва надо разобраться с сознанием, с личностью буйного малого. А то такими темпами он раздербанит и свое и мое будущее.

Кстати, я опять в форме. Вот гад. Я же специально переоделся в спортивный костюм, чтоб не привлекать внимание. Да и награды я снимал.

Но тут дверь в камеру с противным лязгом открылась и свежий воздух рассеял вонизм этого помещения.

— Выходи, герой, — сипло проговорил старший лейтенант, — протрезвел?

— Ну да, трезвый, — ответил я.

— Ну ты и накуролесил. Пришлось с поезда ссадить, не взыщи.

— А вещи?

— Вещи мои у меня, все прибрал. Не ссы. У меня твой вещмешок. Подарки небось родным везешь? Я не смотрел что там у тебя. А вот звездочка и орден у меня в столе. Не мог тебе пьяному позволить награды великие позорить. И документы все у меня. И военный билет, и наградные.

Мы прошли в дежурку и старлей угостил меня крепким и сладким чаем. В похмельную глотку зашло, как нектар.

— Я и говорю патрульным, мол парень уже на дембеле, да и ранетый. Куда вы героя потащите, не по вашему ведомству он нынче. И забрал к себе в линейное отделение при вокзале. Пущай, думаю, парень отложиться до утра. А с поездом не волнуйся, билет-то есть, проводник отдала. Так что оформим, как отставшего от маршрута. Деньги то есть? Доплатишь за купе, если что. Нет, так и в плацкарте доедешь. Тут до Иркутска всего ничего — восемнадцать часов.

— Чё я хоть творил то?

— Девок в других вагонах шугал, драться лез со всеми. Нельзя было не ссадить.

Я пошарил по карманам галифе. Одна лишь мелочь и пару рублей бумажками. Сберкнижки я еще когда переодевался в гражданку засунул обратно под обложку, в тайник.

— Что, совсем протратился парень? Ну ладно, дам тебе с собой хлеба, картохи да селедку — до Иркутска не помрешь с голоду. Вон больше двух рублей сберег: и на чай хватит, и на автобус в Иркутске. Пойдем, скоро пассажирский на первый путь подадут.

Первое что я сделал, когда проводница нашла мне место на верхней койке плацкартного вагона. Не удержавшись прокомментировала:

— Ишь, в СВ катался. Ничего, теперь в обычном поедешь — пить не надо.

Награды я спрятал в карман, так что сочувственного отношения не поимел. Первое что сделал, разместившись, проверил обложку. Сберкнижки были на месте.

Успокоенный, вновь переоделся в трико, который с нательным бельем и шинелью хоть как-то грел, сложив галифе и гимнастерку. Награды вместе с документами спрятал в шкатулку.

Так и поехал до Иркутска, стараясь не спать.

Треволнения по поводу того, что я не знаю ни к кому, ни как в Иркутске обращаться, что я не имею представления о биографии своего реципиента меня особо не волновали. Вернее, перестали так сильно волновать, что я даже хотел сойти, не въезжая в Иркутск. Новая угроза моему существованию в этом — прошлом мире пригасила тревогу. «Скажусь, что контузия была, что амнезия, — думал я, — тут помню, тут не помню. Как-нибудь выкручусь. Да и нечего мне в провинции делать, в Москву или в Питер надо ехать».

Но спать я боялся, так как шальной дембель мог упрятать нас в тюрягу. Бывает проступки, от которых и Звезда не спасет.

После ночевки в милиции я и так плохо себя чувствовал, а тут еще духота плацкартного вагона, переполненного пассажирами. И легкое похмелье к тому же.

Я решил в режиме легкой дремы, полусна связаться с сознанием парня, в которого попал. Но никак не получалось. Такое впечатление, что он днем спит, а ночью куролесит.

Надоело лежать на жесткой полке (матрас и постель я решил не брать) и я спрыгнул вниз. Две неопрятные тетки наворачивали курицу и попивали водочку. Еще на столе лежали очищенные луковицы и ломти серого хлеба.

— Что сынок, — сказала одна, — ты тоже хочешь кушать?

— Да нет, — ответил я. — Я просто чаю попить хотел.

— Так иди, возьми у проводника стакан с заваркой и сам себе налей из титана. Тута не купейные, никто тебе Яго не принесет.

Что ж, пошел. Чай, конечно, оказался пожиже, чем в СВ, но по крайней мере без пакетиков. Проводница просто выдала мне стакан в подстаканнике и плеснула заварки из пузатого чайника. И еще сахар дала. Два кусочка в фирменной упаковке ж/д. Стакан стоил 7 копеек, но проводница сказала, что будет собирать в конце пути. Я все же дал ей 10 копеек[3]. Без сдачи.

Вернулся к своему месту. С завистью посмотрел на вареные остатки курицы, пристроил стакан на краю столика, прихлебнул.

— Солдатик, ты вот грудку бери и лук с хлебом. Можешь выпить хочешь?

И тетки сразу перестали казаться неопрятными. В это время к юнцам срочной службы еще относились с уважением.

Ну а моя — старческая мизантропия тоже рассеялась. Во рту — все зубы, оба глаза видят без очков, ноги не болят, спина не болит. Аппетит отменный. Уж какая тут мизантропия, мучавшая меня последние годы.

— Домой едешь? На побывку или все, отслужил

— Отслужил. А куда еду — не помню. Контузия. Выписали предписание с билетом туда, откуда призывался. Пойду к военкому, буду узнавать про себя.

— Бедненький…

Вот по такому принципу и буду строить жизнь на первых порах. Главное, до конечной не заснуть.

Сколько я могу выдержать без глубокого сна? Наверное, около трех суток. За это время надо найти убежище и разобраться с личностью этого парня. Полагаю, если накачать тело сильным снотворным, то он не будет, пока мое сознание спит, куролесить. Но будет ли и его сознание спать?

Сплошные вопросы. А за окном зимняя тайга.

Ах, люблю я кедровые леса с небольшими вкрапливаниями сосны и ели.

Кедром в нашей стране также называют кедровый стланик — невысокое, которое даёт шишки размером 4–6 см, наполненные вкусными кедровыми орешками. Со стлаником я сталкивался под Охотском и в Заполярье. И тоже считал его младшим братом настоящего кедра.

Только это не совсем кедр, о чем я узнал уже после шестидесяти в Израиле. Кедр относится к семейству сосновых роду Кедр. Любит тропический климат. Растёт в горах Средиземноморья, Африки и Азии, на Черноморском побережье. Род кедр включает четыре вида: кедр атласский, кедр кипрский, кедр ливанский и кедр гималайский.

Большинство людей считают, что знаменитые кедровые орешки собирают с кедров и у нас в стране полно этих деревьев. Но это не так.

А в России растёт сосна сибирская кедровая, которая как и кедр относятся к одному семейству сосновых, но к совершенно другому роду — роду Сосна. Кедровая сосна вырастает до 25− 40 метров, доживает до 800 лет, в отличие от обыкновенной сосны, которая в среднем живёт 200 лет.

А есть ли у нас кедр, а не кедровая сосна? Есть. На Черноморском побережье.

Но чу, поезд притормаживает и открывается нарядный вокзал. Слюдянка. До Иркутска, если с остановками, пару часов осталось. Вот тут и сойду. Не буду рисковать, мало ли кто встречает дембеля в Иркутске. Нет гарантий, что моя фантазия про амнезию там прокатит.

Прокатит? Что-то моя лексика становиться грубее, раньше я жаргонизмом в речь не допускал.

Беру у проводницы билет и схожу. И стою на морозе в одном трико, но в шинели и шапке с вещмешком на плече. И конечно, ко мне сразу подходит мент…

[1] В ходе войны СССР направил в район конфликта оперативную эскадру ВМФ из состава Черноморского флота: «1 крейсер, до 9 эсминцев, до 3 подводных лодок», вскоре расширенную «до 40 боевых единиц» за счёт группы кораблей и подводных лодок из состава Северного флота, и базировавшуюся в Порт-Саиде.[36].

7 июня 1967 года в 01:00 советская атомная подводная лодка (АПЛ) ПЛАРК «К-131», находившаяся в районе Адриатического моря, получила приказ, предписывающий к концу следующих суток достичь побережья Израиля в готовности нанести ракетный удар по Тель-Авиву. Через 8 часов этот приказ был заменен на другой. В ночь с 5 на 6 июня в район Тель-Авива прибыла АПЛ пр.627А «К-52». Согласно воспоминаниям адмирала Захарова, командовавшего во время войны группой «МРП (Морской разведывательный пункт) Балтийского флота», его подлодка находилась вблизи побережья Израиля: «Задание было — раздолбать израильские нефтетерминалы и хранилища. Мы бы это сделали, но война кончилась раньше, чем пришла окончательная отмашка к действию»

[2] Это — аббревиатура, которая расшифровывается как «бывший интеллигентный человек». Возможно, данное слово имеет английскую этимологию: слово «бич» происходит от английского beach — «пляж, берег», а английское выражение to be on the beach (буквально — «находиться на берегу») означает «разориться». Этих людей называли beachcomber — «бродяга на побережье». Первоначально словом beach (в значении «бездомный бродяга») называли матросов, оставшихся без работ.

[3] Стакан чая стоил 4 копейки, продавали за 6–8 копеек. Хотя можно было и не поднимать цену — т. к. брать сдачу отказывались. Брать сдачу за чай считалось моветон. Ну не знаю почему. Несколько рублей набегало, как раз хватало расплатиться за сухари, вафли и печенье. Их выдавали по 10 пачек. Если были случаи, что печенье или вафли все таки доходили до пассажиров, то сухари съедали сами. Ну очень их любили!

— Шинель с погонами, — говорит он, — а сам по гражданке… Дембель, что ли? Так поздновато для дембелей, еще в сентябре новый набор был.

Конечно, я могу пояснить, что лежал в госпитале и показать документы. Но неожиданная мысль меняет мое поведение.

— Твое какое дело, мусорок, — заявляю я и продолжаю по нарастающей, — ты патруль, чё ли! Иди на х… или тебе ускорение придать!

Старшина ошарашен. А старшины в милиции — люди серьезные, ответственные. Помню, как в детстве (мне было лет 13) нашли мы старый револьвер с заклинившим курком и играли в войнушку. Кто-то сообщил в милицию. Пришел старшина Бойко — участковый, провел быстро следствие и отобрал оружие, погрозив пальцем и дав подзатыльник Ваське Мочалину, который, собственно, этот шпалер и притабанил. А случись такое не в СССР в послевоенные годы, вони бы было, родителей бы затаскали…

Мне, право, неловко перед пожилым сотрудником, но желание выспаться побеждает. Сообщаю ему много неприятного про милицию и про то, куда ему вместе с коллегами стоит отправиться пешим ходом.

Терпение старшины лопается и он препровождает меня в камеру. (Кстати, запись в журнале не делает. Видимо считает, что я по пьянее так себя веду, тем более, что запах с гулянки моего тела еще не выветрился.

Сразу заваливаюсь на лавку, спеша урвать хоть часик сна…

…И просыпаюсь в какой-то забегаловке за столом с разношерстной компанией местной шпаны.

На желтоватом пластике столешницы какая-то рыба, кружки с пивом и пару бутылок водки. Все оживленно беседуют, перебивая друг друга. Почему-то я думаю именно про синтетику, которая в СССР должна была появится позже. Впрочем — да. Я же свой первый костюм из кримплена купил именно в шестидесятые. Первый синтетический бум произошел в конце 30-х. Тогда американец Уоллес Карозерс, возглавлявший экспериментальный отдел химической компании «DuPont», изобрел нейлон. Тонкие эластичные нити прекрасно подошли для производства женских чулок.

В Советском Союзе нейлоновые чулки появились только через 20 лет. Руководство страны, наконец, обратило внимание на успех буржуазной химической промышленности и дало отечественным ученым неизменное задание «догнать и перегнать!» Произошло это благодаря содействию министра культуры Екатерины Фурцевой, к которой обратился химик Николай Семенов.

Я почему помню. В 60−70-х советские модницы забросили свои натуральные крепдешиновые платья в самые дальние ящики шкафов. Никто не хотел ходить в хлопке и шерсти, ведь были новые, синтетические материалы. В моду в то время вошли воздушные платья из капрона — «нашего ответа» американскому нейлону.

Одежда из него была ужасно непрактичной. Она па́рила, кололась, во время одевания трещала и сыпала искрами. Летом в капроновых платьях было невыносимо жарко, но женщины терпели, потому что те считались модными и невероятно красивыми. В таких нарядах они ощущали себя Золушками на балу.

Только бал этот был сатанинский.

— Ты чё не пьешь, — обращается ко мне какое-то чмо. — Скоро к бабам поедем.

Собственно, я немного поспал, могу пока не бояться самовольства второго сознания. Надо бы номер снять, не хочу с этой компашкой в блудняк попасть. Отставляю кружку и иду, как бы в сортир. Но оказавшись около входа, сворачиваю и выхожу в мороз. Уже вечер. Фонари светят тускло и через одного. Чего не хватает? А где вещмешок.

Сплевываю в снег, возвращаюсь.

— А где мой вещмешок? — спрашиваю у гоп-компании.

— На хавере, — отвечает один из них. — Чё, рамсы попутал?

— Да так, — пожимаю плечами. — Может похиляем уже?

Удивительно, но приблатненный сленг этого времени возникает в памяти легко, будто всю жизнь провел в этой среде. Возможно, невольно использую нейроны мозга самого носителя. А он, судя по всему, парень шпанистый. Несмотря не геройское звание. А может и просто вор. Хотя вор более аккуратно следит за своей речью

Вновь сажусь за нечистый стол, полный рыбьих объедков и с запахом кислого пива. Терплю, жду. Отказываюсь «еще накатить по беленькой». Думаю о вокзале Это — единственный в мире железнодорожный вокзал, который полностью построен из белого Байкальского мрамора. Проводник успел сообщить, когда искала билет, А почему я думаю о вокзале? Не потому ли, что вещмешок сдал в на хранение?

Мысли меняются. Теперь думаю о том, какой бы шифр выдумал а автоматической камере хранения?

Додумать мешает тот, что отвечал по поводу вещмешка. Ему не нравится, что я не согласился выпить беленькой.

— Тебя-на за стол пригласили, а ты-на не жрешь, не пьешь, будто заминехано[1]-на. Чё таке, брателло?

Окончательно уверившись, что барахло на вокзале (на бану-на J), и получив вроде как внутреннее подтверждение, я собрался покинуть приблатненную компашку. Но, похоже, без драки уйти не удалось. А я дрался последний раз лет шестьдесят назад, в двадцать годков. Как-то всегда бесконфликтно решал вопросы.

Нет, так-то я спортом не брезговал. До самой смерти играл в пинг-понг, фехтованием в молодости увлекался, стрельбой, шахматами… Ну да, сейчас предложу им защиту каро-кан или королевский гамбит…

Тем ни менее, отбросив стул, встал в стойку. И как-то на автомате спружинил ноги и принял полуоткрытую позицию боксера. Память тела или проснулся истинный хозяин, чью волю я пытаюсь подавить?

Вдоволь развернуться драка не успела. Патрульные сотрудники забрали всю гоп-компанию и меня вместе с ними.

На сей раз выспаться удалось вдосталь, благо меня посадили отдельно от шпаны. И утром я опять встретился со старшиной, которого прошлый раз оскорблял.

Теперь мне не надо было его оскорблять, да и в Слюдянке оставаться охота пропала. Поэтому я начал с просьбы:

— Извини за прошлое, старшина, не в себе был… И теперь проблема — забыл шифр камеры хранения.

— Хоть камеру помнишь, куда клал, — буркнул хмурый старшина. И не сдержался: — Вот куда тебя девать. Патрулю ты не нужен, ранетый дембель куда им. А дома, небось, родные ждут не дождутся… Эх! Все водка, проклятая… Ну пошли.

Камер было немного, почти все пустые. В третьей нашелся и мой вещмешок с формой и, главное, со сберкнижками.

— Деньги-то остались? Или все прокутил?

Просто удивительно, какие чуткие в этом времени были люди! Настоящие «товарищи».

— Сберкнижка есть, — не стал я лукавить. Но надо в сберкассу идти…

— Ишь ты, — пошутил милиционер, — какой нынче серьезный дембель пошел, Со сберкнижкой.

— Ну так я за рубежом служил нам деньги на сберкассу начисляли.

— Ты чё гимнастерку спрятал и в каком-то трико рассекаешь по холоду. На гимнастерке у тебя знак ранения, уважение — не камбузе службу правил. А так ты просто бомж залетный. Пойдем, переоденешься у меня в дежурке, а потом я тебя на проходящий до Иркутска посажу.

В дежурном отделении у старшины нашлась каморка со столом и стульями. Он включил в литровой банке кипятильник и заварил чай. Достал из стола сверток с бутербродами.

— Вот, ешь. Через сорок минут будет скорый с Востока.

Я подумал и достал сверток с наградами. И прицепил на гимнастерку, прежде чем её надеть. Хотелось как-то отблагодарить незлобивого человека.

Эффект оказался поразительным. Старшина чуть ли не во фрунт[2] передо мной вытянулся.

А потом осыпал меня упреками.

Я уж пожалел, что выпендриваться стал. Ну никак не ожидал подобной реакции. Совсем отвык от этого времени, когда награды воспринимались народом вещественно.

Ну потом все пошло-поехало, как по ниточке. Я через несколько часов уже выходил из вагона в Иркутске, где перед вокзалом стояло несколько «Москвичей» и «Волг» с шашечками. Среди них по-царски выглядела «Победа», у отца была такая! Я помнил, что ГАЗ-М20 «Победа» была одной из первых советских машин оригинальной конструкции и, более того, находилась в авангарде новой моды в автомобилестроении; только передняя подвеска и, частично, унифицированный кузов были созданы под влиянием Opel Kapitän 1938 года. Ну а для меня она была машиной, на которой я научился вообще водить, рулить. Это была отчасти просто, так как коробка передач была на руле. До сих пор помню: на себя и вниз — первая, от себя и вверх — вторая, от второй вниз — третья и, наконец, от себя и вверх — задняя. На победе не надо было делать прогазовку во время переключения передач, как на грузовике ДОСААФ, на котором я официально учился. И права тогда выдавали в 16 лет.

Так что я и подошел к «Победе».

— На несколько часов нанять могу?

— А денег хватит? Покажи.

Я показал ему сберкнижку, которую предварительно вынул из под обложки. Поэтому мы поездку и начали со сберкассы, где я снял семьсот рублей, сразу отдав червонец таксисту. А он выключил счетчик, где накрутилось уже целых рубль семьдесят (20 копеек за километр).

Я не имел никаких данных о близких нового тела, так что первоочередной задачей было снять приличное жилье. Знакомых по детскому дому, чьи адреса были на конвертах, я пока посещать не хотел. Хотя задумка с потерей памяти от контузии была наготове. Таксист, Павел Семенович, оказал поддержку и в этом. Он нашел мне комнату в центре на улице Марата в частном деревянном доме. Хозяева получили благоустроенную квартиру и этим домиком из двух комнатушек с печью и туалетом во дворе пользовались чисто относительно, продавать хотели. Дворик был слишком мал для огорода, а для чего можно еще использовать старое строение, которое по плану в следующем году и снесут.

Просили они за него две тысячи с надеждой, что перед сносом владельцу могут дать однушку в новом доме. Но холостяку, да еще молодому, могут взамен дать или коммуналку, или вообще общагу, так что пока вилами по воде писано перспектива.

Ну я и снял домик на месяц пока. Дрова и уголь сказали, на месяц запасены, а потом — сам. За 15 рублей сговорились, в центре все же.

Спеша, пока сон не пробудил реципиента, я занялся делами. Отсоединил награды, замотал в тряпицу и в карман, рядом со сберкнижкой. Военкомат…

— За военным билетом зайдете после праздника. А сейчас вот с этой бумагой идите в паспортный стол. Хотя, они тоже после праздника выдадут, если прописку найдете где.

— Так что, мне с солдатской книжкой и жить пока.

— Ну а чё, какое-никакое удостоверение личности.

За пропиской я обратился к доброму шоферу и он отвез меня к коменданту общежития Радиозавода аж в предместье Марата.

Мы переехали длиннущий мост через Анграу, посредине которого бегали шумные трамваи. Комендант оказался на месте и за четвертак (25 рублей) отпечатал бумажку для паспортистов о том, что проживаю в общежитие в комнате 67.

Я сейчас находился в прошлом веке, когда почти в каждой иркутской квартире можно было увидеть радиоприемники или радиолы знаменитых марок «Рекорд» и «Илга». Мало кто знает, что эту аппаратуру производили именно на этом заводе, на котором первоначально собирали автомобили компании «Studebaker». С этих американских грузовиков и началась история иркутского автосборочного завода, который потом разрушили и в цехах сделали радиозавод. Чисто советский, «плановый» метод ведения бизнеса.

Эту инфу мне сообщил терпеливый Павел Семенович, который уже вытянул из меня еще один червонец.

Паспортистка ответила синхронно с военкомом — потерпите, послезавтра Новый год.

Ну коли так, то и мне не помешает встретить праздник. В новом теле в старом времени в новую жизнь!

— Давай старина по магазинам прошвырнемся, а то в доме не посуды, ни постели.

Я начал со спорттоваров, где приобрел спальный мешок с двумя вкладышами, раскладушку за 7 ₽ 20 коп, и туристический набор: котелок с вложенной в него флягой и нож с ложкой, вилкой и штопором. Такая вот забавная комбинация.

Потом гастроном. Сплошное разочарование, но ради любопытства купил колбасу ливерную за 42 копейки. Давно забытый вкус. Вкус нищеты!

Зато набрал несколько баночек невостребованных местной публикой крабов камчатских. Моя прелесть!

Шампанское советское не заинтересовало, а вот армянский коньяк взял на всякий случай. И — на рынок.

Сибирский рынок перед Новым годом — это изобилие. Это — мороженные морошка и клюква, брусника и жимолость, это — засоленная в банках черемша, соленая капуста в ладных бочках, кедровые орехи каленые и простые, грибы маслята, грузди, рыжики, это -омуль соленый, копченый и свежий, сиги и осетры, таймень и ленок, хариуз и сом, ценимый за печень. Это — мясо, которое не купишь и в Москве: медвежатина, сохатина, зайчатина, оленина, козлятина… Это — птица, вызывающая зависть у гурманов столицы: глухарь, тетерев, куропатка, рябчик, дикий гусь и дикая утка кряква. Описывать сибирский рынок тех далеких лет — дело бесполезное, тут надо писать роман, писать, истекая слюной. Здесь же можно купить живых животных. И не только домашних. Бурят в унтах и оленьей дохе продает медвежонка, заросший бородой киржак — лисят, тофалар (редчайшая нация Саян) — бельчонка. Белочка маленькая, умещается в кулаке.

в магазинах появилась докторская колбаса (1 кг в одни руки), зато отдельная по 2–20 — без ограничений; советское шампанское — лучшее в мире, консервированными крабами завалены прилавки, а вот морских водорослей нет, не додумались их еще консервировать, нет и селедки иваси, она появится позже, когда исчезнет хлеб; на работе многим выдали премии, кому — десять рублей, а кому — пятнадцать, премия будет потрачена не в гастрономе, а на рынке.

И я среди этого торжества совдепии — растерянный, не знающий куда направить энергию молодого тела и как бороться с темной сущностью его старого хозяина…

[1] Заминехано — осквернено. Заминехать — осквернить.

[2] Вытянуться вофрунт — встать по стойке смирно, подтянуться, вытянуться в струнку, высказывая внимание и уважение вышестоящему по званию

На горе в центре Иркутска непревзойденным шедевром уникального стиля «сибирское барокко» высится Крестовоздвиженская церковь.

Известно, что у подножия Крестовой горы вскоре после основания Иркутска был установлен крест, отметивший место будущего храма. В 1717–1719 на горе построили деревянный двухэтажный Троицко — Сергиевский храм, который освятил тобольский митрополит Филофей Лещинский. Деревянный храм который простоял 30 лет, сгорел в 1747 г.

На средства иркутского посадского И. Ф. Амосова в 1747 году на том самом месте, где сгорел храм, заложили новую каменную церковь. Строительство храма длилось 11 лет и закончилось в 1757 г. 11 сентября 1757 г. церковь была освящена.

Спустя 100 лет, в 1860 году, к храму пристроили паперть, несколько исказившую его первоначальный вид. Прежде на этом месте стояло высокое каменное крыльцо. До 1950 года в церкви сохранялись уникальные слюдяные оконницы, но их заменили на обычное стекло. Церковь окружает изящная ограда, оформленная в стиле барокко.

В интерьере храма находятся три иконостаса, главный и два придельных. Главный иконостас, сооруженный в 18-м столетии, является единственным в своем роде. Его покрывает мелкая орнаментальная резьба, создающая эффект, известный под названием «золотая кожа». Из 650 икон, находящихся в церкви, 400 признано художественно ценными. Большинство их относится к XVIII веку, хотя есть и несколько старинных икон 17-го столетия.

И вот я, впитав всю эту информацию, стою перед величественным сооружением. Решил заглянуть, полюбопытствовать. А че еще делать — 31 декабря день формально рабочий, но никто не работает. В местной газете я прочитал объявление о том, что в местную церковь требуются дьяк (с окладом в 450 рублей) и сторож (с окладом в 180 рублей, работа посменная) и решил заглянуть. А че — работа как раз по мне, чтоб оглянуться и определиться.

В первые годы Советской власти признавалась уникальная ценность Крестовоздвиженской церкви. Она была поставлена на учет как памятник архитектуры высшей категории (постановление Иркутского губисполкома от 1925 года). Но уже в 1933 году постановлением ВСКИК от 26 февраля было решено закрыть Крестовоздвиженскую церковь, а в здании устроить антирелигиозный музей. Тогда же с колокольни сняли колокола, самый старый из которых был отлит в 1753 году.

В 1943 году церковное здание вернули верующим. С 1948 году, согласно постановлению СМ РСФСР, церковь охраняется государством, а в 1960 году она с окружающими строениями (ограда с воротами, богадельня, два жилых дома) объявлена памятником федерального значения. Так что все у них, у попов, там официально, все законно.

Ну а что? У меня за плечами семь классов, наверное, может — ПТУ, кому такой «умник» нужен.

Я вчера в доме прибирался, устраивался, еду на ледник отнес, щепы настрогал для печки, да и протопил как следует, а то выстудило нежилое помещение. Стало уютно. Еще электроплитку купил, а на базаре у какого-то «электрика» самодельный козел с нихромовой нитью.

С ночным беспокойством пока справился нехитро — купил в аптеке пипольфен[1] и димедрол. В этом времени их продают без рецепта. В результате все время хожу вялый, полусонный, но и второе сознание по ночам тело в блудняк не заводит.

Встретил меня сперва сторож — старичок в армяке (или как еще назвать хламиду на его теле), который разубеждал устраиваться в храм сторожить.

— Намаешься, сынок, не спавшись. А они лезють да лезють.

— Кто лезет-то, дедушка?

— Да беси. Лезють и лезють, поганцы.

Этот забавный диалог прервал священник. Моложавый, несмотря на бороду.

— Ну сами видите, на пенсию Михалычу пора. Все «бесий» ловит.

— Надо думать, злоупотребляет?

— Да уж лет пятьдесят, как злоупотребляет. Пойдемте, с коллегами познакомлю.

Коллегами оказались две здоровенные овчарки. Кавказские.

— На ночь сторож их отпускает по двору, так что с этой стороны защита хорошая. Ну и телефон в ризнеце[2] есть, если что. Ну а вам в притворе находится положено, там и кресло для сторожа предусмотрено…

— Ризнеца — это вроде кладовки для риз. Понимаю. А что за зверь притвор?

— При входе в храм есть эдакий небольшой «предбанник», где можно найти информацию о храме, расписание богослужений, а также здесь висят платки и юбки, которыми могут воспользоваться дамы. В православный храм женщинам нужно заходить в юбках и с покрытой головой, а мужчинам, наоборот, снимать головные уборы.

Кстати, у притвора есть и историческое значение — раньше в православных церквях именно здесь стояли кающиеся грешники, которым был запрещен вход в храм.

— Ну в целом понятно. Я после праздника сообщу, что решил.

— Вкратце скажите о себе, чтоб мы вам место придержали. Где раньше работали, пьете ли?

— Моя биография в двух словах: детдомовский, семь классов, отслужил, вчера приехал и снял квартиру. Да, собак люблю. Пью как все нормальные люди — по праздникам. Атеист.

Я в самом деле в прошлой жизни любил собак, ставя их по морали куда выше людей. И не только постоянно держа, но и пару книг написал по собаководству. Папа — генерал не одобрил бы ни мое увлечение животными, ни написание таких книг. Он видел в сыне продолжение защитников родины. Только СССР, как и папа, долго не прожили. И никто уже не мешал мне жить фрилансером и немного окунаться в криминал, которым легко заниматься под соусом журналиста…

— То, что собак любите, хорошо. А то, что атеист — значит верующий. Верите в то, что Всевышнего нет. Взамен выдвигаете веру в материю, в философию Декарта, в логику. Но как в вашу логику укладывается то, что иконы, порой, плачут. Чем и как может плакать доска, высохшая за две сотни лет? Или бумажная литография?

Я поискал в памяти объяснения этому факту. Вроде, читал что-то в инете… Вспомнил только случай, когда Петр I лично взялся за разоблачение мироточивой иконы. Ее привезли к царю во дворец. Там при тщательном осмотре были найдены небольшие углубления под глазами иконы. В них было обнаружено «несколько густого деревянного масла», которое, видимо, от тепла свечей размягчалось и стекало.

— Это — тема долгого диспута, — сказал я, — как-нибудь вернемся к ней. А вот можно ли у вас кушать вместе с работниками церкви?

— Во время дежурства — конечно. Но если денежные проблемы, то приходите на обед хоть каждый день. У нас пища простая, полезная. Каши, борщи, салаты. Можно испить чарку церковного вина.

Я поблагодарил и пошел себе. Спустился с горы на улицу Ленина, прошел мимо 15-ой школы, дошел до перекрестка со старейшей улицей Карла Маркса (в прошлом — Больша́я Першпекти́ва) и решил еще раз заглянуть в Центральный гастроном. Я понимал, что 31 декабря увижу там лишь пустые прилавки с трехлитровыми банками березового сока и консервами красной икры, но вдруг… Похоже в меня вселился совдеповский дух трепета перед дефицитом, азарт поиска: «А вдруг выбросят»!

И впрямь, выбросили. Сосиски телячьи. По полкило в руки. И я успел третьим. Взвесил, пошел в очередь кассы. пробил чек, вернулся, протянул его через головы очередных, получил пакет в плотной бумаге… ах ты, моя прелесть.

В Израиле, где я доживал (как многие раковые больные) после семидесяти, был русский магазин (для привыкших к российской еде), так там не менее 25 сортов этих сосисок было каждый день. И если покупал, то грамм двести, на один раз.

Я вышел из магазина и увидел неприятную сцену — по тротуару бежал мальчишка в дранном тулупчике, а за ним пару местных хулиганов. С улюлюканьем и кидая ему в спину снежки.

Естественно, преградил шпане дорогу. Но те лишь обрадовались новому развлечению.

— Чё, солдатик, надоела спокойная житуха!..

Я, понадеявшись на память тела, попытался врезать ближнему справа, крюком.

Поскользнулся на почти не отчищенном от снега тротуаре, шлепнулся. Шинель задалась на спину.

Быть бы мне битым, но послышалась трель милиционера. Конечно, центральная улица. Предпраздничные наряды усилены.

Встал, подобрал пакет с сосисками. Подумал о том, что срочно надо купит авоську. Великолепнее изобретение — сетка-авоська, которая покоится в кармане или портфеле, совсем не занимая место. А вмешает много всего. До семидесяти килограмм вмещает классическая авоська[3].

И побрел в свой новый дом. По дороге встретил жертву, кою безуспешно пытался защитить. Ей оказался маленький и тощий мужичок лет тридцати — псих по имени Вова Хрущев. Он поблагодарил меня за защиту «от чертей адовых, гнусных» и обнажил зад, сказав, «что разрешает утолить страсть мужицкую»

Как объяснила мне соседка, успевшая отловить нового жильца и обо всем поведать еще вчера, психов в нашем районе жило два и оба были безобидными. Первый — Вовка Хрущев, был маленький и все время пьяный. Днем он просил милостыню на паперти в центральной церкви, а вечерами бродил где попало и всем читал наизусть отрывки библии. Он почему-то считал себя половым гигантом, и все угрожал, будто изнасилует кого-нибудь из мальчишек.

С похмелья он, наоборот, просил изнасиловать его, спускал холщовые штаны и демонстрировал прыщавую, тощую задницу. Но в целом, Хрущев был вполне безобидным психом, так как дальше разговоров никогда не заходил и был импотентом.

Второй, которого я еще не встречал, был (по словам соседки) чистенький, весь какой-то выглаженный, старичок с аккуратно расчесанной бородкой, воображал себя регулировщиком. Он целыми днями стоял на перекрестках и указывал машинам, куда ехать. У него был самодельный жезл, покрашенный, как у милиционеров, вот только речь его никто не понимал, так как его слова состояли всего из нескольких, одинаковых звуков. Так обычно пытаются «говорить» глухонемые.

С трудом отвязавшись от Хрущева я дотопал до дома и вспомнил, что забыл купить елочку.

[1]В хирургии — накануне операций на ночь однократно назначают внутрь в качестве успокаивающего средства 25–50 мг Пипольфена

[2] Ризница — это место в алтаре или отдельное помещение при христианском храме для хранения богослужебного облачения священников, прежде всего риз и церковной утвари (священных сосудов).

[3] Во времена дефицита в СССР люди нередко носили авоську с собой на случай — авось удастся что-то купить (обычно в обеденный перерыв или по дороге с работы домой). Кроме того, в советских магазинах не было полиэтиленовых пакетов для покупок, и сумку нужно было приносить с собой.

— Что я натворил? — спросил я у подвыпившего дежурного новой смены (старую я бы узнал).

Я спрашивал через решетку, оглядывая себя. Владелец успел переодеть тело в спортивный костюм, но шинель не сменил. В карманах, как обычно не было ни гроша. Вот ведь, ночной гуляка.

— Чё, чё? Подрался. Вон в соседней камере пострадавшие сидят, четверо. Протрезвели уже небось. Если заявят — загремишь по статье, солдатик.

Горло пересохло от (уже привычного) похмелья. Так вскоре и я стану алкашом. Вот же не повезло с новым телом! Мало того, что старый хозяин не выселился, так еще и беспределит по ночам.

Через пару часов помятый мент устроил мне встречу с помятыми пострадавшими. Помятый я, прохрипел:

— Чё вы, пацаны, офигели чё ли? Ну подрались по-пьяне, ну отхватили вы от дембеля… Это еще неизвестно, кто на кого заяву должён подавать! Вас вон — четверо было. А у меня после контузии совсем памяти нет, крышу сносит. Вот так на суде и скажу, если чё!

Гневная речь со стилистикой этого времени произвела впечатление. Из ментовки вышли почти приятелями. Я даже получил приглашение «на пиво», но отказался. Вчера кто-то из гостей соседки, узнав о моей «контузии» посоветовал обратиться в дом напротив — с психиатру профессору Сумбаеву[1]. Этот профессор, по его словам, был настоящий волшебник.

Якобы он давал простому человеку выпить воды, внушая при этом, что это водка. Никаких дополнительных внушений ему не делалось. И после выпивания стакана воды поведение человека резко менялось. И начинало походить на поведение сильно пьяного человека. Более того! Даже физиологические показатели, внутренней среды, менялись — как при действительном принятии алкоголя. То есть в этом состоянии, когда человек полностью доверяет гипнотизеру, под влиянием его слов в организме изменялся обмен веществ, нервная регуляция и гормональный баланс.

По прошлой жизни я не был гипнотабельным, пробовал. Но в этой при другом теле, да и при двойном сознании… Стоит попробовать. Сегодня еще был праздник, хоть и суббота, а завтра — воскресенье. У школьников каникулы, а насчет рабочих пока не знаю. Вряд ли в СССР им позволяли гулять десять дней.? Я даже не помню ввели ли уже пятидневку, или только воскресенье выходным является. Впрочем, у меня в хате на стене висел календарь…

Я переоделся, убедился в наличие двух выходных (по старому календарю), начистил сапоги, а на ноги натянул шерстяные носки. Все-таки в кирзачах ноги мерзнут, надо срочно покупать валенки. И прикрепив к гимнастерки награды, отправился наглеть к профессору. Он, как подсказали пацаны во дворе, жил в третьем подъезде на четвертом этаже.

Позвонил, подождал, позвонил. Открыл пожилой мужик в очках и в теплом халате. Из под которого выглядывали босые ноги в плюшевых тапочках и кальсонах.

— Чем могу служить?

— Простите, срочное дело. Могу пройти?

— Ну пройдите… Я еще спал, сегодня же выходной. Что-то в клинике?

Передняя буквой «т» оказалась внушительная. Как в барских домах, коих возникло после перестройки во множестве. Надо думать, левое крыло вело на кухню, а прямое — в залу, где виднелся не до конца убранный стол под скатертью.

— Пройдемте в кабинет, пожалуйста.

Кабинет был направо от коридора. Он являл пару глубоких кожаных кресла, массивный письменный стол на львиных лапах и множество шкафов с книгами под стеклом. Профессор сел в одно из кресел и протянул руку на второе:

— Прошу. Что у вас за дело?

Я расстегнул шинель и снял ее, накинув на спинку кресла. Потом сел, не облокачиваясь.

— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись сказал я, вспомнив булгаковского Берлиоза, — я недавно демобилизовался и у меня после ранения раздвоение сознание. Стоит мне заснуть, как второе сознание совершает с телом всякие пакости. Пьянствует, бродит где попало, дерется. Я бы не пришел к вам в праздники и в ваш выходной, но меня уже два раза забирали в милицию. А я все же Герой Советского Союза, как-то неловко, если второе сознание совершит нечто уголовное. И нет, это не лунатизм — я твердо уверен. Я писал этому сознанию записку и посмотрите чем оно ответило…

Я протянул записку, на которой моим почерком печатными буквами было написано:

«Давай дружить и как-то координировать наши действия!»,

а в ответ нарисован член с яйцами.

Профессор внимательно рассмотрел записку и спросил:

— А что вы делает, дабы как-то блокировать этого грубияна?

— Снотворное принимаю. Ну, какое смог достать без рецепта. Димедрол, пипольфен. В результате целый день хожу вялый.

— И помогает?

— Относительно…

— У вас, я вижу, грамотная речь. Учились?

— Детдомовец. Самоучка.

— Ну давайте тогда завтречка подходите ко мне в клинику. Там на набережной факультетские клиники от Мединститута, найдете?

— Найду, конечно.

— До завтра потерпите или вас сегодня госпитализировать?

— Потерплю.

— Тогда до завтрева, голубчик. А я с вашего разрешения еще вздремну.

Спускаясь по лестнице заметил еще одного — позднего дембеля в полупальто с шалевым воротником поверх формы. «Позднего» потому, что новый призыв обычно в сентябре и на дембель выходят в октябре-ноябре. Мне вот удосужилось в конце декабря по неизвестной причине, а вот этому из семьи богатеев (судя по дому, который в народе и зовут Дворянским гнездом, что-то помешало.

— Привет, земляк. Что так поздно дембельнулся?

— Прямо с губы.

— Повезло. Кто ж тебя так невзлюбил?

— Особисты, суки дранные!

— Понятно. Выпить хочешь?

— Не особенно. Если бы пивка?

— Пойдем поищем. Меня Владимир зовут, можно — Вован.

— А меня Роман, Ромка Круковер из 16 квартиры, отец умер, живу с братьями и мамой.

Познакомились, пошли «искать».

Впрочем, что тут особенно искать. Мой новый знакомый прекрасно знал Иркутск и целеустремленно направился в ресторан Ангара который оказался на центральной улице Карла Маркса. Улица, кстати, был безлюдная. Только поземка заметала тротуары сухим снегом. Ясно дело, после такой бурной ночи народ отдыхал.

Официантов кабаке тоже были вялыми, но в 12−00 его все же открыли. Воскресенье. Да и народ ближе к вечеру повалит…

— Чешское есть?

— Только Жигулевское.

— Хоть холодное?

— Из холодильника.

— А что пожрать, чтоб не вчерашнее?

— Сейчас гуляш будет готов. Свиной. С пюрешкой.

— Тогда тащи десять бутылок и салатиков пока каких-нибудь…

Иркутск оказался неузнаваем. Тодди я в нем жил гораздо позже, толи гораздо раньше. И в целом память об отце — генерале сбоила, подсказывая иную версию прошлого. Где Иркутск как-то не фигурировал. А авиационное училище — тем более. Почему-то ближе всего к моему прошлому был Ленинград. И виделся там храм Владимира, улица Колокольная и коммуналка в бывшем барском доме.

Мало того, что у меня два сознания, так еще и в собственной личности начал сомневаться. Прямая дорога в психушку… Впрочем, я и так туда с утра еду…

Пиво было не особенно вкусное, как и салат из вялых овощей. Но гуляш оказался на славу. Новый знакомый почти не ел, но пиво пил с удовольствием. И с таким же удовольствием рассказывал про Дом Специалистов, где жили многие классные врачи этого времени. Все — евреи, чем и можно объяснить их пребывание в провинции.

Роман болтал без умолку, поддав на старые дрожжи. Сплошные специалисты живут в Доме специалистов — первом пятиэтажном доме города Иркутска

— Почти в каждой квартире этого дома — пианино или скрипка, проклятие еврейских мальчиков и девочек. На мальчиках — непременный матросский костюмчик с короткими штанишками и противные прищепки для чулков, девочки одеты в платья с тугими лифами и обильными кружевами.

В длинных коридорах этих квартир среди обычной обуви стоят высокие валенки, «катанки», а на вешалках, кроме зимних пальто с каракулевыми воротниками, — обязательные «извозчичьи» тулупы.

В каждой квартире — ёлка. Изготовление елочных игрушек — дополнительный праздник для детей. Что не мешает им дожидаться и рождественских подарков.

— Первый профессиональный врач, ссыльный Фидлер, появился в Сибири в 1607 году. Спустя более чем сто лет, в 1737 году, согласно указу правительства в «знатных городах империи» были введены должности городских врачей. Первым иркутским лекарем стал Иоганн Ваксман.

Нынешние врачи уже не ссыльные, хрущевская реформа превратила их в свободных граждан. Но почти никто не уедет из города, ставшего родным.

Они готовятся к встрече русского Нового года и еще не знают, что многие из них войдут не только в историю города, но и в международную историю медицины, что этот дом, в который неизбежно вселятся «новые русские» будет украшен бронзовыми табличками: профессор Ходос — невропатолог, он под нами живет, профессор Сумбаев — психиатр, профессор Франк-Каменецкий, профессора Соркина, Филениус, Брикман и другие…

— А вот профессор Беляев, что живет наискосок, в соседнем подъезде, но этажом ниже, писает вечером с балкона второго этажа. Хобби у него такое. И струя мощная — через перила балкона, что на уровне груди взрослого, без труда подает напор, как из пожарного шланга.

— Над ним живут Сумбаевы — психиатр, а на четвертом этаже — Вайс, тоже профессор. Идка — толстая девочка на год меня старше в наших дворовых забавах не участвовала, ходила в кружки и на музыку, певица с понтом…

Я вычленил из его болтовни фамилию Вайс. Ну да, известная певица по мужу Ведищева. Они с мамой ВЫНУЖДЕНЫ были уехать в США. Единственное, что было в руках у Иды — саквояж с кассетами её песен, с фонограммами. Таможенники хотели их конфисковать, но Ида запела во весь голос, на весь аэропортовский зал: «Помоги мне» из фильма «Брильянтовая рука» и её пропустили. Советский народ несмотря на все лишения (а может благодаря им) был сердечный.

В Америке ей пришлось все начинать с нуля. Пошла к агенту. Сказала, что звезда советской эстрады. А он посмеялся и заявил: «Это ТАМ вы звезда, а ЗДЕСЬ вы никто. Могу дать вам ставку — 50 долларов за концерт».

Пришлось мириться с суровыми законами шоу-бизнеса. Аида Ведищева перекрасилась в блондинку, взяла псевдоним Amazing Aida («Удивительная Аида»), купила дом-вагон на колесах и поехала колесить из штата в штат. Через два года она уже выступала в престижном «Карнеги-холле». На одном из концертов ее заприметил местный миллионер. Вышла за него замуж: любящий супруг, огромный дом в Беверли-Хиллз, несколько машин, великолепный гардероб. Но при этом она была жутко несчастлива. Муж не разрешал ей публично петь.

Через шесть лет развелась с жутким скандалом, очень переживала из-за развода, потратила на него не только целое состояние, но и слишком много душевных сил. Возможно, из-за этого она и заболела. Врачи поставили страшный диагноз: «рак в третьей степени». Ей отказывались делать операцию. Но Аида снова не сдалась и нашла клинику, в которой все же решились попытаться спасти ей жизнь.

Операция прошла удачно. Но каждый день ей приходится делать специальную зарядку, придерживаться строжайшей диеты.

Удивительно, Савелий Крамаров заболел с разницей в два месяца. Ида выжила, а он, к сожалению, — нет. Не выдержал «химии».

Я и не заметил за этими думами, как закончилось пиво и Ромка засобирался домой, сказав:

— Пойду сосну, что-то к подушке тянет.

— Ну да, — встряхнулся я, — я тоже домой почапаю…

На улице стало живей, прокатились двое пацанов на плюшках. Плюшка — сплющенный конек с веревочкой от носика снегурки или канадки, их носили за голенищем валенка и развивали на них, как на ледовом самокате немалую скорость. Благо снег тогда уже в октябре лежал по тротуарам плотно. Хорошая плюшка служила несколько лет, будучи и транспортным средством, и оружием. Как ближнего так и дальнего за счет веревочки. (Не путать с нормальными снегурками, которые крепились к валенкам веревочками)

[1] Сумбаев, Игорь Степанович (1900 — 10 августа 1962) — советский психиатр, психотерапевт, гипнотизёр, врач, доктор медицинских наук, заведовал кафедрой психиатрии в Иркутском государственном медицинском институте. В 1925 году окончил медицинский факультет Саратовского государственного университета.

Профессор оказался на месте. Он усадил меня в кресло и попросил максимально расслабиться. А потом вступил в диалог с моими сознаниями. Я прекрасно все понимал и слышал, но, как в полусне, безвольно наблюдал за гипнотическим таинством.

По непонятной ассоциации вспомнил, что так и не успел вдосталь воспользоваться израильским изобретением MyEye 2 для плохо видящих. А я после восьмидесяти видел лишь одним глазом и то не четко. Читал с очками +7 при очень ярком свете. Благо, читалка-ридер (PocketBook Reader) имела подсветку и шрифт можно было увеличивать произвольно. А вот на солнце зрение почти отказывало, как во время куриной слепоты в детстве…

Работа с MyEye 2 была интуитивно понятна, так как нужно было просто указать пальцем на то, на что смотришь, и подождать пару секунд. Чтобы остановить работу устройства, можно просто поместить руку с растопыренными пальцами перед камерой или закрыть ладонью текст. MyEye 2 могла читать текст в газете, на бутылке с колой, на визитной карточке, на вывеске или где угодно еще. Если вы держали текст в перевернутом положении, устройство просило вас перевернуть его. Вторая важная функция устройства — распознавание лиц. Устройство помогало слабовидящему человеку в реальном времени выяснить, кто перед ним. Для этого надо просто посмотреть на человека перед вами и устройство сообщит вам имя человека, если вы ранее записывали это лицо. И если это неизвестный человек, то он даст вам подсказку («перед вами молодая женщина»)…

…наконец состояние полусна прекратилось и я не чувствовал себя утомленным. Напротив, был бодр и ясен, как после чашки крепкого кофе, которого в этой реальности не удавалось купить. Нельзя же читать кофием индийский растворимый порошок с кофеином!

Я считал, что профессор начнет назидание с наиболее известной многоликой личностью, которой в мое время считался Билли Миллиган. В нем уживалось одновременно 24 автономных Эго-состояний, 10 из которых были основными. Главной считался Билли. Интересными также были Артур и Рейджен Вадасковинич. Артур — англичанин 22-х лет, высокоинтеллектуальный, образованный, манерный. В научной и медицинской сфере — высокий спец. Отвергает существование Бога, носит очки, курит. Именно он, руководствуясь дедуктивным методом, обнаружил присутствие остальных субличностей, выработал общие правила поведения. Рейджен Вадасковинич — уроженец Югославии, 23-х лет. Наречен «хранителем ненависти». Чрезвычайно силен, различает все виды оружия. С особым трепетом относится к женщинам и детям, всегда помогает им. Крупный, сильный парень, наряду с Артуром контролирует общее тело, регулируя опасные ситуации. Помимо предыдущих парней, среди 10 основных идентичностей имеются 18-летний красноречивый мошенник, мальчик Дэнни 14-ти лет, опасающийся мужчин, а также 3-летняя Кристин, появившаяся первой среди остальных Эго-состояний. Девочка стояла за Билли в углу, когда тот провинился, любимица Рейджена.

Я буквально недавно смотрел по ю-тубу документальный фильм об этом психе. Ну как недавно, ксли от 2020 года отнять нынешний 1966 то и получится это «недавно». Правда, по моим внутренним часам всего несколько дней назад…

Но я отвлекся от монотонной речи профессор.

— … раздвоение личности) — психическое расстройство из группы диссоциативных расстройств, при котором идентичность человека не является целой и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей (или, в другой терминологии, эго-состояний или альтеров). Идентичность может быть разделена на две и более части. При этом в определённые моменты в человеке происходит «переключение» — одна часть идентичности сменяет другую. Помимо «переключений» может быть и «пассивное влияние» (passive influence сказал он на латыни), при котором часть идентичности не берёт на себя исполнительный контроль, но так или иначе вмешивается в функционирование. Вы понимаете меня?

— Ну так, профессор, вроде понимаю, хотя и не должен.

— О, так вы чувствуете появление избыточных знаний. Это в вас третья личность говорит. Он выходец из Ленинграда, ветеринарный фельдшер и старше вас — ему сорок лет. Болезнь проявляет уникальные способности, одновременно является способом защиты личности от сверхэмоционального напряжения, и психической болезнью, вызывающей полную дезорганизацию, расщепление сознания больного, утрату идентичности.

— Так что, я шизик что ли?

— Вопреки расхожему заблуждению, диссоциативные расстройства не связаны с шизофренией.

— Значит я нормальный?

— Особо опасным является наступление полнейшей анархии в поведении индивида, отсутствие возможности контролировать себя. Что и происходит с вами, когда теряете контроль над второй личностью. Она считает себя боксером, иркутянином и воином, вернувшимся из заграницы, где исполняла интернациональный долг. Об этом говорят и награды на вашей гимнастерке. Эта личность чуть моложе (считает себя моложе) вашей дневной личности. Новые индивидуальности принимают детское и взрослое обличье. Поведение их способно воплощать скрытые желания базовой личности, совершать аморальные поступки, характеризоваться гневливостью, радостью, принимать различные ипостаси. Вот ваш ночной двойник хулиганит, пьянствует, бесчинствует, пытаясь побороть зависимость от второй и третьей личности.

— Такое вам, профессор, знакомо?

— Нет, в свое практике не сталкивался. Первое официальное описание расстройства, совершенное врачом Антуаном Деспином, рассказывает историю болезни маленькой девочки одиннадцати лет. Малышка была частично парализована, мучилась сильными болями, судорогами. Врач описывал якобы трансовое состояние девочки, когда маленькая мученица становилась ангелом. Ангел беспрепятственно прыгал, бегал, плавал, любил пищу, отвергаемую девочкой, просил взрослых исполнять желания малышки. А когда выдуманный ангел исчезал девочка вновь впадала в паралич, мучалась от боли и судорог.

— Скажите, доктор, это излечимо?

— Терапия заболевания требует применения психотерапии. Это главный инструмент в борьбе с расстройством. Медикаментозная терапия выступает второстепенным средством лечения, устраняя лишь симптомы болезни: депрессию, тревогу, бессонницу. Главная цель психотерапии — объединить существующие субличности в единую, целостную базовую личность. Для этого применяют различные методы психотерапевтического лечения.

Часто используют гипнотерапию…

Профессор налил из старинного графина в стакан с подстаканником воду и шумно выпил.

— Вот я с помощью гипноза поговорил со всеми проявлениями вашего диссоциативного расстройства, успокоил их и дал посыл к объединению. Тот, который фельдшер, настроен миролюбиво и согласен дружить. Боксер агрессивен. Боюсь, когда вы заснете, от будет продолжать бродить и драться. Может, вы согласитесь лечь к нам на некоторое время?

— Игорь Степанович, я бы с радостью, но я пока на птичьих правах в городе. Не прописан, паспорт даже не получил, да и к военкому надо. А можно я у вас тут только ночевать буду, где-то в комнате для буйных, чтоб агрессор не увел тело в неприятности?

— Да, это хороший паллиатив. Мне, признаться, очень интересен ваш случай. Напишу работу по теме диссоциативного расстройства. Да и студентам моим будет интересно… Ну тогда до вечера, специально задержусь на работе, чтоб лично сопроводить…

Мы вежливо кивнули друг другу и я отправился к военкому. Время было около одиннадцати и я не удержался, зашел по дороге в кафетерий гастронома, где были столики на одной металлической ноге и НАСТОЯЩИЕ французские булки, разрезанные вдоль и с ягодным повидлом.

Ах как в будущем я скучал по ним, по французским булкам по 6 копеек По белотелым с хрустящим рёбрышком посередине? Это было чудо советской хлебобулочной промышленности. Ее можно было резать на маленькие бутербродики, а можно было просто от её белого тугого бочка отщипывать кусочки и наслаждаться безупречным вкусом.

Вместе с булкой я получил стакан того, что тут называет кофеем. Вкус ячменного напитка практически ничем не напоминает натуральный кофе. Для иеня от него исходит приятнейший хлебный аромат. Если добавить в напиток горячее молоко, то вкус станет похож на хлебный суп. В СССР, чтобы имитировать кофейный аромат, добавляют горький цикорий. Тем ни менее, памятуя о том, что им не брезговали легионеры Древнего Рима[1], я отхлебывал напиток и кушал (именно не ел, а кушал) вкусную выпечку.

Перед тем, как идти в военкомат я в тепле какого-то подъезда отсоединил награды и, завернув в тряпочку, положил их в левый карман галифе. Это был усиленный (обшитый дополнительно) карман и я им пользовался, складывая туда ценности.

От военкома — в паспортный стол, левое крыло милиции. Благо, после праздника нигде очередей нет. Сдал фотографии три на четыре с белым уголком, через некоторое время получил серенький паспорт. Отнюдь не «серпастый, молоткастый»!

Заодно зашел к дежурному в основную милицию и поинтересовался должностью участкового. Оказывается, всего сто тридцать рублей со всеми надбавками, и никакой квартиры холостым — только комната в общаге. Да и то, сперва надо курсы милицейские пройти — несколько месяца строем топать. Да и не в Иркутске, а в Омске при ихней, только что созданной Академии Милиции[2].

На фиг, на фиг.

И я пошел на обед. В ресторан при гостинице. К очередному разочарованию совдепией.

Столы ресторана покойной гостиницы «Сибирь» были спрятаны за столбами. Компании пытались занять дальние столики от входа, возле эстрады — там было хотя бы светло. Меню изяществом не щеголяло: салат «Зимний», ассорти мясное. Горячее вызывало желание быстрее сглотнуть кусок и обильно запить его водкой. По-настоящему хорош там был лишь клюквенный морс. Народ собирался пожилой, командированный. Все проходило благопристойно, размеренно и скучно. Возникало ощущение подпольно пьющей казармы. Впечатление усиливалось строгими, почти злыми официантками, темная униформа которых вкупе с их лицами наводила на мысль о бренности жизни.

Но я, всей шкурой своего второго (или третьего) я почувствовал угрозу желудка и сунул в руку официантки пятерку.

— Девушка, вы уж там расстарайтесь, как для себя. А я еще отблагодарю…

В результате я получил обед, который сами работники поглощали на кухне: бульон в кружке, гуляш с жареной картошкой и графин морса. И все за два сорок. Ну и официантке дал еще трешку…

[1] В качестве пищевой культуры ячмень используется на протяжении тысячелетий. Этот продукт не зря пользуется спросом, поскольку включает в себя богатейший набор химических элементов.

В давние времена для питания римских гладиаторов и русских богатырей использовали ячмень, который был основой для приготовления разнообразных блюд и напитков. Из этого злака варили кашу и напитки, а также пекли хлеб.

[2] С 1966 года восстанавливается централизованная система управления милицией, создается союзно-республиканское министерство охраны общественного порядка (МООП СССР). А с 1968 года МООП вновь становится Министерством внутренних дел СССР. С 1966 по 1982 год Министерством внутренних дел руководит легендарный (и весьма неоднозначный) Николай Щелоков — ученый, хозяйственник, поклонник искусства, и человек, при котором в МВД начала усиленно проникать коррупция.

После сытного обеда по закону Архимеда полагается… Но мне спать нельзя. Тем ни менее я пошел в арендованный домик, расслабиться. Шел по серому, какому-то неухоженному городу, глядел на кучи снега по обочинам тротуара, думал о своем. Конечно, профессор не догадывается об возможности душ, переноса сознания. Ему все и так понятно — диссоциативное расстройство… Возможно все те люди с этим расстройством и есть попаданцы?

Дома немного полежал, как того и требовало мое сознание, ибо было оно очень пожилым. Но тело (и, наверное, другие сознания) возражало против безделья и несуразному отдыху среди дня.

Так что, покрутившись на кровати, я встал, прикрепил награды и пошел в университет. Прямо к ректору.

В вестибюле перекинул шинель через левую руку и пошел, сверкая наградами и привлекая внимание всех, кто попадался навстречу. Секретарша в просторном (в этом времени все кабинеты были огромными) «предбаннике» не стала препятствовать и я открыв поочередно первую и вторую двери проник в святилище науки.

Бочкарев Петр Федосеевич — доктор химических наук, профессор. вырос в этом универе в прямом смысле этого слова. Окончил ИГУ в1929 г. С 1930 г. — ассистент, зав. кафедрой общей и неорганической химии, декан химического факультета. Ректор ИГУ уже три года и параллельно ведет научные исследования в области гидрохимии. Это я узнал еще в вестибюле у кого-то из преподов.

— Простите, профессор, — я опять вспомнил Булгакова и сдержал иронию, — но я хотел бы просить неисполнимое. Я знаю, что открытие в 1961 году новой кафедры ИГУ для журналистики Восточной Сибири стало важным и долгожданным событием. И что спрос на профессионально подготовленные кадры держится большой. Тем ни менее я хотел бы поступить на это отделение в середине года. Экзамены и пропущенные зачеты готов сдать экстерном. Не моя вина, что я не успел на экзамены — в госпитале лежал после ранения.

Химики во все века соображают быстро. Профессор оценил мою Звезду и орден, усвоил намек про ранение и сказал:

— Мы через неделю соберем комиссию из научной и партийной команды. Уверен, все решится к взаимному удовольствию. Только вы принесите Аттестат зрелости из школы, рекомендацию из военкомата и из комитета комсомола. Вы же комсомолец?

— Естественно, — отрапортовал я, подумав, что в церкви я на учет по линии ВЛКСМ стать не смогу, придется в Горкоме регистрироваться, пока не трудоустроен. — Простите, что я к вам вот так, нахрапом. Все принесу…

И вышел, накидывая шинель и думая о том, в какой школе легче купить Аттестат.

Память же (не знаю чья из трех личностей) подсказывала, что я учился в 15-й школе года Иркутска. Роились в мозгу отголоски воспоминаний про Ленинград и Москву. Во все трех случаях школы были похожие — общеобразовательные, только в Москве с углубленным изучением Французского, а в Питере с вахтером на входе. В то же время я твердо знал, что в МОЕЙ школе никаких вахтеров не было. Была лишь уборщица — Тетя Зина, которая приглядывала за раздевалкой и пионеры на входе, проверявшие наличие сменной обуви. Сменка у мальчишек представляла собой чешки[1], которые были невесомы и легко запихивались в портфель. Девчонки же носили сменку в отдельном мешке и часто щеголяли в маминых старых туфельках.

От универа до 15 школы было недалеко и я, дойдя по Карла Маркса до основного перекрестка, свернул направо и по улице Ленина дочапал до школы, которая находилась чуть ли не напротив церкви, в которую я мог пойти сторожем.

Открыл входную дверь, прошел к центральной лестнице большого вестибюля, поднялся на второй этаж. Кабинет директора и учительская оказались закрыты. Естественно, каникулы новогодние. Классы тоже были закрыты. С третьего этажа раздался стук и я пошел вверх по лестнице. Стучали в центральном классе, дверь в который была приоткрыта. Я вспомнил, что там всегда базировался кабинет физика с памятным учителем — Михаилом Куприяновичем, фронтовиком с ранениями. Он после Отечественной, отлежавшись в госпиталях, поступил на курсы и после них преподавал много лет. Кроме класса у него была за учительским столом небольшая лаборатория, откуда школьникам на уроке выносились забавные приборы для опытов. Помню, какое впечатление произвела на детей электрофорная машина, генератор Уимсхёрста — электростатический генератор, то есть электрическая машина для генерирования высокого постоянного напряжения, разработанная в старину Джеймсом Уимсхёрстом. Использует явление электростатической индукции, при этом на полюсах машины (лейденских банках) накапливаются электрические заряды, разность потенциалов на разрядниках достигает нескольких сотен тысяч вольт.

Опять вспомнил, как мы с Витькой Хорьковым пришли к этому физику перед экзаменом с бутылкой водки, бутылкой сухого, банкой печени трески в масле и пучком зеленого лука… Да, пьющий был бывший офицер-артиллерист, иногда на уроке уходил в свою лабораторию и появлялся оттуда что-то жуя. Просто было в послевоенных школах. Мы носили форму, учителя — костюмы. Умногих было их (костюмов) всего два: на работу и праздничный, Все были одинаково бедны и одинаково нравственны.

Но мне нужны были не рассуждения о качестве жизни в нищете и при диктатуре, а аттестат зрелости.

Я знал из памятки, которую недавно прочитал, что экзамены на аттестат зрелости в СССР проводятся на основании постановления Совета Народных Комиссаров СССР от 21 июня 1944 г. «О мероприятиях по улучшению качества обучения в школе». Целью их является определение полноты и прочности знаний, необходимых для получения высшего образования. Экзамены на аттестат зрелости проводятся один раз в год по окончании учебных занятий, в период с 26 мая по 25 июня, а в нерусских школах — по 30 июня.

Учащиеся, оканчивающие среднюю школу, сдают экзамены на аттестат зрелости по следующим предметам:

1) русскому языку;

2) литературе;

3) математике:

а) алгебре,

б) геометрии,

в) тригонометрии;

4) физике;

5) химии;

6) истории:

а) истории СССР,

б) новой истории;

7) иностранному языку.

Я собирался заплатить за копию аттестата взамен якобы утерянного, огромную по школьным и нынешним понятиям — 600 рублей. При средней зарплате в этом времени в 100–120 ₽ весьма и весьма.

Поэтому смех, который вызвала моя просьба у физика мне был непонятен. Он объяснил, что мне надобно не в школу, а в ГОРОНО (Городской Отдел Народного Образования). В этом времени у нас все «народное» — и Депутаты, И Торговля, и Власть, и Суды. Если в коридоре воняет мышами, стулья для посетителей разномастные и зашарканные, двери скрипят, а в одной из комнат на стене герб СССР, — это значит, что вы попали в народный суд. Тут все народное: и стулья, и мыши, и судьи, и подсудимые.

— Да и вообще такую форму уже отменили, — сказал физик. — Нынче у нас выдается Аттестат о среднем образовании, он был введён постановлениями Советов Министров союзных республик еще в 1962 взамен аттестата. Ты в каком году получал, в 1960? Ну так вот, через два года. Установлены были аттестаты трёх образцов: без отличия; для окончивших среднюю школу с золотой медалью; для окончивших среднюю школу с серебряной медалью. Только золота в нынешних медалях нету-те, так — напыление золотое. Так что тебе в ГОРОНО, а там волокита. Выпить хочешь? У меня спирт разведенный по Менделееву…

Менделееву приписывают изобретение водки — смеси из 40 частей чистого спирта и 60 частей воды. Этот миф, как и сама водка, состоит из двух частей правды и трех частей «воды». Правда в том, что докторская диссертация Менделеева 1865 г. действительно была «дискурсом о соединении спирта и воды». Менделеев подробно изучил изменение плотности такой смеси и обнаружил, что при 52 % содержании спирта по объему или 46 % по массе, она увеличивается примерно на 1/40. Он также явственно увидел указания на существование устойчивых ассоциаций из трех молекул спирта и одной молекулы воды в более «крепком» растворе и одной молекулы спирта и двенадцати молекул воды — в более слабых растворах.

Вот так, без современных микроскопов и методов, великий ученый смог понять взаимодействие молекул разных соединений и даже оценить силу этого взаимодействия. И сделал это задолго до последующих работ лауреата Нобелевской премии, голландца Ван дер Ваальса и других ученых. Миф легко распространился за границей вместе с водкой. Например, каждый раз, посещая винный магазин в США, на одной из бутылок с красочной этикеткой можно прочитать, что «… в 1894 г. Дмитрий Менделеев, величайший ученый России, получил указ установить Имперский стандарт качества для русской водки, и так появился „Русский Стандарт“» (конечно, речь здесь идет о торговой марке, но упор делается на высокий научный стандарт).

Все это мелькало в моем сознании, пока спускался с третьего этажа и выходил из школы, как невысказанное брюзжание старого человека из 21 века, из опыта иного века, перенасыщенного информацией. Конечно, вступать в discussio со старым учителем я и не подумал. Он не был мне интересен. К тому же я чувствовал некую хаотичность своего поведения. Зачем, например, требовалось снимать в аренду эту избушку, да ещё накупать кучу барахла для её благоустройство! Деньги в сберкнижках (интересно, как мой второй носитель их заработал?) не резиновые. Снял бы лучше номер в гостинице, Герою не посмели бы отказать, да и жил с удобствами…

А если серьезно, то и приезжать в Иркутск было глупо. Это сознание совладельца тела так сработало. А мне надо в Москву или в Питер. А то и сразу на юг, к морю. Деньги в этом наивном обществе все равно где зарабатывать, а в отношении личных удобств юг даже предпочтительней.

Но что теперь думать, рассуждал я, продвигаясь к ГОРОНО, теперь все равно завяз с этим растроением сознания, да и привязан ночевать в комнатке с мягкими стенами под запором.

В учреждении я, естественно, выловил секретаршу самого главного начальника, для чего предварительно купил в буфете коробку дорогих конфет. Дама покровительственно разрешила присесть рядом и рассказала про шефа:

Пынько Леонид Григорьевич, начав трудовую деятельность в 15 лет сельским учителем, всю свою жизнь посвятил заботе о людях. До 1958 года

он трудится в школе учителем, заместителем директора, директором, затем назначается заведующим Черемховским гороно, а с 1960 года — заведующим городским отделом народного образования[2].

Народа в предбаннике почти не было, так что я успел выдать ей просьбу о фальшивой копии и озвучил цену. Мотивировало весьма нравственно:

— Ну, Людочка, не идти же мне снова в школу, маяться. Я же обязуюсь в вузе все экзамены экстерном сдать, иначе не возьмут. А тут просто формальность. Ну куда мне с ПТУ за плечами!

К моему удивлению я получил от женщины с окладом в 75 рублей в месяц (плюс по 20 копеек лист за перепечатку по вечерам на пишущей машинке чьих-то текстов) категорический отказ.

— Нельзя! — сказала, как отрезала. — И откуда у тебя, солдатик, такие деньжищи! А как я в милицию позвоню…

Так что ретировался поспешно. И поспешил в гастроном где, несмотря на пустые полки, купил хлеб, банку Дальневосточных крабов и полкило конфет «Подушечки». Надо было готовиться к ночному испытанию. Я и подумать боялся, как поведет себе разнузданное второе сознание в запертой комнате психушки. А конфеты купил для санитарок. Не дефицитные крабы с хлебом — для себя. Полагая, что уж чаем меня там угостят…

[1] Чешки — мягкие спортивные тапочки, которые были почти у каждого советского ребёнка. Все их помнят, многие до сих пор с удовольствием в них ходят дома. Историю появления чешек связывают с именем Мирослава Тырша и его спортивно-патриотической ассоциацией «Сокол» (Česká obec sokolská). Мирослав Тырш прославился в XIX веке как создатель чешского спортивного движения и гимнастической системы на основе древнегреческой системы…

[2] В реале — заведующим областным отделом народного образования

Сегодня особый день. «Мыслю, следовательно, существую», — говорил Рене Декарт. Эта формула возникла при попытках найти первичную, бесспорную и абсолютную истину, на базе которой можно построить философскую концепцию абсолютного знания. Декарт ставил под сомнение всё: внешний мир, свои чувства, Бога, общественное мнение. Единственное, что не удалось поставить под сомнение, — это собственное существование, так как сам процесс сомнения в собственном существовании являлся доказательством этого существования. Фраза стала метафизической основой философии Нового времени. Она провозгласила главенствующее положение субъекта, вокруг которого и стало возможным выстроить достоверное познание.

Но как быть мне, если за право существования борются целых три мыслящих сознания. Впрочем, ленинградец не борется — оно готов присоединится к любому. К тому, кто победит. Мне приятна его лояльность, всегда хотел уметь лечить животных.

А вот беспредельный алкаш бунтовал всю ночь. Кулаки, несмотря на войлок стен, сбиты в кровь. Под утро в полусне, пока еще тело мне не подчинялось, он попытался что-то написать, для чего разодрал засохшую ссадину на коленке. Крови он добыл немного поэтому разобрать, что означает слог «ПЕ» на простынке я не смог. Почему простынке? В камеру для буйных не давали вносить длинную материю из которой можно было бы сделать петлю на шею и, нажимая ногой, попытаться удавиться. Поэтому и я предварительно оставил всю одежду в шкафчике при входе. А чё — в палате было тепло и пол мягкий.

Утром выпустил меня сам профессор, который пришел на работу пораньше, чтоб провести со мной блиц-гипноз. По окончанию которого сообщил, что ленинградец готов к единению, а боксер называет меня педерастом и грозит уничтожить.

— Мы сегодня перед сном попробуем медикаментозное воздействие на эту агрессивную личность, — сказал довольный профессор.

Еще бы, на пустом месте оригинальная научная работа подвалила. В моем лице.

Ну да ладно. Поблагодарил и опять на улицу. Ввиду того, что универ мне не светит из-за отсутствия документа о среднем образовании, планы следует изменить. Поэтому мой путь лежал в редакцию молодежной газеты, которая находилась рядом с рестораном Ангара.

Мне было известно (из памяти не помню какого сознания), что В 1965 по решению ЦК ВЛКСМ «Советская молодёжь» начала выходить большим форматом 3 раза в неделю. То бишь, стала серьезной газетой с подросшими гонорарами. И я решил опубликовать там свой старый рассказ-аллегорию про одинокого волка. Я так давно его написал и так часто декламировал (в прошлой жизни, естественно), что помнил его наизусть. Следовало только напечатать на пишущей машинке. Ах, сколько машинок прошло через мои руки в прошлой жизни! Начиная с Rheinmetall и кончая Erica [1].

Приняла меня заведующая отделом писем Лариса Ланкина, которую я смутно помнил ни весть каким сознанием. Как помнил и некоторых сотрудников газеты: Е. Суворов и Е. Хохлов, Г. Волович и И. Альтер, В. Жемчужников и Ю. Файбышенко, впоследствии знаменитые В. Распутин и А. Вампилов, художник В. Пинигин. Мастера фото В. Калаянов и В. Белоколодов, рисованными заголовками, карикатурами, заставками…

Да и молодежь мне была знакома, но они, естественно обо мне в этом обличие не подозревали. Как-то странно общаться с памятью. И в чем-то скучно. А новые журналисты, мои прошлые современники: Л. Ланкина, Г. Дмитриев, Б. Ротенфельд, А. Харитонов, Н. Бриль, А. Голованов, Н. Кривомазов, Л. Мончинский. Леня Мончинский вел отдел спорта и особым интеллектом не блистал, но сдружился с Высоцким и вместе с ним даже написал (ну как написал — напечатал) книгу «Черная свеча» Но при жизни Высоцкого вышла только первая ее часть «Побег», которую они написали в соавторстве. А вторая- «Стреляйте, гражданин начальник» была написана Мончинским, но успеха не обрела. В 2006 году по мотивам этой книги был создан сериал «Фартовый».

— И чем я могу помочь красивому солдатику? — спросила Лариса важно.

— Пишущей машинкой, — ответил я. — На полчасика. Я хочу вам в газету рассказ предложить, но у меня негде его напечатать.

— У нас только «Башкирия» в отделе. Пойдет?

— Годится, я тут в уголке, мешать не буду…

Я начал бойко (полувековой опыт не пропьешь), немного раздражаясь от тугой клавиатуры. Эпиграф печатать не стал, Осип Мандельштам в этом времени не поощряется, а уж его стихи подавно. Особенно те, что были у меня перед рассказом:

«Мне на шею бросается век-волкодав…»

Ну а рассказ не забыл. Хотя память постоянно сбоила, как сбоит хронометр, побывавший под асфальтоукладчиком.

' Он подошел к шелестящим на морозном ветру флажкам, понюхал их, тяжело втягивая худые бока. Флажки были обыкновенные, красные. Материя на ветру задубела и пахла не очень противно: человек почти не чувствовался. Он пригнул остроухую морду и пролез под заграждение. Флажок жестко погладил его по заиндевевшей шерсти. Он передернулся брезгливо и рысцой потрусил в лес, в бесконечно знакомое ему пространство.

Лес глухо жужжал, стряхивая лежалые нашлепки снега с синеватых лап. Тропа пахла зайцами и лисой. Все наскучило. Где-то подо льдом билась вода. Он присел около сугроба, приоткрыл седую пасть и завыл жутко и протяжно, сжимая худые бока. Ребра туго обтягивались шкурой, и казалось, что кости постукивают внутри. Он лег, перестал выть, прикрыл тусклые глаза, проскулил по-щенячьи. Мягкими иголочками взметалось в снегу дыхание. Мохнатая ветка над головой закачалась укоризненно, стряхнула пухлый налет снега. Тогда он встал и, тяжело ступая, ушел куда-то, не озираясь и не прислушиваясь…'

И окончательно добил последние абзацы:

'. …Он шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил. Он был военный человек, а волк шел медленно и шел от него. И поэтому он попал.

Минуту спустя, овчарка бросилась и запоздало выполнила команду «Фас».

А с востока дул жесткий, холодный ветер, и больше не было весны. До нее было еще два месяца'.

— Вот, Лариса. Пожалуйста. В двух экземплярах.

— Я посмотрю. И мы с вами свяжемся. Потом. А где вы так бойко научились печатать?

— Где? В Армии, естественно. Ну я зайду через пару дней, когда вы мою графоманию изучите. Кстати, могу добавить пару стихов. Но они слабей прозы. Есть пару минут?

— Ну читайте, — вздохнула корреспондентка.

Я выбрал из памяти самое безобидное:

…Вот чудило, так чудило

Все беседует с сосной,

С той, что выросла бескрыло

Средь березок сиротой.

Что давно уже иссохла —

Лишь в верхушке зелень есть,

Что давно срубить

И в топке

По полену брать и жечь.

Вот чудило, так чудило:

Говорит и говорит…

Сосна голову склонила,

Сосна, слушая, молчит.

А когда чудак уходит

Тихо веткой чертит в снег:

— Посмотри, вон там проходит

Настоящий человек.

Лариса не то что была поражена, но оценила. И попросила записать, уверив что напечатает. Мне не трудно, напечатал.

А потом пошел в избу. Уплачено, так надо хоть заглядывать. Да и отдохнуть хотелось. Хоть сеанс гипноза поутру меня и взбодрил, но после ужасной (тревожной с сумбурными снами) ночи я чувствовал себя разбитым.

Эпизод в газете напомнил мне аналогичный из собственного далекого прошлого. До сих пор не знаю уверенно — жив ли Александр, который у меня (тогда начинающего журналиста и тоже в отделе писем) вызвал интерес. Но помню, как появился он в шестидесятых в молодежной газете, наивный, насквозь сельский, откровенно «косящий» под Есенина. И в его стихах было некоторое подражание, но мощный и самостоятельный талант был сильнее. Я, пролистав его тетрадку в клеточку, сразу же побежал к редактору — надо публиковать. Опубликовали: «Я опять по лугам тоскую». Помогли устроится в Иркутске, помогли поступить в университет на филфак…

Я опять по лугам тоскую —

Трудно к городу привыкать,

Все равно, что любя другую,

Нелюбимую целовать

По утрам гудки пароходов

Растревожено будят слух,

А мне кажется — на воротах

Наш рябой прокричал петух.

В небе облако проплывает,

Словно в озере белый гусь…

Я опять по лугам скучаю

И чего-то в душе боюсь.

Не того, что сотрутся грани

Между городом и селом,

Я не против высоких зданий

И всесильных машин кругом.

Я боюсь, не дай бог, с годами

На углах и в моем селе

Вдруг начнут торговать цветами,

Словно вениками в чехле,

Вдруг начнут торговать скворцами

И березами торговать…

Я стучу о бульварный камень —

Трудно к городу привыкать.

Увы, соприкоснувшись с провинциальной богемой удачливый сельчанин запил горькую. Постепенно лишился университета и гонораров, уехал в свою деревню. Говорили, часто ошивался на автовокзале Большой Мурты[1]. Подходил к ожидающим автобус, читал:

Ты ночью скажешь: не надо…

Откинусь я, как убитый.

И тонут земные грады

В пучине моей обиды!

Спрашивал: понравилось?

— Да.

— Тогда налей.

Наливали.

Работал он неохотно, а если работал, то страшно, по-жлобски, этим гордился:

Усталость — вечером до дома,

Как Командор, шагать весомо.

И тараканью чью-то прыть

Тяжёлым взглядом придавить.

Летом он бичевал, хотя у него были жена, ребёнок. Отчим с отцом. Зимой старался пристроится в котельной. Вот его стихотворение «Кочегар»:

В подъезды снегу намело,

Морозно и сурово.

Я людям подавал тепло

В прямом значенье слова.

Где-то на чердаке дачи у меня лежит (в том, будущем мире) его самодельная книжка — сложенные в четвертушку листы из школьной тетрадки в клетку, и на них пишущей машинкой через фиг знает сколько копий мутно пропечатаны расплывающиеся буквы.

За воспоминаниями о своем прошлом (или будущем?) я не заметил, как задремал. И вот в этой2 полудреме и проявился отважный хозяин тела. Он не понапрасну получил Героя где-то в войнах, о которых не пишут в советской прессе.

[1] Больша́я Мурта́ (хак. Нымырттығ — черёмуховый[3])— посёлок городского типа (до 2011 года — рабочий посёлок, административный центр Большемуртинского района Красноярского края России.

[1] Пишущая машинка Erica — это немецкая портативная печатная машинка, которая была произведена в Дрездене в 1972 году. На машинке установлен кириллический шрифт. Есть возможность изменения междустрочного интервала. Также используется двухцветная лента (синяя и чёрная).

Резким ударом призрачного кулака он метил в горло, но попал по челюсти, чем и отрубил меня на время. Очнувшись я вновь увидел перед собой его размытую фигуру. В своем собственном воображении он был настоящим атлетом, хотя в реале короткие ноги и переразвитые плечевые мышцы делали его фигуру грозной, но несколько уродливой. Отправив меня в беспамятство он растерялся, ибо фантом тела, коим мы обладали втроем, не позволил нанести следующий удар. Даже виртуальное (воображаемое) тело имело строенных носителей, но по сути было одно единственное. И, ударяя меня, он ударял сам себя.

Я смекнул, что битва сознаний должна протекать в другом ключе. И я изменил тактику — вызвал оппонента на интеллектуальный бой. Воображаемые «знатоки» расселись за круглым столом и раскрутили волчок.

Первым заговорил прежний хозяин этого тела. поразил меня, честно говоря:

«В некоторых супермаркетах Испании недавно появились специальные кассы. Обслуживают в них дольше обычного. Какая дополнительная обязанность есть у кассиров? И какую социальную проблему пытаются решить с помощью таких касс?»

Как ни странно, ответил ветеринар:

«Дольше обычного на кассе обслуживают для того, чтобы кассир мог поговорить с покупателем, а социальная проблема — это одиночество пожилых людей, которым не с кем поговорить, и они чувствуют себя нехорошо из-за этого».

«Вы что — Испании бывали?» — подумал я.

И сразу получил ответ, тоже мысленно:

«При чем тут Испания. У чухонцев в Финке[1] та же байда».

«Так ты из какого времени?'не удержался я. Ибо только после 'перестройки» начали питерцы свободно ездить за границу.

«Умер в двухтысячном, — невозмутимо ответил ветеринар. — Но это неточно. У меня с памятью проблемы».

«У нас у всех проблемы, — раздраженно сказал я. — И все потому, что этот 'герой» не хочет объединить сознания. Скажи хоть, за что «героя» получил?

«Да генерала с передовой вынес, пустяк. Ну а он и расстарался. А объединятся — х*й тебе! Я свое тело не на помойке нашел».

Но тут в окошко постучали и дрема схлынула с меня.

— Какого х*я надо⁈ — гаркнул я, выглядывая из избы. — Ты, псих, заколебал уже! Чего надо?

— Мама выздоровела, — проблеял он.

— Ну а мне что до твоей мамы. Опять просить пришел, что ли?

— Нет, ничего не надо, — попятился тот. — Извини.

Я вернулся в хату, даже не испытав угрызения совести. Хотя по жизни как-то стеснялся обижать больных и детей. Легкий контакт с сознаниями был разрушен. Разрушены были и планы получить документ о высшем образовании, без которого в СССР трудно устроиться. Помнится, в моем прошлом одного студенческого билета хватало для обращение в обком для трудоустройства в какую-нибудь газету. Да и вообще к образованию в этом времени относились строго. А уж корочки члена Союза журналистов вообще вызывали благоговение!

Это раздражение изменило мои мысли и как-то (неведомым путем) привели к памяти о вечернем заключении в палате для буйных в местной психушке. И (вот как забавно проходит мышление) возникло желание угостить ночную смену хорошим тортом. Как я понял, там многие приносили с собой домашнюю еду и поздним вечером медсестры и дежурные врачи с санитарами накрывали общий стол. Но купить днем в местных гастрономах торт (как и прочие приличные продукты) не представлялось возможным. И каким-то неведомым путем я вспомнил, что в центре города над рестораном Алмаз бытует кулинарное училище. Параллельно вспомнилось детское лакомство, кое после смерти мамы я никогда не ел — шоколадный манный торт из секретов еще прабабушки. Особенность этого домашнего торта была в том, что бисквит делался с примесью манной муки и ванилина. Да и крем был сложный. Я этот рецепт прекрасно помнил, так как в детстве много раз помогал маме стряпать торт. Но в последующей жизни мне ни разу не удалось повторить ту вкусность, которой добивалась мама. Возможно в будущем продукты потеряли ту естественность, которая была в шестидесятых.

Остро пронзил тот факт, что в иной реальности, но в этом времени, мама, возможно, жива, как и жив я сам — только вернувшийся после службы молодой мужчина. Но реальность не выбирают, поэтому волевым усилием я заставил себя думать о торте.

И пошел в кулинарку — делать заказ.

— Что вы мне голову морочите? — сказала старшая, дородная женщина с двумя подбородками. — Мы на сторону готовим только по предварительному заказу и только административно. А частным лицам мы не делаем, не положено.

— Так я заплачу, — сказал я. — Целых сто рублей за работу и продукты оплачу.

— Не положено! — отрезала начальница, от которой вкусно пахло ватрушками.

— А так? — расстегнул я шинель.

Как обычно, Звезда героя и орден Ленина сработали с точностью снайпера. О, какое хорошее время мне подвернулось. Даже совестно.

После некоторой суеты продиктовал (уже в кабинете старшей смены, чтоб девочки не смущались и мою награду не выставлять на всеобщее обозрение) продиктовал рецепт:

Взять одну столовую ложку топленого масла, растереть до бела,

1 стакан сахара-песка, три яйца сюда же, хорошо стереть вместе добавить чайную ложку ванили, влить один стакан сметаны или хорошей простокваши, и 1 чайную неполную ложку соды, взбить до пузырьков,

Потом постепенно высыпать 1 стакан муки высшего сорта и ¾ стакана манной крупы. (Если стакан 200 граммовый, то Вам нужно взять 150гр сахара, а если — 250 граммовый, то грамм 190).

Быстро взбить ложкой и вылить в две формы ПОРОВНУ.

В обе формы заранее положить бумагу, смазать формы и потом саму бумагу маслом.

Поставить в не очень горячий жар на 20–25 мин, пока тесто не начнет румянится и бумага отставать от теста.

Отделить бумагу, переложив в блюдо,

Когда остынет тут же облить ромом или портвейном: растворить в небольшом количестве кипятка 4 чайные ложки сахара, долить до стакана вином и поливать оба торта, по полстакана на каждую

Отдельно попросил поработать над кремом. И тут ста рублями не ограничился, целых двести положил на стол, как толстуха не отказывалась.

Шоколадный крем делался по этим времена сложно. Зато был офигенным по вкусу.

Взять 100 гм масла стереть в крем до бела и оставить

Взять 100 гм шоколада и сварить в сливках, все время помешивая. Добавит 1 стол ложку сахара, пока не загустел. Оставить остужать

Два желтка стереть с ½ стол ложки сахара, как гоголь-моголь, поставить на слабый огонь и помешивая сварить, пока не загустеет. Поставить остужать.

Все смешать, хорошенько растереть,

Ну и в заключение следовало кремом обмазать нижний торт, накрыть верхним. С мазать весь торт, только не сверху, и поставить на холод.

Сделать сироп ¼ ст. ложку сахара и ¼ воды и 2 ст.ложки вина вскипятить и мешать пока будет густо тянуться, облить торт сверху, намазать оставшимся кремом и посыпать толченным шоколадом.

Поставить на ночь в холодильник.

— А можно нам этот рецепт использовать? — не могла не спросить заведующая. Мы по выходным поставлен в кафе некоторую долю выпечки. Полагаю, такой сложный торт найдет своих покупателей.

— Ну ладно, — сказал я, хотя хотел использовать рецепт в Москве для первоначального заработка. — Только ссылайтесь на меня и мою маму — мы все таки авторы.

[1] Финляндии

Так как торт будет готов только завтра, я пришел в больницу с большой (трехлитровой) банкой салата, который мне всучила растроганная заведующая кулинарки. Салат отдаленно напоминал знаменитое в будущем оливье, звали его: «Мимоза», сдобрен он был домашним майонезом[1] — только из натуральных продуктов, никаких Е-добавок и стабилизаторов. Рецепт был такой: масло рафинированное, свежие желтки, готовая горчица, сахар, уксус, соль и специи.

Очень мне хорошо было в кулинарке — девчонки, чуть старше шестнадцати напоминали собственную молодость, хоть и не возбуждали. Мой взгляд после переноса останавливался на женщинах постарше.

Салат вызвал восторг у дежурной смены.

Профессор меня не дождался, но дежурная смена была предупреждена и встретила меня доброжелательно. Не каждый день им попадались пациенты, которые только НОЧУЮТ в специальной комнате для буйных. Ну а то, что я внешне был нормален, их не смущало. Старые сотрудники твердо знали, что все люди — ненормальные, просто им еще не поставили диагноз.

К салату собрали хороший стол. Кто-то притабанил домашние котлетки, кто-то выставил на стол банку с винегретом, была и вареная картошка, но большинство принесли с собой рыбу. Благо в эти времена достаточно было закинуть удочку в Ангару, чтоб к столу были хариус или ленок. Попадались громадные таймени[2]… (В желудках взрослых тайменей находили водоплавающих птиц (целиком!), крыс и даже летучих мышей. Чтобы настигнуть ничего не подозревающую жертву, таймень резко и дерзко выпрыгивает из воды. За эту манеру охоты его и назвали тигром. Короче, плескаясь в реках Сибири, нужно знать главное правило — если таймень хочет тебя сожрать, он тебя сожрёт). И это несмотря на вред, принесенный Иркутской ГЭС — гидроэлектростанции на реке Ангаре в Свердловском округе города Иркутска. Она является верхней по расположению и первой по времени строительства ступенью Ангарского каскада, а также первой крупной гидроэлектростанцией в Сибири.

Впрочем, все относительно. Электричество — это громадный плюс для людей. Но столь же громадный минус для водоплавающих.

За ужином пораспрашивал, какого тут служит? Все же изоляция, большая, чем в тюрьме, запахи кошмаров и едкого пота с карболкой.

Но сотрудники только посмеялись и рассказали забавный случай про Кузю.

Когда привезли Кузю-юродивого, жить психам стало чуток веселей. Он считал себя собакой на все сто процентов: на коленях и локтях от постоянной ходьбы на четвереньках образовались мощные мозоли, лай имел разнообразные оттенки, он умел лакать из миски и отлично задирал ногу над унитазом. Кстати, кусался тоже отлично. А человеческие укусы заживают медленно, поэтому обслуга его опасалась и постоянно пичкала снотворными и транквилизаторами.

Но один тихий шизик очень любил собак. Уже через неделю Кузя усвоил команды: сидеть, лежать, фу, место, рядом, ко мне. Он ходил рядом, держась левой ноги, выпрашивал лакомство, которое аккуратно брал с ладони, перестал кусаться, что освободило его от дурманящих лекарств, и новые друзья приступили к освоению более сложных команд: охраняй, ищи, аппорт.

— Ну и чем все кончилось? — спросил я с интересом.

— Как все у нас кончатся, хрен тебе подмышку! — сказал пожилой санитар. — Кузя умер от воспаления легких, застудился на полу спасть. А его дрессировщик остервенел и его перевели в палату для буйных. Теперь сидит на седативных.

Часам к двенадцати я решил поспать. Меня запер тот же санитар, пообещав отпереть перед сменой, которая начиналась в восемь утра. Что сказать — ночь была спокойной. И утром на кулаках не прибавилось шрамов, что говорило о покое сознания боксера. Даже как-то странно, не ожидал что он быстро смирится. А утром начались кошмары.

Во-первых санитар не открыл дверь и сидел в палате до восьми тридцати, пока у них шла пересменка. А потом дверь открыл не профессор, а несколько мрачных санитаров, один из которых держал в руках смирительную рубашку с линными рукавами и вязочками на спине… Впрочем, профессор виделся за их спиной и был он со стерилизатором в руках. (Одноразовых шприцов в этом времени в СССР не было, шприцы употреблялись многоразово и их кипятили в специальных металлических емкостях вместе с иглами, что придать стерильность). Интересно, Высоцкий уже сочинил песню про писхушку, как там:

Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет.

Подал знак кому-то, значит, фельдшер, вырви провода.

И нам осталось уколоться и упасть на дно колодца,

И там пропасть на дне колодца, как в Бермудах, навсегда…

Ну вот — самое время песни вспоминать. Я совершенно механически принял боксерскую стойку.

И тут справа от меня, невидимо для посторонних встал, копируя стойку, боксер и Герой. А слева проявилась виртуальная тень ветеринара, человека не юного, как мы, но и не хилого. Их руки светились и они положили их мне на плечи. А я ответно обнял их, как самых родных и близких. И мы — все трое, как один — шагнули на санитаров, молотя кулаками перед собой и буквально смели этих мужиков, привыкших калечить людскую плоть, не боясь возмездия. Мы буквально втоптали их в кафель пола, на котором умирал Кузя, возомнивший себя псом, ибо человеком быть трудно. Но эти санитары, как и профессор, прижимавший к животу металлическую коробочку со шприцами, в моем понимании не были людьми. В этот момент — не были. И мы с утроенной силой и реакцией втоптали их в пол, в прах, в кровавые ошметки… и забили бы насмерть, если б не услышали профессора, повторяющего:

— Получилось, получилось. В нашли друг друга. Вы соединились.

Уже потом, отходя от стресса, мы узнали, что он задумал создать экстремальную ситуацию запредельной опасности, чтоб добиться слияния сознаний. Оказывается, он вычитал в манускрипте 17 века от лекаря Гюнтера Вольфа, что от таким образом соединял разрозненные души. Только он не пугал их заключением в больницу для душевнобольных, да и больниц таких пока не было, а отправлял их в водное испытание. То бишь, просто кидал в холодную реку, в Рейн.

Каждый исторический документ, описывающий условия в таких псевдо-психиатрических лечебницах, представляет эти заведения как жалкие, грязные и переполненные темницы. Пациентов приковывали цепями, били палками, погружали в ледяную воду или просто запирали в холодных крошечных камерах на несколько недель. По воскресеньям их часто демонстрировали как чудо природы. Зрители, наблюдающие за больными, издевались над несчастными и захлебывались смехом…

Как я понимаю Кузю, спрятавшего свою человечность в имитацию собаки!

Я понимал и профессора. Вернее — мы понимали. Но дружно отказались от его желания провести сеанс гипноза. Мы еще были немного раздельны, но раздольны и воспринимали друг друга, как часть памяти. Просто новое Я обладало пышной память, где были и зарубежная война, где был Санкт-Петербург и спокойная работа в ветлечебнице, где были и мои — попаданческие заботы

Пообещав профессору навещать его в квартире (в психушке — нет, спасибо!), мы (Я) удалились из «гостеприимного» заведения спорым шагом. Правда, пришлось еще перед помятыми санитарами извиниться. Но тут они сами виноваты, недооценили пацана!

И первое, что я сделал, достигнув арендованной хаты, это сварил крепкий чай и крепко задумался. Теперь с памятью о будущем (про Питер и про свою биографию) и с физической подготовкой и отчаянностью боксера, оставаться в убогом Иркутске не было смысла. Настоящая жизнь, конечно, возможна в любой географической точке планеты, но Сибирь (несмотря на её природу и колоссальную энергетику Байкала) все менее предпочтительна, чем районы с мягким климатом. Да и провинция в СССР это все-таки провинция, но жизнь кипит только в крупных городах: Москве, Киеве, Ленинграде… Конечно, сладкое слово «Свобода» пока только за границей СССР, но это тоже — «пока», а выждать лучше в незаметном облике, но с комфортом. Комфорт же требует денег, которые в этом наивном времени не трудно добыть.

Поехать работать на Север, или в Монголию — это был самый распространенный способ заработать больше чем у себя дома. Также можно было быть простым работником торговли, особенно в хорошем магазине с дефицитными товарами — тут ни какого Севера не нужно.

Были в советское время владельцы дач, занимавшие всю площадь огорода под выращивание «виктории», их называли «клубничными королями»(в то время, когда получение дачных участков ещё не приобрело массового характера). Торговали не только клубникой; стояли на перронах тётушки, предлагая на станциях пассажирам транзитных поездов варёную картошечку с солёными огурцами и т.п.

Мой сослуживец из Хабаровска имел отца, который в свою очередь имел три огорода и выращивал ранние сорта огурцов. Часть солил, часть сдавал в государственные магазины, а часть продавал на рынке. У него была справка об инвалидности, добытая мошенническим путем и прикормленные участковые.

По выходным дням толпы людей в этом времени устремлялись на так называемую «толкучку», где можно было купить не только подержанные вещи, но и отовариться дефицитом, который с риском для себя предлагали фарцовщики(милиция не дремала): импортную обувь, модную одежду, аудиокассеты с записями В. Высоцкого и др.исполнителей.

Кто-то втихаря оказывал маклерские услуги, кто-то сдавал «угол» студентам, молодым семьям.

В сельской местности некоторые жители нелегально держали песцов, а затем везли в город на продажу ценный мех. Они не гнушались кормить зверей краденым комбикормом. Зато их дети щеголяли в песцовых шапках.

В общем, везде люди находили лазейки, источники дополнительного дохода. Я уж не говорю про недовесы, обсчёты в торговле, разбавление бочкового кваса водой, нарушения в строительной сфере(недовложение цемента в раствор и т.д.)

В советском союзе было много способов разбогатеть. Эти способы сегодня называются предпринимательством. И на некоторые виды такого бизнеса можно ыбло, даже, получить разрешение у властей. Мой знакомы еще до перестройки получил разрешение на частное фотографирование в зоопарке с ведением кассовых документов и налогом в смешные 12 процентов.

Так что, хрен подмышку, этому городу….

[1] До конца 80-х годов майонез в СССР готовили по такой рецептуре

[2] Самый крупный представитель семейства лососёвых, достигающий 1,5—2 м длины и 60—80 кг веса.

Купе в мягком вагоне стоило 42 рубля 60 копеек. Но я опомнился и перешел в кассу для Героев и депутатов. Там мне предложили СВ за 96 ₽ 70 коп из брони обкома КПСС.

Предварительно дотошно изучив военный билет и наградную книжечку. Да, перед отъездом я успел получить военный билет и поставить в паспорт штамп о временной прописке. Это важно, ибо память боксера подсказывала серьезность правильно оформленных документов.

Я пока путался в слоях сознания. Особенно в эмоциональном плане. Вот, когда вечером зашел в столовую перекусить, то попеременно хотелось: пельмени, котлету с картофельным пюре, гуляш с гречневой кашей. А на десерт лично я взял ромовую бабу[1] (ах, какие в этом времени делали ромовые бабы!), чем вызвал противостояние ветеринара (сторонники ЗОЖ) и боксера (отрицающего сладкое). Так что все удовольствие эти отголоски чужого сознания мне испортили. Но может это и к лучшему, к старости у меня проявился лишний вес и диабет второго ранга…

Еще одна плюшка возникла от слияния разумов. Вернее — две.

Первая заключалась в повышенной энергетике и сокращению времени сна до четырех (наполеоновских[2]) часов. В отличие от Бонапарта я ложился ближе к полночи, а вставал в 4 — 5 утра совершенно бодрым. И в течении длинных суток мне вовсе не хотелось вздремнуть.

Вторая плюшка проявилась неожиданно и несколько шокировала меня. Я увидел в проходящей на поводке овчарке скрытое заболевание гортани. И сам того не ожидая сказал хозяину:

— Похоже, что у Вашей собачки аллергическая реакция по типу отёка Квинке. Нужна экстренная консультация ветеринара. Если это займёт длительное время необходимо ввести в псу в холку супрастин (1 мл.-1 ампулу) и преднизолон (50–60 млгр.-2 ампулы). Только хочу Вас предупредить,что рекомендуемое лечение -это как шаг отчаяния, только если нет возможности проконсультировать её у специалиста.

При всем при этом я вовсе не подумал — есть ли в этом времени подобные препараты. Но одновременно испытал эйфорию. Наверное, сознание ветеринара восторгалось новым умением.

Мужик растерялся, но вдаваться в диалог не стал — поспешил уйти, изменив маршрут. Наверное к врачу побежал.

Что еще успел я сделать в Иркутске? Ну к Сумбаеву зашел. Попрощался, обещал писать…

— Ну да, — сказал он, -ну да! Что молодому герою делать в нашей глухомани. Перед вами все дороги открыты. Только вы пишите, все нюансы прослеживайте и мне сообщайте.

Спускаясь по лестнице остановился перед дверью Круковера. Потянулся было позвонить, но передумал. Решил не умножать сущности и ушел.

В общем и целом завершил свои дела в негостеприимном городе. Из вещей взял с собой самое необходимое, включая спальный мешок с чистыми вкладышами. Пришлось купить туристический рюкзак с множеством клапанов, но снарядился в дорогу как следует. И даже несколько банок тушенки вошло… ах, какая натуральная тушенка была в этом времени! Даже в столовых не стеснялись выставлять в меню перловку с тушенкой, да и спрос был хороший на это «скромное» блюдо.

Зачем я все это пишу? Ну во-первых, обещал профессору вести дневник своего сознания после слияния. А во-вторых, недалеко то время, когда в печати появятся фантастические романы, и среди них большая масса про попаданцев. А тут и моя рукопись в стиле фантастического реализма пригодится. А то, что еще больше тридцати лет ждать послабления на издательском фронте — так я, судя по прошлой жизни, и до 2020 года доживу, а в девяностых совершенно бодрячком буду. И сразу десяток рукописей выложу в будущее «Эксмо» или «АСТ».

Я, было, подумывал купить нормальный костюм, но понадеялся, что в столице будет больше возможностей. Меня совершенно не напрягал дефицит этого времени. Голым никто не ходил, а стоило барахло советского периода довольно дешево. Это только обувь от фабрики «Большевичка» носить хреново, для ступней хреново. А уж пальтишко местного пошива, да и костюм вполне меня бы устроили. После капиталистического изобилия я стал абсолютно равнодушнее к вещизму. Главное, чтоб ногам было удобно, да и нижнее белье из хлопка!

Но и сапоги, в которых прошагал по дорогам войны наш боксер, меня пока устраивали. Молодость, она такая!

В общем, зашел в вагон, оценив недоуменный взгляд проводника. Что, мол, за оборванец в княжеский вагон лезет! Прошел в купе, где уже сидел плотного сложения полковник.

— Ты куда? — спросил он, привстав с сидения. — Тебе в плацкарт надо.

— Хер тебе подмышку, полкан! — ответил я, невозмутимо закидывая на багажный отсек свой раздутый рюкзак с пристегнутым к верхнему клапану вещмешком. — Придержи эго, господин хороший.

«Совсем нетипичное для меня, всегда вежливого, поведение, — отметил я в памяти, — надо в дневник для профессора включить этот момент».

Полкан, как наскипидаренный, сорвался с места. К проводнику побежал. А вернулся достаточно присмиревший, но вместе с проводником.

— Вы в какой кассе билет брали? — спросил тот. — У нас это купе по броне военкома было.

— Ну так с брони мне и выдали, — ответил я равнодушно. В кассе для героев выдали.

— Как он герой, — обратился, пыхтя от волнения, к проводнику полковник, расстегивая воротничок форменной рубашки и ослабляя галстук, — видать по-блату купил.

Проводник замешкался, еще раз попросил билет, удовлетворился подлинностью и свалил вместе с билетом, сказав:

— разберемся.

А полкан прошел к своему месту, уничтожающе посмотрев на нвозмутимого меня.

Ну а я откинулся на мягкую спинку удобного дивана и достал из внутреннего кармана шинели журнал «Смену» который купил в киоске на перроне перед посадкой. Пробежал оглавление:

Обыкновенная Арктика

Радист не отвечает берегу

Кто побьет рекорд Гурышева

После дебюта

«Крепкий актер»? «Потолок» Режиссера — «потолок» театра

ДНК-аза против вирусов

Нищий

В суде

Рязанскому воеводе с товарищами

«Ультра-си»

Портреты царицы Нефертити

Судьба золотого обоза

Сокровища острова Кокос

Добыча фельдмаршала Роммеля

Фестиваль искусств «Русская зима»

Мир счастливого воображения

Шесть строк для начальной школы

Юмористические рассказы

Меня заинтересовала статья: «Портреты царицы Нефертити» какого-то Павлова, опубликованная в этом номере — №926 за декабрь 1965:

'Т ри с половиной тысячи лет протекло со времени создания скульптурных портретов царицы Нефертити. Через века и тысячелетия прошли образы великого искусства Древнего Египта. Они пленяют современного человека созвучными образами и чувствами. Таков удел подлинно большого искусства, рожденного гением человека.

Я буду говорить здесь не только о прославленном раскрашенном портрете Нефертити, но и о некоторых других скульптурных портретах царицы, по-своему, быть может, не менее значительных.

Почему возникли столь значительные и вдохновенные явления в египетском искусстве начала XIV века до нашей эры?…"

Дочитать не успел, прервали. Явился проводник с начальником поезда и милиционером. Все трое ввалились в купе, подвинув довольного полковника и рассевшись на кушетках.

— Как вы купили билет из брони для военных? — спросил начальник, держа билет перед собой.

Невольно вспомнил из Заболоцкого:

…Пустые гладкие трамваи

Им подают свои скамейки.

Герои входят, покупают

Билетов хрупкие дощечки,

Сидят и держат их перед собой,

Не увлекаясь быстрою ездой[3].

— Обыкновенно, — ответил я. — Подал деньги, получил билет…

Вагон уже прогрелся, поэтому я снял шинель: встал, повернулся к комиссии спиной, снял шинель и повесил ее на никелированные крючочки у двери. Потом повернулся к посетителям.

И наступило ошеломленное молчание.

Я почувствовал эйфорию внутри своих сознаний. Боксер совсем не прочь был похвалиться, да и ветеринар не возражал.

— Может он у отца награды спи*дил, — высунулся полкан.

Я невозмутимо достал из нагрудного кармана гимнастерки наградную книжицу и протянул начальнику.

— Только мне теперь с этим штабным пи*ором ехать невместно, — сказал. — Мне бы в другое купе, если можно?

— Подыщем, — мгновенно ответил начальник, возвращая удостоверение, — вагон полупустой, подыщем. Вы тут езжайте, что вас беспокоить, а вы пройдемте со мной. Мы вас, полковник, в купе рядом с туалетом переселяем. Оттуда вам удобней будет на честных граждан хулу возводить, клеветать.

А милиционер добавил:

— Вас бы вообще высадить надо было!

Так что я остался в гордом одиночестве и вновь восторгнулся патриотизму местного населения. Я, признаться, еще не ощущал себя членом этого общества, сознательным гражданином СССР. Я все еще был там, в двухтысячных, в капиталистическом изобилии, в тех свободах товарных отношений. Поэтому, через полчасика после отправления я решил наведаться в ресторан. Благо он был в соседнем с СВ вагоне.

[1] Появилось это блюдо во Франции, и в Россию перебралось еще до революции. Поэтому сначала в СССР попало в опалу. Но вскоре рецепт экономного и вкусного пирожного стал очень популярен. Все экзотичные ингредиенты заменили более простыми. Так появилась советская ромовая баба с белой помадкой и сладкой пропиткой. За 19 копеек.

[2] Наполеон I Бонапарт (1769–1821 годы) спал около 4 часов в сутки.

Он обычно отправлялся в постель около полуночи и спал до 2 часов ночи. Затем вставал, работал и ближе к 5 утра снова ложился на пару часов.

[3] Николай Заболоцкий — Ивановы

Вот что делать с этой повышенной энергией. Проснулся в четыре утра и сижу, как сыч в своем купе. Не бродить же по вагону, мешать людям отдыхать. А ресторан не работает.

Попытался мыслить, вспоминать. И прежде всего задумался — откуда взялись сберкнижки с огромной для этого времени суммой. 10000. И это, если я правильно разобрался с местными ценами, действительно очень много, ибо за сто рублей тут можно было купить:

500 буханок хлеба по 20 копеек;

10000 коробков спичек (спички — один из самых «демпинговых» продуктов государства, изначально по себестоимости гораздо выше, чем стоимость 1 копейка за коробок, но цена-то для граждан была фиксированная);

1000 упаковок мороженого (молочного);

150 обедов в столовых;

2 мужских костюма;

3333 поездки на трамвае (по 3 копейки за проездку);

200–400 бутылок пива 0,5 л ;

1000 килограмм картофеля в магазине или 300 килограмм отборного картофеля на рынке.

Тут вступило сознание ветеринара:

Помню, в СССР, когда я учился в ДОСААФ, на водителя БТР, от военкомата, мы бегали обедать в рабочую столовую лампового завода. Полный обед 40 копеек где-то был. А ел я тогда много, деревенский же, еще и мясо любил, не знал тогда, что мясо вредно и когда-нибудь стану веганом, поэтому аж едва дышал после обеда. Получается 250 раз можно было наестся в столовой от пуза. Билет на электричку стоил 60 копеек. Расстояние 70 км. 166 раз получается можно было проехать, туда-сюда 83 раза значит.

Теперь этой школы нету, куда -то дели. Имущество разбазарили. Куда-то делись автомобили, тогда ЗИЛ-131 были, БТРы 60 ПБ и 70 были. Остальные автошколы от военкомата тоже перешли в частные руки.

А сознание боксера помалкивало и не желало прояснить источник денег. И вполне возможно, что оно уже и не помнило об этом. Я своим основным и перенесенным сознанием понимал, что чужие память и жизненный опыт мне достались в сильно урезанном виде, покалеченные переносом и моим воцарением. Моя энергетика мысли оказалась победной, что неизбежно сказалось на их личностных возможностях. А слияние под страхом заточения в психушке — шоком, который тоже не прошел бесследно.

Но я уверенно знал, что десять тысяч — много. Я лично при своем отсутствии документов об образовании мог рассчитывать на зарплату 120–150 рублей в роли разнорабочего. Если грузчиком, то максимум до 200 ₽ в месяц. 2400 в год. А тут целых 10000, ну чуть меньше… потратился в Иркутске.

Я снова достал журнал «Смена» и попытался отвлечься от мыслительного процесса. Сознания еще толком не прижились, не обустроились, так что раздумья доставляли почти физическую усталость. Не зря говорят, что интеллектуальный труд гораздо более энергозатратен, чем физический!

Говорят, что личность мало что играет в судьбе человечества. Это в корне неверно, именно личности двигают искусство, науки, социальные реформы и общее развитие цивилизаций. Даже рядовой попаданец в теле бывшего военнослужащего ГСВ (группы советских войск в зарубежье)[1] был способен разворошить человечий улей.

Так, после отъезда нашего героя из Иркутска, инструктор КГБ при областном комитете КПСС счел нужным информировать секретариат о том, что демобилизованный Герой СССР не получил помощи во властных органах и был вынужден просить работу у попов в местной церкви!

И вскоре первый секретарь распекал свою партийно-комсомольскую паству:

— Вы упустили Героя СССР, комсомольца или даже коммуниста! Не оказали ему должного внимания! Это — идеологическая диверсия! Тот факт, что он не был трудоустроен и обласкан ответственными органами, бросает тень на всю нашу организацию. Вот спросят нас сверху, — он указал пальцем на потолок кабинета, — что мы ответим? Почему не трудоустроили, не предоставили жилье? Ну и что, что праздники? Идеология не знает перерывов на праздники! А этот воин наверняка был бойцом в интернациональных частях. В секретных!..

А тем временем в редакции молодежной газеты тоже поминали доблестного воина.

— Он — талантливый автор, — говорила Лариса из отдела писем. — И Герой Советского союза. — Он будет поддерживать престиж нашей газеты. И он, кстати, комсомолец. У нас все равно вакансия учетчика писем никем не заполнена. А что зарплата маленькая, так гонорарами возместим. Он быстро пишет. Он прямо при мне рассказ напечатал! Да, и на машинке лихо печатает…

Так что вокруг нашего попаданца, соединившего в себе две посторонних личности, закручивалось некое кольцо известности. И пока он читал журнал, изнывая от безделья, определенная информация уже была передана в Москву…

И нашему герою вовсе не икалось, как положено. Он просто маялся бездельем, домучивая журнал.

А поезд постукивал на стыках рельс и неотвратимо смещался в другое географическое пространство.

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели…

И где-то уже под утро, когда розовый шарик солнца только намекнул о своем появлении сквозь верхушки сосен, на перестанке затормозил и стал непредвиденно.

А наш герой, будто подтолкнутый под руку, вытащил из рюкзака общую тетрадь с карандашом и ниже неудачного отрывка — Изменилось что-то в мире. / Изменилось в сотый раз — / я один в своей квартире / телевизор — педераст / что-то там лопочет громко…

ЗАПИСАЛ непонятный ему самому стих:

И это кладбище,

однажды…

Но в третий раз, в четвертый раз;

и каждый

похоронен дважды,

хотя и не в последний раз.

Какой-то странный перекресток:

На красный цвет дороги нет.

Столетний разумом подросток

Ехидно шепчет мне: «Привет».

'Здорово, — отвечаю скучно, —

Чей прах тут время хоронит?'

Могилы выкопаны кучно

И плесенью покрыт гранит.

И повторяется,

однажды…

В четвертый раз и в пятый раз;

места,

где похоронен каждый,

хотя и не в последний раз.

Пылает красный. Остановка!

От перекрестка ста дорог.

В глазах столетнего ребенка

Есть не стареющий упрек.

Могилы — в очередь к исходу,

Надгробья — в плесени веков,

Дурацкий памятник народу

В скрипучей ветхости бех слов.

Как красный глаз шального Бога,

Как светофор с одним глазком,

Моя — вдоль кладбища — дорога

С присохшим к разуму венком.

И повторяется,

однажды…

И в пятый раз, и в сотый раз,

Апрельский поезд,

Зной

И жажда,

И чья-та смерть,

Как Божий глас…

Он записал эти строки утром, после того, как скорый поезд «Пекин-Москва»[2] на заре переехал женщину, о чем он еще не знал, когда написал это стихотворение. Которое никак нельзя было бы опубликовать в текущем времени и которое было опрокинуто в безвременье, в апрель, в зной и в безнадежность Перестройки меченого…

Что это меня так торкнуло, — подумал я. А поезд дернулся и вновь пустился в заданный путь. А я вышел в коридор и двинулся к проводнику, где уже брякала стаканами пробуждающаяся энергия утра.

— А чё мы стояли, чё ли? — спросил, подмечая не присущий мне диалект сибиряков.

— Так бабу переехали на рельсах. Ничего, в пути догоним. Чай будете?

— Буду. Два стакана. И этих ромовых пирожных, если еще остались…

— Как не быть, мы все же за границу «ездием»… — И он пропел в полголоса:

Москва — Пекин.

Москва — Пекин.

Идут, идут вперёд народы.

За светлый труд, за прочный мир

Под знаменем свободы.

А я пошел в купе, где продолжил думать о неожиданном озарении, о странных строчках вневременного стихотворения и о том, что хрен его удастся опубликовать в СССР.

[1] Советский Союз во второй половине XX столетия имел достаточное количество собственных заграничных военных объектов и находились они отнюдь не только в странах Европы, входивших в социалистический блок. В послевоенный период было несколько военно-морских баз на Кубе, в Сомали, Эфиопии, Вьетнаме, Польше, Германии, Йемене… Тогда, пожалуй, не осталось стороны света, в которой бы не слышалась матросская матерная речь.

[2] Поезд Москва-Пекин и обратно, курсировавший между двумя столицами в период с 1954–2020 гг. Прямое железнодорожное сообщение между Москвой и Пекином приостановлено в 2020 из-за пандемии.

Динамике в вагонах поезда заиграли Гимн Советского союза:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

Славься, Отечество наше свободное… (текст 1943 года)

— А когда отправляемся, звучала песня «Москва — Пекин», — сказал проводник. Вот с такими словами, — и он напел:

Русский с китайцем братья вовек.

Крепнет единство народов и рас.

Плечи расправил простой человек,

С песней шагает простой человек,

Сталин и Мао слушают вас. — А теперь — наш гимн. Кукурузник запретил, ой…

— Ничего, сказал я, спрыгивая на перрон. Тело требовало физических нагрузок. Оглядел сказочную архитектуру Ярославского вокзала и потопал к метро. Мне было надо на ВДНХ, где был недорогой гостиничный комплекс для колхозников. Но я вспомнил о своей (боксера, а теперь и нашей) награде и решил поселиться в шикарную гостиницу Москва. А чё, деньги есть…

Когда я в прошлой (будущей) жизни перебрался в столицу, гостиницу уже рушили. Сносили её долго, т. к. здание строилось качественно. Как только здание окружили забором, оттуда тоннами стали вывозить бронзовую фурнитуру (ее там раз в 10 больше было, чем в Большом театре, потому что каждый гостиничный номер был ей украшен). Даже витражи разобрали и увезли неизвестно куда, другие элементы декора. Но, что еще интереснее, пропала огромная коллекция живописи, которая там висела на стенах.

Об этом потом писали, но источники расхитителей так и не выяснили. А ведь строили ее в 30-е годы как образцово-показательную гостиницу советской страны.

Как ее тогда называли, дай Бог памяти? Кажется «Первая пролетарская гостиница на тысячу мест». Ее специально поставили между «Националем» и «Метрополем», чтобы показать передовое здание советского периода. Необычность гостиницы была еще в том, что для ее строительства снесли целый квартал построек. Ранее на этом месте тянулись торговые Охотные ряды.

Гостиницу «Москва» отделывали красным гранитом и белым мрамором. Внутри гостиницу то же мрамором, цветным камнем и ценными породами дерева.

Я вышел из метро и прошел в огромный вестибюль. Слева висела памятная доска, упоминавшая о том, что тут в разное время останавливались: передовик Стаханов, летчик Чкалов, маршалы Георгий Жуков и Константин Рокоссовский, актеры Людмила Целиковская и Аркадий Райкин, Юрий Гагарин…

Подошел к стойке администратора, протянул паспорт с временной пропиской и наградную книжечку. Возражений не последовало, хоть и особой радости на лице женщины не заметил. Подумал, что лучше бы четвертак в паспорт сунул по наработанной в будущем привычке.

— Есть только двухкомнатные. — сказала дама. — Денег у вас хватит?

— Хватит, — ответил я. — Сколько?

— По пятьдесят рублей в сутки. Зато включен в стоимость плотный завтрак в ресторане.

— Ну давайте пока на четыре дня, — протянул я два стольника.

В номер меня проводил служащий. Передняя комната была с зеркалом и шкафом, слева — санузел с ванной или душем, унитазом, полотенцесушителем. Также в номере находились кнопочный аппарат для вызова персонала и телефон. Мебель была массивная и дорогая. Стены окрашены в теплые тона.

Достав из рюкзака свитер (купил еще в Иркутске в комиссионке из тонкой шерсти, натянул его поверх гимнастерки. Бросил в шкаф рюкзак и пошел в ресторан. Как раз утро, стребую бесплатный завтрак. После объединения сознаний меня все время мучил аппетит, коего у меня — прежнего не было. Возможно, тело боксера привыкло к активным физическим нагрузкам и теперь переводило нерастраченную энергию в жир?

Ресторан был не только огромным, но и шикарным. Его главный зал занимал три этажа и имел площадь около 600 кв метров. Ресторан украшали колоннады, которые делили помещение на три части, искусственный мрамор и малахит. В кессонах банкетного зала изображались новые интересные сооружения Москвы.

Официант предупредил, что первого пока нет и принес целую меню-книгу в темно-вишневом переплете.

Можно было заказать лангет (так называется отбивная из говядины в сухарях), фрикасе (это рагу из мяса по-французски), селедочку, которая называлась «Олимпийская» с мягким сметанно-майонезным соусом, котлеты из рыбы, и знаменитый салат «Столичный».

— Ну давайте тогда салатик и фрикасе. Кофе еще без сахара. И хлеба побольше.

— А напитки брать будем? Этот салатик, кстати, придуман шеф-поваром ресторана Григорием Ермилиным еще в 1939 году. Достойная замена «буржуйскому» «Оливье».

— Я не знаю, полагаются ли напитки в бесплатном завтраке?

— А! Так вы из гостиницы? Ну, если доплатите?..

— Напитки не нужно, кроме кофе.

Официант удалился, а подошел к окнам. Вид на Кремль был отличный! Я только сейчас полностью ощутил, что избежал смерти в далеком будущем, но это будущее живо во мне. Я по-прежнему в далеком Израиле, где меня вылечили от рака, но не смогли вылечить от старости. Я все еще в зрелом возрасте иду по Невскому, спеша в «Лакомку» за миндальными пирожными. Я все еще там — в Африке тащу в дыму взрывов и облитых огнем «катюш»[1] лиан тропического леса жирного генерала, за которого черномазый вождь и людоед достанет мне из кожаного чемодана две пачки сторублевок…

Я встряхнулся, как пес после дождя, всем телом.

И отправился вкушать бесплатную пищу. Которая оказалась ничуть не шикарной — обычной. В вагоне-ресторане толстые девушки лет сорока, узрев мои награды, кормили куда лучше.

— Такой молодой и уже ранетый! — воскликнула официантка, призывая подружек из буфета и кухни. Все столпились у моего столика и, перебивая друг друга, начали меня жалеть. Эти люди еще помнили Отечественную и различали нашивки за ранение. А усатый повар, вышедший вместе с ними, запретил глядеть в меню:

— Чё ты там высматриваешь, там все вчорашній. Я тебе, сынок, сейчас фирменное сварганю. Почекавши чуток, вон пиво хлебай чешское, гарное.

Пиво действительно было гарное, а фирменным блюдом оказалась жареная на сливочном масле тоненькими ломтиками картошка и бефстроганов из свинины в соответствующем соусе.

Вернувшись в номер (хорошо, что взял с собой ключ с жетоном — новый лифтер не хотел пускать оборванца в галифе и сапогах) переоделся, накинул шинель и пошел гулять по новогодней Москве образца 1966 года. В которой еще не было длинных бараков, поставленных вертикально… не люблю небоскребы.

Прогулка в военном, хоть и без погон, но в армейской шапке со звездой вызвала интерес военных патрулей. Щеголеватых армейских тунеядцев в яловых (не кирзовых, как у всех) сапогах и новенькой форме. Подошли проверить документы, хлыщи. Протянул паспорт.

— Как давно в столице? — спросил старшина.

Вчера приехал, — я достал ж/д билет (как предвидел).

— Можете следовать, — отдал честь старшой.

Ну я и последовал. До входа в газету «Известия». Сразу вспомнилось: «Не имей сто друзей, а женись, как Аджубей». Ну а, зять Хрущева именно в роли главного редактора газеты проявил свою творческую душу[2], дав газете свободное (насколько можно быть свободным при диктатуре) развитие. За 5 лет тираж газеты увеличился почти в 4 раза, с 1,6 млн до более 6 млн экземпляров к октябрю 1964 года!

Вот к нему я и потопал, уверенный, что молодой воин со Звездой героя и склонностью к журналистике заинтересует могущественного родственника вздорного главы государства.

[1] «Катюши», использовали исключительно снаряды М-8, в модификации «Кат» (термитные). Температура в месте взрыва мгновенно поднималась до 4000 градусов по Цельсию.

[2] С 1943 года служил красноармейцем в Ансамбле красноармейской песни и пляски Московского военного округа.

После войны поступил учиться в Школу-студию МХАТ, а в 1947 году перевёлся на факультет журналистики…

Как ни странно, Аджубей меня принял. Ну, сперва я зашел в предбанник (огромный, советская тяга к гигантизму) и попросил секретаршу спросить у главного — может ли он принять молодого Героя? Та, взглянув на награды (я сдал шинель на вешалку в вестибюле), скрылась за двойной дверью кабинета. И тот меня принял. Отвлекся от вычитки (на столе лежали гранки свежего номера) и принял.

(Автор помнит , что что после снятия Хрущёва с высших партийных должностей Аджубей был отстранён с занимаемых постов. 16 ноября 1964 года на Пленуме ЦК КПСС был выведен из состава ЦК КПСС и направлен заведующим отделом публицистики журнала «Советский Союз» (подчинённых в отделе не было). Печатался под псевдонимом Радин…)

— Вы, Владимир Иванович, — «воин-интернационалист» и выполняли свой интернациональный долг «за речкой», — утвердительно сказал редактор, выходя из-за стола. — Недавно дембельнулись, еще форму не успели сменить. Садитесь, мы с вами тут чай с бубликами попьем… — он указал на полукресла, придвинутые к т-образному столу для совещаний и сам сел рядом. — К сожалению написать про ваш героизм мы не можем, официально советский союз за границами не воюет. Ну вы же понимаете, подписку давали.

— Да я и не по этому поводу, — присел и я, покосившись на секретаря с подносом, на котором кроме пузатого чайника и заварника с чашками стояли глубокие расписные тарелки (явно Гжель) с пирожными, бубликами и ватрушками. Поел я плотно, хоть и не очень вкусно, но не удержался — взял еще теплую ватрушку, сработала память детства в СССР. — Я просто чувствую в себе талант журналиста, но не имею должного образования. Прошу меня проверить.

— А какое у вас образование?

— Даже ПТУ не окончил. Но если, — указал на большую карту Москвы на стене, — вы ткнете в какое-нибудь место на этой карте, то я через несколько дней принесу в редакцию три годные статьи именно с этого места. И все статьи будут достойны печати, интересны гражданам.

— Какой самоуверенный молодой человек! — восхитился моей наглости Аджубей. — А и давайте, он подошел к карте и ткнул пальцем, а потом, приблизив лицо, прочитал: — улица маршала Рыбалко. — Вот про эту улицу и пишите. Три заметки или что там у вас получится.

Я тоже подошел к карте, присмотрелся. Улица находилась на северо-западе Москвы в районе Щукино Северо-Западного административного округа между улицей Народного Ополчения и 3-м Волоколамским проездом.

— Спасибо, вскоре вернусь. Разрешите прямо к вам, Алексей Иванович, без записи?

— Разрешаю, Владимир Иванович, — иронически прищурился главный, пожимая мне руку.

Естественно, я пока поехал в райсовет Щукино. Где, представившись внештатным корреспондентом газеты, получил нужную информацию. Оказывется, деревня Щукино находилась на высоком берегу Москвы-реки; возле деревни существовал брод через реку Москву в сторону Острогина (Строгина). На этом месте ещё в III тысячелетии до нашей эры жили люди, о чём свидетельствует раскопанная Щукинская стоянка неолитической Льяловской культуры[1] (большой горшок, найденный в Щукине, ныне можно увидеть в экспозиции Музея истории Москвы).

Ну а на месте указанной улицы маршала Рыбалко находились:

Мемориальный комплекс «Танк» посвященнвй ветеранам 3-й гвардейской танковой армии под командованием П. С. Рыбалко, который был недавно открыт к Дню Победы и о котором центральные газеты не писали. Была информация, что данный танк Т-34–85 участвовал в Параде Победы 1945 года. И у инструктора орготдела (организационного) нашелся список участников торжественного митинга, где даже присутствовал член экипажа. Готовый материал, оставалось сфотать сам танк и посетить старого воина.

Кроме того я узнал, что недавно — 1965 году 5-я улица Октябрьского Поля переименована в честь П. С. Рыбалко. Вот и второй материал, который можно писать «не отходя от кассы» — очерк про маршала бронетанковых войск, дважды Героя Советского Союза, участника гражданской войны, а в годы Великой Отечественной войны — заместителя командующего, командующего танковыми армиями, в последние годы жизни — командующего бронетанковыми и механизированными войсками Советской Армии — можно было писать, просто открыв архивные документы.

Я проглядел остальные данные по улице. Определенный интерес представлял кинотеатр. Жилой дом (первоначально — корпус № 16. На первом этаже которого 13 февраля 1956 года был открыт кинотеатр «Юность»).

Но все же я остановился на школе. В прошлом году 725-я школа стала школой № 57 с углублённым изучением немецкого языка. Для журналиста было интересно, что Школа начала международное сотрудничество со школами ГДР,

Я уже ехал в гостиницу, когда мелькнула мысль о собственных знаниях в иностранных языках. Лично я неплохо знал английский. Попробовал сказать на других языках фразу: я живу в гостинице. Получилось почему-то на иврите: «ани гора отель», хотя в прошлой жизни я толком его и не знал. По-английски вышло более уверенно: «I live in a hotel». По-французски тоже вышло не плохо: «Je vis dans un hôtel», спасибо ветеринару. И неведомо как получилось на вовсе непонятном наречье: «Би зочид буудалд амьдардаг». Сперва я подумал, что это бурятский, ибо в Иркутске было много бурят. Но потом отголоски личности боксера подсказали — монгольский. Он, наверное, гонял в Монголию телят, так зарабатывали в СССР некоторые отчаянные. Если прибавить лекарскую латынь, то неплохой набор получился!

Но тут такси затормозило у «Москвы» и я вышел, оплатив счетчик. Целых 2–70 вышло, но я не просил сдачу, так что получил благодарность.

В вестибюле гостиницы я заметил парочку гостей: солидного мужчину в каракулевой шапке пирожком, мадам в лисьей дохе и мальчика в курточке, из под которой выглядывали штанишки до колен и теплые чулки. Невольно вспомнилось, какие мучения доставляли эти чулки в детстве, которые еще и пристегивались сложной системой держалок.

Пожалуй, самым любопытным явлением в 1960-е годы был детский лифчик, который носили и девочки, и мальчики. Лифчик представлял собой короткую маечку на пуговицах или её ещё называли жилеткой.

К ней пришивалось 4 резинки-подвязки, к которым крепились чулочки. На открытке это хорошо видно.

Пан был прост. Для очерка про маршала бронетанковых войск Рыбалко требовалось зайти в Ленинскую библиотеку и попросить архивные материалы. В школу и к последнему члену танкового экипажа следовало зайти лично. Получалось три материала: очерк, интервью и репортаж. Следовало добавит на торт для главного редактора изюминку. Которой несомненно являлись четкие фотографии. Купить хороший фотоаппарат в современном магазине я вряд ли бы смог. Но есть альтернатива. И эта альтернатива прямо рядом, тут — в вестибюле.

— Сколько в среднем ты зарабатываешь в месяц? — спросил я фотографа, курчавого мужичка лет сорока со жгучими семитскими глазами на довольно заурядном лице.

— Когда как, а вам зачем?

— Ну двести, триста выходит?

— Всякий раз по-разному, а вы почему интересуетесь?

— Хочу нанять тебя на пару дней.

— На выезде я беру по семьдесят рублей в день, не считая расходов на материалы. Ну там реактивы, фотобумага, пленка.

— А какой фотоаппарат для выездов? Ты же не эту дуру с собой тащишь? — указал я на громадные аппарат на треноге.

— У меня есть старая, добрая лейка![2]

— Пойдет. Тогда завтра с утра падаем на такси и погнали. Пленку заберу, мне нужные еще небольшие фото 9×12 сойдет. Зато ваша фамилия, как автора фотографий, появится в Известиях. Если, конечно, материалы напечатают. Вас как зовут?

— Михаил Исаакович Крамер. А вы журналист?

— Нет, только хочу им стать. Но плачу наличными, вот вам аванс. — И я протянул фотографу стольник

Теперь предстояло где-то пообедать. И следовало это сотворить со вкусом. Я покопался в общей памяти. Она, строенная память, подсказала — «Арагви». Достаточно демократический ресторан с вкусной острой кухней. При том — рядом, на Горького.

Пошел, дыша полной грудью. В этой Москве еще не нужен был противогаз — автомобильное движение было умеренным. У ресторана стояла полукилометровая очередь. Я пробился к дверям и взмолился:

— Пропустите солдатика, очень кушать хочется.

Посетители, взглянув на грудь гимнастерки, сами застучали в дверь, вызывая швейцара. Да и столик мне нашли удобный, в углу. Там сидел один человек, уже подвыпивший и удивительно знакомый.

— Мы к вам солдатика подсадим, — сказал официант. — Вы его не обижайте, герой и раненный.

И тут я вспомнил длинного парня — Женя Евтушенко. Я лично встречался с ним в прошлой (теперь — будущей) жизни, а боксер, наверное, знал ео по Иркутску. Земляк все же. Интересно, что он к этому году написать успел? Не начать бы ему цитировать его собственные, еще не написанные. Идут белые снеги…[1]

[1] Идут белые снеги,

как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

но, наверно, нельзя.

[1] Льяловская культура — субнеолитическая восточноевропейская археологическая культура середины 5-го — 4-го тысячелетий до н.э., локальный вариант культуры ямочно-гребенчатой керамики. Названа по имени поселения в верховьях Клязьмы (Московская область) около села Льялово.

[2] В 1932 году появилась Leica II — первый в мире малоформатный дальномерный фотоаппарат. На фотоаппарате стоял оптический дальномер, сопряжённый с фокусировкой объектива.

— Привет, — сказал я, усаживаясь. — Я тоже поэт. Только еще неизвестный. И нахально прочитал цветаевское:

'Из строгого, стройного храма

Ты вышла на визг площадей…

— Свобода! — Прекрасная Дама

Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка, —

Обедня еще впереди!

— Свобода! — Гулящая девка

На шалой солдатской груди!'[1]

Я был уверен, что крамольные стихи загубленной коммунягами поэтессы е известны Евтушенко. И оказался прав. Он сначала огляделся вокруг (осторожный!), а потом выразил восхищение.

— Великолепно. Но опасно. Особенно здесь читать вслух.

— А что и здесь микрофоны в столах?

— Нет, тут нет. Но соседи… Кто их знает!

— Ну ладно, согласился я. Тогда будем читать Евгения, из ранних:

'От мелких драк, от перебранок постных

беги в леса на глухариный подслух,

пружинно сжавшись, в темноте замри,

вбирай в себя все шорохи и скрипы,

всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,

все вздрагиванья неба и земли…'

— Неужели помните мой «Глухариный ток»?[2].

— Я многие ваши стихи помню. Вы и сами говорили что:

'…изменилась Русь!

но сетовать, по-моему, напрасно,

и говорить, что к лучшему,—

боюсь,

ну а сказать, что к худшему,—

опасно…'

Но я там же сказал, что:

' Но — надо жить.

Ни водка,

ни петля,

ни женщины —

все это не спасенье.

Спасенье ты,

российская земля…'.

Полагаю, выпить надо и перейти на «Ты».

— Выпить. Это смотря что?

В общем, сбылась мечта меня — юного. Я общался с одним из плеяды шестидесятников, а через него нити тянулись и к Аксенову, Вознесенскому, Рождественскому (который Роберт) и прочим светилам Оттепели. Но мне — нынешнему сие показалось скучным. А стихи и проза этого времени — манерными. Я знал их, многие наизусть, но прежнего восхищения не испытывал. В музыке прожитых годов (и прожитых, не только мной) все сиюминутное, направленное в протест диктаторского строя, звучало минорно и не будило того жгучего интереса, как раньше. В одну река нельзя войти дважды, эта истина троекратно прозвучала в моем сознании.

— Ты знаешь, пожалуй я не буду сейчас пить, — сказал я Евтушенко. — У меня еще несколько официальных визитов сегодня. — А те стихи про свободу не я написал, их написала Марина Цветаева. Замученная, кстати, властями того времени под Елабугой. Тебе надо образование подтянуть, ведь талант — это, прежде всего, каждодневный труд.

Мне стало совершенно муторно и, не сделав заказа, я удалился из национального кабака. Неподалеку была простая советская столовая, где я и пообедал вполне вкусно, питательно и дешево. Был рыбный день, но и суп, и жареная треска с картофельным пюре, и салат с компотом оказались вполне приличными. А стоило мне все это меньше рубля. Вот, меню на память сфотал…

Да, забыл сказать. Перед визитом в «Арагви» я заглянул в комиссионку, приодеться в гражданку задумал. Но там ничего приличного (на мой, естественно, искушенный вкус) не оказалось. Мне нужны были хорошие брюки с хорошей обувь. и куртка со свитером на каждый день и что-нибудь для домашней носки. Я припомнил, что среди документов лежал непонятный документ, напоминающий записную книжку, но с заполненными отрывными страничками. Теперь, обновленной памятью я догадался — талоны «Березки»[3]. И не на маленькую сумму! Такие выдавали заграничным работникам и военным, чтоб не вводить в обращение валюту. В «Березках» можно было купить американские джинсы, японские магнитофоны и итальянские сапоги. Также там продавались редкие, а иногда и выходящие ограниченным тиражом книги.

Сеть магазинов просуществовала до конца 1980-х. Примерно в это же время советская власть отменила табу на куплю-продажу валюты, после чего существование валютных магазинов в системе торговли страны стало бессмысленным.

Поняв, что вопрос одежды решен я и отправился в ресторан, откуда слинял неожиданно для самого себя. Такие перепады настроения могли свидетельствовать о проблемах соединения сознаний, но могли и быть просто отвращением к прошлому, к уже прожитому. Судя по фантастике, модные в 2000 годах «попаданцы» напротив вели себя энергично, вмешивались в мироустройство, советовали Сталину, да и в целом вели себя азартно. А я вам загрустил, все стало пресным.

Так вот, в комиссионке я увидел на полках иностранный фотоаппарат. По виду — типичную зеркалку, которая в любом случае получше наших «Зенитов». Оказалось — последняя модель «Пентакона"[4] по заоблачной цене в 150 рублей. Конечно взял. И я, и, полагаю, ветеринар не были новичками в доцифровой фотографии. Тем более были приучены к возможности в любой момент сделать фото телефоном. Конечно, местный способ 'сохранить мгновение» был громоздок и труден, но ежели я хочу сделать карьеру журналиста-международника, то хороший малоформатный аппарат необходим. А пленку можно и сдавать в ателье, где её проявят и сделают нужные отпечатки на фотобумаге.

Журналист с правом выезда за границу советского союза — спокойная, хоть и неторопливая возможность слинять из этого отсталого (в плане комфорта для гражданина) государства. Ну а в том, что я со своими знаниями будущего в капиталистическом обществе быстро разбогатею, я не сомневался. Я мог там сделать себе имя и как писатель, и как бизнесмен.

Но настроение как-то не располагало к энергичным действиям. И я решил встряхнуться. Для чего направился в знаменитый московский бассейн. Он был под открытым небом и был классным — я там как-то купался и запомнил на всю жизнь. Он реализовал принципиально новую концепцию отдыха на воде, когда в бассейне дорожки были только в небольшом сегменте, а все остальное пространство было доступно для плавания вдоль и поперек. Это был самый большой бассейн в СССР и один из самых больших бассейнов в мире на тот момент.

[1] Марина Цветаева, 26 мая 1917

[2] В начале 1960-х годов Евгений Александрович с писателем Юрием Казаковым посетил Архангельск. Побывал на Большом Слободском озере, в окрестностях озера пошёл один на охоту, на глухаря и заблудился. Нашли.

[3] «Березка» — это сеть фирменных розничных магазинов в СССР, которые реализовывали продукты питания и потребительские товары за валюту иностранцам или за сертификаты (позднее — чеки Внешпосылторга и Внешторгбанка) советским загранработникам — дипломатическим, военным и техническим специалистам и членам их семей.

[4] Pentacon Six — среднеформатный однообъективный зеркальный фотоаппарат, выпускавшийся в ГДР народным предприятием VEB Pentacon Dresden

Не буду рассказывать насколько разочаровался бассейном. Ну никак не вступить в реку времени повторно! Сильный запах хлорки. Волосы, стоит высунуться из воды, смерзаются. Шкафчики для одежды маленькие и без замков, служитель их запирает на внутреннюю задвижку, которую легко вскрыть. Место для хранения ценностей не предусмотрено. Обмыться после бассейна трудно, ибо всего шесть душевых кабин…

Да и на улицу выходить зимой хреново, так толком и не обсушившись.

Но я посидел полчасика в полуподвальном кафе, налился до ушей чаем и съел два пряника (благо зубы уже молодые). Да, попросив у буфетчика листик бумаги и карандаш написал довольно дурацкое стихотворение:

Сидя дома,

Сидя дома,

Ты до гроба

И дойдешь.

Сидя дома,

Сидя дома,

Так сидячим

И помрешь.

Вот случайно,

Вот случайно

Кто- то тянет

За бугор.

Ты согласен?

Не согласен?

Ты боишься,

Снова пляшет

Коломбина

И зовет

Тебя в кабак.

Снова плачет

И уходит,

Ты хохочешь,

Как дурак.

Воет ветер,

Воет ветер,

За окном

Идет борьба.

Бьются стекла,

Рвутся шторы

И не видно

Ни черта.

Что за время?

Что за бремя?

Что за дьявол?

Что за грех?

Ветер воет,

Ноет сердце,

Истеричный

Слышен смех…

Ну а потом пошел в «Березку», где потратил почти все талоны. Прежде всего купил ондатровую шапку. За 25 «березкиных» рублей. Потом довольно дорогую итальянскую повседневную замшевую куртку (вместо пиджака — я все же творческий гражданин). Брюки. Одни итальянские, с широкими гачами по местной моде. Вторые — американские рабочие. Levis 501. Всего за семь рублей. Пару рубашек из хлопка, тонкой шерсти свитер под горло. Ботинки с мехом внутри. Югославские. И конечно дубленку. Тут она стоила не 700, как на барахолке, а всего 120 рублей. Тоже дорого для простого гражданина с зарплатой еще меньше. И несколько пар носок с вшитыми резинками. Потому что носить советские подтяжки для носков на каждой ноге противно!

Ну еще взял несколько банок с мандаринами. Китайского производства. Почему-то после «перестройки» они исчезли, а так были в довольно свободной продаже. Очень вкусный компот, несмотря на консервацию. Все сложил в серую спортивную сумку с ремнем через плечо из натуральной кожи яка. Четыре рубля. Бельгия.

И еще в сберкассу заглянул, пополнил наличные со сберкнижки, которая на предъявителя.

Ну а после обеда началась работа журналиста.

Ввиду обретения собственного фотоаппарата и, купленных в «Березке» пленок 6×6 не какой-то там «Свемы», а немецкой фирмы Agfa, я теперь был автономен. Но гордиться не стал и от помощи местного фотографа не отказался. Кроме пленок я хотел представить вместе с материалами и соответствующие фото. И для начала мы с ним на другой день с утра поехали к последнему из экипажа танка, что выставлен на улице имени маршала Рыбалко П. С.

Так что остаток недели я мотался из одного конца Москвы в другой, где-то с фотографом, а где-то и с собственным фотиком. Который, кстати, оказался излишне тяжелым и несколько неудобным в работе[1]. Возможно я просто не привык к работе со средним форматом. В прошлой (или — будущей) жизни у меня был «Салют»[2], но применял я его только для особых съемок природы и портов.

(Пленка среднего формата была, пожалуй, более крупным сегментом профессионального рынка, чем сегодняшний «средний формат». Несмотря на относительно высокую стоимость по сравнению с 35-мм пленкой, соотношение стоимости между зеркальными камерами и средним форматом, до недавнего времени, было намного выше. Средний формат по умолчанию использовался в студийных условиях и в профессиональной пейзажной фотографии, и был системой, к которой стремились энтузиасты).

Ну а по истечении недельного труда решил наградить себя миндальными пирожными в кафе гостиницы чуть ли не напротив Москвы — в Национале. А что — материалы в отпечатанном виде (воспользовался услугами гостиничной бухгалтерии, где была машинка «Украина») лежали в спортивной сумке вместе с фотографиями небольшого формата и с пленками. Деньги были и даже с излишком. А рестораны наскучили еще в прошлой жизни. Так что я во всем своем обновленном (заграничном) виде и пошел удовлетворять детские инстинкты сладкоежки. Националь был рядом. Я миновал мороженицу, стоящую на картонке в валенках с галошами, зашел в кафе.

И вот в этом «долбанном» кафе я встретил девушку, которая изменила мою теперешнюю жизнь. Полагаю, что такая встреча была предназначена фатумом, ибо очень уж я вел себя развязно и свободно для этих странных времен, которые в будущем назовут застойными.

Девушка, скинувшая беличью шубку на соседний стул, сразу привлекала внимании своим зарубежным видом. У нее была пестрая блузка, свободно свисающая на строгие джинсы, прическа «карэ», [3] как у французской певицы Мирей Матье и зимние сапожки «А-ля казачок»[4]. Изобретенные в СССР эти обувные новинки успешно делались французскими обувщиками и не менее успешно продавались русским модницам. Стоили они на черном рынке 70 рублей.

Но не модная одежда привлекла мой искушенный взор. От девушки веяло свежестью, как весной из открытого в сад окна. И в разрезе её глаз прятались смешинки, будто этот мир был подвластен ей во всех ипостасях. К тому же на девушке почти не было косметики. Чуть подведенные губы и все!

В кафе были свободные столики, но я подошел именно к занятому.

— Прошу простить, но очень хочется с вами познакомиться.

— Je ne comprends pas (Не понимаю).

— Oh pardon. Puis-je vous rencontrer? (О, простите. Можно с вами познакомиться?)

Дальше — слово за словом — я получил разрешение присесть, а потом и втянул в разговор.

Оказалось, что девушка — корреспондент коммунистической газеты «Юманите»[5] и работает с переводчиком, который отпросился на сегодня. Так что она пока упорядочивает сделанные записи и готовит план работы на завтра.

Девушка просто выглядела молодо, на самом деле она была, наверное, постарше моего нынешнего тела. Но сознание продолжало воспринимать её ребенком, хотя нотка симпатий (наверное от боксера) носила сексуальный оттенок.

Мы заказали дополнительные порции пирожных и кофе. Кофе было приличным, а пирожные выше всяких похвал.

И как-то незаметно разговор перешел на поэзию. А как с французами говорить о поэзии и не упомянуть Бодлера.

Он сказала, что часто впадавший в меланхолию Бодлер испытал не только душевные, но и физические страдания. Он умер в 46 лет с истерзанной душой.

А я дополнил, что его стихотворения оказали значительное влияние на Артюра Рембо, Поля Верлена и Стефана Малларме.

— Очень огорчительно, что в свободной Франции поэт станет жертвой цензуры! Вы же помните, что 7 июля начался суд над ним как автором богохульного сборника, нарушителем общественной морали. Итог — штраф в 300 франков, по тем временам огромная сумма. И Бодлер письменно обратился к императрице Евгении и просил ходатайствовать об уменьшении суммы выплаты. Благодаря супруге Наполеона III штраф снизили до 50 франков.

Девушка прищурила, почти закрыла глаза и процитировала:

Souvent, pour s’amuser, les hommes d’équipage

Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers,

Qui suivent, indolents compagnons de voyage,

Le navire glissant sur les gouffres amers.

(Когда в морском пути тоска грызет матросов,

Они, досужий час желая скоротать,

Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,

Которые суда так любят провожать).

— А хочешь на русском послушать, как звучит, сказал я:

И вот, когда царя любимого лазури

На палубе кладут, он снежных два крыла,

Умевших так легко парить навстречу бури,

Застенчиво влачит, как два больших весла…

Я помолчал и продолжил это четверостишье на французском, спасибо за знание ветеринару:

A peine les ont-ils déposés sur les planches,

Que ces rois de l’azur, maladroits et honteux,

Laissent piteusement leurs grandes ailes blanches

Comme des avirons traîner à côté d’eux…

В процессе разговора мы как-то незаметно перешли на ты. В французском (как, кстати, и в английском) есть и «ты», — «tu — ты» и «вы» — «vous — вы», но не всегда применяются. И выяснилось, что у нее есть сборник «Цветы зла»[6], который почти невозможно купить в СССР. (Не любят у нас символистов. Вон Гумилева даже расстреляли!) И, конечно, она вознамерилась подарить его своему, как выяснилось, коллеге. Будущему коллеге.

И мы пошли за стихами к ней в номер.

Не было ничего, но стрела Амура пролетела между нами. А циничное сознание меня — гнусного старца, прокомментировало: «женись, дурачина, вот и удерешь из страны».

Ну и на выходе из «Националя» меня прихватили два молодца, одинаковых с лица, и засунули в машину. На заднее сидение, сев по краям. Левый осторожно вынул из моих рук томик стихов, а второй попросил документы с регистрацией в стольном городе Москве.

Регистрация у меня была по гостинице. Прямо в паспорте лежал талон с регистрацией, иначе по столице было бы опасно передвигаться.

[1] Средний формат — класс фотоаппаратуры с размером кадрового окна от 4,5×6 сантиметров до 6×9 см, рассчитанной на листовую или роликовую фотоплёнку.

[2] Салю́т' — советский среднеформатный однообъективный зеркальный фотоаппарат, выпускавшийся на киевском заводе «Арсенал» с 1957 по 1972 год.

[3] «Карэ» были популярными в 60-е годы у женщин среднего возраста, потом эти причёски в начале 70-х годов подхватили и подростки, желая походить на во всем взрослых. Сейчас эта прическа уже во многом ретро.

[4] Красные, с каблучком и змейкой — их тут же окрестили «русскими сапожками». Это был прорыв в модной индустрии, и за всем этим ажиотажем стояла простая советская художница…

[5] L’Humanité («Юманите», «Человечество»), ежедневная французская коммунистическая газета. Издаётся в Париже с 1904 г.; центральный орган Французской коммунистической партии (ФКП) в 1921–1994 гг.

[6] «Цветы зла» — сборник стихотворений французского поэта-символиста Шарля Бодлера, выходивший с 1857 по 1868 год в трёх редакциях с различным объёмом.

Дело в том, что прописка ( в том числе временная) действительно была серьезной штукой, с ее помощью власть отслеживала передвижение своих граждан внутри страны, а если надо, то и ограничивала его. В иных закрытых городах прописка и вовсе была запрещена. Без прописки не устроишься на работу. С принятием в 1953 году положения о паспортах появились режимные города (Москва, Ленинград, столицы союзных республик и другие), где прописка регулировалась особенно строго. Например, москвичу было запрещено проживать в столице не по адресу прописки[1].

Ну а гости столицы регистрировались в течении трех дней, иначе им грозили штраф и принудительная высылка. В гостиницах это происходило автоматически и сам талончик проживания служил документом. Он и лежал в моем паспорте, подтверждая легальность пребывания в режимном городе.

Впрочем тот факт, что такие проверки не входят в функции комитетчиков, я осознал только через два часа, когда они меня отпустили. И в первом же продмаге (продовольственном магазине) я смыл горечь встречи с ними двумя стаканами молочного коктейля.

Коктейль делали у тебя на глазах: продавщица наливала в большой никелированный стакан молоко из бутылки с широким горлышком, закрытым крышечкой из алюминиевой фольги, бросала туда же пару шариков мороженого, выскребая их из холодильника специальной ложкой, и наливала из мерного стаканчика немного сиропа — обычно яблочного или грушевого.

Потом стакан устанавливался в миксер, тот начинал реветь, и надо было мучительно долго ждать, пока коктейль взобьется. И вот — миг блаженства! Который быстро проходит.

Как жаль, что стеклянный граненый стакан нельзя облизать изнутри! Поэтому я и взял (пот завистливым взглядом двух пионеров) сразу два.

А потом и им купил за 11 копеек по стакану…

В общем то ничего особенно страшного не произошло. И наградой козырять не пришлось. Как думаю, их привлек мой заграничный вид и непринужденное общение с иностранкой. Джейд Жаклин хоть и представляла коммунистическую газету, но коммунисты во Франции и в СССР совершенно разные. Да и национальность могла сыграть роль: имя Жаклин является женской формой мужского имени Жак, употребляемого во Франции. А имя Жак — это французский вариант произношения имени Иаков, которое в различных странах звучит по-разному. А от Иакова до Якова дорога длинная и путь тернист.

Промурыжили пару часов в закрытой комнате, потом пришел посторонний комитетчик и отдал паспорт и книгу.

— Вы что — по-французски можете? — спросил он невинно.

— Немного, — ответил я. — А еще по-монгольски. Собираюсь в иняз поступать. Тут в Москве. Вот и приехал разведать обстановку, да и проветриться после службы.

Ну да, было у меня время подготовиться.

— А талоны на Березку откуда?

Я молча протянул военный билет. Изучив который комитетчик извинился и проводил меня к выходу. Оказалось, что привели меня в милицейский опорный пункт прямо тут, недалеко от центра.

Ну, отпившись от бдительных чекистов, я поступил излишне резко, но по единому мнению сознаний — правильно.

Выписался из гостиницы, получив сдачу за не прожитое за вычетом комиссионных, и почапал на вокзал, заскочив по дороге в Известия, где отдал секретарше Главного свои заметки с фото и пленками. Ну и вскоре отбыл на «Красной стреле». Проводник сообщил, что поезд был ускорен до 8 часов 30 минут после отмены остановок в Малой Вишере, Окуловке и Калинине, и я ограничился сидячими местами, хотя были и купейные вагоны. В стоимость билета было включено горячее питание, чай, кофе и минеральная вода, так что вскоре после отправления проводник предложил легкий ужин. И все это за восемь рублей, хотя в купейные вагоны дороже — целых 12 рублей.

И вот, почитав Бодлера и подремав я вышел на перрон Московского вокзала в Ленинграде. Чем вызвал восторг составляющего мое сознание ветеринара!

Направился было к такси, к которым почти не было очереди, но передумал. Было тепло, а вещей у меня немного. В дорогу я вновь переоделся в шинель и гимнастерку, но низ оставил гражданский. Надоели сапоги. Старые вещи упаковал в рюкзак, новые — в купленную сумку. Для молодого мужика — не нагрузка.

Я дошел до Невского и по нему спустился к Неве. К вечному Петру! Но там, где Улица Большая Конюшенная пересекается с Невским проспектом между Мойкой и каналом Грибоедова, (от Дворцовой площади сюда идти минут десять) не удержался, заглянул в Пышечную.

Легендарное заведение, в котором должен побывать каждый уважающий себя турист, работает с 1958 года. При этом там самые вкусные пышки в России, а цены очень демократичные. Впрочем, эти бублики, посыпанные сахарной пудрой, я помню чуть ли не с юности, когда первый раз побывал в Ленинграде. Дырчатый мякиш, чуть похрустывающая, обжигающая поджаренная корочка, и сахарная пудра, липнущая к пальцам. Да, это они! Пусть их некоторые и называют пончиками, им простительно, ведь они никогда не были в пышечной в Ленинграде и не покупали 7 пышек по пять копеек и кофе из ведра за 22 копейки.

А в это время в Москве в кабинете главного редактора «Известий» происходила забавная сцена. Секретарша внесла в кабинет главного редактора стопку отпечатанных материалов, к которым прилагались пленка и небольшие фотографии. Тот недоуменно спросил:

— Что это?

— Да, приходил странный юноша в шинели, просил отдать главному редактору, ссылаясь на то, что с ним есть устный договор. При этом называл вас почему-то Алексеем Иванович, будто не знал, что Аджубей тут больше не работает.

— Ну оставьте, взгляну.

Новый главный — Лев Николаевич Толкунов, родился в семье железнодорожника. Учился во Всесоюзном институте журналистики. В 1938—1944 годах военный корреспондент «Правды» на разных фронтах: Калининском, Северо-Западном, Брянском, 4-м Украинском, 2-м Белорусском. Окончил ВПШ при ЦК ВКП(б'.

С 1957 года в аппарате ЦК КПСС. С 1960 года заместитель, первый заместитель заведующего Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

C 18 октября 1965 по 2 февраля 1976 года — главный редактор газеты «Известия».

Он взял первый листок из рукописей, привлеченный фотографией, на которой был танк в окружении людей. И чисто механически прочитал первый абзац:

«Он стоит, вздыбившись на гусеницах. И кажется, что сейчас, пыхнув газолином, ринется на толпу, вжимая в асфальт и калеча людские тела. Но нет, он навсегда вмерз в бетон. И на нем по выходным играют дети. А нынче рядом с памятником стоит последний выживший член экипажа…»

Дальше речь шла об истории памятного танка на улице «Маршала Рыбалко» и поисках бойцов на нем воевавших. Очерк был интересно написан и снабжен профессиональными фотографиями. Да еще были приложены пленки, что редакция могла сама отпечатать нужные.

Точно так же были оформлены остальные материалы. Второй материал повествовал, что недавно — 1965 году 5-я улица Октябрьского Поля переименована в честь П. С. Рыбалко. Это был исторический очерк, а фотографии улицы были качественными.

Третий материал был исполнен в форме репортажа. В прошлом году 725-я школа стала школой № 57 с углублённым изучением немецкого языка. Для журналиста было интересно, что Школа начала международное сотрудничество со школами ГДР, И он снабдил свой репортаж живыми диалогами и групповыми фотографиями в динамике.

Подписи под всеми материалами ни о чем не сказали редактору. Ну Владимир Верт, наверное из обрусевших немцев или своеобразное искажение фамилии Ветер.

Он вызвал секретаршу, но и она не знала про таинственного посетителя ничего, кроме того, что он считал будто есть договоренность с прежним редактором, зятем Хрущева. Единственно — он пообещал связаться попозже…

[1]

В 1964 году особый статус Москвы был закреплен «Положением о прописке и выписке населения в Москве». На его основании постоянная прописка иногородних граждан в столице фактически была запрещена, одновременно ввели систему «лимитов» для восполнения неквалифицированной рабочей силы города.

Третий день живу в Ленинград который по привычке именую Питером. Удалось снять в аренду квартирку в центре из резервного фонда. Это целая поэма, как я приперся в Горсовет, надеясь, что там героя обласкают. Ан нет, это тебе не провинция в Сибири! Сказали, что героев много, а квартир мало. Надо сперва прописаться и устроиться на работу, а уж потом на законных основаниях (как житель Ленинграда) просить общежитие…

Ну а на выходе из негостеприимного учреждения какая-то конторщица подсказал:

— Ты, сынок, пойди к домоуправу какому-либо и объясни ситуацию. Да в паспорт четвертак сунь. У них есть свободные квартиры. Да управдома выбирай пожилого, чтоб войну помнил и помнил нашивки за ранения.

Я в вестибюле разделся, надеясь что награды сработают…

Действительно, домоуправша — пожилая дама (явная блокадница) дала мне ключи и вернула паспорт, не взяв деньги.

— Ты только девок не води, там люди живут — просто уехали на два году в Индию на заработки. Строители они. Будешь за коммуналку платить аккуратно, а за аренду будешь мне по пять рублей ежемесячно. Квартира хорошая и обставлена, но ты купи свое постельное белье, полотенца там. А посудой можешь пользоваться. И устраивайся на работу… Или инвалидность будешь оформлять? Что у тебя, контузия?

Я сам еще не решил с работой или учебой, так что ответил невразумительно.

А добрая женщина предупредила:

— Инвалидность как оформишь, так потом хрен снимешь. Те копейки, что инвалидам положены тебя не выручать, а на работу хрен устроишься — кому калеки нужны.

Квартира оказалась в неплохом районе — ул Колокольная (проходит от Владимирского проспекта до улицы Марата.), рядом с Собором Святого Владимира — тезки. Но представляла собой бывшую барскую из множества комнат и длинного коридора, которую расчленили на множество клетушек с общей кухней, ванной и отдельным клозетом. Старшая по квартире проверила бумагу на заселение и показала где буду жить.

— Я тебя сразу в график по мытью полов в кухне и коридоре включаю. Небось в армии наловчился шваброй работать.

Жилье оказалось вполне приличным. Две смежные комнаты с окнами в колодец мрачного двора, но большие и солнечные… на закате. Высокие потолки. Очень высокие, с неумело забеленной лепниной по краю потолка — ангелочки.

Квартира была жилая, обставленные всем необходимым. Даже телевизор небольшой и видимо черно-белый имелся. «Рекорд».

Зато в центре.

От исследования нового жилища отвлекла старшая по квартире:

— Ой, помоги мне, солдатик! Ой, горя какое, кошка — дура.

Я прошел с ней во главе на кухню, где на одной из трех газовых плит парил огромный чан (над всеми четырьмя горящими конфорками) с бельем. Я вспомнил, что так в моем детстве мама с соседкой варили белье, а потом полоскали в ванной и вновь замачивали с синькой[1]. (Синька это порошок, состоящий из синей краски и крахмала, безопасна для здоровья. Синька бывает в жидком виде и в порошкообразном. Для того, чтобы освежить и визуально отбелить постельное бельё синьку добавляют при полоскании.)

Баба протягивала мне деревянные щипцы с руку длиной и причитала:

— Вытаскивай, милок, вытаскивай!

Ошалев от пара я взглянул в чан. Там поверх белья в бурлящей мутной воде плавала дохлая кошка. Как она туда угодила — не ведаю, но сварилась в крутом кипятке мгновенно. Страшная смерть!

— Ты уж сама, дура, вытаскивай, — сказал я зло. — Не уследила, так и сама, сама…

И быстро ушел к себе.

Я уже начал жалеть, что не поселился в гостинице. Но в столичных городах там обязательно дежурили комитетчики, встреча с которыми оставила неприятный осадок. А дешевые гостиницы, вроде Дома Колхозника, комфортом уступали даже этой коммуналке. Да и не селили там по одному.

Сделав заметку о том, что надо в дальнейшем решать вопрос жилья более радикально, я решил поискать ближайшую столовую. Готовить на ТАКОЙ кухне желания не было. Хотя я, видимо, любил сам готовить. Видимо потому, что с желаниями, как и воспоминаниями, у меня был полный кавардак. Вот лично я был в прошлом (в будущем) достаточно равнодушен к пище. Главное, чтоб мяса и хлеба побольше. Но ветеринар, наверное, был в этом вопросе эстетом, да и боксер любил покушать. Теперь, после слияния, мне в общем-то было безразлично — кто автор новых чувств, информации. Но тройственность пока еще путала, вносила смятение, тормозила. Наверное слияние пока еще полностью не завершилось.

На выходе в коридоре дорогу затупил какой-то мужик по вду не старше меня (моего нового тела).

— Ты чё, фраер, тете Зине на помог! У нас так не принято…

Договорить он не успел, так как с боксерами в таком тоне общаться вредно для здоровья. Он попытался встать, испуганно глядя на меня с пола, но я посоветовал ему «не рыпаться».

— В следующий раз искалечу, — сказал я ему ласково. — И тебя и твою тетю Зину.

Вышел из подъезда, свернул на площадь. Ну а там недалеко и до метро Владимирская. А вот Достоевскую станцию еще не построили. Прошел мимо церкви в стиле барокко, вспомнил, что она еще не именуется Собором и что в ней в 1828 году отпевали Арину Родионовну, няню А. С. Пушкина. А прихожанином Владимирской церкви был сам Ф. М. Достоевский, который жил неподалёку.

Уже не заморачиваясь авторством мыслей я отметил, что в «Метрополь» ходили за дешевыми обедами, в «Кавказский» с видом на Казанский собор — похмеляться утром блюдом хаш, в «Садко» продавали вкусные котлеты по-киевски, в «Европе» — борщ с маленькой сладкой ватрушкой и пожарские котлеты. В меню обычно были борщ, уха, оливье. Приезжий, вероятно, этого не знает, но в Ленинграде мест общепита было сравнительно мало и, как правило, они были дорогими, поэтому люди в основном питались дома. Цена меня пока не интересовала, но после Москвы не тянуло в помпезные заведения.

Поэтому, не мудрствуя лукаво, я направился в старейшую в городе пирожковую. Все такой же кофе «из ведра», вкусные пирожки по советским рецептам и прочие атрибуты ленинградского общепита. К примеру, приходится так же, как в советских магазинах, сначала подходить к кассе, а потом «на выдачу». Еще при входе сразу бросается в глаза кот, мило спящий возле окна.

Я стал в небольшую очередь и передернулся, вспоминая сваренную кошку. Пирожков решил набрать и домой, поругав себя за то что так и не купил «авоську»[2] — необходимый атрибут простого советского гражданина. Пирожки были трех видов: с рисом и яйцом, с капустой и с печенью. Взял всех по шесть штук. Заикнулся было про то, как бы кулек… заметил озверелое лицо раздатчицы, промолчал. Отнес к стоячему столику две тарелки с пирожками, съел три, запивая сладким кофе «из ведра», который даже по вкусу кофе не напоминал. Больше не осилил. Потертый мужичок за соседним столиком, наверное наблюдавший за мной, протянул газету:

— Вам некуда упаковать. Вот, пожалуйста. 30 копеек.

Я вспомнил, что краска в советских газетах была с примесью свинца, но взял и бойко свернул кулек (а руки помнят). Соседу протянул полтинник, пусть поест. Вон у него похоже чекушка с собой в кармане брюк.

И так вот, с нелепым кульком в руках дочапал до магазина, где прикупил клеенчатую сумку, в которую сложил пирожки, да еще прикупил трехлитровую банку березового сока, батон белого хлеба и круг ливерной колбасы за 32 копейки.

В советском Ленинграде мест общепита было сравнительно мало, так что и эту проблему следует решать. Но дело движется к вечеру, а мне еще постельное белье покупать.

[1] Синьку раньше применяли для отбеливания натуральных тканей, в основном хлопка и льна.

[2] Во времена дефицита в СССР люди нередко носили авоську с собой на случай — авось удастся что-то купить (обычно в обеденный перерыв или по дороге с работы домой). Кроме того, в советских магазинах не было полиэтиленовых пакетов для покупок, и сумку нужно было приносить с собой.

Домой шел с покупками. Открыл входную дверь, вошел в коридор, освещенный слабой лампочкой, подошел к собственной двери, достал ключ.

И тут меня схватили сзади за локти.

Реакция была мгновенной. Все же один из моих составляющих служил в горячих точках.

И уже потом при свете открывшихся дверей и более яркой лампы коридора я увидел на пыльном полу, который мне мыть по графику завтра, двух сотрудников милиции. Оба были в расстегнутых шинелях, один — пожилой сержант, второй в чине старшего лейтенанта.

Да что ж мне так не везет. Ну не хочет меня принимать эта реальность!

Я открыл дверь, вошел, нашарил слева выключатель. Повернулся к сотрудникам и сделал приглашающий жест рукой:

— Проходите. И не обижайтесь, я недавно дембельнулся, в горячих точках служил — нервы совсем никудышные. Да еще ранение… — Я снял дубленку и остался в гимнастерке. — А дубленку за чеки купил, нам там выдавали. За три с половиной года скопилось…

Вроде совсем мало сказал, а все понятно жителям этого времени. И что не мажор или торгаш, способный купить на барахолке дубленку. И что не со зла бросил на пол мужиков. И что нервы расшатаны, раз на груди знак тяжелого ранения. И что герой — коих нынче редко встретишь так просто. Те, кто с Отечественной, поумирали. А молодежь редко столь высокую награду получает в это «мирное» время.

Ребята, я как раз коньячок прикупил. Говорят — хороший. И закуска есть, пирожки еще теплые.

Милиционеры отказываться не стали. Да и любопытно им. Скинули шинели, расселись. Я вынул из серванта бокалы, достал купленный коньяк (дорогой, по 24 рубля за бутылку. Я своей обобщенной памятью ощущал его вкус — Несмотря на высокую крепость в пределах 50%. аромат был прекрасен, слегка резковат, но эта резкость подчеркивала ноты восточных сухофруктов, чуть более «вялым» был оттенок лесных орехов).

Выпили. Мужики — залпом, я — смакуя. Каждый глоток давал ощущение тепла в области груди, а во рту оставалось терпко-фруктовое послевкусие с полутонами инжира, сливы, кислой вишни и немного дуба.

— Вот попробуйте, как я во рту подержать, — сказал я, разливая по-новой. — Меня полковник научил. Французский. Там мы чинами не особо считались…

Уважение в глазах милиции прибавилось. Но держать во рту коньяк они не решились. Выпили залпом, взяли по пирожку и вышли со словами:

— Мы ваших соседей заругаем, чтоб они больше не доставали. Ишь набросились на новенького, лярвы.

Видать, со времен Булгакова отношения жильцов коммунальных трущоб не слишком изменились.

Я не стал продолжать знакомство с, редким в будущем, коньяком. И есть не хотелось. Поэтому, пренебрегая маленьким холодильником «Саратов-2», вывесил за окно сумку с продуктами, застелил купленным бельем кровать, сменил наволочку на подушке и завалился спать.

Ну как спать, расслабиться. Как привык.

И немного помедитировать, разложить мысли в некоем порядке.

Итак, что мы имеем? Тело бывшего детдомовца и бывшего солдата, видевшего многие темные стороны человеческого муравейника. Могущего бить и убивать. Не слишком грамотного, далекого от культуры, эмоционально озлобленного и устойчивого.

Сознание эстета-ветеринара. Наверное хорошего, но не ставшего (или не захотевшего стать) врачом. Привыкшего к комфорту, удобствам, культурному досугу.

Мое сознание. Филистера, добившегося желаемого комфорта только после пятидесяти. Да и то не в России, а в Израиле. Несомненно человека творческого, не без способностей. Тоже познавшего темные стороны жизни. И получившего вместе с ветеринаром второй шанс! А у боксера шанс так и остался первым…

Так что же мы хотим?

Одна треть хочет развлекаться, благо деньги пока есть.

Две трети хотят спокойствия.

Это только в фантастических романах, где-нибудь на автор.ру (будет такой сайт), попаданцы в молодое тело сразу начинают думать о бабах; безостановочно петь чужие песни и цитировать чужие стихи; фонтанировать техническими идеями и перестраивать мир; советовать Сталину (Ивану Грозному, Александру Третьему, Брежневу, Берия, Публию Назону…), как правильно жить и всячески вмешиваться в современность. Забывая о том, что '…ясновидцев — впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах'[1].

Впрочем о бабах я думаю. Особенно по утрам!

Ну и утро, которое началось как обычно — в четыре (не надо было ложиться раньше двенадцати) подтвердило: о бабах мое тело думает напряженно. В туалете, как и в ванной очередей не было, так что мое раннее вставание было полезным в условиях коммуналки. Правда на легкий шум мной создаваемый за какой-то дверью чертыхнулись недовольно. Туалет, несмотря на архаичность особых проблем не вызвал, за исключением двух факторов. Во-первых я не озаботился деревянной сидушкой (тут у каждого своя) и пришлось садиться прямо на фаянс унитаза. Во-вторых надо было заранее подкупить туалетной бумаги. Тут в ящичке торчали только листики порванной на куски газеты. «Известия», судя по заголовкам. Говорящие, не бесцветные, как в «Правде». Больше при тусклой лампочке под высоким потолком прочитать было невозможно.

Ну а в ванне пришлось зажигать колонку и ждать нагрева воды. И конечно я забыл купит мыло и зубную щетку. Коньяк купить не забыл, а вот щетку… Помылся так, без мыла. И, завернувшись в полотенце, прошествовал в свою квартиру.

Известие в туалетном ящичке напомнило мне о том, что в Москве никто моего нового адреса не знает.

Я уже знал, что с общего телефона в коридоре позвонить по межгороду нельзя — надо специально заказывать разговор на почте. И мне нужно было сообщить французской коллеге и главреду газеты о том, что я в Питере. (Никак не научусь называть город Ленинградом, но в этой реальности бренд Ленина раскручен до предела!). Почта вряд ли открывалась в шесть утра, так что я перекусил остатками вечерней трапезы и запил березовым соком. Вернее тем, что местная торговля выдавала за сок берез.

Я вырос в Сибири и знаю, что он похож по цвету на некачественный, мутный самогон. В то время как советский сок в банках был прозрачным с еле заметной желтизной. Натуральный сок имеет «свежий» вкус и легкий запах спиленного дерева, а магазинный — сладкий с кислинкой. Проще говоря, человек, хотя бы раз пивший настоящий березовый сок из трубочки, вставленной в ствол дерева, никогда не перепутает его с суррогатом, продаваемым в стеклянной таре.

Вероятнее всего, в банках было очень незначительное содержание натурального сока, вода, сахар и лимонная кислота. Яблочный тоже вызывал недоверие, зато томатный (успел попробовать) на голову превосходил тот, что я покупал в картонных пакетах в 2000 годах.

Вот так я промаялся до восьми, немного развлекшись диалогом с «тетей Зиной», которая не преминула сделать мне выговор за раннею побудку и влажные полы в ванной:

— Ты, милок, ежели с петухами встаешь, то потише по коридору вышагивай, да и полы за собой в ванной вытирай.

— Я вытер, тетя Зина.

— Какая я тебе тетя! Я для тебя Зинаида Федоровна. Племянник ещё нашелся! Плохо вытер. Я домашние тапочки намочила из-за тебя.

В комнату я её не пустил, разговор шел в коридоре у моих дверей. И я не сомневался, что слушают его все жильцы. Так что решил не обострять, хотя одна треть так и мечтала дать бабе леща по толстой заднице.

— Извините, Зинаида Федоровна, в следующий раз буду лучше вытирать.

На улице, выйдя на площадь, оглядев частых прохожих и редкие машины, не заметив среди них вожделенные такси. Почапал пешком, так как в местном транспорте ориентировался пока плохо. Дочапал до Исаакия, а там до Почтамта уже рядом.

Почему-то в сером, зимнем Ленинграде мне остро вспомнились записки Бунина из книги: «Окаянные дни», которую издали уже после отмены СССР.

' …Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку, неработающими рабочими, гулящей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями, и всем, чего просишь. А на тротуарах был сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой лежал навозный лед, были горбы и ухабы. И на полпути извозчик неожиданно сказал мне то, что тогда говорили уже многие мужики с бородами:

— Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Я спросил:

— Так что же делать?

— Делать? — сказал он. — Делать теперь нечего. Теперь шабаш. Теперь правительства нету. [ 2]'

Конечно, из солдат на Невском был лишь я — один, но люди, спешащие по делам, в морозном и туманном воздухе производили жалкое впечатление. Давил контраст с 2020 годами. Как быстро мы привыкаем к ярким и свободным одеждам, наглой, но пышущей огнями рекламе, обилию таксистов и беззаботным толпам!

На главном почтамте, несмотря на раннее утро, уже были очереди. Отстояв, я послал две телеграммы: в гостиницу «Националь» француской гостье и на имя главреда 'Известий. Ну а потом перешел к междугородним телефонам и попытался дозвониться. Для автоматической связи у меня не было мелочи, да и не знал я номера. А вот на кассе мне помогли и через десять минут объявили:

— Товарищ Верт, Москва гостиница «Националь» на проводе.

Я допускал, что телефон в номере моей новой знакомой имеется. И не ошибся. Достаточно было сказать, что мне нужна корреспондент из Франции по имени Жаклин, как меня соединили.

— Жаклин, это я — твой новый знакомый, любитель Бодлера… (Jacqueline, je suis votre nouvelle connaissance, l’amant de Baudler…)

Договорились, что она закончит дела в Москве и вылетит ко мне. Дал ей свой телефон в коммуналке, но попросил сообщит о приезде телеграммой:

— Urgent. Lightning. Nécessairement. Je vais rencontrer… (Срочный. Молния,. Обязательно. Я встречу…)

Осталось связаться с газетой, но тут получился облом (не знаю, есть ли в нынешнем сленге этот термин). Редактором там был никакой не Аджубей. Как я сам не догадался, ведь у власти не Хрущев, а бровеносец Брежнев. Тот самый, который говорил:

— К чему эти церемонии? Зовите меня просто — Ильич!

Тем ни менее секретарь записала мои координаты и сказала, что мои материалы главному понравились и со мной свяжутся…

[1] Владимир Высоцкий — Песня о вещей Кассандре

[2] И. Бунин. «Окаянные дни».

В шесть утра заработал репродуктор. Наверное эхом войны, блокады в каждой квартире работала радиоточка. Люди ею только приглушали, но не выключали, будто боялись, что в небе снова завоют фашистские бомбардировщики. И надобно будет лезь на крышу — бороться с зажигалками!

Работал и нас такой динамик на кухне. Ну а в моей комнате был модный — на три диапазона.

Так вот, он разбудил меня в шесть утра, но я встал, приглушил звук до минимума и лег снова. Какая-то психическая травма после того жуткого сна совершенно выбила меня из колеи. И отразилось это сном. Не по пять часов, а долгим.

Вновь я проснулся уже часов в девять. За окном было светло. Но пробудила меня совершенно несуразная песня.

Станочек мой, станочек, о чем поёшь?

Таких, как мой дружочек, уж не найдешь

Станочек мой, станочек, о чем поёшь?

Таких, как мой дружочек, уж не найдёшь

Так дремучей тоской повеяло от этой песни!

Это было на заводе,

У прядильнаво станка,

Где родную песнь заводит

Зов привычнаво гудка.

Под шумящие колёса

Песня девки горяча,

Там любить мне довелося

Развесёлаво ткача.

По непонятной ассоциации вспомнилось, что студенты и ученые каждую осень ехали помогать колхозникам. Копать картошку или еще что-то из осеннего урожая. Мой курс факультета журналистики в колхоз, помнится не ездил, а работал в овощехранилище. Перебирал эту самую картошку (а девчонки — капусту).

Станочек мой, станочек, о чем поёшь?

Таких, как мой дружочек, ты не найдешь

Станочек мой, станочек, о чем поёшь?

Таких, как мой дружочек, ты не найдёшь

Это было жуткое зрелище: десятки вагонов картошки в сырых заполненных смрадом полуподвалах.Студентам нужно было выбирать целые клубни и откладывать в сторонку. Всё остальное лопатами грузили в контейнеры — и отвозили на свалку. Все понимали, что через месяц влажные остатки придётся перебирать вновь — и снова большая часть уйдёт на свалку. При том, что никто изначально не потрудился освободить свежеубранную картошку от земли и хотя бы немного подсушить — сразу было понятно, что она сгниёт. Копошиться весь день в этом дерьме, когда руки стынут, а изо рта идёт пар — это ещё то удовольствие. Вот такой эффективной была самая эффективная социалистическая экономика.

А тем, кого увозили в колхозы, было еще хуже. Им приходилось жить без удобств, без санитарных условий. Городские часто заболевали. Впрочем, что тут вспоминать — я сейчас в этом самом времени и хочу лишь одного: смотаться за рубеж.

Я оторвал лист календаря и заглянул на обратную сторону. Милые эти советские отрывные календари со всякими нравоучениями на обороте. Во это, знаменующий середину января, рассказал мне про секрет отечественных пододеяльников. Оказывается их однотипность и ромб посередине были предусмотрены ГОСТом[1].

Во-первых, такая конструкция облегчала процесс заправки одеяла в пододеяльник. С помощью отверстия посередине было проще равномерно распределить одеяло внутри, избежав смятия и скручивания. Это было особенно актуально для больших пододеяльников, где обычное отверстие сбоку или снизу могло быть неудобным.

Во-вторых, отверстие в виде ромба способствовало лучшей вентиляции. Одеяло внутри пододеяльника имело доступ к воздуху, снижало риск накопления влаги, особенно в условиях квартир с недостаточным отоплением или вентиляцией. Напомню, что синтепоновых еще не было, они были пуховыми или шерстяными.

Эта забавная деталь из далекого прошлого помогла мне смириться с настоящим. А тут еще в дверь постучала Старшая.

— Не спишь? Тут тебе телеграмму принесли. Молнию. Я расписалась за тебя. Только тут все непонятно, не по-нашенскому написано.

И вручила мне телеграмму на французском о том, что Жаклин приезжает вечерним поездом в 18–45.

И как-то окрылила меня эта весть. Окрылила всех троих — я это ощущал своим нутром, кожей, печенью… — окрылила и объединила.

Вот именно такой и бывает мгновенная любовь!

Вот ты засмеялась, и зубы твои — как белые двойни-ягнята, вышедшие из купальни, и ни на одном из них нет порока. Щеки твои — точно половинки граната под кудрями твоими. Губы твои алы — наслаждение смотреть на них. А волосы твои… Знаешь, на что похожи твои волосы? Видала ли ты, как с Галаада вечером спускается овечье стадо? Оно покрывает всю гору, с вершины до подножья, и от света зари и от пыли кажется таким же красным и таким же волнистым, как твои кудри. Глаза твои глубоки, как два озера Есевонских у ворот Батраббима. О, как ты красива! Шея твоя пряма и стройна, как башня Давидова!.. [1]

Удивительно согласие наступило в нас. Боксер сулил в костер любви крепкое тело, защиту и грубоватую нежность. Ветеринар обещал красоту и чувственную нежность. Ну а я обещал просто любовь. И стихи, конечно!

Люблю тебя безумно, страсть,

Тебя, свободу страшных оргий;

Как жрец пред идолом, в восторге

Перед тобой хочу упасть![2]

Пусть и Бодлера, пока не станет французский внутренним языком, чтоб писать на нем о Жаклин!

Но надо целый день промаяться… Уже маюсь!

«А вы, Боксер и Ветеринар, запомните: если кто-то будет шарить по чужим карманам, если кто-то напьется и затеет драку, если кто-то поведет себя вульгарно — никакой тебе и нам француженки, никакой любви и, возможно, секса. И не вздумайте самовольничать, я тут старший, как более опытный. Я юольше восьмидесяти прожил, всякого повидал и знаю, как правильно!»

Вот так, медитируя, пошел на кухню, механически вскипятил чайник, унес его к себе и, заварив в заварнике индийский «Два слона» (неплохой чай, кстати), выпил пару чашек с жадностью.

И вот, что интересно. Если раньше нечто в глубине кривило губы: слишком горячий, слишком крепкий, ну — совсем слабы… — то нынче все были довольны и температурой, и степенью заварки!

Мелькнула надежда, что любовь поможет слиянию. Хотя… я представил в постели с девушкой всю троицу и поморщился — как-то не привык я к груповухе.

[1] А. И. Куприн. Суламифь.

[2] Шарль Бодлер — Песнь после полудня

[1] ГОСТ — (Государственный стандарт) одна из основных категорий стандартов, действовавших в СССР. ГОСТ как основной вид нормативно-технической документации действует на всей территории страны, утверждается госорганами власти (Советом министров СССР, Госстандартом СССР, Госстроем СССР).

И вот, наконец, наступило время ехать на вокзал.

А на вокзале

а на вокзале…

Меня там ангелы ласкали.

Шутки шутками, но действительно встретили двое патрульных. И я очередной раз поругал себя за дубленку. Пояснил, что встречаю и показал телеграмму.

— Иностранку?

— Ну да, из Франции, корреспондент коммунистической газеты.

— Ну тогда ладно…

Но на обратном пути меня уже вместе с Жаклин встретил улыбчивый человек неопределенного возраста и неопределенной внешности, в такой же, как у меня, дубленке, спросивший:

— А не позволите ли посмотреть ваши документы?

Это было формально. И непонятно — то ли комитетчики подчеркивают свое внимание ко мне, то ли как бы предупреждают иностранку.

А мне попо непонятной ассоциации вспомнились посмертные Гумилева. Когда третьего августа 1921 года в своей квартире его вдруг арестовали, он находился в расцвете своего творчества — выпустил свою лучшую книгу «Огненный столп», начал писать грандиозную космогоническую поэму, которая так и называется — «Поэма Начала», занял пост председателя Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов (сместив Блока).

После ареста Гумилева больше никто никогда не видел. Кроме разве что чекистов, которые его допрашивали. И солдат, которые расстреливали.

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград…

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

Я не трушу, я спокоен,

Я — поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным —

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу —

Знаю — город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

В камере, где пребывал великий человек перед смертью на стене было нацарапано: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев».

Как же я оказывается ненавидел этих псевдо-коммунистов и их верных псов из КГБ! Серость, захватившая власть и уничтожающая всех, кто выше их по развитию. Запад тоже не подарок, но в диктаторских — однопартийных государствах истребление интеллектуалов поставлено на поток.

Видимо в моих глазах промелькнули отголоски мыслей, так что комитетчик вторично исследовал мой паспорт с временной пропиской и заметил:

— Прописка через месяц истекает, не забудьте продлить. И повторите — зачем в прибыли в наш город-Герой?

— Дембельнулся. Хотел развеяться, побывать в центральных городах нашей великой родины. Вот в Москве побывал, в Ленинграде сейчас. А завтра возможно в Киев съезжу или в Ташкент.

— Ce qu’il dit? (Что он говорит?) — спросила Жаклин.

— Nous avons un lien apaisé avec les étrangers, beaucoup. (У нас не одобряют связь с иностранцами).

— О чем она говорит? — настороженно спросил «незаметный человечек».

— Удивляется, говорит что во время войны так полицейские проверяли прохожих.

— Что она может помнить о войне, соплячка!

— Ей мама рассказывала, — нашелся я.

На этом допрос прекратился и мы смогли взять, наконец, такси и отбыть в мое временное пристанище. Вводя Жаклин в коммуналку я трижды успел наругать себя и Ветеринара с Боксером за поспешность. И за то, что поленился снять отдельную квартиру!

Тем ни менее, Жаклин носом вертеть не стала, губки кривить тоже. А спокойно сняла пальтишко, шапочку и уселась за стол, который был накрыт и ждал гостей.

Днем я расстарался, набрал всякого. На рынок сходил, в ресторане по двойной цене отоварился.

Не то, чтоб девушку удивили наши отечественные деликатесы, скорей — позабавили. Те мни менее и буженинку попробовала, и шпротину скушала, и икоркой ломтик хлеба намазала. В мое время (2020 год) на черную икру я так равнодушно не смотрел бы, а нынче — обыденность. Всплыло воспоминание: на стипендию брали 1 кг черной икры за 4.50, рислинга бутылок 5 (тогда 94 копейки), белого хлеба, и устраивали пир. Но опять же на любителя.

(Если в 60-е годы деликатес не пользовался большим спросом, то позднее икра становилась все популярнее: ее добавляли в праздничные продуктовые наборы и даже в пайки военных, использовали в медицинских целях для лечения детей и повышения уровня гемоглобина в крови. Несмотря на то, что деликатес был доступнее, чем раньше, найти его на прилавках с каждым годом было все сложнее. К концу 80-х годов деликатес, как и другие продукты, был в дефиците. Повышался спрос, объемы производства не росли, а самые предприимчивые советские граждане вывозили продукт за рубеж для перепродажи.[1])

Я немного смущался. Ну надо же — старый циник, имевший в жизни невообразимое число увлечений, а тут — смущение. Или это Боксер в глубине сознания застеснялся? А вот Ветеринар себя не проявлял. Может он гомик?

Почувствовав некое напряжение, Жаклин рассказала о своем кавалере:

— Он простым летчиком работает. На грузовых самолетах внутри страны. Он высокий и спортивный. Мы с ним уже полгода встречаемся.

— Это ты к тому, что мне не на что рассчитывать?

— Нет, почему. Ну да, все сложно.

Очень своеобразно прозвучало русское построение фразы на её родном языке: «Ну Eh bien, oui, tout est compliqué», коряво.

— А зачем ты скрываешь знание русского? — спросил я в лоб.

— Ну да, все сложно, — ответила она лукаво. — У меня мама из Пскова. Но ты же сам хотел быть обманутым.

«И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте»[2].

— Не надо было, сказал я тускло. Давай я себе постелю тут, а ты на кровать ложись.

Тогда, когда любовей с нами нет,

тогда, когда от холода горбат,

достань из чемодана пистолет,

достань и заложи его в ломбард.

Купи на эти деньги патефон

И где-нибудь на свете потанцуй…[3]

Интересно, Бродский уже написал это стихотворение или еще нет? А ведь скоро — в марте этого года умрет великая Ахматова[4]. Надо хоть повидаться!

— Послушай, дорогая. Я все понимаю. Понимаю, насколько для журналиста важно знать о чем думает собеседник, как помогает в этом «незнание» языка и какие выигрыши ты имеешь от этого притворства. Но мы то с тобой иначе строили отношения… Вот лучше давай завтра сходим к величайшей поэтессе нашего времени — к Анне Ахматовой. Конечно, если комитетчики не остановят. Тронуть ее они не решаются, уж очень знаменита, но недопустить к ней зарубежного журналиста попытаются!

— А разве секса не будет? Она сказала это по-французски: L’amour couvre toutes les fautes. — Любовь покрывает все грехи.

Извини, у русских не принято в первые дни знакомства тащить девушку в постель. К тому же у тебя есть любимый как-то неловко перед ним.

Ночью мне привиделось, как я насилую девушку. Очнулся в поту. Не иначе — Боксер воспылал похотью. Попытался заснуть и совершенно неожиданно, мечтая о близости с красивой женщиной, испытал к ней отвращение. У нее же спереди висят жировые утолщение из которых может выделяться молоко — фу, какая мерзость! А бедра, безволосая грудь с этими… тьфу, как противно!

«Ах ты!.. — беззвучно выругался я на Ветеринара! — Ах ты, грязный содомит!»

В сознании проклюнулось робкое смущение, но при поддержке Боксера мы этого гомика задавили.

Утро наступило, как проклятье — не выспался, издергался. Да и бабу хотелось… Ну — сам дурак!

Сходил в туалет (благо встал раньше всех и очереди не было), снял напряжение привычным для солдата способом. Попросил тетю Зину, чтоб французскую гостю пустили мыться без очереди. И без того её визит вызвал у соседей нездоровое оживление. Хотя мужики даже возгордились, что солдатик аж саму француженку к себе затащил. Накрыл легкий завтрак.

Жаклин встала с легкостью бабочки. Причепурилась в ванной и с аппетитом позавтракала. Вчерашняя размолвка не оставила и следа. Так что для начала мы поехали в Союз писателей на Шпалерную. Я уже знал, что в 1964 году после смещения Никиты Хрущева относительно либеральное крыло Ленинградского отделения Союза писателей тоже произвело переворот. В январе 1965 года руководить союзом стали Даниил Гранин и Михаил Дудин.

Это уже в конце оттепели к руководству Ленинградским отделением Союза писателей придет верный слуга партии Олег Шестинский, знаменитый своей строчкой: «У поэта Шестинского была такая строчка: „Она нахмурила свой узенький лобок“»[5].

А сейчас та самая — благословенная Оттепель.

Мы вызвали по телефону в коридоре такси и спустились на улицу.

— Ты знаешь, — сказал я, — Евгений Шварц, заставший писательскую организацию еще в сталинское время, в 1950-х характеризовал ее так: 'Наше отделение союза похоже на Азовское море или Меотийское болото, как называли его древние. При небольшой величине, отличается оно сильными бурями, а в тихие дни идет незримое глазу болотоподобное человекоубийство. Не в переносном, а в прямом смысле. Физически, правда, не приканчивают, но подготовка к этому акту проводится со всей бессовестностью, со всей озлобленностью, на какую способны неудачники.

— А кто такой Евгений Шварц? — спросила девушка.

И у меня сразу пропала охота делиться мыслями.

[1]

Вылов осетровых из мест естественного обитания, в основном браконьерский, привел к резкому сокращению популяции и поставил вид под угрозу вымирания. Именно поэтому уже в XXI веке в России законно запретили коммерческий вылов осетровых в естественной среде.

[2] Это строки из стихотворения В. В. Маяковского «Хорошее отношение к лошадям»

[3] И. Бродский, 1961 г.

[4] Вечером 5 марта 1966 года Ленинград потрясла кончина Анны Ахматовой.

[5] Довлатов

Но перед входом в Союз Марсель все же попросила меня попритворяться перевозчиком.

Нас проводили к Самому Главному. Гранин — сын приказчика и вечный политрук в душе. Не без таланта. Но обречены на провал попытки общественного мнения приписать моральный авторитет выходцам из советской партийной номенклатуры. К ней может быть отнесён и Даниил Гранин, который являлся руководителем Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР, народным депутатом СССР, членом бюро Ленинградского обкома КПСС и Героем Социалистического труда. И которому в будущем поставят памятник…

Я вспомнил, что писали о нем после этого: «Гранин активно участвовал в литпроцессе с конца 1940-х гг., в частности, в бурных событиях в ленинградской писательской организации в первой половине 1960-х гг. (последствия 'дела Бродского»), и прошёл путь, который в советский период был путём конформиста, маскировавшегося под автора проблемной прозы, характерными примерами которой является схематичный и глубоко советский роман «Иду на грозу» (1962), а позже — «Картина» (1980). Не случайно Б. И. Бурсов назвал Гранина «ухудшенным вариантом Юрия Трифонова».

За исключением раннего «оттепельного» рассказа «Собственное мнение» (1956), выдающегося для периода соцреализма, который подвергся резкой критике, Гранин выглядит очень средним советским (причём глубоко и расчётливо советским) писателем, достигшим высот в основном по административно-официозной линии.'

И параллельно вспомнил стих, который написал перед смертью, за несколько дней до… Я как раз осваивал интересный Искусственный Интеллект — suno.com, который на темы и на стихи писал музыку и песни. Вот и вставил туда. Поучилась меланхоличная песня про старость, которая на Ю-тубе запросто набрала пару тысяч лайков.

Вот она:

Старик просыпается ночью —

так ужасно болят суставы…

так ужасно болят суставы,

что старик сползает с кровати

и, из блистера выдавив, горстью

он глотает таблетки, как горе,

от которого нет избавленья.

Старик просыпается ночью

в одиноком и тесном чулане,

что квартирой зовут эмигранты,

и которую им перед смертью

выделяют соцслужбы брезгливо.

Старик не надеется выжить,

когда боль его волю ломает,

но потом он слегка оживает

и садится за старый компьютер,

чтоб стихами ту боль превозмочь.

…Так день переможется

к ночи

старик снова ляжет в кроватку,

сиротски свернется в калачик,

насколько суставы позволят,

и ринется в сон оголтело,

Чтоб ночью от боли проснуться,

от вспышки инфаркта на сердце…

Нет больших мечтателей, чем старики. Это в Новом веке у них есть (будет) доступ к мировому искусству. А нынче их старость, особенно одинокая, печально. И лишь мечты о прошлом и робкие — о будущем смягчают их старение.

— Что с тобой! — окликнула меня девушка.

Оказалось, я сижу на тротуаре, положив руку на сердце.

Как все же связана наша память с сенсорным управлением телом. Нейроны наши подобны тонким соединениям компьютера, но эмоции плохо управляемы и потому мы болеем, рано стареем, страдаем. А уж мне с тремя сознаниями вообще худо.

«Вот помру от переживаний — будете тогда знать, как меня доставать!» — сказал я мысленно.

А вслух добавил:

— Ты знаешь, не следует нам с тобой к главному идти. Функционер, в КГБ доложит, что иностранка интересуется мятежной поэтессой. А у ней итак сын сидит.

Тем ни менее в Литфонд зашли и я пустился в расспросы к гардеробщице. Надежды оправдали.

— Ты про барыню, что ли интересуешься. Ну да, стихи пишет вроде бы. Так её на даче ищи, дачу ей выделили. Где. Дай бог памяти, кажись Литфонд выделил ей домик в посёлке Комарово, там спросишь.

— Ну вот и разъяснилось, — сказал я спутнице. — Не знаю, удобно ли к ней ехать без приглашения. Надо узнать телефон и позвонить, напроситься в гости.

Я говорил, шел куда-то, общался. А сам думал, как бы не прочитать великой (Великой) поэтессы те стихи, которые она еще не написала. Ну вечно у меня с хронологией проблема.

На память приходили начальные четверостишья:

Древний город словно вымер,

Странен мой приезд.

Над рекой своей Владимир

Поднял черный крест…

И после смерти не вернулся

В старую Флоренцию свою.

Этот, уходя, не оглянулся,

Этому я эту песнь пою…

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле…

Я научилась просто, мудро жить,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И долго перед вечером бродить,

Чтоб утомить ненужную тревогу…

Ну да, много знаю на память её поэзии. Больше, чем Бродского. А ведь и он жив и пока, наверное, не выслан из страны?

— А, что? Ну давай зайдем, покушаем. Только вряд ли тут нормально покормят. — У меня почему-то вспыхнул патриотизм и я повел корреспондентку в знаменитую Диетическую столовую на Московском. — Можешь написать об этом, чего во Франции нет. Столовая номер 147, открылась давно. Это необычное место общепита, здесь кормили блокадников. После войны в каждом районе города появилась такая столовая с врачом-диетологом в штате. Гастриты, язвы и прочие болезни лечили компотами, кашами, супами-пюре и паровыми котлетами. Никаких усилителей вкуса, бульонных кубиков и прогорклого масла. Только свежие продукты и ни шагу в сторону от рецепта…

Я распинался а сам с горечью вспоминал, что в начале 90-х диетические столовые были ликвидированы. Вернее — «приХватизированы» бандитами.

Шестидесятые годы — это время реализации одной из директив VIII пятилетки, предписывающей не только существенно расширить сеть общественного питания, но и значительно улучшить работу подобных заведений, заодно добившись и их максимальной экономической эффективности.

Советские диетические столовые — самое неоднозначное явление во всей системе общепита. Именно в это время стала практиковаться продажа комплексных обедов, проходили эксперименты по работе буфетов без продавца, открывались первые автоматические закусочные. Ну а массовый интерес к диетическому питанию позволил многим предприимчивым руководителям точек общепита добиться размеров таких выручки, которые в несколько раз превосходили цифры, заложенные в годовой план. Продажа диетических блюд приносила более 1 000 рублей — это около трети суточной выручки.

Но не только качество еды привлекало в диетические столовые народ с «улицы»: приготовление диетпитания обеспечивалось государственными дотациями, поэтому посещение таких столовых обходилось дешевле, чем еда в точках общественного питания традиционного формата.

Мы взяли с прилавка, проходя вдоль,

Салат «Витаминный»

Бульон с гренками

Скумбрию с овощами

Запечённые яблоки с изюмом

Чай

Хлеб стоял на столах, прикрытый от мух салфеткой. Ложки, вилки, ножи лежали в общей емкости.

Знакомые с детства плакаты (Хлеб к обеду в меру бери, Хлеб — драгоценность, им не сори) возбуждали грустную ностальгию. Зато для Жаклин все было внове, все — оригинально.

И, как ни странно, вкусно. Особенно десерт. Я знал его — мама в детстве запекала в духовке. Из яблока выцарапывалась середина, туда напихивали изюм без косточек и все это окунали в сдобное тесто. Мама еще макала кисточку в яичный белок и проводила по тесту — глазурировала. Но и столовские печеные яблоки поражали богатством вкуса.

Ну а потом мы пошли на телеграф — звонить Анне Ахматовой, договариваться о встрече. И я думал (такая роскошь нынче думать, не отсеивая чужие мысли) о том, что на фига мне все это. Невольно вспоминая истину, высказанную Геннадием Шпаликовым в художественном фильме «Подранки»: «По несчастью или к счастью, Истина проста: Никогда не возвращайся В прежние места. Даже если пепелище. Выглядит вполне, Не найти того, что ищем, Ни тебе, ни мне. Путешествие в обратно. Я бы запретил, И скажу тебе, как брату, Душу не мути…»

На фига повторять журналистскую тяготу, как и писательские тернии (особенно во время коммунистической диктатуры). Не проще ли просто жить, занимаясь формальной работой, ибо о какой роскоши можно мечтать в СССР! Конечно, если эта милая Жаклин удостоит меня вниманием, то хорошо бы жениться на ней и улепетнуть во Францию. В Париже нынче хорошо, нет еще черножопых и арабов, ссущих прилюдно на Эйфелеву башню…

А дома был бы жаркий секс.

Был бы, ежели не голубые наклонности Ветеринара.

Ну да, предварительные ласки сводили с ума мое новое тело. Когда мы были уже обнажены и Жаклин распалилась почище меня самого, нахлынуло отвращение к грудным образованиям. Не столько отвращение, сколько некая зависть. А потом — желание выстрелить в Рембо, хотя нас разделяла добрая сотня лет…

Абсент подарил миру поэзию Верлена[1]. И Модильяни.

И пьяницы с глазами кроликов у Блока — тоже вполне себе Верленовские.

Так кто же он на самом деле?

Пророк с наивным взором ребенка? Или порочный сластолюбец?

Я со слабым стоном отвалился от упругого тела Марсель. Воображение нарисовало безволосую сущность юноши по имени Жан-Николя́ Артю́р[2]…

А томный Ветеринар, неведомо как изгнанный из Франции, все нашептывал, все дурманил нас с Боксером:

Иссопа ломкий стебль[3], сжимаемый Творцом,

Мне даровавшим жизнь, и милость, и прощенье,

Я, если мой порыв чист пред Его лицом,

Другому указать могу пути спасенья!

И, как язычник мог при крайности крестить,

Так, недостойный, я, когда, молясь смиренно,

Стремится кто-нибудь томленья облегчить,

Могу ему открыть глаза на мир нетленный!

По милосердию, избранному Тобой,

О, сжалься, Господи, над тьмой моих страданий

И сердце, взросшее меж тяжких испытаний,

К Тебе влекомое, как рану, успокой!

Дай волю мне — идти вперед, дорогой длинной,

Исполнить свой обет — и, обращая в храм

Всю жизнь, я воспою гимн Троице Единой,

Гимн Богу, в небесах, недостижимых нам!

Отцу Создателю, Чьи помыслы глубоки,

Христу Спасителю, Кто миру — судия,

Святому Духу, Кем глаголили пророки,

Я, в ком кипит вся кровь, ничтожный грешник, я

Сжимаемый Творцом, я, ломкий стебль иссопа![4]

И тут Боксер вырвался из дурмана и грубо овладел вскрикнувшей девушкой. Она только и успела пробормотать:

— Ты странный, ты такой разный….

А я, оттесненный грубым сознанием бывшего воина, думал о способах оттеснить чужие сущности и прожить вторую жизнь в спокойствие и комфорте.

А потом все эмоции поглотил Ветеринар, который старался отвлечься от извращенной (с его точки зрения) страсти Боксера и поэтому усиленно вспоминавший визит к памятнику Ван Гога, который тогда находится в деревне Сен-Поль-де-Ванс на Лазурном берегу Франции[5]. (Вот он — в конце главы фото).

Спустя минут десять Боксер повторил сексуальный подвиг и заснул. Я прямо таки ощущал его посапывание во сне. А Ветеринар все ворчал где-то в глубине моей сущности. Ворчал по-французски и по-русски, разглядывая в своей (нашей!) памяти картинки его любовных потех в Марселе, Тулузе, Лионе и Ницце.

Устав от иллюзий разнообразных задниц я запланировал обязательный поход в местную психушку. И голубой фраер в моей голове затих, смирился.

Ну а мне покоя не было до самого утра. Во-первых, хотелось личного секса. Но Марсель сонно и устало отвергла мои попытки. Во-вторых заботило столь явное и беспардонное овладение телом, кое я уже считал своим. И, главное, я ничего не мог даже вообразить, чтоб избавиться от этих соседей!

Ну а утром я, конечно, ни в какую психушку не пошел. Как доверять современной (возможно — карательной) психиатрии! Упрячут надолго или разберут на опыты…

А направился я в местный горсовет. С таким — расстроенным сознанием от меня неизвестно что ждать, а тут несколько соседей, внимательно наблюдающих друг за другом.

Но, понимая что, несмотря на Звезду, меня вряд ли так просто пропишут в этом знаменитом городе, я сперва посетил его дочку. Дело в том, что, как узнал предварительно, Председателем Исполкома Ленинградского горсовета с 1962-го по 1966 год был Василий Яковлевич Исаев, который родился давно — в 1917 году, в бедной крестьянской семье в Олонецкой губернии[1]. А по образованию и призванию был строителем и всегда восхищался архитектурой этого города. Кстати, именно при нем в Ленинграде началось массовое строительство жилья, позволившее расселять обитателей коммунальных квартир. Шло восстановление Петергофа, Царского Села, Павловска, был сооружен мемориальный ансамбль на Пискаревском кладбище…

И еще раз кстати:, во время работы в Хабаровске встретил свою жену — Киру Николаевну Амброзио (дочь царского офицера-дворянина с итальянскими корнями), которая так же, как и Василий Яковлевич, приехала на Дальний Восток, окончив в родном городе Ленинграде педагогический техникум. В браке имел двоих детей (дочь и сына).

Но это уже мне рассказала сама Валерия. Жила семья тогда в двухкомнатной квартире в обычном доме на Кировском проспекте, без всяких излишеств. Дочка рассказала, почему он не переселится в новую квартиру, Василий Яковлевич говорил, что так ему легче отказывать просителям. Те нередко с досадой спрашивали, в какой же квартире обитает он сам, и не верили, что вся его семья вчетвером живёт в двухкомнатной. Тогда он называл адрес: «Приходите, посмотрите».

После этой отповеди мне как-то и ходить к нему на прием не захотелось. А захотелось уехать из серого и мрачного Ленинграда как можно быстрей и вернуться сюда, когда он станет сверкающим Питером. А уехать куда-нибудь на юг. И без французской женщины, ибо она вносила разлад в наше содружество.

[1] Оло́нецкая губе́рния — административная единица Российской империи. Губернский город — Петрозаводск, хотя название губернии дал город Олонец. Существовала с 1801 по 1922 год.

[1] Гомосексуализм и богемные ночи молодого Верлена, не слишком приятного внешне и постоянно читающего любовные стихи, способствовали тому, что мать быстро женила его на Матильде Мотэ де Флервиль. Он посвятил жене «Добрую песенку» — свою наименее успешную работу. Однако еще до этого брака у него возникла большая любовь к другому поэту — семнадцатилетнему мерзавцу Жану-Артюру Рембо, который прибыл в Париж во времена Коммуны, решив «умереть вместе со своим народом». Сам Верлен был государственным служащим. Об этой тесной дружбе между двумя поэтами много судачили в литературных салонах, где Рембо называли вакханкой.

[2] Рембо́ — французский поэт, один из основоположников символизма, представитель группы «проклятых поэтов».

[3] Используются как душистая приправа для ароматизации первых, вторых блюд и холодных закусок.

[4] Aspeiges me. Поль Верлен. Из книги «Интимные литургии»

Перевод Валерия Брюсова

[5] Памятник постоянно меняет свое местоположение — то его переносят на площадь, то на тихую улочку, то на берег моря. В зависимости от локации пустота в фигуре Ван Гога наполняется тем или иным пейзажем или умопомрачительным панорамным видом.

— А чего ты хочешь в Ялте отдыхать? — спросил шофер, неторопливо разворачиваясь. Душно, тесно. Али путевка есть?

— Путевки нет, — ответил я.

— А коли нет, — заявил таксист, — тебе надобно в Ливадию. Там недавно новый санаторий отгрохали!

И он прочел мне лекцию про новый санаторий. Оказывается, «Горный» находится в 8 км от Ялты в курортном поселке Ливадия на высоте 100 м над уровнем моря. Поселок Ливадия расположился в зелени восточного горного склона Могаби в трех километрах от Ялты[1]. И мне это будет стоить всего три рубля.

Узнал я от таксиста, что строился санаторий в Ливадии по проекту выдающегося советского архитектора Ивана Васильевича Жолтовского, архитекторами П. И. Скокан и К. А. Шуманской.

И о том, что «Горный» принадлежит министерству среднего машиностроения. Что в будущем могло означать атомную и космическую промышленность.

Ну приехали, отдал трояк, хотя цена километра всего 10 копеек. Плюгавый счетчик включал Надо думать для отчетности. Но мне не жалко, деньги пока есть.

Зашел в административный корпус и углубился в чтение развешенных вокруг плакатов:

Санаторий «Горный» рассчитан на 430 мест. Отдыхающие размещаются в номерах повышенной комфортности, полулюксах, и одноместных номерах (корпус № 2) и двух, трех местных номерах с частичными удобствами (корпус № 1).

Корпус № 2.

Номера:

Одноместные повышенной комфортности: север; телевизор, холодильник, шкаф, кровать, прикроватная тумба, санузел — туалет, умывальник, душевая кабина; балкон.

Двухместные повышенной комфортности: север; телевизор, холодильник, радиоприемник, электрочайник, набор посуды, шкаф, сервант, раскладной диван, две кровати прикроватные тумбы, санузел — туалет, умывальник, ванна; балкон.

Полулюксы 1,5 комнатный с аркой: южный; телевизор, холодильник, радиоприемник, электрочайник, набор посуды, шкаф, сервант, раскладной диван, две кровати прикроватные тумбы, санузел — туалет, умывальник, душевая кабина; балкон.

Водоснабжение: холодная вода — постоянно, горячая — по графику.

Дети: с 4-х лет при наличии справок о прививках и санэпидокружении

Питание:

Питание: трехразовое по заказному меню (заказ на 3 дня вперед).

Услуги, не входящие в стоимость

Пляж: собственный, галечный связанный с основной территорией санатория подвесной канатной дорогой, (спуск занимает 2 минуты), оборудован теневыми навесами, открытым солярием. На пляже имеется лодочная станция, бары.

Бассейн: закрытый с подогреваемой морской водой.

Киноконцертный зал.

Танцевальный зал.

Библиотека с читальным залом.

залы лечебной гимнастики: летний, зимний.

Спортплощадки.

Теннисные корты.

Сауна.

Бильярдная.

Лодочная станция.

Основные виды лечения:

— Методы лечения-

Диагностические кабинеты: иглорефлексотерапии, психотерапии, отоларингологический, гинекологический, зубоврачебный, зубопротезный, процедурный и др.

Электролечение.

Озокерито-грязелечение.

Массаж.

Ингаляции.

Водолечебница.

Фотарий.

— Профили лечения-

Заболевания:

Органов дыхания нетуберкулезного характера.

Функциональные расстройства нервной системы.

Реабилитация и оздоровление лиц, пострадавших вследствие пребывания в зоне жесткого ионизирующего излучения.

От созерцания наглядной агитации меня отвлек мужской голос. Бородатый (редкость в этой эпохи) военный в чине подполковника осведомился:

— А что вы тут шляетесь, молодой человек?

Как-то сразу покоробило от тона. Может ему моя дубленка не понравилась? А я еще в поезде под нее надел старую, добрую гимнастерку с наградами. При всеобщем советском дефиците и в санаторий, наверное, сразу не попадешь. А мне хочется, дабы с удобствами, и не в общей палате…

— А ты что за чудо? — ответно спросил я. — Вроде не армия, а всесоюзная здравница.

— Вы для чего тут ходите, — повторил подпол, переходя на «Вы». — Тут отдыхающие, а посторонним не место.

— Так я и хочу стать отдыхающим. Ищу кого-либо из администрации.

— Вот я и есть администрация. Путевка имеется?

— Нет путевки.

— А раз путевки нет, то попрошу на выход, — обрадовался подпол. — Без путевок не принимаем.

— А кто вы собственно такой? По должности?

— Я начальник технической службы и подполковник в отставке.

— Ну а кто-нибудь главней тут имеется? Я не по техническим вопросам пришел беседовать.

— Имеется, — раздался сбоку женский голос. — Я — заместитель главного врача Надежда Константиновна Лумерц. Что вы хотели узнать, молодой человек?

— Я хотел бы отдохнуть у вас тут недельку — другую. Я после службы отдых заслужил, наверное.

— Ну у нас есть платные места в первом корпусе. Двух-трех местные палаты с частичными удобствами. Всего семьдесят копеек в сутки, за питание плата отдельно.

— Нет, мне бы хотелось во второй корпус. И желательно в полулюкс. Мне, как Герою вообще-то положено…

Все утряслось мгновенно. Даже подпол изменил кислую моську на приветливую И место нашлось, и позавтракать предложили. А насчет лечения обещали после обследования медицинского порекомендавать нужное.

Хорошо быть Героем в 1966 году.

[1] Санаторий был введен в эксплуатацию в 1963 году, а в 1979 году на базе санатория было развернуто отделение для реабилитации космонавтов после длительных полетов.

Намерение купить домик я не поменял, но от процедур в санатории отказываться не стал. Приятно полечиться в новой жизни. Особенно, при наличие солидных денег и такого прекрасного сада, который окружает наш санаторий. Да и четырехразовое питание чего-то стоит… Меня поставили на усиленный стол, так как терапевт, рассмотрев мою тушку, посетовала:

— Худенький ты что-то, мальчик. Поставлю-ка я тебя на усиленный стол с белками побольше. И еще красное вино припишу. Перед обедом.

Сама терапевт-диетолог была в разы меня основательней и, как видно, не ограничивала себя в питании. Диета — наше все!

Я упросил врачей перенести все процедуры с утра на вечер, а сам направился в администрацию. Надо было прозондировать вопрос покупки жилья и в потенции — работы. А то так легко попасть в тунеядцы, что в Советах преследуется по уголовной статье[1].

На какие работы я мог рассчитывать, исходя из своих документов. Кстати, о документах…

Подготавливая их для визита в администрацию города я обратил внимание на то, чего не заметил, опьяненный (и смущенный) переменами — мой носитель, Боксер, служил не три года, а больше четырех. Как во флоте в те времена. Понимаю, зарубежные командировки имели свою особенность, но тогда он должен бы быть сверхсрочником, а не обычным солдатом.

Решив разобраться попозже я упаковал документы в куртку и, накинув дубленку, отправился в город. От санатория ходил троллейбус. Как я заметил в СССР активно пользовались троллейбусами и трамваями. А чё — электричество везде почти дармовое!

Вот на этом «усатом» троллейбусе я и добрался до города. И сперва заглянул на рынок, чтоб побаловать себя фруктами.

Вот там и произошла непонятная стычка с одним из местных «мафиози», хотя этот термин еще не возник в России. Какой-то южный юноша захотел купить мою дубленку, а когда я отказался — ругнулся: «Ас хьа нанн дина!» (Уверение в том, что автор высказывания вступал в интимную связь с матерью оппонента). К его несчатью и я, и Боксер (как выяснилось) знали это чеченское ругательство. А по все законам улицы и зоны за него надо бить сразу. Иначе зачморят!

Я и не знал, что Боксер владеет такими приемами! Он ударил молодого открытой ладонью по горлу и тот сразу и беззвучно упал, как мертвый.

Сразу собралась толпа смуглых людей, обступившая нас (для них — меня одного).

Ну а потом подошел старшина милиции. Тоже смуглый на рожу.

К этому времени парня подняли и попытались привести в чувство. Говорить он не мог, но был жив.

А я по дороге в отделение (в сопровождении группы поддержки чеченских товарищей) подумал строками Геннадия Шпаликова:

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Спустя пару часов к милиции подъехали две «волги», одна черная, а вторая белого цвета. Из первой вылез сам Фархад Рашидов — фактический владелец колхозного рынка, его бессменный директор и член совета горторга (отдел торговли горисполкома). Из второй вылезли стали около машины его соратники — шестерки, кормящиеся с поборов от торговых точек рынка. В эти времена рэкета, как целевой установки бандитов, еще не возникло, но отголоски его присутствовали в южных регионах СССР. Особенно в республиках, недалеко ушедших в развитие от феодального строя. Просто роль баев или эмиров нынче исполняли начальники и секретари парторганизаций. В будущем подобное повториться с Чечней, где вместо достойных дали власть главному бандиту и поддержали его оружием и живой силой. в 2020 году Чечня была типичной феодальной и диктаторской республикой.

Пузатый Фархад, чьего сына недавно с трудом откачали, прошел к начальнику горотдела милиции и открыл дверь в его кабинет, если и не с ноги, то достаточно бесцеремонно.

— Где этот поганый гяур, что сына обидел? — вопросил он с порога. Он считал, что начальник милиции ему обязан, ибо ему доставляют на дом с рынка и свежую вырезку, и бурдючное домашнее вино, и прочие яства южного изобилия. — Отдай его мине, начальника, Ас хьа нанн дина!

— Всегда добродушный полковник неожиданно взбеленился.

— Кто тебе разрешал ко мне без доклада заходить! — заорал он, вытаскивая толстое пузо из-за стола и вскакивая на короткие ножки. Несмотря на комичное телосложение и отвисший за время спокойной жизни живот полковник в прошлом был лихим оперативником и награды на его кителе были боевые. — Когда ты харил мою маму? Как смеешь ругаться в моем кабинете, думая что тебя никто не понимает! Твой сын по заслугам получил. Он Героя посмел оскорбить, Героя! Да я его посажу за хулиганство, совсем вы на своем рынке распоясались, уж мы дадим вам укорот!

Рашидов выпал из кабинета начальника с выпученными глазами. Он впервые почувствовал, что рынок — не его вотчина, а государственное предприятие и если кто-то из этих русских захочет, то его власть растает, как волна у пирса, осыпавшись бессильными брызгами.

Но обида требовала мести и он дал команду одному из своих низших родичей разузнать детали. А сам отбыл скорей на рынок, чтоб подчиненные собрали богатые дары начальнику милиции.

Он еще не знал, что полковник позвонил жене и запретил принимать рыночные дары.

А спустя пару часов полковнику доложили, что около санатория «Горный» в Ливадии найдены тела трех подручных директора рынка Рашидова. Чеченцы были живы, но сильно (до беспамятства) избиты. Поверх тел лежали запрещенные предметы: три ножа с запрещенной длиной лезвия, нагайка с вшитым в плети свинцом и револьвер образца 1905 года, которые до сих пор на вооружении и ВОХР.

А я тем временем был уже в исполкоме, где интересовался — у кого можно снять на несколько месяцев в аренду дом? Дело в том, что рассмотрев мои документы, включая наградную книжечку и справку о ранении, дежурный сотрудник передал меня вместе с ними начальнику милиции Михаилу Евграфьевичу Бурый. И я ему объяснил, что означает такое нерусское бурчание, как «Ас хьа нанн дина» и сколь оно оскорбительно для русского человека.

Потом разговор перешел на мое желание осесть в Ялте. И неожиданно полковник предложил мне возглавить службу питомника караульно-розыскных собак при городском отделе.

— У нас хорошее оборудование и четыре собаки есть, но специалистов по натаске нету. А так там двое сержантов хозяйничают, кормя, убирают, гуляют с собаками…

И сразу во мне шевельнулись предвкушающее оба сознания — Боксера и Ветеринара. Оба любили собак, хотя Ветеринар отдавал предпочтение кошкам.

— Сразу младшего лейтенанта дадим, как служившему в горячих точках, а как раненного, нагружать шибко не будем по первости. Но вы правду умеете их дрессировать, на след ставить?

— Да умею, с детства в клубе имени пограничника Карацупы состоял.

— Ну тогда вы пока отдыхайте в санатории, подлечитесь, а я документы пошлю на оформление. Чтоб вас без курсов молодого бойца оформили на офицерскую должность. А дом покупать не советую. Лучше в ареду взять на несколько месяцев, а потом и наш дом для сотрудников сдадут строители. Получите хорошую квартиру. С удобствами.

До санатория меня подбросили на милицейском газике. Но не успел я толком пообедать, как вызвали на улицу трое горячих кавказских парней. Неожиданно Боксер озверел, подтверждая мое предположение, чтоь он служил в мусульманской стране. А когда парни вытащили ножи (а один — древний револьвер) вообще потерял берега. Я с трудом оттащил его от изуродованных беспамятных тел.

[1] Компетентные органы могли привлечь гражданина к ответственности по статье 209 Уголовного кодекса «Тунеядство», если тот не трудился «во благо социалистической Родины» в течение четырех месяцев. Исключение составляли женщины, на воспитании которых находились маленькие дети.

Гяур — презрительное название немусульман у турок, искажённое арабское «кафир» (араб. كافر‎‎) — отрицающий Бога, язычник, в исламе — неверный.

Все когда-то кончается. Кончилось и мое пребывание на Черном море. Через Ростов-на-Дону я въехал в Таганрог — 76 км по трассе. И был я в собственном автомобиле. М-20 «Победа» — любовь моя прежняя. (Тогда права любительского класса давали в 16 лет и я их получил в ДОСААФ, а проходил практику именно на М-20 с коробкой передач на руле и синхронизатором!) Как известно, именно эта машина стала первым в СССР массовым легковым автомобилем, а в какой-то степени еще и символом послевоенного возрождения страны. «Победа» даже в моем времени была культовой, и дело даже не в том, что конструкция и дизайн были для нашей страны революционными. История создания и постановки в серию автомобиля полна неожиданных поворотов, а «путевку в жизнь» ей дал лично глава государства. Кстати двигатель «Победы» вообще никакого отношения к опелевскому не имеет. Этот четырехцилиндровый мотор создан на основе рядной «шестерки», которую устанавливали на целом ряде горьковских автомобилей (ГАЗ‑11, ГАЗ‑12, ГАЗ‑51, ГАЗ‑52). Хотя корни у этого двигателя тоже иностранные, лицензию на производство американского агрегата Dodge D5 Горьковский автозавод приобрел еще в 1937 году; но с тех пор мотор был серьезно доработан. Создатели ГАЗ М-20 никогда не скрывали, что многие решения были скопированы. У немецкого Opel Kapitaen позаимствованы принципиальная силовая схема кузова, конфигурация рычагов, шкворней и пружин… Также присутствуют элементы, подсмотренные на американских «Фордах» и «Крайслерах», а 4-цилиндровый двигатель сильно напоминает мотор «Виллиса».

Купил я машину всего за две тысячи, так как она была достаточно поездившая, да и продавец не скрывал, что она повидала виды. Уже в Ростове я как-то совсем непроизвольно попал на рынок поддержанных авто и увидел эту покоцанную красавицу. И захотел… А че, права в упаковке армейских документов были, да еще второго класса с правом управления грузовыми и, даже, автогрейдерами… Видимо Боксер перед армией ходил на курсы шоферов в ДОСААФ.

Но вернемся к городу, по которому я прогуливаюсь на собственной «Победе», рассматривая уникальные памятники. (Фото некоторых в конце главы) Порт на берегу Таганрогского залива Азовского моря образует городской округ город Таганрог. Является самым западным городом области. Входит в список исторических поселений России и список городов воинской славы.

Основан Петром I в 1698 году.

И что примечательно — Таганрог стал первой военно-морской базой России, первым российским портом на открытом морском побережье и первым в России городом, построенным по регулярному плану.

Так что прокатался я до вечера, благо две канистры с бензином закинул после покупки в багажник. И пришло время искать ночлег. А времена мотелей еще не наступили, до них еще полвека. Каждый Советский городок с населением больше 200 тысяч человек в 60-е годы застраивался гостиницами, определенного проекта. Так что проблем с размещением не предвиделось. Я припарковал машину у гостиницы и взошел в вестибюль, где висела знакомая всем командировочным табличка: «Мест нет». Понимая, что работникам гостиницы тоже надо зарабатывать, а не жить на скудную зарплату, я сунул в паспорт пятерку и попросил полулюкс. Именно полулюксы соответствовали моим понятиям о приличном номере в этом времени всеобщей уравниловки.

— Как думаете, мою машину тут у гостиницы можно оставить? — спросил я дежурную.

— Лучше загоните к нам во двор, — ответила она. — Пойду, открою вам ворота.

Загнал машину и озаботился ужином. Благо, в ресторан можно было пройти прямо из гостиницы. Так что с швейцаром не пообщался, сэкономив по меньшей мере рублик. Эти поборы и создание искусственного дефицита меня уже не раздражали — месяц пребывания в СССР вернули меня, выросшего в совке, в социалистическую реальность. Благо, деньги были. И не малые!

— Принесите на свой выбор, чтоб вкусно было и безопасно, — сказал я официанту.

— Спиртное?

— Я за рулем.

— Тогда борщ и морскую рыбу с жареными баклажанами.

Я вспомнил, что одним из трёх китов таганрогского кулинарного мира, наравне с рыбой и баклажанной икрой, является борщ. Чтобы бульон был крепким и прозрачным, чисто вымытые кусочки хвостов кладутся в холодную воду и ставятся на слабый огонь. Вариться они будут часа три, не меньше. Когда закипят, нужно снять пену. Не солить, ничего не добавлять.

Часто в Таганроге борщ варят и на утке, гусе или курице. По такому же принципу. А вот со свиным бульоном у них не дружат. Готовят борщ на свинине редко, и почти всегда это означает, что хозяйка не местная.

Борщ, который принесли тот час, оказался не красным, а рыжим. Местные свёклу в борще не жалуют. Вместо неё в зажарку идут мясистые спелые помидоры летом или домашний томат зимой.

Но все было вкусно, а рыба почти без костей. Еще бы — белуга. В мое время почти исчезнувшая порода. И цена этого блюда (специально глянул в меню) всего 93 копейки. И кусок солидный. Вместе с борщом и десертом (ромовая баба и чай в отдельном чайнике плюс блюдце с нарезанным лимоном и три куска рафинада) наел на рубль сорок пять. Дал два — без сдачи.

Ну и пошел себе в номер, на второй этаж. Разделся, включил телевизор и заснул, забыв выключить.

Проснулся под его трещание и сеткой настройки. Даже забыл об этом обычае в раннем развитие телевидения. Таблица эта называлась: Универсальная Электронная Испытательная Таблица или коротко УЭИТ. Нужна она была (уже не была) для проверки цветных телевизоров — правильно ли они передают цвет, размер изображения и детали.

Была глубокая ночь, а у меня ни в одном глазу сна не осталось.

Почему-то отчетливо вспомнилась слова Льва Толстого:

'Вечная тревога, труд, борьба, лишения — это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек. Только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называют счастьем. Да что счастие — глупое слово; не счастье, а хорошо; а бесчестная тревога, основанная на любви к себе, — это несчастье. Вот вам в самой сжатой форме перемена во взгляде на жизнь, происшедшая во мне в последнее время.

Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя… Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного'[1].

Это воспоминание совсем взбодрило меня. И возникло удивление — я не чувствовал своих сателлитов!

Собрался встать, но не смог. Тело не подчинялось мне!

И тут в голове зазвучал не мой голос:

— Мало того, что ты лишил меня кайфа после дембеля, не дал встретиться с корешами, вырвал из Иркутска, увез куда-то, так ты еще и деньги мои скрысячил. Дорвался до чужого, падла! Вот теперь и сиди там — в башке и не рыпайся, задрот. Не смей моим телом распоряжаться! И ты, пидар, не смей высовываться! Уничтожу паразита!

Боксер встал и начал одеваться, рассуждая:

— Ну что машину купил, так я не против. И в санатории было клево. Но что моей наградой выкобенивался — не прощу. Не по понятиям так боевой наградой пользоваться!

Он вышел из гостиницы, положив дремлющей дежурной на стойку ключ от номера. Разбудил сторожа, заставив того открыть ворота, вывел машину и поехал к морю. Он вел машину гораздо уверенней меня, как–то экономно управляя ей. Я по сравнению с ним был разболтанней в движениях, суетливей.

Выехав к набережной Боксер припарковался у обочины и вышел из машины. Он стоял у парапета, смотрел на робкий восход и о чем-то думал. Я не мог разобрать его мысли, он четко обособил себя от нас с Ветеринаром. Я впервые почувствовал себя убогим гостем на чужом празднике. Крысой, умыкнувшей чужое. Мелким паскудником, посягнувшим на личное!

— Ну так и есть, — сказал Боксер внутри моей сущности. — Крыса и есть. Я хоть и не понимаю, как все произошло, но зато никогда чужого не брал без спроса. А вы не только мне в голову залезли, так и мое тело захапали, да и деньги растратили. Я, может, хату на них хотел купить…

— А откуда такие деньги-то? — робко спросил я, не надеясь на диалог.

— Трофей! — неожиданно ответил Боксер. — Что добыто в бою, то — трофей законный. Так полкан говорил. Муслимы[2] нам должны за кровь, что мы там проливали. Ладно, ты там пока помолчи, мне подумать надобно.

И я замолк.

[1] Письмо А. А. Толстой, 1857 г.

[2] Муслимы и мусульмане — одно и тоже, они сами так себя называют, просто два разных варианта произношения одного слова

Мало того, что мысли Боксера от меня были закрыты, так и телом я управлять не мог. А вот возможность общаться радовала — возможность договориться. Но перспектива прожить жизнь убогим наблюдателем ужасала. И где-то на границе сознания слабо попискивал Ветеринар, который боялся побольше меня. Извращенцы в понимании спортивного парня из шестидесятых были страшней мусульман. Это я, смирившийся с парадами ЛГБТ-сообществ, отношусь ко всем проявлениям сексуальных желаний спокойно.

А тем временем Боксер привез нас, собранных в его теле, обратно к гостинице и потребовал у дежурной деньги за непрожитые три дня.

— Я прожил сутки, а потом мои задачи изменились. Верните деньги за непрожитое!

— Да там немного…

— Ничего себе — немного! В сутки три пятьдесят, значит вы должны мне семь рублей. Можно три дня в столовой питаться.

С грехом пополам, с привлечением пришедшего на работу директора парню удалось выбить шесть рублей, остальное удержали в форме комиссионных. Т Боксер поехал питаться. В отличие от меня он не сунулся в городские столовые (а тем более — кафе), он выбрал заводскую столовую, куда прошел по предъявлению паспорта («я в отдел кадров») и прекрасно пообедал на 49 копеек, взяв и первое, и второе, и салат, и пирожное.

А потом направил машину к Дому колхозника, где снял койку в пятиместном номере за семьдесят копеек в сутки. А машину поставил на стоянке ГОВД (Городского Отдела Внутренних Дел), договорившись с дежурным. Причем, не пользуясь наградными документами.

Мне опять не удалось услышать, что он говорил в милиции. Парень изумительно отгораживался от общения с инородными сознаниями. А потом он пошел в КГБ.

Здание на улице Петровской, 81 народ называет таганрогской Лубянкой. Он говорит так не просто потому, что в доме находился НКВД. Жаль, что неизвестно до сих пор, сколько в этих стенах было вынесено несправедливых и жестоких приговоров. Неизвестно и то, сколько жертв было расстреляно и замучено в подвалах таганрогского НКВД. Рассказывали: забирали в НКВД в основном ночью, допрашивали в самом здании или в одном из подвальных помещений. На первом этаже был кабинет с люком, туда приводили приговоренных к расстрелу, ставили на край люка и расстреливали. Замученных до полусмерти сбрасывали живьем.

И Боксер направился именно туда, сообщив на входе (не скрываясь от меня) несколько цифр.

Его приняли по меркам сего заведения шикарно. В большом кабинете. Лично — большой начальник (Хрен их поймешь в форме гражданской авиации). Спросив, не желает ли парень откушать, со столовой доставят тот час. А, узнав что он недавно поел, предложили поднос с кофейником и сухариками. Кофе пах прекрасно и мне, отвыкшему в этой эпохи от нормального кофе, очень захотелось почувствовать его вкус во рту (парень от вкусовых и прочих органов чувств меня не отделял). Но Боксер к моему негодованию от кофе отказался и попросил чай. Ему тот час принесли электрический самовар, поверх которого в крышечке уместился изящный заварник.

А начальник продолжал рассказ о том, что с середины 1950-х сотрудниками гор. отдела Комитета гос. безопасности СССР осуществлялась работа по срыву подрывной деятельности иностранных спецслужб, а также по предупреждению и пресечению особо тяжких преступлений, наносящих ущерб безопасности государства.

— Вот как раз сейчас айзеры из Баку завезли много травы наркотической и распространяет среди подростков. Ваше присутствие тут неожиданно, но очень удачно. Надо разобраться с главой и его сподвижниками, как только вы умеете — без компромиссов и тайно. — Он записал на листке адрес и вручил его моему носителю. — Все необходимые получи́те в оружейке, вас проводят…

У меня были совсем иные планы на это тело. Мне искренне хотелось покоя, который не трудно обрести в этом наивном строе. К тому же хотелось встретиться с молодым Алешней, который сейчас скорей всего учился в школе. У него наверняка была уже собака и скоро он должен был взять в зоопарке щенка динго.

Лично я еще в Иркутске держал степную волчицу Джерри: она за пять лет не доставила мне ни малейших трудностей. Держал я ее в вольере, во дворе, но большую часть времени она по этому двору свободно бегала. Через забор находился детский сад, куда она часто отправлялась в гости, поиграть с детишками. К счастью, никто из соседей не знал, что она волк, все думали, что она лайка нечистопородная. Интересно, что в лесу, где мы с ней, хоть редко, но бывали, она ночью старалась не отходить от костра, и вообще вела себя там как-то неуверенно, ходила за мной по пятам, осторожничала.

С динго из Ростовского зоопарка работал мои товарищ, Г. Алешня, кинолог МВД. Собака запомнилась ему тем, что от нее практически не было запаха в квартире, тем, что она сгрызла здоровенный подоконник, и тем, что в годовалом возрасте убежала безвозвратно.

Что волчицу, что динго из Ростова отличали колоссальная реакция. Моя волчица Джерри лизала меня в лицо в прыжке и я никогда не успевал увернуться. Динго, по рассказам, в игре всегда успевал отобрать мячик или куснуть. А ведь, играя с собакой, особенно молодой, мы зачастую опережаем ее в движении.

Все это было в будущем и мне было интересно побывать в начале этих опытов с собачьими. Но — увы! Телом я не распоряжался, да и слух получал выборочно, когда Боксер считал возможным. А тот увлеченно носился по нескольким комнатам оружейки в подвале здания, примеряя на руку всяческие орудия для кровавых ритуалов.

Особенно долго он задержался в химическом отделе, выбирая какой-то яд. Я уже понял, что попал в тело обычного ликвидатора, воспитанного Комитетом Государственной Безопасности. И меня не удивляло его богатство — его «трофеи». У жертв и заграницей можно неплохо прибарахлиться.

— Точно замедленного действия? — спросил Боксер, отбирая пузырек с оранжевыми капсулами.

— Часа три форы вы имеете, — лаконично ответил оружейник.

— Тогда беру. Оформите заодно разрешение на вот этот шестизарядный браунинг скрытого ношения. И стилет возьму с чехлом.

Он показал миниатюрный пистолет и узкий нож в чехле, имеющего форму фигурной авторучки. И там в самом деле был пишущий механизм. С другой стороны.

— Деньги нужны будут, я принесу из бухгалтерии? Начальник просил вас не светить по кабинетам.

— Рублей пятьсот, пожалуй. Крупными купюрами…

Оружейник ушел и я попытался завязать разговор:

— Я понимаю, кто ты по профессии. Но нам надо как-то уживаться, я ведь из твоего мозга никуда не денусь. Как и Ветеринар.

— Я придумаю, что с вами делать, — резко ответил Боксер. — Потом, позже!

А потом мы вернулись в Дом колхозника, где легли на койку в пятиместном номере за семьдесят пять копеек в сутки.

Боксер расслабил мышцы и впал в полудрему, сохраняя контроль на сознанием. Подавить его нам не удалось, хотя и чувствовал я усилия Ветеринара — он пытался помочь. Надо думать, что его сознание тоже привыкло к более комфортному существованию и что он так же ощущал тело, как и я.

Неприятное заключалось в том, что чувствительность тела, которым не мог управлять, сохранялась. И реакция у меня лично была совсем не такая, как у хозяина этого тела. Меня, к примеру, раздражало подтирать попу жесткими газетами, на кусках которых были свинцовые следы шрифта. Да и питаться я бы предпочел вкуснее, а жить с удобствами. Аскетизм Боксера был врожденным и менять его нам не под силу, просто надо, когда он заснет перехватить управление телом и загнать парня поглубже куда-то там, в мозге, вроде…

Но Боксера видимо учили спать в полглаза и он был все время настороже. Я как бы шевельнул пальцем на ноге, но железная воля КГБешного боевика отсекла меня от тела.

А этот хрен продремав пару часов встал свежим и, посетив туалет в коридоре, направился по делам. Для этих дел он прошагал добрых пять километров пешком и нырнул в полуподвальное помещение, над которым висела вывеска: «Пельменная».

Пластиковые «стоячие» столики, стены по шаровой масляной краской, синеватые лампы дневного света на потолке (жужжащие от попыток светить), несколько мужиков за столиком в углу и дородная буфетчица, разливающая пиво из пенного крана.

— А, паренек, — окликнула она Боксера, — только завезли пару бочек. Будешь?

— Конечно, — согласился Владимир. (Вот мы и начали хозяина тела звать по имени…).

Он принял две кружки, отрицательно ответил на предложение «прицепа» и поставил их на столик у входа. (Который одновременно являлся выходом и потому там редко занимали в полупустом зале). Но пить не стал, лишь имитировал этот процесс. (Я сперва не понял — почему, но по следующим приключениям догадался).

А тут как раз в пивнушку зашел человек восточной наружности и приблизился к буфетчице. А та ему протянула пухлый конверт. (Не знал, что рэкет был и в СССР). И тот час мужики выбрались из своего угла и окружили восточного человека.

— Ты по какому праву честную женщину обдираешь? — спросил один из них, в теплой кепке с наушниками. — Много воли себе взяли на чужой земле!

— Эй, послюшай, — сказал азербайджанец. — Это наш старший ей пиво купил по знакомству, чтоб баба выручку делала. Какой обдираешь, слюшай! Какой чужой страна? Страна одна — советская. (Ну да, ошибся я — не существует еще в СССР этой гадости).

А мужики, разыгрывая скверный спектакль, взяли айзера за грудки и повели к выходу, сломив сопротивление испуганного восточного человека. И тут на Владимир отошел от своего столика, оставив две кружки не тронутого пива и двумя резкими ударами, без предупреждения и слов вырубил двух человек из угловой компании. А третьему сказал строго:

— Отстал от человека!

И кивнул буфетчице, закрутившей диск настенного телефона:

— Не надо ментов вызывать, разобрались уже.

Ну а потом Боксер (которого я уже стал звать уважительно) предложил восточному человеку пиво, ожидаемо принял отказ и дополнил:

— К сожалению плана[1] при себе нет, а то бы кальян предложил.

— Любишь кальян с планом?

— Служил на Востоке, привык.

Ну а дальше все развивалось по накатанной и нехитрой (для меня, человека XXI века) схеме. Владимир Иванович был приглашен на плов у азербайджанцев на завтра ближе к обеду. И они с восточным человеком расстались по-восточному — приобнявшись и похлопав друг друга по спине.

А Боксер вернулся за столик и с аппетитом приступил к пиву, кивнув буфетчице:

— Сообрази там мне пару порций пельмешек с уксусом.

И сытно поев и попив (третья кружка была с прицепом и народ, прознав про пиво, прибывал) неспешно покинул забегаловку и отправился гулять. Сперва по набережной, а потом и в парк, пустой по позднему зимнему времени.

«В этом парке любил гулять Чехов, и он упоминал его в своих произведениях», — шепнул я, не надеясь что меня услышат.

Боксер услышал и даже отреагировал:

«Читал я твоего Горького. „Детство“, как его пороли и как он читал при свете лампады. Это он еще в детдоме не пожил! Там не только пороть, там и харить[2] могут…»

И сразу оборвал ниточку робкой связи между нами.

А я наслаждался разнообразием зелени и свежестью воздуха. Я знал историю этого великолепия. Давно, аж в 1806 году по представлению таганрогского градоначальника барона Б. Б. Кампенгаузена было получено разрешение на создание в городе Аптечного сада (Одно из увлечений Петра-I). Поэтому землемер Ростовского уезда инженер Шаржинский представил план сада, часть которого отводилась под аптечные плантации, другая под посадку фруктовых и декоративных деревьев и виноградников. Летом и осенью были произведены земляные работы, для которых использовались арестанты острога. Были спланированы плантации, несколько аллей и дорожек, вырыты колодцы, построены помещения для сторожей и хранения инструмента, проведены первые посадки растений… Чехов в 1887 году писал о саде в письме сестре: «Был в саду. Играла музыка. Сад великолепный. Круг битком набит». Писал о саде Чехов и в нескольких своих произведениях. В 1909 году сад был полностью вырублен и засажен новыми деревьями. В 1934 году сад стал парком, и ему было присвоено имя А. М. Горького. Парк несколько раз удостаивался звания «Лучший парк культуры и отдыха».

Все когда-то кончается. Кончилась и эта прекрасная прогулка. Боксер внес свое могучее тело в вонизм Дома Колхозника и не раздеваясь свалился на кровать. И заснул в полглаза, четко контролируя наши попытки овладеть телом.

А поутру они проснулись… Ну в смысле — мы. И отправились в диетическую столовую, которая ютилась в центре города и пользовалась успехом из-за дешевизны. И не ютилась она, а гордо принимала посетителей. Боксер к моему удивлению предъявил талон и бесплатно получил щи на мясном бульоне, хека с картошкой и чай. Хлеб был на столах. Я не удержался и запомнил меню, по которому трехразовое питание стояло всего 92 копейки.

Ну а потом наш руководитель поперся в милицейские гаражи, где пристроил нашу «Победу». По дороге он купил две бутылки «Московской» (2,87 ₽за бутылку) и несколько плавленых сырков за четыре копейки каждый.

Вручив это богатство механикам он вместе с ними провозился с машиной до вечера. Продул какие-то шланги и заменил тормозную жидкость. Сменил свечи (оказывается в багажнике был запасной комплект). Сменив резину на зимнюю, рассчитавшись за новые покрышки наличными. Прерыватель отрегулировал, так что зажигание схватывало сразу…

Он возился с удовольствием, это чувствовалось. Экое сочетание — ликвидатор, любящий природу и машинки!

На обед не ходили. Отправили человека в милицейский буфет прямо в здании ГОВД и он приволок бутерброды с колбасой и сыром, а заодно и сетку «Жигулевского» из ближайшего гастронома.

Стоит отметить, что в Советском Союзе качеству продуктов уделялось особое внимание. Будь то колбаса, или пиво, все должно было быть сделано на высшем уровне. Именно поэтому существовал ГОСТ, которому нужно было обязательно следовать. Исходя из этих правил, Жигулевское пиво должно было иметь светлый цвет и иметь крепость не менее 2,8 процента. Также исходный экстракт должен был составлять не менее 11 процентов[3]. Воспоминания о нем в мое время немного подмачивало разливное, которое продавцы нещадно разбавляли. (Вот и каламбур). Во времена жесткого дефицита торговые работники от работников торга и вплоть до грузчиков нещадно наживались на любых товарах, кои пользовались спросом. А порой и сами создавали этот дефицит, усугубляли его.

Пока я рассуждал в уголочке о преимуществах советского пива Боксер закончил работу и выгнал машину в свободное плавание. Он промчал до конца города, меняя скорость и передачи, а потом сверну в центр и притормозил в «Индии» (так в СССР называли поселки индивидуальной застройки). В одном из дворов светили подвешенные лампочки и слышался гортанный говор. Туда и был приглашен молодой КГБешник, коим оказался наш носитель, путем хитрой процедуры якобы защиты в пельменной забегаловке.

[1] Одно из сленговых названий опиума

[2] Сленг прошлого века: совершать половой акт, трахать. В детдомах иногда старшаки так самоутверждаются.

[3] Стоит отметить, что Жигулевское пиво приобрело огромную популярность в Советском Союзе, где было около 700 пивоварен, где производили это пиво. Возникает вопрос: почему так много? Ответ весьма прост. Жигулевское пиво было «живым», то есть нефильтрованным и не пастеризованным, и имело очень короткий срок годности — всего около недели.

Все было по стандартам восточного гостеприимства, за исключением того, что наш Боксер заведомо отказался от любой еды, сообщив что вчера в «Пельменной» отравился несвежей пищей и теперь жёстко голодает. Но чай выпьет за знакомство и от кальяна не откажется.

Плова сегодня не было, а был знаменитый суп Бозба́ш[1] в большом котле прямо над костром.

В который Владимир Иванович, проходя мимо, ухитрился незаметно высыпать ядовитый порошок. Ну как не заметно — для меня действия тела, которое чувствительно моему сознанию, не может ускользнуть. Ну если не углубляюсь в воспоминания. Но в обществе потенциальных жертв Боксера я не отвлекался.

Да и вспоминать было особенно нечего. Почему из всей богатой на события жизнь вспоминались последние — покойные — годы. Филистерные. Когда-то филистерами называли людей благородных и отважных. Согласно словам Белинского, публика представляет собой определенную группу образованных людей. Толпа — собрание филистеров. Наиболее точный русский аналог этому слову — «обыватель». Вот я и был последние годы благополучным обывателем. Принимал по часам лекарство, раз в неделю ездил на такси в магазин за продуктами, смотрел по вечерам сериалы по компьютеру с большим экраном, а утрами лазил по новостным сайтам и по социальным сетям. Ну а в дни не жаркие и в не холодные окунался в море на детском (огороженном и мелком) пляже. Правда, в Израиле таких дней мало. Обычно термометр зашкаливает +30 или дожди и влажность, когда и в +17 озноб пробивает!

Все это я думал, не отвлекаясь от действий тела. А Боксер был невозмутим, да и яд ему выдали, наверное, специальный — с отсроченным действием. Пока айзеры ели суп Владимир беседовал с главным — пожилым, но крепким, плечистым с короткой бородкой. Он поздоровался с ним по-арабски, учитывая общий интерес мусульман к истокам, — «Сабах аль Хайр», что означает «доброе утро». На что староста ответил: «ва алейкум салам», что означает «и вам мир». Этот ответ является универсальным и используется в качестве ответа на различные приветствия на арабском языке, уж кому, как не мне, проведшим последние годы в Израиле это не знать!

Я и закупался в арабском магазине, ибо продукты там вкусней. Вся беда в кошерности. Есть такая «напасть», чистота продукта с точки зрения традиционного иудаизма. Не вдаваясь в тонкости того, что есть кошерность (об этом достаточно написано в интернете), скажу лишь, что это подразумевает некую особую обработку мясных и молочных продуктов, от которой они становятся невкусные, а местами и вовсе отвратительные на вкус. Жуешь «резиновый» сыр и пресную сметану, ностальгируя о нормальной человеческой еде. Большинство израильтян, поскольку соблюдают кошерность, даже не представляют, что те же самые продукты могут быть намного вкуснее! Примерно, как человек, родившийся слепым, никогда не узнает цветов радуги.

Раздобыть в Израиле действительно нормальные и вкусные продукты можно в двух местах: в русских НЕ кошерных магазинах (верующий иудей даже не зайдет туда) и в арабских.

А тем временем, пока я размышлял о будущем в другой стране, люди начали умирать. Это выглядело скромно, будто они засыпали. Прямо за столом. Порой, не донеся ложку до рта…

Для Боксера, по всей видимости ожидавшего большую продолжительность яда, ситуация тоже была неожиданной. Но и реакция у него была на славу — он мгновенно захватил главного за шею и сдавил сонные артерии. А когда старик обмяк влил ему в рот несколько ложек супа, взяв соседнюю миску. Наверное, ему поручили, чтоб смерть не выглядела насильственной. По крайней мере — внешне.

Вел себя ликвидатор очень хладнокровно. Обошел всех «заснувших», проверил жилку на шее. Не поленился опустошить карманы (у главного оказалась толстая пачка двадцати пяти рублевок). Пальцы стер с кружки из которой пил чай — запустил её в котел с недоеденным супом. И вышел скользящим шагом, как большой кот, к машине, уехал. И поехал на набережную, где оставив машину, долго гулял, стоял, смотрел вдаль. О чем-то думал.

А потом сел в машину и поехал в Комитет, где похоже бодрствовали. В кабинете причастных начальников Владимир получил на руки еще не хилую пачку сторублевок (не предполагал, что в СССР ликвидаторов оплачивают, думал они за идею работали).

Попытался спросить, но все попытки связи были отрезаны. Ну насколько Боксер это смог сделать.

А потом он направил машину из города и где-то, недалеко от Ростова-на-Дону притормозил зарулил в дорожный карман и устроился на заднем сидении дремать в полуха и полглаза.

Все мои попытки (и робкие Ветеринара, я его чувствовал) оказались бессильными. Как и надежды на спокойную жизнь. Таких, как Боксер, по моему мнению, сами заказчики и убирали со временем. А уйти со службы парень, похоже, не собирался. Да и не смог бы…

Я расслабился и вознамерился и сам вздремнуть, хотя сознание никакой усталости не испытывало. Ведь в обычной жизни во сне оно тоже не спит — перебирает инфу, сортирует. Но мне удалось ввести эту неведомую сущность, кою мы зовем сознанием, в полудрему, в некое медиативное состояние. И в машине наступила тишина, которую сдабривал движок, работающий на минимальных оборотах и посылающий в машину тепло из щитка. Правда, алгоритм работы отопителя несколько отличался от того, к чему мы сегодня привыкли. Вентилятор «печки» работал лишь на обдув ветрового стекла, в салон же нагретый воздух поступал самотёком, что значительно уменьшало эффективность обогрева. Зато в любой мороз обеспечивалась великолепная обзорность через ветровое стекло, обледенение которого тогда считалось главной бедой в зимнее время. На какие только ухищрения не пускались водители машин, лишённых отопителя, чтобы сохранить прозрачность стекла во время движения — вплоть до того, что натирали его соляным раствором. «Победа» позволяла без всего этого обойтись. Правда, мощность отопительной системы была невелика. Поэтому выходные щели в облицовочной рамке ветрового стекла конструкторам пришлось несколько сместить от середины к боковым стойкам, для того чтобы даже в самую сильную стужу возле стоек не обмерзало и видимость при поворотах сохранялась. При этом приходилось мириться с тем, что в большой мороз у центральной стойки образовывалась ледяная «бабочка», которая хоть и уменьшала обзорность через стекло, но не перекрывала прямой видимости водителю.

А поутру мы проснулись. Вернее проснулись мы (я и Боксер, а про Ветеринара — не знаю) от резкого стука в окно дверки водителя. Мы спустили ноги с кушетки и сели, а потом, открыв заднюю дверь, вышли на утренний мороз.

Недалеко, на тракте стоял милицейский газик, а сам милиционер в шикарном тулупе стучал в нашу машину. Обернувшись на наш выход, он спросил:

— Все в порядке, гражданин?

— В порядке, — угрюмо ответил Боксер.

— А документы могу посмотреть?

— Да пожалуйста.

Владимир открыл просунул руку и поднял кнопку на передней дверке, которая блокировала ручку открытия. (Не знаю, как называется эта система). Сел за руль и достал из бардачка документы на машину и права с тех-талоном. Протянул из сотруднику. Тот проглядел и задал очередной вопрос:

— Куда едем?

— В город, естественно.

— Откуда едем?

— Из Таганрога, естественно.

— А паспорт ваш могу поглядеть?

— Перебьешься.

— Да как ты смеешь! Я при исполнении.

— Не гони пургу, при исполнении… Деньжат захотел срубить с водилы на дорогой машине. А вот хрен тебе в дышло!

— Я тебя задержу…

— А один сумеешь?

И, не обращая внимание на тявканье мента, Владимир сел за руль, выехал из зоны безопасности на тракт и дал по газам, быстро набрав 90 км. Разболтанный газик безнадежно отстал.

[1] (азерб. bozbaş — «серая голова», арм. բոզբաշ, груз. ბოზბაში) — блюдо, распространённое на Кавказе в виде заправочного супа на основе бульона из баранины. От других заправочных супов отличается обязательными ингредиентами в виде нута (он же турецкий горох, бараний горох, нохут, нат) и каштанов (последние допускается заменять картофелем). Характерной особенностью приготовления бозбаша является дополнительное обжаривание уже отваренной и промытой баранины.

Набор же овощей может быть различным, в зависимости от региона и времени года.

Но при въезде в город нас остановили при пункте ГАИ. Видимо тот мент связался по рации с дорожной службой. Никаких колючих лент, перекрывающих дорогу, в этом времени не было. Просто из высокой будки вышел лейтенант ГАИшник и махнул палочкой. А потом попросил припарковать машину и подняться с ним в прозрачную будку.

Поднялись.

Не мудрствуя лукаво Боксер предъявил документы, не забыв приложить наградные документы. И сказал:

— Надо бы как-то наказать сержанта, что меня останавливал.

Офицер, листая документы, приподнял брови, но дошел до наградных и сразу изменился в лице.

— Послушай, как ты… такой молодой? Впрочем, о чем это я! Да, спасибо, накажем сержанта, дабы не борзел. — Посерьезнел и кинул руку к шапке в воинском приветствии: — Можете следовать.

Да, время такое. А в наше, якобы цивилизованное, награды дедов продавали потомки в Интернете. И дорого продавали! Как меняются нравственные ценности!

В Ростове-на-Дону мы сразу подъехали к ГОВД (Городскому Отделу Внутренних Дел) и Боксер мигом договорился с дежурным насчет поставить машину на их стоянке под охраной. (Ну какой охраной в это время — кто решится угонять авто от ментовки!). А потом он пошел искать жилье. И этим жильем оказался многоместный номер в Доме колхозника. И лишь разместившись и получив талончик проживающего он соизволил задуматься о собственном теле — пошел жрать. А как иначе назвать обед в этой столовке, где он составил на поднос салат из покрошенной капусты, жиденький супчик, разваренные куски мяса с картофельным пюре и компот из сухофруктов. Пройдя по длинной и огороженной дюралевым барьером кишке отоваривания он заплатил на кассе 73 копейки, положив сдачу от рубля в отдельный кармашек кошелька и прошел к пластиковому столу, на которых была соль в розетках и бесплатный хлеб на тарелках. (Ну как бесплатный, его стоимость была заведомо включена в стоимость блюд). И начал жрать, явно получая удовольствие от нехитрой пищи. Мы это явственно ощущали, ибо нашу связь с телом Боксер не мог отключить — все силы уходили над поддерживание контроля над этим телом.

Такой, знаете, контраст между вкусовыми рецепторами и зрением: видишь гадость — ешь сладость…

Затруднюсь описывать скучный день скучного, приземленного человека. Много деталей, но ничего интересного. Тушенки купил, бородинского хлеба, примус на спирту да и спирту бутыль. Суконное одеяло, новые канистры три штуки, прибор для вулканизации камер… Он что, собрался на старенькой «Победе» пилить в свою Сибирь!

Оказалось — таки да. И еще наш Боксер забежал в КГБ и взял заказ на очередную ликвидацию. Ну просто киллер-фрилансер в активной фазе. И он не плохо на этом зарабатывает. Как же интересно открывается советское время с этой точки зрения. Мы всегда думали, что платный убийца — прерогатива капиталистического строя. «Как молоды мы были» и как наивны. Все как у всех, только в красивой обертки социализма! Конечно, социум тут защищен получше, чем в США, к примеру. Но как же этот социум на самом деле беззащитен!

А пока я размышлял о полезности социума, приходя к выводу о том, что в будущем он (социум) массово заляжет в ванны (капсулы) виртуальное реальности или будет полностью истреблен каким-либо искусственным вирусом, Боксер взял в оружейке комитета снайперскую винтовку и отправился исполнять заказ. Кстати, новейшую снайперскую винтовки M40. Верный спутник американского снайпера со времен Вьетнама[1]. Как пояснил специалист, выдавший это сокровище, морские пехотинцы выдвинули ряд пожеланий, суть которых сводилась к необходимости поражения цели одним выстрелом на большом расстоянии. Оказалось, что в продаже имеется гражданская охотничья винтовка «Ремингтон-700» (обр. 1962 г.), которая соответствует практически всем требованиям морских пехотинцев. После того как «Ремингтон» прошел тестовые испытания, Корпус Морской Пехоты заказал фирме 700 винтовок. 7 апреля 1966 года 7,62-мм снайперская винтовка под армейским обозначением М40 была официально принята на вооружение морской пехоты США. Как она очутилась в подвалах Московского УКГБ в январе 1966 года — тайна великая есть.

А потом вместе с этой винтовкой отправился наш ликвидатор к знаменитому Дом Нирнзее[2] и под видом туриста и пятихатки (пятирублевки вахтеру) проник на крышу[3].

Ну а мне, беспомощному наблюдатьелю оставалось лиш вспоминать о том, что отсюда Булгаков обозревал Москву в очерке «Сорок сороков». «Это была высшая точка — верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево больших, живых городов, но снизу сквозь тонкую завесу тумана подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства.»

За этими воспоминаниями я толком и не услышал хлопка выстрела. Только обратил внимания, что Боксер уже разбирает винтовку и укладывает детали в чехол от контрабаса.

Не буду описывать визит в оружейку и в бухгалтерию. Все это было обыденно, будто не человека убили, а траву скосили. А вот семьсот рублей, полученных Владимиром разглядел. Еще подумал, что 700 — нехилая сумма для СССР этих лет, но как-то обидно маленькая по сравнением со ставкой киллеров в мое время, в будущем.

Боксер отправился в номер гостиницы. Отдыхать перед поездкой задумал, наверное. И с телефона дежурной заказал такси на шесть утра. Но дойти до номера он не успел…

[1] Один из крупнейших локальных вооружённых конфликтов второй половины XX века. Это была вторая из Индокитайских войн, которая официально велась между Северным и Южным Вьетнамом. Северный Вьетнам поддерживали Советский Союз, Китай и другие коммунистические союзники; Южный Вьетнам поддерживали Соединённые Штаты и другие антикоммунистические союзники

[2] Дом Нирнзе́е (Тучере́з, Дом холостяко́в, Четвёртый дом Моссове́та) — многоквартирный жилой дом в Большом Гнездниковском переулке в Москве. Построен в 1912—1913 годах по проекту архитектора Эрнста-Рихарда Нирнзее. Автор венчающего дом керамического панно с лебедями — художник Александр Головин. Здание является объектом культурного наследия регионального значения.

[3] Выход на крышу еще до 1970-х был открыт для всех, но крыша постепенно начала ветшать и ее закрыли. Сейчас даже жители не могут на нее попасть.

…Стакан у каждого, уважающего себя бича, как пистолет у Лимонадного Джо, — всегда наготове. А у меня — так целых два: стограммовая стопка для спиртосодержащих сурогатиков и обыкновенный, для благородных напитков; в который я тот час набухал пиво.

Одеколон в пищеводе не застрял, прокатился вонючим комом, подталкиваемый в тройную спину горьковатым шаром «Балтики-6». Не знаю, возможно никаких комков и шаров там и не было, в физиологии пищеварения я — меньше, чем дилетант, но ощущения были именно такие — как от вонючего, огненного комка и благословенно горьковатого шара.

Эти стилистические изыски промелькнули у меня в голове и сменились благодатным умиротворением. Вечно сохнущий рот наполнился слюной, я вынул из горячих батарейных ребер беляши, куриную ногу, распластал луковку и начал с беляша. Курицу оставил напоследок. Вот ведь, детская привычка — оставлять вкусненькие кусочки на конец еды!

Запив трапезу последним глотком пива, я потянулся за сигаретами. они у меня находились в пластиковой коробочке от какой-то импортной гадости, и среди них, как я помнил, было два вполне приличных бычка.

Нет ничего лучше, чем после легкой выпивки и приличного ужина затянуться крепкой сигареткой. Я точно помнил, что один из бычков соверинг — прекрасный вирджинский табак из Англии. Но ни бычка, ни коробочку, в которую я складывал предварительно подсушенные бычки, на месте не было. Не было в кармане бушлата, не было в кармане ватных штанов, не было ни в одном кармане пиджака. Ума не приложу, где и как я ее ухитрился посеять? Не стащили же ее у меня⁈

Я повозился, вставая, размял ноги и потопал вниз, на улицу. Я хорошо согрелся, взбодрился и чувствовал некий подъем. В любом случае совсем без курева ночь могла превратиться в кошмар. Да и выпивки не мешало бы надыбать про запас. Ведь через пару часов алкоголь выветриться, начнет потихоньку подступать трясучка. А я с похмела буду совсем вялый, трусливый. Сейчас хоть какая-то уверенность проявляется.

Я вышел на скользкий тротуар и пошел вдоль машин на противоположной от бани стороне. Это были те любители попариться, которым не хватило места на основной стоянке. Я смотрел под ноги и вскоре два солидных заграничных бычка лежали у меня в кармане. Подсушу их на батарее…

Эта приоткрытая дверца буквально уколола меня в сердце. Будто я почти выиграл в лотерее.

Я подошел ближе, оглянулся. Никого на улице не было. Как и в машине. Черный жук БМВ манил своим богатым содержимым.

Я сунул голову в щель и напряг слабые глаза. На сидение лежал сотовый телефон, рядом с ним — барсетка.

Я переборол желание схватить оба предмета и драпать. Вещи дорогие, за них могут покалечить. Лучше загляну в бардачок. Мне, в сущности, надо не много: курева, выпивки, пару долларов.

Бардачок открылся от легкого касания кнопки. Кошелька там не было. Как и сигарет или фляги с коньяком. Лежал там фонарик в форме авторучки. Вещь для ночного человека незаменимая. Давно мечтал о таком.

Я взял левой рукой фонарик, а правой пошарил в глубине. Ничего ценного рука не нащупала. Я закрыл бардачок и решился открыть барсетку. Бумажника там не было, а была очень клевая авторучка, не иначе — паркер. Я хотел взять эту авторучку и сделать ноги, но не смог двинуться. Что-то жесткое сжало мне шею, от боли я захрипел.

Дальнейшее не оставляло у меня сомнений. Сейчас меня бросят на асфальт и будут долго пинать. Надо принять позу эмбриона и закрыть голову руками. Но как он подошел, так тихо⁈

Клещи на шее чуток разжались. Я, как и ожидал, вылетел из машины спиной вперед и грохнулся на спину. Теперь я видел карателя: он не обернулся ко мне, копался в машине, проверял, видно, что я успел стибрить.

В руке у меня был фонарик. Я сел и протянул обе руки вперед. 'На, — думал я, — забери, только не бей!

Он вытащил голову из машины, повернулся ко мне и, вместо того, чтоб подойти, попятился. Я начал вставать. Я собрал наконец слабые ноги, встал, согнувшись от боли в пояснице, двинулся к нему, продолжая протягивать украденное. Тогда он, вместо того, чтоб взять фонарик, окончательно нырнул в машину и захлопнул дверцу.

Совершенно растерявшись, я направил фонарик в окно и нажал на кнопку. Мне казалось, что он чего-то не понял, или вообще не увидел в полумраке мой жест доброй воли.

Вместо луча света из фонарика вылетела какая-то искра, что-то шлепнуло, фонарик вырвался у меня из рук, чуть не оторвав палец.

Я продолжал ошеломленно стоять, уставившись на звездочку, образовавшуюся на стекле. Потом повернулся и побежал в сторону метро.

Я пытался бежать быстро, но гамнодавы скользили, да и страх сковывал движения. Так бегут во сне: медленно и плавно, будто в воде.

И, будто во сне, из ниоткуда появилась широкая тень, заслоняя мне дорогу и материзовываясь в плотного мужика в спортивной одежде. И этот мужик расставил руки, а я попытался затормозить, но совершенно расскользился и упал на правый бок.

Я попытался упереться левой рукой, чтоб встать, но в руке еще был проклятый фонарик. Бросить его было почему-то совестно, я попытался спрятать его в левый карман бушлата, он зацепился, что-то грузное свалилось на меня, и я, постанывая, пуская слюни, начала на карачках выбираться, выбрался и, стоя на карачках, посмотрел на это грузное.

Это был тот мужик в спортивном. Он лежал лицом вниз, в его позе было некое умиротворение, какая-то игрушечная нарочитость. Живые так не лежат!

Я встал и прижался спиной к фонарному столбу. Фонарь мигал, реальность вокруг то проявлялась, как фотоотпечаток в ванночке, то исчезала. Мужик лежал, напоминая ватную игрушку гигантских размеров. Чуть вдали стояла БМВ, черная и беззвучная. Очень хотелось выпить. И закурить.

Совершенно не осознавая своих действий, я наклонился над мужиком, перевернул его на спину и потрогал веки. Глазные яблоки под веками не пульсировали. Никаких следов ранения на мужике не угадывались, хотя до меня замедленно доходило, что был выстрел и что выстрел этот произведен не мной.

Желание выпить и закурить окончательно задавило страх. Я пошарил по карманам его спортивной курточки, вынул пачку сигарет, продолжил обыск. В нагрудном кармане обнаружилась пачка ассигнаций, но это были не доллары и не рубли. Я спрятал деньги к себе за пазуху, протянул руку к поясу спортивных штанов. Рука наткнулась на нечто твердое. Даже не ощупывая, я догадался, что это пистолет. Тогда я охлопал его штаны, ничего там не обнаружил, вынул из открытой кобуры оружие, сунул его к деньгам и направился к машине. Терять мне было нечего. Из существования бродяги я неожиданно попал в мир бандитов.

Даже не бандитов, — а в ирреальность дешевенького детектива. Прямо под мягкую обложку покета, где фонарики и авторучки стреляют, а около бани сводят счеты различные авторитеты.

В это незаправдашнем мире надо было вести себя сообразно нехитрому сюжету. Например, вынуть пистолет, передернуть затвор и обхватить рубчатую рукоятку обеими руками.

Я не стал вынимать пистолет, а просто наклонился к звездочке дверного окна и прищурился. Владелец машины был жив. Он сидел, откинувшись на спинку сидения, а почувствовав меня, повернул голову и что-то тихо сказал.

Я не разобрал, поэтому взялся за ручку и открыл дверку.

— Что с тем? — выдавил сквозь зубы раненый.

— Скорей всего мертв, — ответил я лаконично.

— Чем ты его?

— Это не я.

— Водить можешь?

Я не только мог. Когда-то у меня были одновременно «мерс», «фольсваген» и запорожец. Причем, я сам ездил на «фольсе» или «запоре», а на «мерсе» ездила охрана. Это было круто, когда к банку подъезжал старенький запорожец, рядом останавливался огромный «мерседесс», оттуда выходил боец, открывал мне дверку, и я, одетый в древние вельветовые брюки и залатанный свитер, выползал из игрушечной машинки… Банковские служащие выходили посмотреть на этот театр. Который, кстати, на этом не заканчивался: за мной выпрыгивал английский бульдог с трехсотграммовой золотой цепью вместо ошейника…

— Садись, я скажу, куда ехать.

Ключи торчали в замке, наверное он пытался уехать, но рана помешала. Я включил зажигание, пошарил рычаг передач, не нашел, посмотрел вправо, обнаружил автоматическую коробку, которую не любил. Пришлось зажечь зажигалку: я не помнил, в какое положение надо перевести рычаг автомата.

БМВ мне водить не приходилось. Слышал, что машина очень скоростная. Поэтому я не торопился, на акселератор жал осторожно. Мы выехали на Красную Пресню и парень умирающим голосом корректировал маршрут. Через несколько поворотов я полностью потерял ориентировку. Москву я никогда не знал достаточно хорошо. Особенно, с точки зрения автомобилиста. Вот на метро я мог доехать куда угодно, метро — транспорт пролетария.

Внезапно, перед глазами потемнело. Я резко вдавил тормоз. К горлу поступило, я распахнул дверцу и сблевал, а потом начал хватать свежий воздух ртом, как некий эликсир. Вспомнилось, что я хочу выпить и закурить. Сигареты лежали в кармане, а я про них и забыл.

— Выпить есть? спросил я раненого.

Он отрицательно качнул головой.

— Плохо мне, выпить надо.

— Сейчас будет ларек, — пробормотал он.

— Денег нет.

— Возьми в левом кармане.

Пачка в левом кармане у него была внушительная. Я наощуп отобрал пару бумажек, вынул. Оказались двадцать и пятьдесят долларов. Более, чем достаточно.

Ларек действительно оказался за следующим поворотом. Я припарковал машину с ним рядом и сунул в запотевшее окошко двадцатку:

— Самой лучшей выпивки, напиток, пожрать. И стаканчик.

Оставив дверцу приоткрытой, я выпил стаканчик, запил фантой. Есть пока не хотелось. Да и водка не оказывала привычной реакции. Я смял пластиковый маломерок, уронил его и отчаянно сделал несколько глотков прямо из бутылки. И жадно запил. И посидел минуту, закрыв глаза.

Подействовало. Спокойней стало биться сердце, которое последние полчаса колотилось, как раненый птенец, уравнялось дыхание, нос перестал ощущать вонь липкого пота под грязной одеждой.

Я покосился на соседа. Он дышал трудно, На губах вскипали розовые пузырьки. Я не стал его мучить, завел машину и посмотрел вопросительно.

— Два поворота направо, там покажу.

Сделал нужное количество поворотов я вновь покосился на него.

— Вон тот дом. Второй подъезд.

Я еще только парковался у тротуара, а он уже бормотал в телефонную трубку. Он совсем обессилел, воздух при вздохе-выдохе буквально скворчал у него в груди.

Люди с носилками появились у машины почти мгновенно. Я надеялся, что он мне что-нибудь еще скажет, попросит о чем-нибудь. Увы. Когда его начали выносить, он окончательно потерял сознание.

— Эй, а мне куда? — спросил я носильщиков.

— Подожди тут, — буркнул один из них.

Что ж, ждать так ждать. Водки еще много.

Я повторил процедуру с запрокидыванием бутылки к горлу. Сладострастный поцелуй — горлышко к горлышку. Подумал о том, что так и не захотелось пожрать. Бурные события напрочь отбили аппетит. Да и водка не шибко брала. А зачем, собственно, я тут сижу? Надо отъехать подальше, и делать ноги. В кармане какие никакие деньги, пусть и неизвестной страны. Найду где их поменять. Можно еще пошарить в машине, найдется что-нибудь на продажу. И вообще, исчезнуть лучше из Москвы. В Харьков поеду, за границу. Там я и с такими деньгами буду считаться богатым. Особенно среди бичей.

Додумать я не успел. Дверь открылась, впустив бородача в спортивном костюме. Он грузно уселся, странно посмотрел на меня, спросил:

— Какие у вас планы?

— Неопределенные, — сказал я честно.

— Ну, вы уезжаете или желаете остаться?

— Скорей уезжаю.

— А как же заказ? Валентин пока нетрудоспособен.

— Как он?

Хоть имя теперь знаю.

— Легкое пробито. Везли долго. Возможен пневмоторакс. Ничего, оправится. Нас больше волнует заказ. Валентин сказал, что второй убит…

— А я тут при чем?

Действительно, при чем! Валентина этого подранил… Был свидетелем убийства второго… Явно — не при чем.

— Я, собственно, не знаю кто вы, — осторожно выговорил бородач. — Судя по маскарадной внешности — такой же профи, как и Валентин. Вот я и подумал…

Полувопросительная фраза явно провоцировала на чистосердечное признание: да, мол, профессионал, коллега Валентина. Готов продолжить его славное дело, то бишь — заказ. Поэтому я скромно промолчал. После паузы бородач заговорил конкретней:

— Я, впрочем, в ваши профессиональные секреты не лезу. Инкогнито, так инкогнито. Аванс Валентин, правда, уже получил, но он его вам впоследствии вернет. Так что, если желаете, мы можем тот час заключить контракт. Оплата 40 на 60. Десять процентов сверху общей суммы я готов вручить тот час. Это надбавка вам лично.

— Поясните, — сухо сказал я.

А, так вы не в курсе. Но, если знакомы с Валентином, то понимаете, что у него производственная травма. А у нас уже нет времени искать нового исполнителя. Не позднее двух суток клиента следует нейтрализовать. Вы возьметесь?

Я думал лихорадочно. Все эти иносказания меня не смущали, как не смущало и то, что кого-то надо замочить. Беспокоило меня как раз то, что взяться за дело, в котором я совершенно не разбираюсь, я вполне могу. Как и смыться с деньгами. Валентин их, судя по всему, не рассказал о нашем чудном знакомстве. Но не слишком ли сие рискованно? А как разыщут! Может, стоит разузнать детали?

Конкретизируйте, — еще более сухо сказал я.

— Ну, что тут особенно конкретизировать. Наш сотрудник выведет вас на клиента. А дальше, как говорится, — ваши проблемы. Телефон для связи я дам, окончательный расчет по стандартной схеме. Соглашайтесь, а.

— Инструмент? — продолжал я разыгрывать из себя немногословного Чингачгука.

— А у вас разве нет?.. Простите, не мое дело! Какой предпочитаете?

— Тот же, что у Вали.

— Я, извините, не знаю, чем работает ваш коллега. Подождите минутку…

Он взял телефон, набрал номер. Спустя действительно минутку вышла некая личность с портфелем, подала этот портфель бородачу и удалилась.

— Вот, выбирайте, — открыл он портфель.

— Многочисленное оружие, находящееся там меня не привлекло. Представить себе не мог, что буду охотиться на человека с пистолетом в руках. Хотя пистолет еще грелся за пазухой. К тому же я все больше возвращался к мысли о Харькове, о загранице. Ведь ни раненому Валентину, ни этому бородачу ничего обо мне неизвестно. А нынешняя моя внешность не дает ни малейшей информации о моем нормальном облике. Никаким гримом не сотворишь такое безобразное чудище. После баньки, парикмахерской и магазина одежды меня ни одна собака не узнает.

— Возьму это, — сказал я, вынимая уже привычный фонарик.

— Одноразовый, — сказал бородач.

— Знаю.

— Сейчас пришлю наводчика, — сказал бородач, выбираясь из машины. Он же — контролер. Деньги передам с ним.

Он ушел, а я срочно приложился к бутылке. Какой еще контролер? Они что — следить теперь за мной будут? Так мы не уговаривались.

Наводчик оказался развязным, вихлявым каким-то мужичком с буденовскими усами. Он ввинтился на сидение, протянул длинную руку и представился:

— Леха.

Я его руку не принял и представляться не стал.

Он ничуть не обиделся, вытащил бумажный кирпич:

— Это вам. Поедем сейчас или у вас какой-то план?

Небрежно сунув тяжелую пачку за пазуху, я спросил:

— Водить умеешь?

— Спрашиваешь!

— Садись.

Я напряженно думал, как от него избавиться…

И вот так, думая о том, как избавиться, проснулся в поту и соплях с ужасно заболевшей головой.

То что голова болит, то естественно. Но сны не из моей биографии — это что? Неужели когда-то читал этот бред? Про невольного киллера? Али сам сочинил в расслабухе?

А что — думал о том, как быть с КГБ без навыков Боксера и мозг облек эти думы в такую — художественную форму. Вполне может быть. Но с поправкой на время действия. Нынче не совсем та Москва, как в моих видениях…

Под утро второй ночи сон повторился. И именно с того места, с которого прервался.

Серый рассвет никак не мог пробиться на Столярный переулок. Баня краснела в неоновых просветах фонарей, иномарки отдыхали у тротуаров, как совершенные хищники. Еще недавно я не имел сигаретки, а ночевка в подъезде представлялась мне идеалом.

Мы остановились напротив педучилище, в стороне от бани. Там, где и стоял в прошлый раз несчастный киллер, которому я по нелепой случайности засадил пулю в легкие.

Тело второй моей жертвы уже убрали. Несомненно, он был не единственным наблюдателем. Кто же будет наблюдать за мной? Ни этот ли, буденовец⁈

Мы заглушили мотор. Вихлявый беспрерывно болтал, но я не прислушивался. Я старательно прикладывался к бутылке, пытаясь думать. Безмятежное пребывание бомжом основательно отучило меня от этой процедуры.

Двери бани то и дело открывались, выкладывая на тусклый асфальт сияющие полотнища света. Владельцы лакированных зверей иностранного производства завершали ночь утех.

— Его машина вон там. Джип «форд». Скоро он должен выйти. Он обычно в это время уходит. И несколько часов отсыпается. Адрес записать или так запомните?

Я покосился на вихлявого. Не сказать, как раздражал он меня. Особенно его усы.

— Вот, вот. Выходит. Два охранника с ним, третий открывает машину.

Моя потенциальная жертва отличалась мелкой конституцией. Этакий подросток в дорогом пальто до пят. Лицо его я толком разглядеть не мог. Интересно, как собирался его грохнуть мой предшественник, если ручка с фонариком подразумевают близкий контакт. Вряд ли они могут стрелять на таком расстоянии? По крайней мере, убойно. Или у него было что-то более основательное.

— Ну все, я вас оставляю. Адрес повторить?

Вот чего я не ожидал. Как оставляет? Какой адрес?

— Повтори, — сказал я.

— Калашниковский проезд семь. Там домик всего на две квартиры. Не забудьте, что время у вас не много. Чао.

Буденовец вывинтился из машины и, словно призрак, растворился в полумраке.

Зрение у меня последнее время пошаливает. Но слух еще со времен службы радистом прекрасный. Я слышал в открытое окошко его чавкающие по слякоти шаги, потом хлопнула дверца. На ту сторону он не переходил, по эту сторону находится всего три машины. Скорей всего он в третьей. Да ему, наверное, и не нужно скрываться. Скорее всего, эти наблюдатели предусмотрены договором? Впрочем, откуда мне знать. Мне избавиться от него надо.

Я продолжал сидеть на месте пассажира, остро понимая, что следует вылезти на улицу. В моем бродяжьем облике находиться в дорогой машине просто опасно. Тем более, что наблюдается некое оживление, разъезжается народец.

Я все высматривал третью машину с буденовцем, поэтому не заметил подошедшего и напугался до икоты.

_Эй, болезненный, — сказал некто в форме гражданской авиации и потряс меня за плечо, — хорош дрыхнуть, работать надо!

Я открыл глаза и обнаружил у кровати надоевшего куратора из Конторы.

— Ах чтоб тебя, — сказал я в сердцах, — такой сон прервал!

— Про сны — это к психиатру. А у нас к тебе срочное задание.

— Так я же еще больной. И ходить плохо могу, голова кружиться.

— Все учтено. Объект в соседней палате. Так что только алиби себе организуй. Если какие приспособы нужны, то я принесу, но желательно, чтоб и намеков не было на принудительную смерть. Вот ампула от состава которой сердце враз остановиться. Достаточно добавитьчай. Но приемы остаются за вами, мы не навязываем способ.

— Ладно, ампула меня устроит. Иди уже…

Я закрыл глаза, надеясь вернуться в сон, но пробуждение оказалось слишком возбуждающим. Так что встал с кровати и поплелся к умывальнику. Благо, он находился за дверью, примыкая к палате.

Поплескал в лицо, стараясь не намочить повязку на голове, вернулся в палату и нажал кнопку вызова сестры — чаю захотелось. Питание тут было четырехразовое, включая полдник, но чай с булочками можно было заказать в любой момент. Медсестрам за это доплачивали, да и больные не скупились на чаевые. Благо, тут бедных больных не бывало! Впрочем, еду можно было заказывать и с ресторана, но лишь тем, кто не находился на диет-столе. Меня в еде не ограничивали, а булочки московские с маковой присыпкой и вишневой начинкой были очень вкусные.

О моральной стороне убийства я как-то не задумывался. Мораль — это к религиозным, а в реальном мире все относительно. Для нас кажется кощунством убивать собак, а в Китая поедание собачьего мяса является процветающей индустрией. И не только в Китае… В Африке жизнь ребенка стоит 10 долларов (именно в такой сумме оплачивается детский труд). А в Мексике количество беспризорных детей превышает тех, кто живет в семье. Все относительно, а о морали — к верующим: они надеются в посмертное существование.

Я как-то в прежней (будущей) жизни бывал в гостях у баптистов. Потом стихи написал об этой встрече:

Божий ужин

Собрались простые люди

Что б попеть и чай попить,

Что б нарезать торт на блюде,

Чтобы Б-га освятить.

Были песни под гитару,

Были чьи-то шепотки,

Чай был крепкий, с пылу-жару,

И все было по-людски.

Собрались простые люди,

Встретить вместе что б шабат,

Что б нарезать торт на блюде,

Обсудить Христа догмат…

Было свЕтло и пристойно,

Пели люди очень стройно,

Как умели пели люди,

О Христе, об абсолюте…

Ну так вот, не смотря на приятность визита я больше их собрания не посещал. Чуждо мне все это, как чужды коммунисты, вещающие об идеалах коммунистического общества, но гробящих в тюрьмах и психушках сотни тысяч инакомыслящих!

Так что я не столько о факте убийства думал, сколько о технических деталях. Как познакомиться и в совместном чаепитие (любом питие) всыпать яд. Или не знакомиться, а подстеречь медсестру с едой для этого больного. Второй вариант выглядел предпочтительней ибо не светил мою личность. Что немало важно при расследовании. А что расследование будет я не сомневался. В этой больнице простые люди только в обслуживающем персонале, да и то — низшего звена. Все остальные — люди проверенные.

Вышел в вестибюль, попытался заглянуть в палату жертвы. Ну как попытался — заглянул, с понтом ошибся дверью. Лицо будущего покойника показалось знакомым. Пошел к себе, напрягая мозг. Прилег поверх одеяла, прикрыл глаза. И всплыла в памяти доска на Кремлевской стене!

Арвид Янович Пельше оставался «на плаву» при любой власти в СССР. В 1961 году, при Хрущёве, он даже стал членом ЦК КПСС, а с 1966-го — Политбюро. В 1962 году, когда осуждали «группу Молотова — Каганович», он тут же присоединился к большинству и назвал критикуемых «обанкротившимися отступниками», которых следует «выбросить, как мусор из партийного дома». В 1966 году, когда в США были опубликованы воспоминания Хрущёва, тот вызывал его для дачи объяснений. До 1967 году он руководил так называемой «комиссией Пельше», которая расследовала смерть Кирова. Членом Политбюро Пельше оставался до самой своей смерти в 1983 году. В те времена он был одним из немногих представителей неславянских народностей в высших партийных органах Советского Союза. В 1979 году он вместе с другими товарищами завизировал постановление Политбюро о вводе советских войск в Афганистан. Пельше также называют руководителем «советской инквизиции» — то есть Комитета партийного контроля.

Убью, падлу. С радостью!

«Постой, — завопило сознание, — тебя и самого за такого жирного гуся замочат тот час. Надо какую-то альтернативу найти…»

Но никакой альтернативы на ум не приходило. Я оказался в тупике!

В отчаянье мозг работает у меня активно. По крайней мере так было в старом теле. И сразу возникло несколько вопросов.

Почему такой чин отдыхает не в Кремлевке?

А что ежели заложить комитетчика Пельшу?

А что если опять «потерять память»?

А что будет, если замочить куратора?

То, что Пельше любит считать себя народным и аскетом я и так знал, так что его пребывание тут особо не настораживало. А вот то, что все способы выкрутиться вели к печальному результату, удручало.

Но Бог из машины[1] побеспокоился обо мне: после обеда я впал в кому.

Комой в СССР считалось глубокое выключение сознания, при котором невозможен словесный контакт с больным, отсутствует открывание глаз на афферентную стимуляцию, защитные реакции на болевые раздражители являются некоординированными.

В те годы было принято выделять три степени комы: легкую, выраженную и глубокую. У меня определили первую[2].

И лежал я себе тихонечко, но в другой палате и с подключением разных регистрирующих аппаратов. Сознание работало отлично и вовсе не заморачивалось отсутствием связи с телом. Когда Боксер меня отсекал от рецепторов, я хотя бы что-то ощущал, а тут полное витание в облаке собственного сознание. В облачном сервере!

И виделась мне солнечная улица в одном прибрежном городке на Севере Израиля. Утро, еще прохладно, а на скамейках, пока нет пенсионеров, сидят сытые кошки.

См.фото:

И в этом забытье, в глюках из прошлого прекрасно писались стихи:

«Быть может кактус расцветет и лед растает на душе, когда весна опять придет… Или она пришла уже? Не вижу. За окном туман. И гром грохочет где-то громко. И вся-то жизнь — сплошной обман или Всевышнего уловка…», которые я столь же успешно облекал в музыку при помощи не существующего в этой реальности suno: https://youtu.be/j5MXtC9RIdc?list=PL02cjWpp1VR6P-UTW_5jroIczhRg3CizT

А спустя что-то (так как времени я не ощущал — сплошное безвременье) я вступил в беседу с осколками личности Ветеринара. Выяснилось, что он родился и жил в Париже и успешно практиковал в частной ветеринарной лечебнице, но его голубые пристрастия повлекли интерес уголовной полиции. И он не нашел ничегшо лучшего, чем эмигрировать в Советы, где столкнулся со статьей 121 (Статья 121 У. К. РСФСР-Мужеложество. С рок заключения до 8 лет лишения свободы.)

А вот с Боксером пообщаться не удалось. Хотя чувствовал его присутствие. Но очень уж хитро спрятался ликвидатор в многочисленных лабиринтах мозгового мира!

И, как финал этого блуждания в ничто, вспомнились давно забытые стих первого года эмиграции:

Не поют золотые трубы,

Имя Дьявола шепчут губы,

Нету сил назад возвратиться,

Светлогорск — моя заграница.

Я не смог бы там жить счастливо,

Не осмыслить мне Тель-Авива,

Мне в еврея не воплотиться,

Черняховск — моя заграница.

Средиземное море где-то

Ворожит на прекрасный берег,

Ну а песня моя допета,

И никто мне уже не верит.

Ну а песня моя устало,

В немоту до-ре-ми нисходит,

Словно день в тишину провала,

Где проклятые черти бродят.

И не та уже в жилах сила,

Не забыть бы зайти в больницу,

За границей, конечно, мило,

Ну, а как перейти границу?

Как пройти мне любви таможню?

Кто откроет для сердца визу?

Что мне можно, а что не можно?

И чего я опять не вижу?

Сто вопросов и нет ответов,

Не забыть бы зайти в больницу.

Вы пришлите мне сто приветов

В Светлогорскую заграницу.

Средиземное море тихо,

Потревожит покой прибоем,

Да, в России сегодня лихо

Для того, кто Россией болен.

Да в России опять морозы,

И кого-то опять убили,

И уныло стоят березы,

Те, которые не срубили.

Да, на Балтике море хуже

И студенней, чем в Тель-Авиве,

И народ тут не так уж дружен,

И тоску избывает в пиве.

И вдобавок, шальные цены

И правители -вурдалаки,

Кровью залиты Храмов стены,

Воют брошенные собаки.

Не поют золотые трубы.

И пора бы давно проститься.

Почему нас совсем не любит

Светлогорская заграница?

А потом наступила серая пустота!

Которая прервалась пронзительной головной болью.

Я открыл глаза и увидел перед собой надоевшую рожу куратора.

— Очнулся, — сказала рожа, — мы поторопились тебя нагружать. Решено дать тебе отпуск. Два месяца. Вот сберкнижка, на ней полторы тысячи рублей. Советую в Пицунду[3]…

И ушел, породив во мне громадное облегчение.

И спустя сутки профессор объявил о моем частичном выздоровление, посоветовав отдыхать в Пицунде, где обязательно принять родоновые ванны.

— Всего в Абхазии открыто порядка 170 источников с содержанием различных минералов, из них 30 горячих, — сказал он. — В советское время, начали активно строить санатории и пансионаты с лечебными водами и грязевыми ваннами. И города Абхазии обрели популярность, как климатические и бальнеологические курорты.

Я отправился в АХО (Административно-Хозяйственную) за одеждой, по дороге заглянув (нахально) в палату с Пельшем. Никого там уже не было.

Вышел на улицу, вздохнул морозный воздух февраля. И пошел на вокзал, покупать билет на Красную стрелу до Питера. Ныне — Ленинграда.

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Погода в городе-герое Ленинграде — ночью 5 февраля: сплошная облачность без просветов, слабый снег, снег, дождь со снегом или другие виды осадков, пасмурно или облачность более 5 баллов. Атмосферное давление было ниже нормы. Температура воздуха −1…-2°C. Ветер юго-западный слабый, 2 м/с. Относительная влажность 87—94%.

Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес,

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

Днем 5 февраля характер погоды был таким: сплошная облачность без просветов, слабый снег с перерывами, слабый снег, снег, дождь со снегом или другие виды осадков, пасмурно или облачность более 5 баллов. Давление было ниже нормы. Температура воздуха −1…-2°C. Ветер западный слабый, 1—2 м/с. Влажность воздуха 82—95%.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Поезд дернулся пару раз, остановился. Я вышел на перон. В отличие от моего прошлого (в будущем) толпы таксистов и частников не крутились около вагона. Напротив, когда я прошел дальше, у стоянки была очередь, ожидающих такси.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд[4].

О, вечное проклятие советской действительности — очереди везде и за всем. За швейными иглами, за колготками, за Вятскими пряниками, за югославскими штиблетами, за вязанными шарфами…

Я зябко поежился, Ленинградская зима — это что-то!

И направился за угол, где возможно прятались частники. Как-то само собой это воспоминание выползло. А и впрямь, хмурый мужик на «москвиченке» обнаружился.

— Плачу червонец, если найдешь мне приличное жилье на пару месяцев.

Сказал и задумался, откуда такое желание жить тут в самый неблагоприятный погодный сезон. Чем мне, например, Средняя Азия не угодили или черноморские курорты. Конечно, я на время своей поездкой выпал из надзора КГБ, но это не затянется надолго, найдут суки…

А мужик тем временем что-то там себе посоображал и ответил:

— Двести в месяц. И мы с женой свою квартиру тебе сдадим, а сами пока на даче поживем.

— Хорошая квартира? — не удивился я. В годы перестройки многие так делали. — И в каком районе?

— Трешка. От родителей досталась. Считай в центре, недалеко от Техноложки[5]. В районе Загородного проспекта и Московский проспекта. Кстати, метро под таким же названием в пяти шагах.

— Тогда вы еще и дешево сдаете.

— Двести рублей дешево! — удивился мужик. — Это откуда ты к нам пожаловал, раз дешево?

— Из Сибири, — нашелся я. — У нас заработки высокие. Поехали смотреть квартиру.

Квартира оказалась Сталинской постройки. С огромными окнами и высокими потолками. Хозяева перенесли ценные вещи в спальню и заперли дверь на ключ. (Двери, кстати, между комнатами тоже были толстые, основательные.) Мне достались раскладной диван в столовой и детская комната с кроватью (на выбор). Причину столь поспешного решения узнал у хозяина (который оказался инженером в отпуске с окладом в сто сорок рублей в месяц.) Он собирался подработать извозом, чтоб отправить жену с дочкой в Пицунду (забавно судьба тасует колоду!) подлечить слабые легкие подростка. А мои четыреста сразу решали проблему, так как профсоюз обещал курортные направления по скидке — всего за сорок рублей на весь сезон. Ну а дорога в этом времени стоит смешные 37 рублей за билет.

Я выдал ленинградцам четыре сотни, взял с них расписку, получил ключи от входной двери и стопку чистого постельного белья. В доме даже были холодильник «Юрзань» и черно-белый телевизор «Рекорд». И был декоративный балкон с колоннами. Кайфуй — не хочу! Хозяева удалились все на том же «москвиченке», а я завалился на диван и посетовал на отсутствие пульта включения телевизора. Вставать и включать было лениво. Да и что я там не видел в этом советском телевидении.

Уже на склоне лет я купил себе изделие «Яндекса» по имени «Алиса» — умную колонку искусственного разума, которая не только разговаривала со мной, но и выполняла разнообразные программы.

Вы можете включить музыку, узнать практически любую информацию из интернета (открыт ли ближайший каток, что показывают в ближайшем кинотеатре, или сколько километров от Санкт-Петербурга до моего родного города), не беря в руки девайс, не открывая браузер, не ожидая, пока он прогрузится, не вбивая слова в поисковую строку… Например, заспорил я с дочерью, как правильно ставить ударение в слове «обеспечение» — Алиса тут же нас рассудила. А как она считает! И знает все курсы валют!

Алиса может включать по вашему требованию множество радиостанций и подкастов. Например, Радио России — ту самую привычную нам радиоточку, или, если хотите, Радио Монте-Карло. Либо настроенное по вашему вкусу Яндекс.Радио — при этом сама настраивает радио для вас, если говорите ей «лайк» или «дизлайк». Либо включит любой трек или альбом из залежей Яндекс.Музыки. Хотите аудиокнигу? Назовите какую, включит. И запомнит.

Так что библиотека на телефоне мне не нужна, «Алиса» отложила в памяти несколько книг и читает мне их по требованию, запоминая место на каждой.

[1] Бог из машины (лат. Deus ex machina; классич. ['de.ʊs eks 'maːkʰi.naː]; калька с греч. ἀπὸ μηχανῆς θεός) в нарратологии — неожиданная, нарочитая развязка трудной ситуации с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора, например, чудесное спасение героев

[2] Легкая или 1 степени, кома характеризуется возникновением общего двигательного беспокойства или отдергивания конечности в ответ на болевой раздражитель. Корнеальные рефлексы и реакции зрачков на свет сохранены, глотание не нарушено, дыхание и кровообращение достаточны для поддер-

жания жизнедеятельности организма. Мочеиспускание — не произвольное; возможна задержка мочи.

[3] Приморский климатический курорт на одноимённом мысе Черноморского побережья Кавказа, в 25 км к югу от Гагры.

[4] Борис Пастернак

[5] Статус высшего учебного заведения институт приобрел в 1862 году. 25 июня 1896 года был переименован в Технологический Институт Императора Николая I, с февраля 1917 года — Петроградский Технологический институт. Институт был закрытым учебным заведением. В нём было всего 132 казённых воспитанника, но разрешалось принимать платных пансионеров.

Технологический институт внесен в объекты исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения.

Но «Алиса» осталась в прошлом (или в будущем), а мне в сущности и не нужна такая помощница, ибо я полон сил и здоровья. Молодое тело имеет другие требования, а вижу я нынче без очков. А что надобно молодому телу? А надобно ему бабу! И желательно молодую и не профессионалку. И желательно здоровую, ибо в этом временем «Венера» еще торжествует над советской медициной…

Пошел пешком, получая кайф именно от движения, от того, что не болят суставы, что вижу все без очков и что не надо по часам принимать таблетки. Вышел на Невский, притормозил около Катькиного Садика. В мое время (в будущем) Екатерининский сквер на Невском проспекте был востребованным популярных туристических мест этой части города. Вход сюда бесплатный, в шаговой доступности от него находятся Дом купцов Елисеевых, Аничков дворец и Александринский театр. В центральной части сквера возвышается величественная фигура Екатерины II, вокруг императрицы находятся девять выдающихся российских деятелей второй половины XVIII века[1]. Всего в паре сотен метров от сквера — выход со станции метро «Гостиный двор»…

Сквер между Невским и Александринским театром — место легендарное и самая развратная точка в городе. В советские времена днем в нем обитали пенсионеры, художники и шахматисты. А вот вечером приходили проститутки и голубые… никакие облавы не помогали… Впрочем, почему это я говорю в прошлом времени. Именно сейчас и существуют «советские времена» и надо всего лишь заглянуть сюда вечером. Но именно сейчас я никаких пенсионеров не наблюдаю. Да и с туристами не густо… Садик замечательный. Просторный, много скамеек.

Петербург — город, удивляющий не только своими достопримечательностями и уютными уголками, но и народными мифами и топонимикой. В ходе застройки заложенного Петром I нового города на невских берегах появились и новые топонимы — названия улиц и площадей. Начало было положено Елизаветой Петровной. Тогда использовались принципы: слободской, по городам и странам, по значимому объекту. Последний применялся наиболее часто до начала 20 века. Поскольку в сложившемся к середине 19 в. архитектурно-планировочном ансамбле нынешней площади Островского считался Александринский театр, то и первоначальное название площади звучало как Александринская. Однако после оформления на площади сквера вокруг установленного памятника, народ, видимо, выделил для себя иную доминанту — монумент Екатерины II[2]. Вот и возникло в народе название «Катькин садик».

Прошу извинить меня за столь занудное отступление. Но я все же филолог и очень люблю Питер. Помню, именно в Израиле в последний год жизни, когда выли сирены и городок на Севере обстреливали из Ливана, я вспоминал именно Санкт-Петербург! Мысленно гулял по Невскому…

Не обнаружив около памятника императрице никаких баб я вспомнил еще одну ностальгическую фишку, на этот раз не половую, а вкусовую. В кафе на Невском несмотря на будний (рабочий) день стояла очередь. Надо сказать, что современное кафе «Север»… «открылось только в начале 60-х годов вместе с кондитерским магазином. Здесь проводились дни зарубежной кухни, "тематические обеды», а также показы мод. Многие годы торты и пирожные, изготовленные в «Севере», были своеобразной «визитной карточкой» Ленинграда. А вот первое письменное упоминание о булочно-кондитерской на Невском проспекте, дом 44 можно найти в ежегоднике «Весь Петербург» за 1903 год. Именовалась она «А. Андреев» и принадлежала первой гильдии купцу Федору Кондратьевичу Крымзенкову. Средств, пущенных в оборот, сначала с трудом хватило на оборудование одного цеха и тесного торгового зала. Производство и точка сбыта продукции размещались в одном здании…

Я писал об этом кафе целый очерк. Уже после перестройки и капитализации бывшего СССР. В журнал «Машины и Механизмы» с довольно высокими гонорарами[3].

Так вот, Крымзенков решил не тратиться на производственные площади и минимизировал коммерческий цикл. Кондитерской продукции производилось немного, зато реализовывалась она полностью: за день испек — за день продал. Помимо экономии… эта минимизация имела еще одно важное значение. В лавке не было и не могло быть несвежего товара — все «с пылу с жару», из под руки кондитера… (хозяин) сам стоял за кассой, причем одет был в извозчичью куртку с шарфом и обут в валенки. Выручка его заведения, его второе название было кафе «Централь» — доходила до 500 рублей в день. Петербуржцы быстро оценили это, и на Невском проспекте каждый день стала собираться огромная очередь…

Во времена советов очереди сохранились, хотя качество продукции резко упало. И вот я сейчас стою в этой очереди среди тускло одетых людей (в основном женщины и старики, ибо другие возраста на работе) и на меня смотрят с некоторым удивлением — мол, что делает этот парень в очереди за сладостями и почему он не в институте или на службе.

Первым отрицательным впечатлением от «Севера» стал принятый там формат самообслуживания — это категорически не сочеталось с образом кондитерской императорского Петрограда, который я себе нарисовал. Как ни крути, но заказ у кассы и беготня с подносами — это хорошо для какого-нибудь «МакКафе» или «Старбакса», но не для места, претендующего на исторические корни и изысканность. Так как я брал пирожные навынос, то меня толкотня у столиков не затронула. Пирожные мне упаковали не в коробку, как я ожидал будучи избалован израильскими кафе, а в здоровенный кулек из оберточной (серой) бумаги. Вот так — с кульком на вытянутой руке я и вышел, в поисках такси огляделся и покорно побрел в сторону временного дома на Техноложку.

Но далеко я не ушел и насладиться сладостями не смог ибо в меня врезалась девушка в синем спортивном костюме и беличьей шапочке на кудрявой голове. Кулек смялся, пару пирожных выпали из его горловины на заснеженный асфальт.

— Ой, ой, — сказала девушка, останавливаясь. — Как я тебя обломала, сладкоежка!

И звонко засмеялась, закидывая голову.

Стали видны жемчужные маленькие зубки.

«Ну вот, — подумал я, — не было гроша и вдруг алтын».

— Пойдем со мной пирожные лопать, — сказал я, ничуть не сердясь.

— А пойдем! — сказала девчонка…

Не буду описывать эротические детали. Взрослые вполне могут вообразить секс с отвязной девчонкой не старше двадцати и с крепкими грудками и такой же попой. Конечно, девушка не владела сексуальными тонкостями, как восьмидесятилетний, поживший в 21 веке, мужик. Но отдавалась искренне, с охотой. И кончала споро… Ну а для подростков эта книга не вполне подходящая, так как в ней нету экшена на их подростковом уровне. Автору действительно интересно разобраться с тем, что происходит, когда в человека вселяется чужое сознание. Но сделать это в литературной форме и максимально приблизить повествование к реальности!

Билли Миллиган грабил и насиловал, но не только избежал смертного приговора на суде, а был признан уникальным случаем в психиатрии.

Самый известный случай в психиатрической практике, когда пациент жил жизнью разных людей, — это история болезни Миллигана. Дело в том, что Билли с юных лет страдал редким психическим заболеванием — диссоциативным расстройством идентичности, из-за которого в его теле сосуществовали 24 разные личности. То, что происходит в его голове, Миллиган и сам не до конца понимал: за 10 лет принудительного лечения в психиатрической клинике врачи так и не смогли помочь ему стать окончательно «полноценным».

Так что мои герои действуют в фактическом СССР 1966 года и фотографии взяты именно из этого времени. Ну а обилие стихов вызвано тем, что автор и сам поэт, автор нескольких поэтических сборников…

Вернемся к нашему герою, который уже оделся и сидит за столом вместе со своей веселой гостьей. На столе у них вино, легкая закуска. А в большом глубоком блюде из хозяйского сервиза — помятые пирожные разных сортов. И чайник на кухне уже скворчит чуток.

Девочка смеется по поводу и без, легкий характер, простое отношение к жизни. Из деревни, привыкшая к тяжелому физическому труду, а в городе избавленная от него. Учится в ПТУ[4] на швею. Встретила зажиточного и молодого парня — радость. Да и трахаться с ним приятно, не то что с папиками…

Уютно. Так бы жить и жить.

Мне тоже уютно. Но циничное и старое сознание понимает зыбкость этого временного уюта. И не расслабляется полностью, ибо ждет подвоха. От судьбы, от сознаний Ветеринара и Боксера, от советских реалий и от КГБ.

Так что, попив с девушкой вино и чай с пирожными, иду провожать к общаге. Недалеко от Техноложке — за пожаркой, вон её башня виднеется.

В мое время она еще была жива. В то время, разумеется, каланча не использоваласья по своему первоначальному предназначению, внося некое историческое архитектурное своеобразие окружающего городского района. В основании каланчи размещён знак пожарной охраны. Сама же она в 2020 году используется для размещения антенн операторов сотовой связи.

Проводил девушку, пошел обратно. А возле пожарки прихватил живот. Что-то не так с пирожными или еще по какой причине. Попросился у пожарника рядом со входом в туалет. И вот он туалет — символ совершенного строя!

Социализм был нужен только ДЛЯ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ и для создания единой плановой системы. Но как только он эти две задачи выполнил, то это значит, что миссия социализма уже завершена.

А в природе все жестко. Если миссия завершена, то метай икру и умирай. Вот социализм и отметал икру в виде нас, и разложившись как лосось умер. А мы можем и должны построить чистый коммунизм, ведь мы то посильнее будем наших неграмотных дедов.

Тут не могу не привести заметку о школьных туалетах в гимназиях дореволюционной России:

[1] Нижняя часть памятника — постамент в форме поставленного на землю колокола, на котором по кругу скомпонованы группы из скульптурных изображений сподвижников Екатерины Великой, прославивших Россию и многое сделавших для нее в правление императрицы: М. В. Ломоносов, П. А. Румянцев, А. В. Суворов, Г. Г. Потемкин, Е. Р. Воронцова-Дашкова, И. И. Бецкой и др.

[2] Территория, которую сейчас занимает площадь Островского и Катькин садик в СПб, раньше была владениями фаворита Елизаветы Петровны Алексея Григорьевича Разумовского. Здесь находился сад усадьбы Аничкова дворца, пруд на землях которого простирался по всей длине участка Невского проспекта вплоть до Садовой улицы. По границе с Садовой располагались оранжереи и питомник, а на территории нынешнего Екатерининского сквера — садовые павильоны. При Александре I сад был упразднен, а на его месте начали оформлять площадь

[3] «Машины и Механизмы» — научно-популярный журнал, издающийся в Санкт-Петербурге Фондом научных исследований «XXI век» с сентября 2005 года.

На страницах журнала публикуются статьи о новейших научных тенденциях, передовых технологиях, последних изобретениях, компьютерных технологиях, коммуникациях, загадках и тайнах, военной технике, автомобилях, истории, здоровье, путешествиях и о вопросах развития общества.

В 2014 году издание было отмечено Беляевской литературной премией за наиболее интересную деятельность в течение 2013 года.

[4] ПТУ относится к системе начального профессионального образования, к которым относятся простые рабочие специальности (например, монтажник, наладчик, электромонтер и проч.).

…Хватит заниматься трихомудией, — подумал я проснувшись утром. — Надо что-то делать, пока меня Комитет не припахал к смертоубийству.

Вариантов было два. Сменить личность или слинять за границу.

Обдумал оба. Для первого следовало сблизиться с уголовниками. Для второго — купить туристическую путевку в одну из стран социалистического лагеря. Польша, германия, Болгария… из числа так называемых стран народной демократии. Чаще всего это была Болгария. Помните: «Курица — не птица, Болгария — не заграница» (слова народные)? Повыше котировались ГДР и Венгрия. На пределе возможного стояла Югославия — некое наполовину наше, наполовину не наше, то ли демократическое, то ли капиталистическое государство (сочетание того и другого в одном флаконе считалось в СССР невозможным).

Лучше всего для моих целей — Югославия. Там, насколько я помню, во времена СССР была поездка в Италию на автобусе. На один день.

Рожденные в СССР' хорошо помнят популярность туристических поездок в Югославию. К братьям-славянам отправлялись за солнцем и морем, которых в нашей северной стране было не так уж и много, за сапогами и куртками, за хорошим вином и вкусной едой. К тому же она выглядела «самой заграничной» из доступных. В начале восьмидесятых годов курортный отдых в Югославии достигнет своего расцвета. Построят приморские отели и бальнеологические центры.

Я остудил свои аппетиты, вспомнив сентенцию известного советского литературного героя Остапа Бендера: «Заграница — это миф о загробной жизни. Кто туда попадет, тот не возвращается». В определенном смысле это высказывание касалось эмигрантов из Советской России и СССР, а также достаточно редких случаев с невозвращенцами. Но для миллионов граждан Страны Советов, выезжавших за рубеж по каналам туризма в 1955–1991 гг., возвращение на родину было быстрым и неотвратимым. В каждой группе были специалисты по такому возвращению. Да и не светила мне Югославия с усиленной проверкой личности, вот в Болгарию или Польшу возможно попаду.

А там есть посольства США и Великобритании, — шепнул внутренний голос. — По крайней мере должны быть!

Оставив на время второй пункт плана я решил наладить контакт с ворами. И применил простенький прием для поиска уголовников — пошел гулять по Гостиному Двору, выставив кошелек из кармана дубленки. И вскоре один из карманников сделал попытку его свиснуть…

Ну а дальше было просто. Карманник, коим оказался пацан лет пятнадцати, после того, как я кольнул его в шею специально купленным шилом, отвел меня к пожилому и толстому человечку, который стоял в очереди за спортивными брюками из эластика (только выбросили — сразу очередь). Существуют эластичные ткани, которые отлично растягиваются и, одновременно, хорошо держат форму. Такая особенность текстиля объясняется очень просто — в составе материала, помимо волокон различного происхождения, содержатся синтетические нити эластана[1]. Старший не стал отпираться, когда я к нему обратился на фене, и предложил посидеть в ближайшем кафе.

Кафе оказалось обычной столовой, но толстяка там знали и быстро организовали в углу зала импровизированный завтрак по-советски, включавший кроме шницеля и салата «Весенний» прозрачный графин с водкой и компот в граненных стаканах.

— Где чалился, — в первую очередь спросил карманник.

Карманник, надо сказать, вполне уважаемая профессия и в статусе воров занимает одно из первых мест.

— Под Норильском, — соврал я. — По 147[2] оттянул трояк.

— Первая ходка?

— Нет, вторая. Год был на Нижнем Ингаше, Красноярский край.

— Ну понятно. Чего от меня хочешь.

— Да ксивы мне нужны, хорошие ксивы. За границу хочу махнуть, к финикам (финнам, в Финляндию).

— Сведу. Отчего хорошему человеку не помочь. Только что ты за рубежом-то делать будешь? Фиников разводить? Давай, разливай.

Посидели, оприходовали графинсик, закусили. Пошли на улицу и условились о следующей встрече.

А на следующей встрече вор сказал:

— Что же ты мне чернуху прогнал Не было вора на киче с таким именем…

За соседним столиком обнаружились две уголовные хари — поддержка. То что я уже не обладал навыками Боксера меня не смутило. За моей спиной был восьмидесятилетний опыт и послевоенное сибирское детство, в котором уголовников было не меньше, чем калеченных воинов.

Ответил дерзко:

— Шлифуй базар! Я чё — сказал что под своей мастью чалился? На хрена подмогу привел, я на легавый шнифт падать не собираюсь.

В переводе на обычную речь данный спич значил: «Следи за речью, я не под своей фамилией был на зоне. И зачем привел с собой помощников, я не собираюсь обращаться к милиционерам».

Моя память откатилась к собственной биографии, в которой я действительно сидел именно в Нижнем Ингаше (зона общего режима), где отбывал год нетрудного срока и работал в школе библиотекарем. Попал туда после чтения в Абакане в клубе антисоветских стихов про Ленина[3]. Вот КГБ и решили меня проучить. На вокзале перед прибытием поезда ко мне подошел какой-то пассажир (ну я так подумал — пассажир) и попросил присмотреть за его чемоданом, пока он купит пирожков.

Стою я, не ведая плохого, а тут поезд подают на первую платформу. Ну я инстинктивно взял не только свой чемодан, но и его, отошел от края платформы. И тот час меня одели в наручники. Статья 144 УК РСФСР, первая часть — кража незначительная. Влепили год, а перед отправлением в зону, в тот самый Ингаш, пришел ко мне человек из Конторы и сказал, что они меня еще пожалели…

Но администрация лагеря, видя интеллигентного и образованного осужденного, определила меня не на лесоповал, а в школу. Где я, совмещая работу библиотекаря еще и вел русский язык у школьников. Время было советское, народ на первом сроке был не шибко образованный, а заветы Ленина предписывали на законодательном уровне давать зекам моложе тридцати давать образование до восьмого класса включительно.

— Ну допустим, — сказал вор. — А позволь узнать, какое у тебя там погоняло было?

— Погоняло было необычное — Маэстро, — сказал я чистую правду. И был я там библиотекарем в школе. Отрицаловка[4] — это не мое.

— Ну так и я на киче не вкалывал, числился в кочегарах котельной, — улыбнулся вор.

Это только первоходки пытаются соблюсти воровскую псевдомораль, опытные воры здоровье берегут и стараются устроиться на теплую (блатную) должность.

Но полного доверия между нами не возникло.

А у меня отпало желание пользоваться сомнительными документами воровского изготовления. Особенно, ежели их будут проверять в КГБ.

— Вижу полного доверия между нами нет, — сказал я. — Тогда разрываю договор и просьбу о ксивах снимаю. Да и вряд ли ваше фуфло проканает проверку в Комитете. Вот за беспокойство. — И я положил перед старым вором две сотни.

А потом встал и ушел, напряженно ожидая атаки со спины.

Но воры, видимо, решили не связываться с мутным фраером. (Непонятным кадром).

А я пошел прямиком на вокзал. При всей моей любви к Питеру, нынешний не совсем соответствовал моим надеждам на спокойную и комфортную жизнь. Даже деньги в этом городе было не на что потратить, не прибегая к блату, знакомству, партийной номенклатуре… Но и такие благи казались мне нищенскими… Так что я отправился в Среднюю Азию, в Ташкент — город хлебный. Исходя из надежды, что узбекские баи ни куда не исчезли, а лишь перекрасились.

[1] Эластан — это синтетическая нить. Материал выполняется на основе полиуретана, по своим качествам он весьма похож на резину на базе каучука. Он является полностью синтетическим, однако не используется в современной текстильной промышленности самостоятельно, как и ткань акрил — это также искусственный материал на основе синтетических волокон. Продукция отличается плотной структурой, она отлично тянется и восстанавливает форму. Ткань совершенно непрозрачная, она может быть окрашена в любой цвет.

[2] Статья 147 УК РСФСР (1960 г.) — «Мошенничество».

За завладение чужим имуществом или приобретение права на имущество путём обмана либо злоупотребления доверием (мошенничество) предусмотрено наказание: В том числе и лишение свободы на срок до трёх лет

[3] Снимите шапку перед мавзолеем,

в котором прах задумчивый лежит,

Лежит спокойно равнодушный Ленин

у стен Кремля Великого лежит…

[4] «Отрицала» («отрицалово»)

Сотрудники закрытых исправительных учреждений разделяют заключённых по их отношению к режиму на три категории: положительных, нейтральных и отрицателово. Последние отличаются плохим поведением, отказываются от работы и находятся в конфликте с администрацией.

Трижды проклял себя за то, что связался с уголовниками. Но в какой-то мере сие помогло мне не остаться в нехорошем для здоровья климате. Из учебника географии я почерпнул, что в советской историографии термином «Средняя Азия» по сути называлась территория Западного Туркестана, находившегося в составе Советского Союза, в противоположность Восточному Туркестану находящемуся в составе Китая под названием Синьцзян-Уйгурский автономный район или Синьцзян.

Так же я выяснил, с точки зрения климатологии в Средней Азии можно выделить 2 пояса:

Равнинный: равнины Туркменистана и Узбекистана и долины Таджикистана и Кыргызстана с тёплой мягкой субтропической зимой (снег выпадает редко и лежит обычно всего несколько дней), дождливой весной и очень жарким сухим летом (с июня по сентябрь осадков практически не выпадает). Максимум осадков в апреле-мае. Растительность: южные эфемероидные пустыни, в песках местами массивы белосаксауловых лесов.

Горный: высокогорье Тянь-Шаня и Памиро-Алая в Таджикистане, Кыргызстане и Узбекистане.

Климат в Узбекистане резко континентальный. Лето здесь жаркое, сухое и солнечное, зима прохладная, но не слишком длинная. В январе обычно от +4 до −8 градусов по Цельсию, в июле — от +22 до +42.

Вывод ясен: лучше всего приезжать сюда поздней весной (с апреля по май) или ранней осенью (с сентября по октябрь), когда стоит температура от +20 до +25.

Сорокадневный период с конца июня до начала августа в Узбекистане называют «чилля». В это время днем температура может быть выше +50, а ночью не падает ниже +30. В это время страну лучше не посещать.

Ну на эти сорок дней мне нетрудно уехать в Россию или в местное высокогорье. Да и мне, прожившему в Израиле несколько лет, не привыкать к жаре. Правда я был там в будущем, когда можно отсиживаться в закрытых помещениях под благодатным воздухом кондиционеров. А в советском Узбекистане их вряд ли в эти годы найдешь…

Так что начинаю осваиваться в Ташкенте.

Конечно, в это время в Средней Азии — пусть даже столичной — скучища. В Москве хоть разные развлечения сконцентрированы. Тридцать четыре года надо прожить, сохранив здоровье, чтоб наконец умотать во Францию. США как-то не располагает к заселению моей личности. Хотя французы — те еще куркули.

Насколько помню, в девяностые годах многие русские уехали из Узбекистана из-за явной враждебности аборигенов. Но до этого времени много воды унесет.

Репродуктор в вагоне объявил: «Поезд отправляется в 07:50 и прибывает в 10:57. Ваш путь от Города Героя Ленинград до Ташкент Пассажирский займет 4 д 1 ч 7 м. Средняя путевая скорость поезда — 50 км/ч. По классификации РЖД это Пассажирский поезд. Вы проедете 4818 км. На этом маршруте будет 42 остановки. Самая продолжительная стоянка поезда на станции Каракалпакия — 170 минут».

В этом поезде не было СВ, так что купил обычное купе. Зато билеты продавали не именные и меня не смогли бы отследить, как отследили бы на самолете. Что ж, помучаюсь четыре дня в тесном и душном купе.

Я знал, что Ташкент ни с каким полезным для меня государством не граничит. А граничит со сплошь советскими, кроме Афганистана[1]. И там мне особенно и нечего было делать. А сейчас я ехал в Ташкент с единственной целью — сменить свой имидж. А может и документы…

В купе (по закону подлости) зашла семья: пышная русская дама с детсадовским малышом и не менее пышный узбек в национальной меховой тюбетейке[2].

И женщина (типичная Матрена[3] несмотря на молодой возраст) сразу начала заваливать чахлый пластиковый столик продуктами. Никогда не понимал эту, чисто российскую привычку, жрать в поездах. Жрать жадно и беспорядочно. Вареные куры; картошка, посыпанная укропом; вяленая рыба, крутые яйца; луковицы, кусаемые заживо; пироги, специально спеченные в дорогу… У русских это обилие запивалось пивом и водярой, а у узбеков — сейчас узнаю.

Муж тем временем уселся на скамью, широко расставив ноги с толстыми ляжками, и умиротворенно наблюдая за хлопотливой супругой. А когда она накрыла стол сказал равнодушно:

— Погуляй там, пока мужчины кушать будут.

И женщина, голодно взглянув на стол, вышла в коридор, где села на приставной стульчик (в мягких вагонах они откидывались в коридорах).

— Бабы должны свое место знать, — убежденно сказал узбек и приглашающее махнул пухлой рукой, — садись, дорогой, кушать будем.

Его поведение меня слегка раздражило, но лепешки (настоящие, узбекские лепешки!) выглядели столь заманчиво, что я передвинулся к столу и протянул руку:

— Владимир Верт, военный, в отпуске.

— Нахалат Ашер, — представился в свою очередь узбек, — торговый работник.

На миг взаимные приветствия прервала проводница, собравшая билеты. А жена узбека узнав у проводницы, что кипяток в бойлере уже вскипел, засуетилась вторично. Вынула из баула цветастый чайник и пошла заваривать свой личный сбор.

А Ашер, подмигнув плоским глазом, достал из этого же баула коньяк КВК (Коньяк Выдержанный Крепкий — больше восьми лет выдержки) и сказал:

— Под крышей Аллах не видит, дерябнем.

Несмотря на то, что сам «торговый работник» и его отношение к женщине вызывали у меня брезгливость, ел я с аппетитом. И коньячку выпил с удовольствием. Курица была сварена с ароматными травами, коньяк был немного жестковат, но оставлял фруктово-изюмное послевкусие. Да и чай оказался хорош. Мы пили его из крошечных пиал, а женщина постоянно подливала из укутанного чайника.

Потом узбек освободил место с объедками за столом, куда торопливо села женщина, а сам вытащил горошину насвая[4], сунул его в рот и зачавкал. В уголках губ его жирного лица появились зеленые слюни.

Традиционно многие народы мира не курили табак, а потребляли его бездымным образом: нюхали, разжевывали, рассасывали.

Насвай делают кустарно на небольших семейных производствах. Продают россыпью на вес или в пластиковых пакетах весом до 100 г. В Азии его можно свободно купить на местных базарах. Порой насвай подают на семейных торжествах «на сладкое».

Из порошка насвая лепят шарики и кладут их за щеку или под язык. Не разжевывают, через 15—30 минут выплевывают[5].

Все это как-то вспомнилось, ибо в молодые годы я часто бывал в азиатских странах. И даже работал в горах вместе с геологами — любимый способ подзаработать в летнее время. В частности, в Ташкенте я работал вместе с топографами: держал рейку, таскал теодолит, кашеварил… На всем готовом выходила больше трехсот в месяц, что не подхалтурить за квартал больше тысячи!

В горах (там мы били канавы[6]) выходило еще больше.

После еды мы с Ашером размякли, благодушествовали. Вагон постукивал на рельсах, тянуло к задушевной беседе. Я спросил насколько хорошо он читает на русском? Оказалось, что узбек кончал московский вуз. Тогда я похвастался — достал наградную книжку и показал ему.

— Дембельнулся, вот отдыхаю пока, по стране езжу. Хотел бы и за границу съездить, в море теплом покупаться…

Как и все в это время местные жители Ашер Звездой Героя впечатнулся. И сразу высказал желание помочь славному дембелю.

— Ты где остановишься в Ташкенте? — спросил он.

— Думаю в лучшей гостинице, — сказал я, намереваясь донести до восточного человека, что деньги водятся.

— Я тебе посоветую пансионат, там заслуженные люди отдыхают. Скажешь, что от меня — пустят.

На этом и согласились, записав друг другу свои данные, а я еще и адрес пансионата. А потом толстяк улегся вздремнуть, уточнив, что после обеда по закону Архимеда…

Я тоже прилег на верхнюю полку, почитать.

[1] Узбекистан граничит со следующими государствами:

— Кыргызстан,

— Туркменистан,

— Казахстан,

— Таджикистан,

— Афганистан.

[2] В Узбекистане их называют дуппи

[3] Матрёна — женское русское имя латинского происхождения (от mātrōna — «замужняя женщина»), в переводе означающее «почтённая дама», «госпожа», «мать семьи», «матушка».

[4] Насвай — вид бездымного табака. Представляет собой влажный порошок зеленого или коричневого цвета из измельченных табачных листьев с добавками. Популярен в странах Азии: Узбекистане, Кыргызстане, Таджикистане, Афганистане, Пакистане, Иране, Индии и других.

[5] В разных сортах насвая в среднем от 7,35 до 26,7 мг никотина на 1 г. По некоторым данным, его может быть и больше. Сигарета содержит 14 мг никотина, из которых усваивается 1—1,5 мг. То есть средняя порция насвая эквивалентна как минимум трем-четырем сигаретам.

[6] Цель проходки канав и траншей — вскрытие коренных пород (канавы располагается перпендикулярно к простиранию горных пород, траншеи располагаются параллельно)

Вечер был украшен походом в ресторан. Конечно без его жены, которая занималась ребенком. Бригада была ташкентская, так что изобиловали восточные блюда. Я взял лагман[1] и плов. Естественно, взяли и бутылку старого коньяка «Дагестан», который хорошо пошел с капустными салатами и нарезками сыра. Характерно, что по окончанию ужина оба сделали попытку рассчитаться за стол. Я уступил Ашеру заплатить двадцать пять рублей, но зато на чай дал четвертак, что узкие глазки Нахалата оценили. Понты, конечно, но у восточных людей принято меряться пиписками, так что я немного возвысился в глазах узбека. А деньги у меня были и немалые. Продал машину, немного снял со счетов, полагая что наличные более нужны среди азиатов.

Вот так и ехал (я на три килограмма прибавил в дороге) пока не вкатились на платформу провинциального Ташкента. Полного тепла и каких-то «восточных» запахов благовоний и фруктов. По совету Ашера я джолжен был сперва утроиться в гостинице на против Воскресенского базара. Но я не удержался — почтил память Ахматовой.

… Ахматова находилась в Ташкенте с ноября 1941 по май 1944 — с ноября 1941 по конец мая 1943 она жила в доме на ул. Карла Маркса, 7, в Общежитии московских писателей — который она называла «лепрозорием» и иногда «вороньей слободкой», а свою маленькую комнатку — «копилкой» — до того как комнату выделили для эвакуированных здесь размещалась касса Управления по делам искусства — сейчас эта часть бывшей улицы Маркса называется Сайилгох — место на котором стоял дом выходит на площадь Мустакиллик — от него сохранился лишь пандус перед фонтаном — в мае 1944 г. она переехала в «белый дом» на Жуковской, 54 — здесь Ахматова сначала жила на балахане (надстроенная комната «на крыше»), в которой до этого жила вернувшаяся в Москву Е. С. Булгакова — «колдунья», а после отъезда Луговского, занимавшего вместе с сестрой две комнаты, заняла одну из их комнат — сейчас Жуковская названа именем Садыка Азимова — дом также не сохранился — история ташкентских домов и топонимов — хорошая тема для детектива… И еще всего одно четверостишье, так и названное:

Ташкент

Затворилась навек дверь его

А закат этот символ разлук…

Из того ж драгоценного дерева —

Эта скрипка и тот же звук.

Я вспотел в своей неизменной дубленке, пока дочапал до гостиницы. Напротив отеля был расположен огромный Воскресенский базар. Торговый комплекс занимал территорию в несколько гектаров. Выбор товаров на рынке был огромен: здесь можно было купить и дорогие духи, и ветхие предметы старины.

Здание отеля, как мне сказали в администрации, построили в 1958 году. Сооружение имеет п-образную форму и состоит из центрального пятиэтажного корпуса и двух прилегающих к нему четырёхэтажных пристроек.

Вероятно, гостиница «Ташкент» была частым местом проживания обеспеченных гостей. Горничный отеля (тут почти нет женской обслуги) сообщил, что здесь останавливались боксёр Мухаммед Али и один из правителей Индии. На первом этаже здания расположена галерея с фотографиями известных постояльцев гостиницы. Надеюсь, я не попаду в эту выставку.

И конечно, администратор знал Нахалат Ашера, что выразилось в предоставлении мне полулюкса.

— Живи, дорогой, сколько хочешь, — сказал сопровождающий, — друг Нахалата — мой друг!

И не глядя смахнул мой полтинник в ящик конторки. И это не считая оплаты номера на пять дней по 3–20 в сутки. Даже в Москве брали максимум четвертак, но чаще ограничивались червонцем. «Таких друзей — за хобот и в музей! — подумал я раздраженно».

Ну а дальше моя жизнь потекла привычно и неторопливо. По какой-то, мне неведомой, причине Комитетчики не обнаружили меня в Узбекистане. Хотя я зарегистрировал свое присутствие и временную прописку в городском отделе милиции и официально устроился на работу. Кстати, на склад к своему попутчику — Ашеру. Ну нельзя в советском союзе не работать, могут пришить статью 209[2] — тунеядство и отправить на зону.

То, что у меня была инвалидность, в какой-то мере оправдывало. Но второй вопрос — на какие средства живешь — мог оказаться опасным и привести на след Комитет. Так что спокойней было устроиться фиктивно или как я — сутки через трое.

А хитрому узбеку нужен был свой человек, ибо по ночам бывало приезжала машина и спорые грузчики грузили в нее часть товаров. А мне помимо зарплаты (в 114 рублей, минус подоходный налог и за бездетность) капало еще двести в конверте за молчание.

Жилье я тоже снял. Чисто узбекское.

С минимумом мебели — одна комната большая, вторая — спальня, где хозяева для меня все же поставили кровать, с неизменной верандой и персиковым садиком. Среди таких же домиков в «махалле». Об этой скученности в доброжелательстве людей хорошо сказал местный поэт Сухбат Афлатуни:

«Махалля переводится как 'место»

несколько домов из саманного теста

слипшихся как пельмени

помешиваемые шумовкой времени

а детство переводится только как «детство»

солнце между уроками чтения и пения'

Я снял домик на полгода. Не дорого — всего за тридцать пять рублей в месяц. Он все равно пустовал, хотя был полностью жилым. Такие домики строят для детей, в ожидании их взросления. Но будущему хозяину дома пока было всего семь лет. Тем ни менее он уже был повенчан с такой же соплюшкой, да и дом соседи построили совместно. Для будущих жениха и невесты.

А по случаю моего вселения закатили праздничный ужин, который стоит описать подробно.

На ташкентских гостевых достарханах сейчас достаточно много современных продуктов. Это от избытка цивилизации.

Но традиционный чай вначале трапезы, лепешки, сухофрукты, миндаль и фисташки никто отменить не в силах. Да и не вправе.

Прелюдия к основной трапезе — горячая самса с мясом и курдючным жиром — думбой. Она была овальная, с тонкими золотистыми стенками в веснушках жареного кунжута.

После самсы последовала традиционная шурпа. Ароматная, обжигающая, с куском мяса на тонком ребрышке.

После шурпы вновьпили горячий чай.

Затем наступил час «Ч». Пришло время плова.

Ташкентский махаллинский плов. Где рассыпчатый рис, много мяса, кусочки думбы, кружок колбасы-казы и маленькое, прогретое в плове яичко беданы (перепелки).

Ах, как мне было уютно! Наверное я в душе был восточным человеком…

Вот так и текла моя жизнь. Я учил язык, купил маленький телевизор и попытался достать туристическую путевку по дружественным странам — Болгария, Польша и т.д. Нахалат Ашер твердо пообещал договориться с профсоюзом и обеспечить мне желанную поездку по странам социалистического лагеря.

— Стоить будет две тысячи, — таинственно сказал он жирными губами мне на ухо, — осилишь.

— Осилю, — ответил я, подумав, что надо бы подкупить валюту. По слухам продавали на местном пышном базаре немецкие марки. Время евро еще не наступило.

Народ каламбурил: «Курица не птица, Болгария — не заграница». В этой стране и впрямь все было привычное: буквы на вывесках, понятная речь и даже лозунги, как дома — те же коммунистические. Зато в Болгарии были дубленки, а в СССР нет. Мне, конечно, дубленка не требовалась. Зато у профсоюзного боса был сын, который по комплекции почти равнялся со мной. О чем по-секрету теми же сальными губами сообщил Ашер. И я намек понял.

Местком (местный комитет профсоюзной организации) дал добро, а я переоделся в куртку, благо уже стало тепло и даже жарко, как обычно в апреле. В конце апреля температура воздуха составляет 20 градусов, днём она достигает 26 градусов, а ночью опускается до 12. Ну как не вспомнить погоду в Израиле, где я доживал старость. Теперь следовало получить в ОВИРе заграничный паспорт и купить заветную путевку. Меня заверили, что все в ОВИРе будет якши!

Туры в Польшу, Чехословакию, ГДР в среднем стоили около 250–270 рублей, не считая дороги, или немного больше. Поездки в Румынию и Болгарию обходились чуть дешевле.

Мне продолжало везти: не только ОВИР пропустил и одобюрил, но и путевка оказалась смачная: круиз по морю с заходом в страны нашего лагеря, а потом пять дней в Югославии, в курорте Дубровники. Мне даже дали памятку туриста, где после предостережений и основ поведения Советского Человека было сказано:

'Жемчужина Адриатики — так часто называют Дубровник, один из красивейших городов на побережье Южной Далмации. Этот древний город основан в VII веке. В Дубровник едут за вкусной едой, архитектурой в венецианском стиле, очень красивыми пейзажами, ухоженными пляжами.

Канатная дорога на вершину горы Срджв над Дубровником — отличная возможность полюбоваться с высоты птичьего полёта на Адриатическое море и Элафитские острова. Нижняя её станция находится на улице короля Петра Крешимира IV в северной части Старого города. Отсюда раз в полчаса наверх отправляется вагончик. Билет можно приобрести на станции…'. Кроме того от Дубровников Советских туристов возили на автобусе в Италию. На один день…

Отъезд намечался на 26 апреля 1966 года рано утром, чтоб успеть на паром…

[1] При большом количестве бульона лагман похож на суп, при других способах приготовления — как лапша с подливой и сложной начинкой.

[2] С 1961 по 1991 гг. в СССР все трудоспособные граждане, которые уклонялись от общественно полезного труда, назывались тунеядцами.

Статья №209

Под это понятие подпадали те случаи, когда лицо уклонялось от общественно полезного труда и проживало на нетрудовые доходы более 4-х месяцев подряд или в общей сложности в течение года, и в этой связи ему было сделано официальное предостережение о недопустимости такого образа жизни.

Я почти не спал перед отъездом — вздремнул вечером, но вскочил в четыре утра. Все боялся, что Комитетчики просекут мою личность или еще какая-нибудь беда случится. А в глубине души уже видел себя в Италии.

Расстояние между Дубровник и Бари[1] составляет 124 миль или около 198 километров. Существует 2 способа(-ов) добраться из Дубровник в Бари, включая пароми имеет продолжительность 7 часов 30 минут. Так что мы должны были выехать в пять утра. Так что выходить придется в четыре, чтоб пешком добраться до места сбора на автобусной станции.

Я вспоминал, что в советские годы помнил о такой поездке. Вспомнилось немногое. То, что песок на пляже ночью просеивают специальные люди на предмет удаление инородных предметов. (Позже, побывав на этих пляжах и не только, я подивился наивности советского человека — это местные бомжи искали утерянные отдыхающими золотые и прочие побрякушки).

Вспомнил, что на обед все несли с собой длинные хлеба, так как в санатории, где они отдыхали, им подавали всего два кусочка хлеба толщиной с бумажный лист — серый и белый. А попросить добавки они стеснялись, вот и покупали Французский багет — длинное и тонкое хлебобулочное изделие, мягкое внутри, с хрустящей корочкой, часто припудренное мукой.

Но главное, я вспомнил, что их возили в Италию на автобусе и через паром, где сопровождающие могли наблюдать за массой подотчетных граждан. Собственно, для того я и ехал на побережье. Очень уж постыло было жить в СССР, постоянно ожидая как меня призовут к работе по основной профессии этого тела.

«Ну ничего, — подумал я, — уже скоро буду гулять по бульвару в Дубровниках!».

Невольно написались стихи:

Бульварные люди

Гуляют по бульвару,

Читают бульварные книги,

Едят беляши с пы́лу — жа́ру,

(Увы — за деньги, а не на́-шару).

Бульварные леди

Гуляют по бульвару,

Читают бульварные книги,

Едят мороженное, благода́рные да́ру,

(Естественно, не за деньги, а на́-шару).

Бульварные дети

Бегают по бульвару,

Не читают никакие книги,

Не используют при нужде писсуа́ры,

(Поэтому дворники долго чистят бульвары).

Бульварные люди

Гуляют по бульвару,

Читают бульварные книги,

Едят беляши с пы́лу — жа́ру,

(Увы — за деньги, а не на́-шару).

Послушать песню можно тут: https://youtu.be/AdqAFeaemRs?list=PL02cjWpp1VR6P-UTW_5jroIczhRg3CizT

Я снова прочитал памятку для счастливых участников невероятного путешествия:

Памятка

В стоимость круиза входит:

Проживание в каюте (выбранной категории)

Питание в ресторане «шведский стол», на станции напитков: холодная, горячая вода, чай 20 часов в сутки, кофе только во время завтрака

Питание в ресторане «шведский стол»: ранний завтрак, завтрак, закуски в пиццерии и гриле, обед, ужин, закуски для полуночников, напитки из бара оплачиваются дополнительно

Развлекательные мероприятия на борту (вечерние представления, живая музыка в барах и лаунжах, анимационные представления, дискотека.

Посещение всех общественных помещений лайнера, включая библиотеку, бассейны, джакузи у бассейнов, детский водный парк, тренажерный зал.

Так же в стоимость не включено:

Алкогольныенапитки

Мы должны были посетить ряд стран содружества, начиная с Болгарии, а потом целых пять дней в Дубровниках!

Но сперва надо было доехать до Одессы, откуда, собственно, и начинался круиз[2].

За каждым из нас должен был заехать автобус, чтоб отвезти в аэропорт. Автобуса следовало ждать на улице, выйдя из дворика. Я взглянул на часы пять пятнадцать и попытался встать со стула. Ноги не послушались. Мерзкий голос Боксера возник в голове:

— Хи, хи! Дальше я сам. Мне нужно было, чтоб ты организовал выезд из страны, ты организовал. Я так как ты не умею хитрить и облапошивать людей. А теперь сиди там в углу и не рыпайся!

Я замер в ужасе. Ликвидатор, наверное, умеет скрадывать жертву, как никто другой. Вот и меня скрал, подонок.

Боксер встал, мерзко хохоча, и взял в руку балетку[3] (такой небольшой чемоданчик, модный в СССР), в котрой лежали смена белья, механическая бритва «Спутник», две разрешенные бутылки водки и так же разрешенные две баночки с черной икрой.

Я бился, как рыба в черном пространстве разума, ограниченный в возможности управлять даже веками.

И тут земля вздрогнула!

Началось ташкентское землетрясение — катастрофическое землетрясение (магнитуда 5,2), произошедшее 26 апреля 1966 года в 05:23 в Ташкенте…

Конец первой книги

[1] Ба́ри (итал. Bari, тарант. Bare, др.-греч. Βάριον, лат. Barium) — город-порт на юге Италии. Столица области Апулия и административный центр одноимённой территориальной единицы, приравненной к провинции

[2] Еще в 1957 году «Интурист» арендовал два судна — «Победа» и «Грузия» — для путешествий вокруг Европы из Одессы в Ленинград. Полная стоимость круиза (600–800 рублей в зависимости от класса каюты) в большой степени донировалась профсоюзом. Кстати, «Победа» стала прототипом киношного теплохода «Михаил Светлов», на котором вез свой драгоценный загипсованный груз Семен Семеныч Горбунков — главный герой «Бриллиантовой руки».

[3] Балетка может означать: обувь для занятий танцами (балетом). маленький чемоданчик, с округлыми краями, модный в конце 50-х годов XX века. маленький чемоданчик, необходимый элемент спортсмена…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

ФИЛИСТЕР (Один на троих)