Сергей Калистратов, двадцатичетырехлетний молодой человек с обыкновенной внешностью, но красивыми рыжеватыми кудрями, имел средне-экономическое образование, малогабаритную двухкомнатную квартиру в Кузьминках и хорошенькую ровесницу-жену, с которой они вместе работали в недавно созданном мелком банке «Золотой рассвет». Его жизненное кредо укладывалось в одну короткую фразу: «Чтоб было хорошо». Две приличные зарплаты, его и жены, да редкие случайные приработки позволяли придерживаться этого принципа, и на фоне не очень сытого детства и юности теперешняя жизнь выглядела вполне сносной. Правда, только до вчерашнего дня.

Калистратов вместе с толпой вывалился из битком набитого автобуса, молниеносно окинул взглядом большой, как стадион, пустырь перед домами, затем, чертыхаясь, поправил на себе измятый пиджак и оглядел затоптанные в автобусной свалке светлые замшевые туфли. На них четко обозначились два подковообразных грязных следа от каблуков.

Здесь, в не застроенном еще районе, метро не было, автобусы ходили часто только в часы пик, а потому даже в одиннадцать вечера частенько приходилось терпеть давку. Но сейчас в толкучке он чувствовал себя значительно спокойнее, справедливо полагая, что те, кто за ним охотятся, ездят в автомобилях.

От автобусной остановки до дома было не более двухсот метров, но Сергей пошел в обход, за домами, чтобы его нельзя было увидеть из окон квартиры. Он сделал большой крюк, затем остановился напротив подъезда метрах в ста и некоторое время наблюдал за дверьми и окнами лестничных площадок. Один раз на пятом этаже мелькнула темная мужская фигура, и Сергей непроизвольно отпрыгнул за угол, но потом сообразил, что в темноте на таком расстоянии разглядеть его невозможно, и снова вышел.

Простояв так больше часа, Калистратов понял, что в подъезде никого нет. Правда, засада могла ожидать его в квартире, но даже будучи трусом, Сергей рассудил правильно: с точки зрения тех, кто искал с ним встречи, его возвращение домой выглядело по меньшей мере глупо, поскольку они не знали всех обстоятельств дела. Кроме того, Калистратов был слегка пьян, а нынешнее безвыходное положение не оставляло ему выбора.

В дом входили и выходили соседи, иногда они появлялись в окнах лестничных площадок, но кого-то постороннего, кто обосновался бы здесь надолго, он не заметил. Не было даже знакомых подростков, обычно стоявших на третьем этаже с гитарой или замусоленной колодой карт. И тогда он решился.

В подъезд Сергей вошел с сильно бьющимся сердцем. Он не сразу попал в кнопку лифта, затем мучительно долго ждал, пока тот опустится на первый этаж, а когда двери открылись, сердце у него подпрыгнуло к горлу: из лифта вышел незнакомый здоровяк с непропорционально маленьким дипломатом в руке. Обмерев от испуга, Калистратов отшатнулся в сторону, блефуя, сунул руку в карман куртки, но человек не обратил на него никакого внимания и спокойно пошел к выходу.

Оказавшись у двери в собственную квартиру, Калистратов еще раз испытал удушливое состояние испуга, когда из соседней квартиры выскочил мальчишка. Он на бегу поздоровался и побежал вниз по лестнице, а Сергей долго после этого никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

В квартире было совершенно темно, но Сергей не стал зажигать свет, боясь привлечь внимание с улицы. Он на ощупь пробрался в спальню, и здесь при слабом свете уличных фонарей убедился, что в его жилище уже побывали. Секретер был полностью выпотрошен, на полу валялись книги и бумаги, под ногами похрустывало битое стекло и даже тахта была крест-накрест вспорота и поставлена на бок.

– Обшмонали, сволочи, – тихо сквозь зубы проговорил Калистратов, пытаясь представить картину погрома при электрическом свете. Он подошел к секретеру, сунул руку туда, где еще недавно стояли книги, и, ткнувшись пальцами в заднюю стенку шкафа, еще раз выругался: – Уже успели, гады. – Купленный в прошлом году на Птичьем рынке дешевый газовый пистолет исчез вместе с пачкой патронов, как, наверное, и все, что было ценного в квартире.

Аккуратно поставив на пол располосованную тахту, Калистратов сел, закурил и задумался, что делать дальше.

Прошло всего два дня с тех пор, как Сергей с женой Леной и своим школьным дружком Антоном Скоробогатовым похитили из банка «Золотой рассвет» небольшой синий чемоданчик с наборным замком и замысловатым тисненым вензелем в левом верхнем углу. В обтянутом дорогой кожей «дипломате» должно было лежать больше миллиона долларов. О том, что деньги появятся во вторник, случайно узнала Лена, которая работала секретарем заместителя директора банка. Она подслушала разговор своего немолодого начальника с невзрачным посетителем, больше похожим на обыкновенного конторского служащего какого-нибудь мелкого строительного управления. Этот пожилой облезлый гражданин совсем не производил впечатления миллионера: одет он был в кримпленовый костюм двадцатилетней давности, несвежую сорочку, заношенную до желтизны, и разбитые туфли со стесанными почти до подошвы каблуками. Не менее отталкивающе выглядело и лицо посетителя: прежде всего оно было удручающе скучным, и только поборов в себе неприязнь и приглядевшись, можно было увидеть, что у гражданина водянистые голубые глаза, он как-то неравномерно плешив, имеет рыхлую пористую кожу и большой, усыпанный угрями нос.

Загадочный визитер вошел в приемную почему-то боком, по-крабьи, смущаясь оглядел сияющее стеклом и латунью помещение и, словно понимая собственное несоответствие роскошной обстановке, сморщился и хриплым тенорком произнес:

– Александра Гавриловича мне… Мы договаривались.

– Во-первых, здравствуйте, – высокомерно ответила Лена, оглядев посетителя с нарочито презрительной гримасой.

– Да, извините, здравствуйте, – спохватился незнакомец. Видно было, что он страшно нервничает и от напряжения лоб его покрылся бисеринками пота, которые визитер машинально смахнул рукавом. – Он мне назначил на три часа, – пояснил пожилой гражданин и зачем-то посмотрел на левое запястье, где никаких часов не было и в помине.

– Фамилия, – тем же тоном спросила Лена, заглянув в список разрешенных посетителей.

– Иванов Николай Семенович, – торопливо ответил посетитель и запоздало достал из кармана мятого пиджака скомканный носовой платок той же тошнотворной несвежести, что и весь его музейный гардероб. Посетитель зажал его в кулаке, остервенело, будто стирая грим, вытер лицо и убрал платок обратно в карман.

Отыскав нужную фамилию, Лена взглядом еще раз продемонстрировала гражданину свое отношение к таким вот непрезентабельным посетителям и отправилась докладывать.

– Погодите, сейчас спрошу, – на ходу бросила она.

Реакция Александра Гавриловича поразила Лену. Услышав фамилию Иванов, заместитель директора отложил лист бумаги, на котором что-то писал, и резко поднялся.

– Зови. И сделай нам кофейку, – сказал он тоном, каким обычно отдавал распоряжения перед ответственной встречей. – Ко мне никого не впускать. Я для всех занят. Да, принеси-ка чего-нибудь закусить.

– У меня только… печенье, – растерянно проговорила Лена и пожала плечами.

– Ну, сбегай в буфет, возьми что-нибудь под коньяк, – раздраженно приказал Александр Гаврилович и, дойдя до дверей, уже с лучезарной улыбкой на лице промолвил: – А, Николай Семенович, здравствуйте. Заходите, а я вас уже давно жду.

Странный посетитель суетливо уступил секретарше дорогу, и она выскочила из кабинета с оскорбленно-недоуменным видом. Он же журавлиным шагом осторожно переступил порог и тихим голосом ответил на приветствие:

– Здравствуйте, Александр Гаврилович. Вот, значит, я пришел. – Затем он кивнул в сторону приемной, и сладострастно причмокнув, добавил: – Секретарша у вас – красавица.

– Крокодилов не держим, – усмехнулся Александр Гаврилович.

Лена вернулась с набором шоколадных конфет и лимоном через несколько минут. Постучав, она тут же вошла в кабинет и застала конец монолога, который Иванов произносил, постоянно причмокивая и поглаживая себя по острым коленкам.

– Да, это самое опасное искушение. Когда предмет вожделения кажется слишком доступным, человек бросается к нему не раздумывая. На этом дураки и ловятся.

Лена проворно разобралась с конфетной упаковкой, достала из шкафа рюмки и тонко нарезала лимон. Все время, пока она накрывала на стол, Александр Гаврилович напряженно говорил о какой-то ерунде, словно дожидаясь, когда секретарша закончит и оставит их с посетителем наедине. Это еще больше распаляло ее любопытство, и так изрядно подогретое отвратной внешностью визитера и необъяснимым радушием хозяина кабинета.

Наконец Александр Гаврилович не выдержал.

– Спасибо, Лена. Ступай, мы здесь сами разберемся, – проговорил он, разливая коньяк по рюмкам.

– А то, может, хлопнете с нами рюмашечку? – неожиданно предложил гость каким-то развязным, неуместным здесь тоном. Он развернулся к секретарше всем корпусом и быстрым обыскивающим взглядом окинул молодую женщину с головы до ног.

– Она на работе, – поспешил ответить за Лену Александр Гаврилович и обратился к ней: – Иди, иди, Лена. У тебя там уже минут пять трезвонит телефон.

Заместитель директора просидел с плешивым гражданином около часа, и все это время Лена нервничала, ощущая непреодолимую потребность узнать, о чем они там беседуют. Пару раз она вставала между двумя кабинетными дверями и прикладывалась ухом к щели, но слышен был только звонкий тенорок посетителя, тогда как Александр Гаврилович говорил глухим тихим голосом, и Лене не удалось разобрать ни единой фразы.

Нечто поразившее ее она услышала только под конец встречи, когда посетитель громко отодвинул стул и начал прощаться. Слова, которые произвели на нее такое сильное впечатление, принадлежали заместителю директора. Видно, потеряв от коньяка всякую бдительность, он проговорил четко и громко:

– Значит, послезавтра в три я пришлю ребят. Миллион баксов в обычном кейсе – не стоит рисковать.

Посетитель в ответ пробормотал слова благодарности, а затем громко спросил:

– А сейф у вас надежный?

– Не волнуйтесь, он хотя и старенький, но его даже ацетиленовая горелка не возьмет, – успокоил старика Александр Гаврилович. – Разве что взрывчатка. А через три дня они уедут. Только вы уж сами никому не рассказывайте – береженого бог бережет.

Лена заняла свое место за секретарским столом всего за несколько секунд до выхода облезлого миллионера. Она поняла, что может выдать себя испуганным или даже просто изменившимся выражением лица и попыталась придать ему прежнюю надменность. Ей это почти удалось, хотя она и чувствовала, насколько эфемерна и фальшива эта маска пренебрежения. Если бы Александр Гаврилович узнал, что его помощница имеет обыкновение подслушивать под дверью, она наверняка лишилась бы работы, но опасения Лены оказались напрасными. Не обратив на нее никакого внимания, мужчины пожали друг другу руки, и загадочный визитер, едва кивнув хорошенькой секретарше, покинул приемную.

Мысли о миллионе долларов занимали ее воображение весь остаток рабочего дня. Лена не то чтобы разрабатывала какой-то конкретный план похищения денег, она просто мечтала о миллионе: придумывала, как и куда его выгоднее поместить и на что потратить ту часть, которую следует оставить на прожитье. Попутно она несколько раз пыталась разгадать тайну плешивого рокфеллера, но для этого ей не хватало фантазии, а объекту ее размышлений – узнаваемых черт, присущих только сильным мира сего.

По дороге домой Лена обо всем рассказала мужу, и на протяжении всего ужина они в шутку придумывали, как извлечь миллион из сейфа. Теоретически это казалось очень простой задачей: она делает слепок с ключа от сейфа, который Александр Гаврилович частенько оставляет на столе. Затем Сергей в отсутствие начальника незаметно проходит в кабинет и забирает чудесный чемоданчик. В идеале на это должно было уйти не более тридцати секунд, то есть операцию можно было провернуть за то время, пока хозяин кабинета справляет малую нужду. Правда, надо было еще исключить хотя бы самые очевидные случайности, которые обычно и губят непредусмотрительных дилетантов.

Разговор постепенно перешел в серьезное обсуждение деталей, и к ночи план окончательно созрел. Уверенности им придавало то, что деньги были «темными», сделка незаконной, а значит, официальное расследование полностью исключалось. Самое страшное, что могло произойти: начальство допросило бы и уволило секретаршу, то есть Лену, но ее алиби выглядело настолько бесхитростным и в то же время весомым, что обвинить ее могли разве что в халатности.

Сергею и Лене оставалось найти третьего участника операции, который принял бы деньги из окна сортира и надежно их спрятал. Оба, не сговариваясь, назвали Антона Скоробогатова – лихого, удачливого парня, чья фамилия часто служила поводом для застольных шуток. Официально Антон нигде не работал, но постоянно влезал в какие-то авантюры и имел с этого неплохие деньги. Кроме того, Сергей с Антоном когда-то три года проучились в одном классе, у него была машина, и, что самое главное, он жаждал заработать быстро, много и не отягощал душу пустопорожними размышлениями о морали.

Пластилиновый слепок с ключа Лена сделала на следующий же день, еще до того, как заветный чемоданчик был доставлен в «Золотой рассвет». Как это часто бывало, она попросила у Александра Гавриловича печать, взяла связку ключей и отперла сейф. Делая вид, что ищет коробочку с печатью, она оттиснула ключ в размятом пластилине и сама удивилась, как легко и чисто прошла первая часть операции. Миллион долларов обретали материальность, как растущий на грядке огурец, появившийся фактически из ничего, лишь благодаря простой идее – посадить и дать прорасти семечку.

Таинственного плешивого миллионера Лена больше не видела, зато во второй половине дня в приемную вошли два дюжих молодых человека, один из которых нес дорогой синий «дипломат» с тисненым вензелем. Давно готовая к этой сцене, Лена тут же принялась наводить на лице порядок – подкрашивать губы. Она лишь мельком равнодушно взглянула на посыльных и снова уткнулась в зеркальце.

– Александр Гаврилович занят, – сообщила она.

– Ты в ресторане давно не была? – спросил ее улыбчивый геркулес в строгом черном костюме.

– В ресторан я хожу только со своим законным мужем, – монотонно ответила Лена, не глядя на вопрошавшего. – Потому что мужики просто так ничего не делают. Угостят какой-нибудь несвежей котлетой, а ты потом отдувайся в постели, как за бочку с черной икрой.

– А с мужем что, не приходится отдуваться? – весело спросил разговорчивый курьер.

– С мужем я исполняю свои супружеские обязанности, – тем же холодным тоном ответила Лена. – И исполняю их хорошо.

– Да? – усмехнулся молодой человек. – Надо будет у него спросить.

Посыльные скрылись в кабинете заместителя директора и пробыли там около получаса. Про себя Лена решила, что в их присутствии Александр Гаврилович пересчитывал деньги.

После работы Лена отдала Сергею слепок с ключа, и остаток вечера они вслух предавались мечтам, как изменится их жизнь, когда они сделаются настоящими миллионерами. Лена предлагала купить квартиру в Париже и дом на западе Франции, на берегу Атлантического океана. Калистратов же ласково обзывал ее дурой и рассказывал об акциях какой-то российско-американской нефтяной компании, доходы которой росли в геометрической прогрессии. Он как пьяный ходил по маленькой кухне, натыкался на табуретки и, возбужденно размахивая руками, подсчитывал, сколько понадобится времени, чтобы утроить первоначальный капитал. Выходило что-то около года.

– Тогда и дом можно будет купить, хоть в Париже, хоть в Нью-Йорке, – закончил он, но тут же вздохнул и разочарованно добавил: – Ерунда все это. Жалко.

– Сам ты ерунда! – неожиданно зло ответила Лена. – Такое бывает только раз в жизни.

Ключ Антон Скоробогатов изготовил уже к концу следующего дня, и друзья решили отметить важное событие хорошей выпивкой, но скромно, в домашней обстановке. Весь вечер этот маленький металлический символ будущего благосостояния пролежал посреди стола на блюдечке с золотой каемочкой, поскольку с голубой в доме не нашлось. Ключ поливали вином, придумали ему ласковое имя – Феденька, а под конец спьяну даже засунули его в торт, а затем по очереди облизали. Это было началом сладкой жизни, и ничто не предвещало неприятностей, а уж тем более – беды.

На следующий день Лена опробовала ключ, пока Александр Гаврилович сидел в кабинете у директора банка. Немного посопротивлявшись, сейф все же открылся, и Лена не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться хотя бы «дипломатом», под завязку набитым деньгами. Будущие квартира в Париже и дом на берегу океана скромно лежали на второй полке, и Лене стоило большого труда удержаться и не заглянуть внутрь.

Операция была назначена на утро следующего дня. Антону Скоробогатову определили место, где он должен был дежурить с самого открытия банка. Для конспирации ему подобрали одежду побесцветнее, темные очки, старую бейсболку и большую дерматиновую сумку для «дипломата». Сергею велено было весь день сидеть на своем рабочем месте и никуда не отлучаться, то есть ждать звонка Лены по внутреннему телефону. Он должен был выбросить чемоданчик с деньгами через окно в туалете на втором этаже. Передняя стенка с дверьми делила окно пополам, а потому вертикальная фрамуга находилась внутри крайней кабинки.

Утром Сергей с Леной, как всегда, явились в банк и разошлись по своим рабочим местам. Калистратов сходил в сортир и открыл фрамугу – на день оконная сигнализация отключалась во всем здании. Затем Сергей вернулся за свой стол и принялся ждать условленного звонка, но через полчаса его вызвал заведующий отделом.

Больше получаса начальник что-то говорил, объясняя задание, но Калистратов почти ничего не понял. Он часто машинально поглядывал на часы, заметно нервничал и в какой-то момент поймал себя на мысли, что его поведение может показаться заведующему подозрительным. После этого Сергей перестал интересоваться временем, постарался изобразить на лице сосредоточенность и даже пару раз наугад в разговоре вставил ничего не значащие, но демонстрирующие внимание фразы.

На свое место Калистратов вернулся взмокший от пота и совершенно расстроенный. Почти сорок минут, проведенные у начальства, показались ему несколькими часами, а сама операция – проваленной. Плывший прямо в руки миллион долларов снова сделался недостижимым и призрачным как мечта о философском камне, несущем в себе бессмертие.

Позвонив Лене, Сергей выяснил, что за время его отсутствия ничего серьезного не произошло, но это известие нисколько не успокоило его. Наоборот, он вдруг почувствовал страшное возбуждение и страх: ему еще только предстояло совершить первое в своей жизни ограбление, и плата за малейший просчет могла быть очень высокой.

Еще через пятнадцать минут к нему подошел заведующий отделом и спросил, готова ли бумага, о которой шел разговор в его кабинете? И тут Калистратов сообразил, что абсолютно ничего не понял из разговора с начальником. Он начал лихорадочно вспоминать, о каком именно документе идет речь, но секунды бежали, а память воспроизводила лишь какие-то ничего не значащие обрывки разговора.

– Извините, Алексей Севостьянович, – испуганно забормотал Сергей. – Я тут забегался, совершенно из головы вылетело. Какая выписка, вы говорите?

– Ты что с похмелья, что ли? – беззлобно удивился заведующий отделом и заглянул подчиненному в лицо. – Только что объяснял. Чего ж ты кивал как китайский болванчик?

– Да, с похмелья, – охотно подхватил Калистратов. – Вчера у друга был день рождения. Перебрал немного.

– Смотри, это тебе не автодормехбаза, – угрожающе-ласково предупредил Алексей Севостьянович и более снисходительно добавил: – Здесь ты всегда должен быть как огурчик, а душевные переживания и болезни оставь для дома.

Начальник еще раз принялся растолковывать Сергею суть задания, но его перебил звонок по местному телефону. Он прозвучал так неожиданно и пронзительно, что у Калистратова внутри все оборвалось. Заметно побледнев, Сергей посмотрел на трезвонящий аппарат как на ядовитую змею, затем перевел мученический взгляд на начальника и облизал пересохшие губы.

– Бери, чего ждешь? – внимательно рассматривая явно приболевшего подчиненного, сказал заведующий отделом.

Наконец, справившись с собой, Сергей снял трубку и сиплым голосом проговорил:

– Алло?

По телефону спросили соседа по комнате, но того не оказалось на месте, и Калистратов, пролепетав какую-то бессвязную фразу, бросил трубку.

– Напишешь заявку, иди домой, – уже в дверях сказал Алексей Севостьянович. – Толку от тебя сегодня никакого. Еще раз увижу пьяным в рабочее время, вылетишь с работы. Понял?

– Понял, – ответил Сергей и зачем-то попытался оправдаться: – Я не пьяный.

– Ну-ну, – кивнул начальник и закрыл за собой дверь.

Калистратов никак не ожидал, что перед решающим моментом поведет себя подобным образом. Он никогда не считал себя очень уж отважным, способным на любую аферу, но при обсуждении плана все выглядело так элементарно просто: вошел, взял, выбросил в окно. На деле же, вокруг сейфа с деньгами, вокруг кабинета, где стоял сейф, окрест банка, в котором находился кабинет, постоянно околачивалось огромное количество людей, готовых помешать ему, арестовать и надолго засадить в тюрьму. Еще недавно Сергей мыслил себя неплохим актером, что и должно было сыграть главную роль в операции и построении алиби. Но экзамен показал обратное, и собственное малодушие сильно напугало его. Очевидная неподготовленность к ограблению ставила под сомнение и успех, и саму безопасность участников, и в первую очередь – его собственную. Бледный фантом тюремной решетки уже маячил у него перед глазами. За какие-то секунды перед Калистратовым как в кино пробежала вся его последующая жизнь, и не было в ней ничего от того уютного теплого мирка, в котором он существовал последние несколько лет. Перед ним мелькали сумрачные сцены лагерной жизни: побои, унижения, бессмысленная тупая работа, и эти призрачные видения вызвали в нем совершенно подлинную неутолимую, всепожирающую тоску по воле и нормальным человеческим отношениям.

Зазвонил местный телефон. Углубившись в собственные переживания, Сергей вздрогнул, потянулся за трубкой и с отчаянием подумал: «Все, поздно! Это конец!»

В трубке вначале что-то булькнуло, захрипело, а потом послышался заговорщицкий голос Лены:

– Иди. Все в порядке.

«Какой там в порядке! – запаниковал Калистратов и в сердцах швырнул трубку. – Дура! В игрушки играет!»

Сергей испуганно посмотрел на соседа, но тот сидел, уткнувшись в экран монитора и не обращал на него внимания. Мысли Калистратова перемешались, они наскакивали друг на друга и исчезали недодуманные, отчего в голове роились одни вопросы, тогда как ответы на них находились где-то за пределами его взбудораженного сознания. Сергей несколько раз подходил к двери, брался за ручку и возвращался назад. Время бежало, надо было на что-то решаться, тем более что сосед по комнате уже заметил его метания, но искомый ответ никак не складывался в стройную формулировку.

Наконец Калистратов твердым шагом вышел из комнаты. По дороге к приемной его не покидала надежда, что все развалится само собой, что он слишком долгое время собирался с духом и момент упущен. Он даже мысленно прокрутил разговор с Леной, в котором убеждал ее отказаться от ограбления. «Деньги – дрянь, – обкатывал он в уме свои аргументы. – Их можно заработать и другим способом. Риск слишком большой, можно потерять все».

За какие-то секунды Сергей успел понять, сколь велика цена того, что они имеют и как тонка перегородка, отделяющая их от рокового шага. Но озарение лишь привело его в еще большее замешательство. С колотящимся сердцем он открыл дверь приемной, вошел и увидел жену.

– Лен… – возбужденно начал он, но Лена не дала ему договорить.

– Сейф я открыла, – прерывистым от волнения шепотом проговорила она. – Быстро бери, закрой сейф, ключи Антону, а я здесь. Если кто войдет – буду отвлекать.

– Лен!.. – почти закричал Калистратов.

– Он ненадолго! Потом! – Она схватила его за рукав, рванула на себя, а затем затолкала в кабинет.

Дальше Сергей действовал скорее сомнамбулически, чем сознательно. Он подскочил к сейфу, вырвал из него тяжелый «дипломат», захлопнул дверцу и трясущимися руками принялся закрывать сейф на ключ. Замок как назло не поддавался. Калистратов хотел было плюнуть и оставить сейф открытым, но в этот момент в приемной хлопнула дверь, и послышался громкий, но на удивление спокойный голос Лены:

– Александра Гавриловича нет. Зайдите через полчаса. – Посетитель что-то едва слышно ответил, и Лена безапелляционным тоном оборвала его: – Нет, здесь ждать не надо. Я сейчас уйду и закрою приемную.

С большим опозданием Сергей распахнул дверцу сейфа и принялся запихивать чемоданчик с деньгами на место. При этом он тихо сквозь зубы ругал и себя, и жену, обещал больше никогда не ввязываться в такие рискованные предприятия, каких бы миллионов они не сулили.

Он снова попробовал закрыть сейф, но в кабинет влетела Лена и, вытаращив глаза, хрипло прошептала:

– Взял?

– Нет, – отмахнулся Калистратов, ворочая ключ в замке.

– Я же его открыла, – ничего не понимая, проговорила Лена. – Ты что, идиот?! – Она подскочила к Сергею, отпихнула его и вытащила синий чемоданчик. – Струсил, гад?! – яростно зашептала она. – Даже этого не можешь сделать, паразит! Раз в жизни подвалило, а ты, гаденыш… Раз в жизни… Такого больше не будет! Иди, слюнтяй! – Она сунула ему в руки «дипломат», посмотрела в лицо, и тут Калистратов увидел в ее широко раскрытых глазах слезы. Потом, когда у Сергея появилась возможность обдумать все происшедшее, он так и не сумел объяснить себе, как эти две дрожащие капельки влаги могли заставить его завершить начатое.

Лена быстро справилась с сейфовым замком, сунула ключ мужу в карман, и они выскочили из кабинета.

– Нам надо вместе уходить, – остановившись, умоляюще проговорил Калистратов.

– Ты с ума сошел? – прикрывая дверь в кабинет, ответила Лена.

– Да ты посмотри на себя в зеркало. Он же по твоей роже сразу обо всем догадается, – пытался убедить ее Сергей.

– По моей не догадается. Иди же! – простонала Лена, и Калистратов быстро направился к выходу. Но дверь распахнулась, в приемную вошел заместитель директора с пачкой документов в руках, и Сергей, оцепенев от ужаса, замер на месте.

– Дома будете семейные проблемы решать, – мельком взглянув на мужа секретарши, на ходу сказал Александр Гаврилович. Он сделал было пару шагов к дверям своего кабинета, но вдруг остановился и, обернувшись, внимательно посмотрел на Калистратова. Лена же, покопавшись в сумочке, швырнула ее на стол и вышла на середину комнаты.

– Да какие там проблемы, – с фальшивой веселостью сказала она. – У свекрови завтра день рождения…

– Что это с тобой? – не обращая внимания на слова секретарши, поинтересовался Александр Гаврилович. Взгляд его остановился на побледневшем, перекошенном лице Сергея, затем скользнул вниз, где из-за ноги выглядывал край злополучного синего чемоданчика, и в глазах заместителя директора появились растерянность и страх.

– Какой же ты!.. – с нескрываемой досадой обратилась Лена к мужу, догадавшись, что они разоблачены.

– Я сейчас, – затравленно пробормотал Александр Гаврилович, отступая назад к двери. – Забыл совсем…

Все решали доли секунды, и Лена оказалась гораздо проворнее своего начальника. Одолев разделявшие их несколько метров, она рывком вытянула руку и нажала на головку баллончика. Струя газа ударила в лицо Александру Гавриловичу. Он всплеснул руками, отшвырнул в сторону бумаги и попытался закрыться ладонями, но это ему уже не помогло.

Сергей и Лена с трудом затащили обмякшего заместителя директора в кабинет и бросили у сейфа. Затем Лена сбегала, заперла дверь в приемную на ключ, а когда вернулась, застала мужа в той же позе, в которой оставила. Нависая над телом, он как будто разглядывал потерявшего сознание начальника, но его истинное состояние выдавало выражение ужаса на посеревшем лице.

– Что ты стоишь?! – с ненавистью выкрикнула она. – Время! Время! Время!

– Он нас заложит, – каким-то неживым, замогильным голосом сказал Калистратов.

– Значит, надо… – начала Лена и не договорила, но по ее лицу Сергей понял, что она имела в виду.

– Все равно подумают на нас. Больше не на кого, – обреченно произнес Калистратов. – Надо уходить.

– Ладно, – вдруг спокойно согласилась Лена. – Сиди здесь и жди меня, придурок. Я отнесу деньги Антону.

Если бы она не обозвала его придурком, Сергей остался бы ждать, но Лена вложила в это слово столько презрения, что он понял – назад она не вернется. Это как будто привело Калистратова в чувство. Он бросился к двери, в этот момент Александр Гаврилович застонал и попытался перевернуться на бок. При этом он сучил ногами и широко раскрывал рот, пытаясь вдохнуть побольше воздуха.

– На, – Лена на раскрытой ладони протянула мужу газовый баллончик. – В рот, пока он не закрыл его. Побольше. И быстрее!

Схватив баллончик, Сергей вернулся к заместителю директора, затем с немым вопросом на лице подался было назад, но, увидев глаза жены, остановился и посмотрел на Александра Гавриловича. Калистратов не имел представления, как действует этот газ в больших количествах. Ему хотелось узнать, что будет с жертвой и кем после этого станет он сам, поскольку убийство никак не входило в его планы, но времени на расспросы не было.

– Слизняк, – заметив его колебания, проговорила Лена. – Я ухожу. Если бы я знала…

– Стой! – решился наконец Сергей. Он подскочил к заместителю директора, наклонился над ним и пустил струю газа ему в раскрытый рот.

То, что произошло вслед за этим, отпечаталось в памяти Калистратова до мельчайших деталей. Александр Гаврилович вдруг выпучил глаза, конвульсивно выгнул спину и издал звук, с каким из сифона выходят остатки воздуха. Его налившееся кровью лицо страшно исказилось, дряблые щеки задрожали мелкой дрожью, но уже через секунду он, словно сдувшийся воздушный шар, обмяк и вскоре замер.

– Он… – начал Сергей и с безумным лицом посмотрел на жену.

– Уходим спокойно, – вымолвила Лена. – Что сделано, то сделано. Я подожду тебя у двери в туалет. Идем.

– Идем, – деревянным голосом повторил за женой Калистратов и, продолжая сжимать в руке баллончик, направился к выходу.

– Возьми себя в руки, – тщательно выговаривая слова, сказала Лена. – С такой рожей тебя сразу арестуют. Ты меня слышишь? – Она выдрала у него из пальцев баллончик и спрятала в сумку.

– Слышу.

– Бери чемодан. И запомни: если мы сейчас не уйдем как надо, нас посадят. Надолго посадят. Ты ведь не хочешь этого?

– Не хочу, – безучастно ответил Сергей.

– Лицо. Сделай нормальное лицо, – потребовала Лена, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. После этого она осторожно открыла дверь ключом, выглянула и быстро вышла. – В туалет. Быстро, – прошептала она, и Калистратов наконец покинул злополучную приемную.

Дальше все прошло гладко, как по маслу. Лена заперла дверь, по лестнице они спустились на второй этаж, и Сергей прошел с синим чемоданчиком в нужную кабинку. Он выглянул в окно, увидел Скоробогатова и тихонько свистнул ему. Антон ловко поймал тяжелый чемоданчик, сунул его в сумку и тут же исчез в подворотне, а Сергей с Леной направились к выходу. По дороге им попадались сослуживцы, с некоторыми Лена поздоровалась и даже удачно ответила на шутку начальника одного из отделов.

У стеклянной вертушки Лена пообещала, что скоро вернется. Она нервно хохотнула и объяснила охраннику, что муж чем-то отравился – цвет лица и гримаса у Калистратова вполне соответствовали этому недугу, и сердобольный охранник даже посочувствовал:

– Ничего, на толчке отсидится, все будет нормально.

Пройдя два квартала, Лена впихнула мужа под арку и потащила в глубь двора за трансформаторную будку.

– Пришел в себя? – нервничая, она чуть не разодрала сигаретную пачку пополам.

– Да, – ответил Сергей, всем своим видом утверждая обратное.

– Тогда слушай. – Прикурив, Лена выпустила ему в лицо струю дыма и, озираясь, заговорила: – Раз уж так получилось, сейчас ты возьмешь такси и быстро смотаешься домой за документами. Только очень быстро, пока они не нашли этого… – Лена умышленно не назвала жертву по имени, даже не подозревая, что в основе подобного умолчания лежит языческое табу наших первобытных предков.

– Домой я не поеду, – отстранился от нее Калистратов. – Может, они вперед меня доберутся. И где я потом найду тебя?

– Идиот, сейчас нужно думать о другом! – От возмущения Лена постучала кулаком по стене. – Ты что, совсем ничего не понимаешь?

– Все равно нам нужны другие паспорта, – вдруг осенило Сергея. – С этими нельзя никуда соваться, сразу возьмут. Поехали к Антону. О нем же никто не знает. У него можно даже жить.

– Жить у твоего единственного друга?! – Лена схватилась за голову и в отчаянии зашептала: – Какой же ты дурак! Из-за тебя мы засветились! Теперь из-за тебя нас посадят! Я очень прошу, поезжай пока не поздно. Возьмешь документы, спрячься у кого-нибудь из новых знакомых. Только не в Москве и не у родственников, потому что искать будут везде. Поживи за городом недели две, а потом я тебя найду.

– Как? – спросил Калистратов, пытаясь отыскать в распоряжении Лены хоть какую-то логику. – Если ты не будешь знать, где я прячусь, как ты меня найдешь?

– Ровно через две недели утром встречаемся в Серпухове на вокзале, – едва сдерживая раздражение, ответила Лена. – Я буду ждать тебя в восемь утра.

– Почему в Серпухове? – ничего не понимая, спросил Сергей.

– У нас нет времени стоять здесь и болтать, – потеряв терпение, выкрикнула Лена. Затем, испугавшись собственного крика, она посмотрела на окна ближайшего дома и тихо добавила: – Скорее всего, нас уже ищут.

– Подожди, – забеспокоился Калистратов. – Мы договорились встретиться у Антона. Пока они о нем что-то узнают, пройдет неделя. Поехали к нему, заберем свою долю. Мы успеем.

– Тебе не надо туда ехать, – чеканя слова, медленно проговорила Лена, и Сергей впервые почувствовал, как она его ненавидит. – Сам виноват. Из-за тебя у меня больше нет дома. Из-за твоей трусости я должна скрываться. А если тебя поймают, ты сдашь меня на первом же допросе.

– Ты что, совсем сдурела? – испугался Калистратов. – Почему мне не надо…

Сергей заметил скользящее движение руки Лены лишь в самый последний момент. Он инстинктивно отшатнулся, но не додумался отскочить или хотя бы отвернуться. В полуметре от его лица возник злополучный газовый баллончик, и за кратчайший промежуток времени, пока головка баллончика опускалась вниз, Сергей успел задержать дыхание и вскинуть руки. Но газ все же попал в глаза. Увертываясь от второй порции, Калистратов закрутился на месте, жалобно застонал, однако не потерял сознания и даже сумел быстро сообразить, что Лена не отстанет, пока он не упадет. Ей нужно было не ослепить его, а надежно уложить хотя бы на полчаса. Этого времени было достаточно для того, чтобы доехать на такси до Антона, забрать две трети украденных денег и исчезнуть.

Глаза жгло так, словно в них плеснули серной кислоты. По щекам Сергея в два ручья катились слезы, а в голове, будто паровой молот, бухало: «Сволочь! Сволочь! Сволочь!» Калистратов попытался извернуться и лягнуть жену, но сослепу промазал и лишь еще больше разъярил ее. Лена вдруг со всей силой, на какую была способна, ударила его ногой в пах, и Сергей, громко охнув, привалился спиной к стене. От невыносимой боли воздух застрял у него в легких. Он абсолютно ничего не видел и только догадывался, что Лена стоит рядом и готовится его добить.

Между первым и вторым ударами прошло не больше двух секунд, но Калистратову они показались вечностью, и всю эту вечность он с животным ужасом ожидал самого страшного. Задыхаясь от боли, Сергей подумал о собственной смерти, о том, что совершенно не готов к ней, боится ее до обморочного состояния. И когда после чувствительной оплеухи он не удержался на ногах и начал заваливаться на бок, Лена вновь пустила в ход газовый баллончик.

Проваливаясь в черную бездну, Калистратов как сквозь толстое ватное одеяло почувствовал удар в живот, затем еще один, и откуда-то издалека до него донесся едва слышный голос жены:

– Дурак, скажи спасибо…

Очнулся Сергей от того, что кто-то настойчиво тянул его за рукав и нечленораздельно бормотал. Первой его мыслью была: «жив», но глаза невозможно было открыть, легкие саднило так, что дышать приходилось очень маленькими глоточками. Попытка набрать полную грудь воздуха чуть не отправила его на тот свет – в легкие словно воткнули кол, а в голове снова воцарилась обморочная мгла.

Придя в себя во второй раз, Калистратов заплакал от обиды и боли. Он не видел, кто пытается привести его в чувство, но был уверен, что милиция. Эта убежденность основывалась на воспоминаниях о недавних событиях: он убил человека, и, естественно, его пришли арестовывать.

Некто попытался приподнять Сергея и прислонить спиной к стене. Эта небольшая встряска вернула ему слух, и Калистратов наконец разобрал хрипловатый и какой-то веселый голос:

– Мужик… Слышь, мужик, нажрался, что ли? Или стукнули?

– Стукнули, – одними губами ответил Сергей, но некто услышал его и обрадованно в самое ухо гаркнул:

– Чем тебе помочь-то?

– Подожди, – медленно возвращаясь на этот свет, ответил Калистратов. Участие незнакомца, от которого разило перегаром и табаком, придало ему сил. Ему стало ясно, что он все еще на свободе, а память вернула и последнюю сцену расставания с женой. – Друг, – с трудом прохрипел Сергей. – Помоги дойти до подъезда.

– Ты местный, что ли? – спросил благодетель.

– Нет. В любой подъезд. Отсижусь – уйду. Валяться… здесь…

– За что тебя стукнули? – поинтересовался спаситель, просовывая руки Калистратову под мышки. – Деньги, что ли, забрали?

– Кто? – испугался Сергей.

– Они у тебя что забрали?

– Нет, не деньги, – сразу успокоился Калистратов. – Так, старые дела. Газовым баллончиком – не могу глаза открыть.

– Ослеп – это хреново, – посочувствовал незнакомец. – Мне вон тоже недавно зуб выбили и чуть руку не сломали. И я эту падлу собственноручно коньяком поил. Коньяком – понимаешь? В наше время разве такое могло быть? Отмудохать человека, который тебя угощал, – паденье нравов налицо.

Сергей не видел ни подъезда, ни лифта, в котором они поднимались наверх. На последнем этаже словоохотливый спаситель заботливо усадил его на ступеньки, потоптался рядом, многозначительно повздыхал, а затем, решившись, попросил:

– Может, дашь на пузырек? Не в качестве платы за своевременную помощь, нет. Это можешь считать подарком. Я бескорыстно.

– Да-да, – Калистратов начал искать деньги, забыв в какой карман утром положил их. Он помнил, что там одни мелкие купюры и на ощупь отсчитал незнакомцу четыре бумажки. – Хватит? – по привычке подняв незрячие глаза, спросил Сергей.

– Да, хватит, – обрадовался спаситель, принимая сумму, которая явно превышала ожидаемую раз в десять. – Как утопающий из одной лужи утопающему из другой – спасибо. Не ожидал, я бы тебя на руках сюда дотащил. Слушай, друг, а может, вместе дерябнем? Я сбегаю. Водочка тебя быстро поставит на ноги.

– Нет, – машинально ответил Калистратов, но тут же с ужасом подумал, что абсолютно не представляет, куда идти, что делать и вообще, как жить дальше. Искать своих подельников в квартире Скоробогатова было бессмысленно – понятно, что они сбежали. Домой возвращаться нельзя. К тому же он чувствовал такую слабость, что самостоятельно не смог бы добраться даже до такси. Из всего былого разнообразия вариантов у него остались только «нельзя», да предложение его скромного спасителя, в котором он не без основания угадывал немолодого алкоголика.

– А то пойдем ко мне, возьмем выпить, закусить. У меня и подлечимся, – продолжал искушать незнакомец.

– Пойдем, – решив больше не испытывать судьбу, сразу согласился Сергей. – Только вначале отведи меня к себе. Ты далеко живешь?

– Нет. Минут пять ходьбы. В Волковом переулке. За зоопарком, знаешь? – Благодетель явно был рад тому, что нашел мецената и собутыльника в одном лице. Он тут же кинулся поднимать Калистратова, затем подтащил его к лифту и нажал на кнопку.

До дома добрались быстро. По дороге Сергей чувствовал, как к нему возвращаются силы, он уже самостоятельно неплохо передвигал ноги, но вот с глазами было хуже, и он надеялся, что восстановить зрение ему поможет вода.

Оставив мужа лежать за трансформаторной будкой, Лена быстро дошла до перекрестка, остановила обшарпанный жигуленок и, усевшись на переднее сиденье, назвала свой адрес. У дома Лена попросила водителя подождать, поднялась в квартиру и уже через несколько минут вернулась со спортивной сумкой, в которой был минимум необходимых вещей, носильное золото, деньги и газовый пистолет Сергея, который он купил из баловства, как только появилась такая возможность. Прятал свою игрушку Сергей в секретере за книгами. Понимая, что больше никогда не вернется в эту квартиру, Лена просто сбросила книги на пол, сунула пистолет и коробку с патронами в сумку и на секунду замерла, прикидывая, что еще ей может понадобиться в этот неприятный и опасный промежуток времени между последним посещением дома и предстоящим новосельем где-нибудь в старой доброй Европе.

Даже второпях она не забыла забрать все свои фотокарточки, хотя прекрасно понимала, что на работе в личном деле фотография есть. Но ей не хотелось оставлять семейный архив на разграбление и хоть отчасти облегчать работу милиции или тем, кто будет ее разыскивать.

По дороге к дому Антона Скоробогатова Лена старалась сохранять спокойствие, сидела с непроницаемым лицом и про себя повторяла: «Все будет нормально. Все будет нормально». И все же сквозь это успокоительное заклинание, словно в плохо настроенном приемнике, постоянно прорывался незнакомый грубый голос: «Все, это конец». Лена пыталась бороться с наваждением, забивала страшное пророчество мыслями о деньгах, которые ждали ее у Антона, но получалось неубедительно. Голос нагло прерывал лихорадочное течение ее мыслей и с железной уверенностью неумолимо повторял: «Это конец».

Машины Скоробогатова у дома не оказалось, но это нисколько не смутило Лену. Расплатившись с владельцем «жигулей», она вбежала в подъезд, поднялась в лифте на третий этаж и собственным ключом открыла квартиру, в которую последние несколько месяцев приезжала не реже двух раз в неделю.

К ее немалому удивлению, хозяина дома не оказалось. Лена всегда сама убирала жилище Антона, знала, где что хранится, и сейчас была неприятно удивлена странным беспорядком, которого, по ее разумению, не должно было быть. Казалось бы, все лежало на своих местах, и все же у нее создалось впечатление, будто здесь произошло что-то ужасное, обрекающее ее на верную погибель: на столе валялась пустая коробка, в которой Скоробогатов хранил документы; платяной шкаф был раскрыт и там не хватало кое-каких вещей; ящики серванта и комода были выдвинуты, словно там искали что-то впопыхах. Но самое главное обнаружилось позже. На кухонном столе она нашла тетрадный листок, на котором торопливым почерком было написано: «Ленок, прощай. Этих денег мало даже для двоих, так что, прости. В квартире не задерживайся, она давно продана вместе с барахлом».

После прочтения записки состояние Лены было близко к обморочному. Не желая верить в то, что ее так незамысловато и подло обманули, она несколько раз перечитала послание, заглянула на другую сторону листа, будто ожидая увидеть там коротенькую фразку: «Я пошутил», – и только после этого исступленно скомкала лист бумаги и обессиленно повалилась на стул.

Всего лишь сорок минут назад она имела все, что нужно для нормальной человеческой жизни: жилье, работу, мужа, любовника и в перспективе надеялась женить на себе какого-нибудь удачливого бизнесмена, успевшего поймать свою синюю птицу за хвост и впрячь ее в новенький «мерседес». Благо для этого у нее были все данные: красиво слепленная рыжая головка с кукольным личиком, точеная фигура и завидная женская хватка. Еще полчаса назад она держала в собственных руках небольшой чемоданчик с тисненым вензелем, в котором лежало то же самое плюс абсолютная финансовая независимость. Но, словно в страшном сне, в одночасье все это вдруг испарилось, и вот сейчас она лишилась последнего – возможности легально жить в своей квартире, городе, стране. Пресловутое разбитое корыто, по сравнению с тем, что она получила, выглядело бы подарком судьбы. Опостылевшая работа в банке и презираемый муж остались где-то там, в безнадежно утерянном прошлом, тогда как она столкнулась с таким чудовищным настоящим, что в пору было намыливать веревку.

Оглоушенная и раздавленная, Лена даже не заметила, что плачет. Из этого состояния безысходности ее вывел резкий телефонный звонок. И тут же у нее появилась слабая надежда, что это лишь недоразумение, ошибка или жестокий розыгрыш. Подбегая к телефону, она молила бога, чтобы это оказался Антон Скоробогатов. Одно его имя значило для нее сейчас гораздо больше, чем вся предыдущая жизнь, а сам он начисто утратил человеческие черты и превратился в некий символ возврата к жизни.

Звонок окончательно разочаровал Лену. Новый владелец квартиры на всякий случай поинтересовался, есть ли кто дома и сообщил, что намерен заехать сегодня во второй половине дня и оставить кое-что из вещей. Молча выслушав его, Лена швырнула трубку мимо аппарата и только после этого тихо произнесла:

– Пошел ты в задницу, говнюк!

Далее оставаться в квартире Скоробогатова нельзя было по любым соображениям, но у Лены совершенно не было сил, чтобы покинуть ее. Семейные деньги, которые она забрала из дома, казались в ее положении такими мизерными, что о них неприятно было вспоминать – их хватило бы не более чем на месяц нищенского существования. Что делать дальше, Лена не знала, размышления о будущем доставляли ей физическую боль, а улица, где она вскорости должна была очутиться, пугала ее своей открытостью. Где-то там, вне стен этого дома, за ней уже начиналась настоящая охота, и, думая об этом, Лена явственно ощутила тяжелые запахи несвежего белья и параши.

Мысль о семейной «копилке» пришла не сразу. Предательство Антона и последующие переживания лишили ее возможности рассуждать спокойно и трезво. Но когда Лена достала тоненькую пачку денег и бегло пересчитала их, в памяти неожиданно всплыли три с половиной тысячи долларов.

Лена с Сергеем не принадлежали к числу людей, которые месяц за месяцем с получки откладывают в чулок на черный день и уж тем более на далекую старость. Одна зарплата у них уходила на необходимое, другая – на развлечения. Но симпатичная идея сделаться рантье в свое время захватила Калистратовых, как и многих других граждан, мечтающих без особого риска и суеты делать свой маленький бизнес на деньгах. А вскоре подвернулся случай: посредничеством Сергей заработал две тысячи долларов, и вся сумма была отдана знакомым под неплохой процент. Спустя полтора года две тысячи превратились в три с половиной, но забрать их можно было, только предупредив благодетелей за неделю.

Вспомнив о «копилке», Лена бросилась к телефону, набрала рабочий номер подруги и от нетерпения заскребла ноготками по столу.

– Алло? – услышала она, и этот спокойный знакомый голос словно вернул ее на полтора часа назад, когда мир вокруг нее еще включал в себя всю палитру цветов и оттенков.

– Тань! – закричала она. – Тань, это я, Лена. Тань, слушай и не перебивай. Понимаешь, я очень сильно влипла. Мне срочно нужны мои деньги. Срочно. Понимаешь? От этого зависит, жить мне или нет.

– Но ты же знаешь, надо за неделю… – послышался растерянный голос подруги.

– Таня, я не могу ждать неделю! Меня убьют! Я не шучу. Я не могу тебе рассказать все по телефону. Танечка, милая, родная моя, ну, попробуй что-нибудь сделать! Мне нужно сегодня.

– Подожди, я спрошу, – после небольшой паузы ответила подруга и положила трубку на стол.

Время тянулось тошнотворно медленно, и пока Татьяна выясняла, можно ли клиенту в порядке исключения забрать деньги сегодня, Лена отдавила себе ухо телефонной трубкой и изгрызла нижнюю губу. Она со страхом дожидалась ответа и вслух, шепотом торопила ее:

– Ну, давай же, давай, скорее…

Почему-то только сейчас Лена особенно остро почувствовала, насколько опасно оставаться в этой квартире. Все здесь: стены пол и потолок сделались ей ненавистны, и, чтобы лишний раз не мучить себя, она старалась не смотреть по сторонам.

Наконец подруга снова подняла трубку и тихо, но внятно проговорила:

– Завтра в девять утра привезут деньги. Подъезжай в половине десятого. Только смотри, не опаздывай. – И совсем понизив голос, добавила: – Мне, между прочим, это не за просто так делают.

– Тань, спасибо! – громко, с надрывом поблагодарила Лена. – Я отплачу тебе. Ты даже не представляешь, что для меня сделала. Я завтра буду. Извини, больше не могу говорить.

Из квартиры Скоробогатова Лена вышла уже не такой отчаявшейся, какой была до разговора с подругой. Ощущение полной безнадежности несколько притупилось, появились какие-то размытые планы, которые роились в голове словно насекомые, мешая друг другу оформиться во что-то конкретное. На улице к этому сумбуру добавились маниакальный страх и подозрительность. В каждом прохожем, в любом проезжающем автомобиле Лена видела тех самых страшных людей, которые будут разыскивать или уже разыскивали ее. Разгулявшееся воображение отчетливо рисовало ей, как однажды они появятся, бросят ее в машину и навсегда увезут из этой знакомой жизни в другую, думать о которой было невыносимо страшно.

Пробежав сгоряча метров четыреста, Лена от усталости едва не повалилась на раскаленный асфальт. Только сейчас она заметила, какая на улице жара, и поняла, что с тяжелой сумкой такой темп долго не выдержит. Кроме того, она вдруг открыла для себя, что бежит не целенаправленно, не куда-то и не к кому-то, а просто убегает подальше от дома Антона. И тут же на нее свалилась та самая проблема, от которой она мысленно отбивалась последние полчаса: куда идти? Этот сволочной вопрос словно вышиб у нее из-под ног почву. Лена привалилась к стене, с отчаянием на лице окинула взглядом рыжую от солнца, задымленную улицу, грязные с подтеками дома, и ей захотелось зажмуриться, а лучше – раствориться в воздухе, потому что все окружающее ее пространство и предметы источали смертельную угрозу. В голове у Лены замелькали какие-то фамилии, адреса, номера телефонов. Она в панике начала перебирать в уме школьных друзей, родственников и знакомых, но каждый раз сама же и отвечала себе одним и тем же словом: «Нельзя! Нельзя! Нельзя!»

Наконец сообразив, что здесь она ничего не придумает, Лена попыталась взять себя в руки. Стараясь соблюдать хотя бы внешнее спокойствие, она добралась до ближайшего ларька, купила пачку сигарет, хотя не курила уже больше двух месяцев и, подумав, банку крепкого пива.

Лысый безжизненный дворик, куда занесло Лену, напоминал недавно покинутую стоянку древнего человека, дорвавшегося до всевозможных благ цивилизации: кругом валялись жестянки из-под пива, бутылки и обрывки газет. В воздухе стоял крепкий до осязаемости запах тухлой рыбы, который сохранялся здесь даже в ветреную погоду. Два полупьяных грузчика бодро сновали с картонными коробками между микроавтобусом и открытым складским люком. За их работой наблюдал пожилой усатый кавказец в кожаной куртке, который, впрочем, делал вид, что не имеет к алкоголикам и коробкам никакого отношения. А грузчики безыскусно подшучивали друг над другом, смачно матерились, и за всем этим возбужденным трепом определенно проглядывало ожидание и надежда на скорое продолжение прерванного праздника.

Лена вошла в загаженный подъезд, с отвращением втянула через нос воздух и поспешила подняться на второй этаж. Эта часть жилого дома явно использовалась местными алкоголиками и приезжими мелкими коммерсантами не по назначению. Пахло мочой и настоянными на ней же окурками.

Как это не странно, но именно здесь, в этом жалком, опущенном до состояния сельского сортира, месте Лена почувствовала себя в относительной безопасности. Она наконец смогла расслабиться, взглянула на часы и посчитала, что с того самого рокового момента, когда они с Сергеем покинули банк, прошло чуть больше часа. Из-за этого безобидного открытия с ней едва не случилась истерика: семьдесят две минуты показались ей более чем половиной жизни. Они заключали в себе такое количество острых ощущений и разочарований, что ее рассчитанная на спокойную жизнь психика не выдерживала. Лена снова расплакалась, лишь с третьей попытки открыла жестянку и лихо запрокинула голову.

Пиво оказалось почти горячим, и Лена очень скоро ощутила его благотворное успокоительное действие. Она опорожнила полулитровую банку крупными глотками в два приема и тут же закурила, пожалев, что не догадалась взять две, а то и три банки. Ей вдруг ужасно захотелось напиться до бесчувственного состояния, а затем уснуть и никогда больше не просыпаться, потому что пробуждение не сулило ничего хорошего. Одна жизнь для нее навсегда закончилась, другая, о которой она мечтала, так и не началась, а третья, неизведанная и жуткая, как сама смерть, была ей не нужна.

Она понимала, что надо на что-то решаться, потому что бездействие рождало невыносимые мысли о безысходности, страшило ее тем кошмаром, который она пережила в первые минуты, когда поняла, что ее предали.

Достав из сумочки записную книжку, Лена наугад раскрыла ее и увидела телефон знакомого с необычной фамилией Буздырь.

С Николаем Буздырем, тридцативосьмилетним холостяком и любителем долгих застолий, Лена познакомилась больше двух лет назад. Это произошло в ресторане «Буревестник» у Киевского вокзала, куда они случайно забрели с Сергеем, Антоном и его девочкой в поисках выпивки и приключений. Напились они тогда изрядно, плясали со слепым скрипачом под его же скрипочку, а когда Лена вышла в туалет, высокий толстый Буздырь остановил ее в коридоре, прижал животом к стене и лениво ощупал, будто проверяя на мясистость. Лена не возражала и не сопротивлялась. Она лишь кивнула в сторону зала и, поведя бровями, коротко пояснила:

– Муж.

– Объелся груш, – пошутил Николай и положил Лене в разрез блузки, очевидно, заранее приготовленный листок бумаги. – Позвони если что. Это домашний. А так я почти всегда здесь. Со мной не соскучишься.

– Позвоню, – с пьяным кокетством пообещала Лена и действительно через неделю не только позвонила, но и навестила нового знакомого – веселого администратора ресторана.

С тех пор Лена не менее десятка раз приезжала к Буздырю в «Буревестник», затем он скоропостижно женился, но семейная жизнь с такой же свободолюбивой женой не вытанцовывалась и, хотя они жили вместе, друг другу старались не мешать.

То, что записная книжка открылась именно на этой странице, выглядело как подсказка судьбы, и Лена сразу, не раздумывая, решила попросить помощи у Николая. По дороге она взяла еще одну банку пива и, пока добиралась до Киевского вокзала, успела выпить ее и даже немного подремать.

Буздырь не только оказался в «Буревестнике», но и мучился от тяжелого похмелья. Он уже две недели как находился в отпуске, но приехал на деловую встречу с каким-то киевским гонцом, за пятнадцать минут отстрелялся, выпил с ним рюмку коньяку за успех общего предприятия и выпроводил гостя, чтобы тот случайно не застрял в ресторане на сутки и более. От встречи с киевлянином в кармане пиджака у Николая образовалась приличная сумма. Настроение у Буздыря сразу улучшилось, а рюмка коньяка довершила дело – лицо у администратора ресторана сделалось добродушным, а голос мягким и проникновенным.

Лена появилась в его кабинете как раз в момент расставания с киевским гостем и своим приходом положила конец встрече. Гонец быстро распрощался и ушел, а Николай по своему обыкновению облапил ее и предложил выпить.

– Я сильно влипла, Коля, – умоляюще глядя на него снизу вверх, проговорила Лена, но Буздырь, видно не желая омрачать так хорошо начавшийся день, только рассмеялся:

– Забеременела, что ли?

– Если бы… – Она с опозданием начала соображать, говорить или не говорить Николаю об ограблении. Пожалела, что заранее не приготовила правдоподобную легенду, но времени на раздумывание не было, и Лена попросту расплакалась.

– Давай вначале выпьем. – Буздырь насильно усадил Лену за письменный стол, разлил коньяк по рюмкам и одну из них вставил ей в руку. – Хватит реветь. Пей, а то разговора не получится. Терпеть не могу, когда бабы сопли распускают.

– Мы с Сергеем и Антоном стащили миллион баксов, – размазывая тыльной стороной ладони слезы, начала Лена. У Николая от этих слов лицо сразу сделалось серьезным, а в глазах попеременно замелькало недоверие и уважительное внимание. Он тут же расположился на противоположной стороне стола, налил себе еще коньяку, залпом выпил и переспросил:

– Что вы с Сергеем и Антоном стащили?

– Миллион баксов, – повторила Лена и, отпив из рюмки, пересказала основную часть истории, опустив при этом два, на ее взгляд, самых щекотливых эпизода.

– Так он что, вас кинул? – дождавшись окончания рассказа, спросил протрезвевший Буздырь.

– Он меня бросил как последняя тварь! – распалившись, ответила Лена. Нетвердой рукой она сама наполнила свою рюмку и продолжила: – Я не знаю, где он. Едет сейчас куда-нибудь с чемоданом денег, а я все… У меня ничего нет. У меня даже дома нет. Этот козел, Сергей, завалил все дело. Пока он, сволочь, телился, пришел этот… заместитель директора. Пришлось его…

– Замочили?! – не веря своим ушам, воскликнул Николай.

– Не знаю, – жалобно простонала Лена. – Он так… так сильно корчился. Может, и умер.

– А где муж-то? – спросил Буздырь.

– Понятия не имею, – изменившимся голосом с неприязнью произнесла Лена. – Мы разбежались, договорились потом встретиться. А чего теперь встречаться? На кой он мне нужен?

Некоторое время оба молчали. Рассказывая, Лена по второму разу пережила все случившееся, но уже без трезвого беспросветного трагизма. Николай же никак не мог придумать, что делать с этой опасно засвеченной гостьей. С одной стороны, ему хотелось провести с ней вечер и ночь, с другой – непонятно было, чем эта встреча закончится: возьмут ее, достанется и ему, и неизвестно, кому больше.

– Не ожидал, Ленок. От тебя не ожидал, – несколько ошарашенно проговорил Буздырь. Он выпил еще рюмку коньяка, пососал ломтик лимона и с отсутствующим видом промолвил: – Трудно его будет найти. Вы договаривались через Турцию?

– Через Турцию или Финляндию, – пьяно ответила Лена.

– Значит, через Китай пойдет… А может и через Владивосток в Японию. Хорошо бы его отыскать, – мечтательно глядя в зарешеченное окно, сказал Буздырь.

– Найдешь, деньги пополам, – внезапно оживилась Лена и, икнув, прикрыла рот ладонью.

– Ух ты моя сладкая! – рассмеялся Николай. – Не беспокойся, Ленок, поделим. Фотография его есть?

– Нет. С собой нет. – Лена покопалась в сумочке, достала ключи от квартиры Скоробогатова и бросила на стол. – У него дома должны быть. Только я туда не поеду.

– Естественно, – усмехнулся Буздырь. – Ну иди, поспи на диванчике. Вечером посидим в зале. Не бойся, твои знакомые сюда редко заявляются. А потом поедем на одну квартиру, кореш по европам гуляет, а ключи мне оставил – цветы поливать.

Николай помог Лене добраться до комнаты отдыха, уложил ее на диван и прикрыл пледом.

– Спасибо, Коля, – размазывая пьяные, черные от туши слезы, проговорила Лена. – Ты настоящий мужик. Я не знаю… что бы я делала. Куда идти? Все к черту… Вся жизнь…

– Спи, я тебя разбужу.

Лена закрыла глаза и мгновенно уснула глубоким сном.

Проснулась она сама, и не от шума или какого другого раздражителя, а от ужаса. Ей приснился кошмар, в котором участвовали все те же Антон, Сергей и некоторые банковские служащие, но сюжет был совершенно иным: Лена лежала привязанная к кушетке, а они по очереди насиловали ее и били чем попало по лицу. Особенно старались Сергей и Александр Гаврилович, которые тыкали в нее кухонными ножами и рвали на ней волосы. Лена пыталась звать на помощь, но у нее ничего не получалось, и только открыв глаза, она наконец услышала свой голос, потому что пробудилась от собственного крика.

Возвращение к действительности принесло облегчение только на несколько секунд, пока Лена не вспомнила, как она оказалась в ресторане у Буздыря. Спустив ноги на пол, она обхватила голову руками и, раскачиваясь словно правоверный мусульманин во время намаза, завыла в голос. За этим печальным занятием ее и застал вернувшийся Николай.

– Все горюешь? – бодро спросил он. – Ничего, Ленок, пробьемся. Бог даст, мы твоего красавчика отыщем. Вряд ли он полезет через горы, а на пропускном пункте его наши люди аккуратненько так, без лишнего шума возьмут.

– Да, – перестав плакать, хриплым со сна голосом сказала Лена. – Только меня к тому времени уже загребут и посадят за решетку.

– Да брось ты, спрячем мы тебя. Отсидишься, документы сделаем, и уедешь ты в теплые страны клеить миллионеров из высокоразвитых капиталистических государств. А пока давай-ка умойся. – Он взял ее за плечи, поднял с дивана и подвел к настенному зеркалу. – Посмотри на свой фейс. Теперь понятно, почему тебя твой Ромео кинул? – Буздырь расхохотался собственной шутке, а Лена взглянула на свое отражение и увидела жалкое взъерошенное создание с чумазым, как у Золушки в начале ее карьеры, лицом.

– Боже мой, где моя сумка? – закрывшись ладонями, воскликнула она.

– Наводи марафет, я через пятнадцать минут за тобой зайду, – распорядился Николай и оставил ее одну.

На восстановление красоты Лена потратила больше часа, но Буздырь не торопил гостью. Заходя, он лишь снисходительно посмеивался, хлопал ее по попке и удалялся по своим делам. Спокойная уверенность Буздыря и привычное занятие макияжем умиротворили Лену настолько, что утренняя трагедия показалась ей пригрезившейся, и из комнаты отдыха она удалилась с чуть виноватой улыбкой, которая очень ей шла.

В зал Лена вошла не сразу. Она остановилась в дверях и довольно долго разглядывала посетителей. Все они, за исключением знакомых официантов, выглядели подозрительно: и те, которые пришли сюда в костюмах и галстуках, и особенно публика в джинсах или мятых брюках. Незаметно для себя Лена принялась изучать интерьер зала. Она бывала здесь много раз, но редко обращала внимание на убранство ресторана и только сейчас заметила, что «Буревестник» за последние два года довольно сильно устарел и как-то обветшал. Его безвкусная имперская вычурность с несмываемым клеймом общепита сразу бросалась в глаза и вызывала не ностальгию по ушедшим временам, а музейное удивление – неужели же такое было? Правда, за тот же отрезок времени Лена побывала в нескольких новых ресторанах, которые были отделаны в современном европейском стиле с непременным российским перебором. Возможно, поэтому, на фоне уютных закутков по-европейски «Буревестник» выглядел, как спившийся, но не потерявший достоинства актер в кругу своих более молодых собратьев.

Николай усадил Лену в самый угол, спиной к залу, а сам пошел отдавать какие-то распоряжения официантам. Начальный этап ресторанных игрищ ему никогда не нравился – оркестр разминался, посетители только приступали к трапезе, и в воздухе господствовали звон вилок да треньканье посуды.

До пятой рюмки Буздырь, как правило, был вялым, мало говорил и рассеянно шарил взглядом по залу в поисках знакомых или просто чего-нибудь необычного. Он ждал праздничного настроения, лепил его как снежную бабу, а затем всецело отдавался ему. Но сегодня был особенный день. Рассказ Лены отбил у Николая охоту напиваться, он постоянно уходил к себе в кабинет, с кем-то созванивался, а потому его подружка большую часть вечера провела одна.

Самое интересное в «Буревестнике» начиналось лишь после восьми вечера, когда посреди зала начинались традиционные оргические пляски. Вкусившие дионисовых прелестей посетители забывали о том, сколько они намеревались истратить на культурный отдых, и прокуренный ресторанный воздух оглашался шампанской канонадой. Оглушительная музыка заставляла говорить всех на повышенных тонах, мужская половина зала все чаще под столами пускала в ход руки, а женская, разрумянившись, млела над тарелками или отчаянно отплясывала под неумирающую «Калинку» и «Миллионы алых роз».

Стол Буздырь организовал более чем приличный: с букетом садовых ромашек, шампанским и двумя мельхиоровыми вазами с красной и черной икрой. В течение нескольких минут он опрокинул в себя три большие рюмки финской водки, с аппетитом закусил кричаще-красной чавычей и нежнейшим салатом из лобстеров, и только после этого проявил интерес к своей даме.

– Подкрепись, Ленок, а то развезет, – посоветовал он, разливая водку по рюмкам. – Вся жизнь проходит в ресторане. Работаю здесь, гуляю здесь, баб трахаю здесь. Наверное, и помирать здесь придется, – медленно проговорил он с некоторой неприсущей ему грустью. – Привык. У себя в квартире просыпаюсь и не узнаю стен. Как в гостинице. У меня там даже тапочек нет, сюда привез. Думал, женюсь, буду гостей домой приглашать…

– А у меня теперь и дома нет, – подперев голову кулаком, равнодушно сказала Лена. – И неизвестно, будет ли.

– Будет, Ленок. Казенный или свой – обязательно будет. Давай вмажем, а то меня что-то на философию потянуло, а нам с тобой философствовать вредно. Можно головы потерять.

После второй рюмки Лена почувствовала, как оттаивает. Вкусная еда всегда на нее действовала расслабляюще, а водка возбуждала и делала рискованно компанейской.

– Пойдем потанцуем, – без всякой надежды предложила она, точно зная, что Николай откажется.

– Иди, танцуй, а я пока к своим загляну, – вставая, ответил Буздырь. – Гуляй, Ленок. Веселись. Я тебя потом заберу. Иди, дай жару этим засранцам.

В этот вечер Лена отплясывала так, будто навсегда прощалась с молодостью, страной, где эта молодость прошла, или жизнью. Обманутые ее раскованностью, к ней подсаживались разновозрастные ловеласы с шампанским и водкой, ананасами и осетриной, чего было предостаточно и на ее столе. Пьяные командировочные, удачливые коробейники, подающие надежды, молодые аль капоне, мистеры иксы, не достигшие статуса новых русских, а потому ищущие лекарство от меланхолии в ресторанах – все они по очереди потянулись к столику одинокой красавицы, и с каждым Лена сплясала хоть полтанца, а с некоторыми даже и выпила.

В этот вечер ей два раза предлагали руку и сердце, раз пять звали прокатиться к морю в качестве подруги и несчетное количество раз откровенно или менее откровенно намекали на койку в разных районах необъятной столицы. В ответ на все приглашения и щедрые посулы Лена хохотала, делала губки бантиком и томно говорила:

– Я подумаю.

За весь вечер Николай возвращался к столику всего дважды. Он убеждался, что его подружка на месте, и снова уходил к себе в кабинет звонить по телефону. Чувствуя себя покинутой, Лена тем не менее не скучала. А где-то ближе к полуночи, когда гуляния достигли наивысшего накала, из-за нее случилась драка. Один из кавалеров, молодой и с бабочкой под подбородком, настойчивый как покоритель Эвереста, устроился за столиком напротив Лены и попытался влить в нее как можно больше водки. Он по-хозяйски наполнил фужер, вставил ей в руку и, улыбаясь, принялся объяснять, что ничего страшного не произойдет. Просто ей станет еще веселее. Но в этот самый неподходящий момент, когда Лена уже поддалась на уговоры, а ухажер, празднуя победу, жадно наблюдал, как она отпивает, к столику подошел претендент постарше с явными признаками неправедной жизни на лице. Подошедший не стал извиняться перед желторотым соперником, полагая, что у того ровно столько же прав на рыжую красавицу, сколько и у каждого сидящего в ресторанном зале. Он предложил Лене потанцевать, галантно протянул ей руку, и Лена охотно приняла предложение. Она поставила фужер и выпорхнула из-за стола на середину зала, оставив ухажера скрипеть молодыми крепкими зубами.

Когда песня закончилась и Лена вернулась за свой столик, к ее удовольствию кавалера с бабочкой там уже не было. Она увидела его идущим плечом к плечу со своим более зрелым конкурентом, который представился Валентином и весь танец ощупывал Лену, а заодно пытался выяснить, сколько стоит ее красивое молодое тело. Соперники твердой мужской походкой направлялись к выходу, но не утерпели и до дверей не дошли. Они вдруг отскочили друг от друга, молодой в бабочке неудачно продемонстрировал знание приемов карате, старший – принял боксерскую стойку, но вскоре оба перешли на обычную махаловку. И у того и у другого в зале оказались друзья, и через минуту половина посетителей ресторана была вовлечена в побоище.

Дрались по-животному жестоко, словно от каждого удара зависела жизнь всего человечества. Нокаутированные, истекая кровью, валялись здесь же, под ногами, и их топтали уже не как смертельных врагов, а из-за тесноты. Те, кто был в состоянии, отползали в сторону, но встав на четвереньки, они как бы снова становились опасными противниками, и таких старались добивать.

Из-за духоты и табачного дыма окна были открыты, женский визг доносился даже до подземного перехода станции метро «Киевская», а потому охранники порядка появились на удивление быстро. Но дерущиеся действовали еще быстрее, и к приходу сразу четырех милиционеров на полу без движения лежало столько же самых нерасторопных бойцов. Вычислить остальных не составляло никакого труда – по кровавым следам на лицах и разодранным сорочкам – ни один из них не вышел из драки без потерь.

Буздырь выскочил из служебки до появления милиции, в самый разгар побоища. Он вытащил Лену из-за стола и быстро увел из зала. Она вяло сопротивлялась, бессвязно рассказывала, кто, кого и за что бьет, и требовала продолжения банкета.

– Так это из-за тебя? – удивился Николай.

– Из-за меня, – кокетничая, ответила Лена.

– Сама в петлю лезешь, Ленок. Тебе сейчас нужно быть тише воды ниже травы. Это хорошо, если тебя менты возьмут…

– Да, очень хорошо, – перебила его Лена.

– Во всяком случае, жива останешься, – заталкивая ее в узкий коридорчик, продолжил Буздырь. – Но, если деньги левые, они сами будут искать, и тогда из тебя душу вынут.

– Пусть вынимают, – пьяно отмахнулась Лена. – У меня уже вынимать нечего.

– Они найдут что, – невесело усмехнулся Николай, а Лена неожиданно извернулась, проскочила у него под рукой и попыталась вернуться в зал.

– Дура, там милиция, – не трогаясь с места, тихо сказал Буздырь.

При слове «милиция» Лена все же остановилась, наморщила лоб и капризно проговорила:

– А как же шампанское?… Коль, принеси чего-нибудь выпить. Весь стол там остался.

– Иди в служебку, сейчас принесу. А через полчаса поедем домой.

Дожидаясь вина, Лена незаметно для себя уснула на диване, а через обещанный промежуток времени Николай действительно появился с сумкой, из которой торчали серебряные горлышки бутылок, свертки с закусками и пучок зелени. Прихватив вещи Лены, он вывел ее через служебный вход на улицу, усадил в свой видавший виды «опель-кадет» и на некоторое время снова исчез.

Буздырь вернулся не один. С ним были уже известный Лене официант Леша – хрупкий тридцатилетний блондин с игривыми глазами – и какой-то человек лет сорока пяти – здоровый как бык, в мягком кожаном пиджаке, который так обтягивал его необъятное туловище, что, казалось, пиджак вот-вот лопнет. Николай прямо через раскрытое окошко представил Лене своего знакомого:

– Ленок, это Владимир Алексеевич – большой, хороший человек. Его обязательно надо любить и жаловать.

– А еще холить и лелеять, – густым басом произнес здоровяк.

Балагуря, они забрались в машину, причем Владимир Алексеевич подвинул Лену, сразу же облапил ее обеими руками и прижал к себе так, что у нее затрещали кости.

– Уйди ты, черт! – закричала Лена, пытаясь высвободиться из удушающих объятий.

– Какая хорошая телочка, – с пьяным хохотом проговорил Владимир Алексеевич и с удовольствием добавил: – Я очень люблю миниатюрных. Дружить будем?

– Тебе со слонихами надо дружить или с коровами. – Лена поморщилась от боли, повела плечами и отодвинулась подальше от опасного соседа.

– Ну, если на «ты» перешла, значит, будем, – сам себе ответил Владимир Алексеевич. – Ты уже моя.

– Как же, дождешься, – обиженно выпалила Лена и уткнулась лицом в окно.

Квартира, куда они приехали, оказалась большой, чрезмерно набитой дорогой мебелью, но какой-то нежилой, словно ее только готовили для въезда хозяев. Вещи были подобраны по одному принципу – дорого – без учета взаимной совместимости и располагались как попало. Только в самой большой комнате можно было разглядеть хоть какой-то порядок. Сюда, очевидно, наведывались для таких вот посиделок с ночевками, о чем говорили гора грязной посуды в раковине на кухне и скомканное постельное белье в одной из спален.

Компания устроилась на огромном угловом диване за стеклянным столом в матовых кругах от стаканов и рюмок. Тут же был включен телевизор, и Владимир Алексеевич поставил фильм – эротический боевик с японскими субтитрами. Пока он занимался видеомагнитофоном, Буздырь с Лешей выгрузили из сумок привезенные продукты и бутылки с вином. Здесь же они поломали хлеб, разложили по тарелкам уже нарезанные закуски и приступили к поздней трапезе, которая, в сущности, была продолжением ужина, начатого в ресторане.

Говорили о ерунде, в основном обсуждали события, происходящие на экране. Как только там появлялась обнаженная красавица, Владимир Алексеевич начинал хохотать, тыкать пальцем в телевизор и хватать свою соседку за коленки.

– Смотри, смотри, – громко восклицал он. – Ка-кая хорошая телочка. Но ты лучше.

Поначалу Лена отбивалась от него, просила у Николая защиты, но тот лишь посмеивался и уверял ее, что его друг – человек во всех отношениях замечательный и очень нужный. А после двух полных фужеров шампанского она окончательно опьянела, и ее стало клонить в сон. Лена заваливалась то на одного соседа, то на другого, и в конце концов Владимир Алексеевич легко взял ее на руки и под шутки сотрапезников унес в соседнюю комнату.

Такой тяжелой ночи у Лены не было никогда в жизни. Вначале ее бесконечно долго и грубо, словно резиновую куклу, насиловал Владимир Алексеевич. Он ее ворочал как бревно, забрасывал на себя, складывал пополам и наваливался чугунным пузом. Он даже не пыхтел, а рычал по-звериному, кусал ее за шею и плечи и мял сильными толстыми пальцами будто хлебный мякиш. Лена пыталась сопротивляться и даже звать на помощь Буздыря, но Владимир Алексеевич объяснил, что это бесполезно. Тогда, чтобы поскорее удовлетворить страшного любовника и избавиться от него, она сделалась послушной, и все равно это «поскорее» вылилось часа в полтора.

Ничего не соображая от выпитого и усталости, Лена наконец начала засыпать, но вскоре почувствовала, что кто-то очень мягко и осторожно пристраивается рядом. На этот раз все было куда более деликатно. Как ей показалось, Леша, ласково оглаживал ее, целовал в шею и плечи, а главное, почти не мешал лежать на боку.

– Тихо-тихо-тихо, – горячо шептал он Лене на ухо.

– Не тарахти, – попросила она. – Я спать хочу.

Под утро, когда на востоке горизонт залило розоватым светом, а где-то в соседнем доме на балконе прокричал петух, появился Николай. Лена уже почти ничего не чувствовала и ни на какие слова не откликалась, но ее дружок появился здесь не для общения. Он бесцеремонно перевернул ее на спину, быстро, по-деловому справил свою нужду и, отвернувшись к стене, захрапел.

Проснулась Лена в начале одиннадцатого утра. Тело болело так, будто по ней всю ночь ездил асфальтовый каток. В животе от малейшего движения начинала пульсировать острая боль, а ноги трудно было согнуть в коленях. Не лучше обстояло дело и с головой – она словно была наполнена раскаленным оловом, которое плескалось в черепной коробке и своей огромной тяжестью приковывало голову к подушке.

Открыв глаза, Лена обнаружила, что лежит на огромной двуспальной кровати в незнакомой комнате. Рядом, раскинув руки, спал Буздырь, и из уголка его рта на подушку стекала струйка густой желтоватой слюны. От этого неаппетитного зрелища Лену едва не стошнило, и она со стоном отвернулась.

Взглянув на антикварные бронзовые часы, которые, скорее всего, когда-то украшали каминную полку, Лена сразу же вспомнила, что в половине десятого подруга обещала отдать ей деньги – три с половиной тысячи долларов. Вслед за этим она восстановила в памяти и все остальное. Но до конца осознать, что произошло с ней за последние сутки, Лене мешала физическая боль и приступы тошноты. Она еще раз громко застонала и попыталась подняться, а Николай перевернулся на другой бок и что-то негромко пробормотал.

Заставить себя умыться Лена смогла только после того, как нашла в соседней комнате ополовиненную бутылку шампанского. Выпив залпом большой фужер, она наконец осмотрелась. На диване у стеклянного столика в позе эмбриона почивал Владимир Алексеевич. Он лежал в розовых сатиновых трусах, и вид этого жирного неутолимого любовника вызвал у нее приступ ненависти и непреодолимое желание врезать ему бутылкой по голове. От этого поступка ее удержало только то, что ей надо было срочно ехать за деньгами, и Лена ограничилась символическим плевком в сторону насильника.

После долгих бестолковых метаний по чужой квартире Лена наконец собралась. Остановившись у входной двери, она задумалась, что делать с вещами: взять ли сумку с собой или оставить здесь, а потом забрать у Буздыря? То, что Николай пустил ее по рукам, даже спьяну казалось ей наиподлейшим предательством, но он слишком много знал, занимался поисками денег, и эта повязанность мучила ее. Причину, почему он так поступил, Лена прекрасно понимала – включив Буздыря в игру, она попала в полную зависимость от него.

Сумку Лена все же решила бросить здесь и лишь достала оттуда документы. Затем она долго возилась со сложным сейфовым замком. При этом Лена старалась не шуметь, чтобы не объяснять Николаю и его приятелям, куда она собралась. Наконец ей удалось открыть дверь, и, тихонько прикрыв ее за собой, она с облегчением вздохнула.

На улице Лена посмотрела название переулка, номер дома и только после этого начала ловить машину.

До Товарищеского переулка, где в частной фирме работала Татьяна, Лена добралась за какие-нибудь десять минут. Она попросила таксиста немного подождать, вбежала в замызганный подъезд и позвонила в дверь, которая своей отделкой резко контрастировала с разрисованными грязными стенами и заплеванным полом.

Ей открыл пожилой, но подтянутый охранник в камуфляжной форме. По просьбе Лены он по телефону вызвал подругу, и уже через минуту Татьяна вышла.

– Ну и видик у тебя, – поздоровавшись, сказала Таня. – Все в порядке. Я только что отдала деньги Сереже.

– Что?! – испуганным шепотом промолвила Лена.

– Сергей пришел и забрал деньги, – пожав плечами, ответила подруга. – А что… не надо было? Вы что, не вместе?

– Это конец, – одними губами проговорила Лена и, чтобы не упасть, прислонилась спиной к стене. – Это конец!

В ночь перед операцией Антон Скоробогатов не ложился спать до трех часов. Ему не свойственно было подолгу ломать голову над какими-то проблемами, но сегодня был особый случай. В его воображении миллион долларов плохо делился на две части, как они договорились с Леной. Кроме того, он не без основания считал, что жена друга и его любовница будет для него только обузой. При переходе через границу с такими деньгами риск возрастал вдвое – у работников на пропускном пункте глаз был наметан. Едва заметив на лице проезжающего малейшую тревогу, пограничные психологи тут же вставали в охотничью стойку и вверх дном переворачивали машину. Но главной причиной было даже не это. Лена со своим капризным взбалмошным характером уже порядком поднадоела ему, Антон давно подумывал от нее избавиться, а с некоторых пор он начал презирать свою любовницу. Скоробогатову вдруг пришло в голову, что если она так легко изменила своему мужу, то через какое-то время ей ничто не помешает предать и его.

В тот самый день, когда Антону предложили триста тридцать три тысячи долларов за пустяшную помощь, он встретился со своим давним знакомым, который занимался куплей-продажей жилья, и поинтересовался, как много уйдет времени на то, чтобы продать квартиру.

– Два дня, – ответил приятель.

– А если у меня обломится, назад можно будет? Сразу, в этот же день? – спросил Скоробогатов.

– Нет проблем, – успокоил его знакомый. – Пятьсот баксов – я порву бумаги и живи дальше.

Риск был небольшой, и после того, как Антон обговорил детали операции с Сергеем и Леной, он решился. Отправив Сергея в магазин за выпивкой, он остался наедине со своей любовницей и то ли в шутку, то ли всерьез, улыбаясь, проговорил:

– А зачем нам Серега? Полмиллиона лучше, чем триста тридцать три тысячи долларов тридцать три цента.

Лена вначале посмотрела на него удивленно, затем – испытующе, и в ее взгляде Скоробогатов прочел немой вопрос: «Ты серьезно?»

– Он передаст деньги мне, потом ты пораньше свалишь с работы, и в этот же вечер мы уедем с тобой куда Макар телят не гонял. А там, за бугром, хочешь, свое дело заведешь, хочешь, сложимся и на пару купим какой-нибудь ресторан или магазин, – пояснил свой план Антон.

– А если он заложит? – наконец вслух высказалась Лена.

– Зачем же ему голову под топор класть? Бабки левые, здесь не отсидкой пахнет. У этих мужиков разговор короткий: раз – и башка с плеч. Главное, все должен сделать Серега. Ты же сама говорила, что собираешься с ним разводиться.

Времени на обсуждение, как украсть миллион и избавиться от надоевшего мужа, у них было не так много – магазин находился всего в ста метрах от подъезда – и Лена сильно разволновалась.

– Я не знаю… – Она нервно мяла в руках кухонное полотенце и затем еще раз изучающе взглянула на Скоробогатова: разыгрывает или нет и как далеко готов зайти? – А если он за мной увяжется? – тихо спросила она, пытаясь угадать, какой получит ответ.

– Ты постарайся, чтобы не увязался. – Антон усмехнулся и добавил: – Ну а увяжется, ему же хуже.

– Он все-таки мне муж, – произнесла Лена, интонационно давая любовнику понять, что слово «муж» она употребила лишь по необходимости и не вкладывает в него никакого конкретного смысла.

– То он тебе муж, то дурак и козел. Ты сама-то разберись, чего хочешь, – с легким раздражением ответил Скоробогатов.

Разговор длился не больше пятнадцати минут, и все это время партнеры говорили о Сергее и его судьбе туманными намеками, очевидно, следуя поговорке: «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь». Обоим не хотелось ставить окончательную точку, связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Неопределенность в этом щекотливом вопросе давала свободу действия, некий простор, позволяющий поступать по обстоятельствам, и, что самое важное, сохранялся душевный комфорт: никто ничего не собирается делать плохого, но если… Впрочем, это зловещее «если» только подразумевалось.

Ложась спать, Антон раскаялся в том, что так бездумно посвятил Лену в свой план и предложил ей бежать. Окончательно раскусив ее, Скоробогатов понял, что эта красивая девушка, которой он когда-то домогался из зависти к бывшему однокласснику, не очень-то соответствует его идеалу. При ближайшем рассмотрении Лена оказалась «своим парнем», изобретательной любовницей, но была слишком земной и понятной. Вокруг него таких крутилось не менее десятка, тогда как воображение рисовало ему прекрасную и загадочную незнакомку. Миллион долларов, которые ему должны были утром выбросить из окна, приближали мечту о незнакомке на расстояние одного шага, и ему оставалось лишь сделать этот шаг.

Утром Антон припарковал машину метрах в трехстах от банка, на соседней улице. Он не торопился, зная, что все произойдет минимум через полчаса, а по максимуму ожидание могло продлиться до конца рабочего дня. Скоробогатов немного нервничал, курил одну сигарету за другой и с раздражением думал о Лене.

К назначенному времени Антон дворами прошел к банку и, чтобы не привлекать внимания прохожих, заскочил в подъезд жилого дома, как раз напротив нужного окна. Жильцов он совершенно не опасался, справедливо рассудив, что, даже если кто-то потом и станет их опрашивать, он к тому времени будет уже далеко.

Ждать пришлось чуть больше часа. Скоробогатов увидел, как на втором этаже открывается фрамуга, выскочил из подъезда и, пригнув голову, чтобы из окон нельзя было разглядеть лица, прошмыгнул под окна. Затем появилась голова Сергея, и вслед за этим вниз полетел синий чемоданчик, который он успел подхватить у самой земли. Далее Антон действовал совершенно механически: твердым шагом дошел до машины, небрежно бросил сумку с чемоданчиком на заднее сиденье, сел за руль и, стараясь не нарушать правил, доехал до дома.

У себя в квартире Скоробогатов попытался открыть наборный замок чемоданчика, чтобы взглянуть, как наяву выглядит миллион, но у него ничего не вышло, замки были сделаны на совесть. Не желая уродовать красивый синий «дипломат» с тисненым вензелем, Антон лишь встряхнул его – звук показался ему стопроцентно денежным, и он решил отложить знакомство с содержимым до более удобного момента.

Скоробогатов торопился. Он быстро уложил необходимые вещи в дорожную сумку, собрал все до единого документы и бумаги, в которых хотя бы раз упоминалась его фамилия, и на самое дно убрал купленный по случаю старенький ТТ с двумя полными обоймами. Затем он набросал записку и через семь минут, надев легкую куртку с большим количеством карманов, навсегда покинул свое жилище.

Антона нисколько не смущало то, что Лена приблизительно знала, куда он поедет. Как и всякий нелюбопытный человек, он не предполагал, сколько у красивой девушки может быть знакомых мужского пола и в какой сфере деятельности эти знакомые самовыражаются. Поэтому он решил действовать по намеченному плану. Путь его лежал в Петербург, но прежде Скоробогатов остановился сразу за кольцевой дорогой в небольшом подлеске и поменял номера на заранее приготовленные.

В Северной столице Антон имел всего двух знакомых и одного друга по прозвищу Петух. Кличка произошла от фамилии Петухов, а Володей или Вовой его называли только родственники да девушки, которым он так и представлялся. Года два назад они вместе занимались коммерцией, но затем предприятие распалось, и с тех пор они только раз поговорили по телефону. Именно на его помощь Скоробогатов и рассчитывал.

Ехать было немного страшно, но удивительно приятно. Сзади под сиденьем покоился симпатичный кожаный чемоданчик, под завязку набитый зелеными хрустящими купюрами. Впереди стелилась прямая как стрела дорога, напоминающая тот самый путь к светлому будущему, который для Антона уже стал вполне реальным. Заграничный паспорт Скоробогатов приобрел давно: он несколько раз ездил в Польшу, Грецию и Турцию по коммерческим делам, и в нем осталось лишь проставить несколько штампиков, которые стоили смехотворно маленькие деньги. У Антона даже имелся толстый и тяжелый, как золотой слиток, русско-всеязычный разговорник, и в памяти – небольшой запас английских слов: «Hello, Mike, how are you? I`m very well, thank you!»

Несколько раз на дороге ему попадались голосующие. Как правило, это были дорожные бабочки, но подсаживать Скоробогатов никого не собирался. Пролетая мимо, он с какой-то полубезумной улыбкой громко выкрикивал:

– Все! Пошла ты в задницу! Миллионеры шлюх не возят.

Собственное остроумие вызывало у Антона истерический смех, и он исступленно лупил руками по рулю, вдавливал педаль акселератора до конца в пол и хохотал.

Проехав очередной пост ГАИ, Скоробогатов посмотрел на указатель – до Вышнего Волочка оставалось чуть больше сорока километров. Пустой желудок настойчиво напоминал о себе урчанием, и Антон решил купить в городе хотя бы пирожков или на худой конец колбасы с хлебом.

Вырулив в крайний левый ряд, Скоробогатов нажал на газ и почувствовал, как послушная «лошадка» уверенно набирает скорость. Справа назад пробегали деревенские домишки, торговцы машинным маслом, экзотическими фруктами и пожилые цветочницы с ведрами неправдоподобно красных георгинов. Слева навстречу неслись автомобили, каждый раз ударяя Антонов жигуленок упругой воздушной волной. Все это было ему хорошо знакомо, быстрая езда приятно волновала, а блистательные перспективы кружили голову феерическими образами.

Увлекшись фантазиями, Антон и не заметил, как впереди идущая машина очень быстро и опасно приблизилась. Он увидел перекресток, одновременно взглянул на спидометр и нажал на тормоза, но владелец красного «москвича» уже лихорадочно выруливал от него в другой ряд, пытаясь спасти свое имущество от неизбежного столкновения.

Удар по тормозам на скорости в сто двадцать километров ввел жигуленок в такой штопор, что Скоробогатов не успел сообразить, куда крутить и нужно ли вообще крутить руль. Машина смерчем пронеслась последние сто метров, багажником врезалась в красный «москвич», рикошетом отлетела к старенькой иномарке и, разворотив ей бок, далеко улетела на встречную полосу.

Времени на размышления и тем более на эмоции у Антона было очень мало. При такой аварии отделался он легко: испугом и головокружением. Куда большее его ожидало при встрече с пострадавшими автолюбителями, а разговор с людьми в милицейской форме и вовсе мог закончиться для него полным крахом. Поэтому не раздумывая Скоробогатов достал из-под заднего сиденья чемоданчик с деньгами, выпрыгнул из машины, схватил свою сумку, куда он положил документы, и бегом подался в лес, который начинался в нескольких метрах от дороги. Позади него слышались крики и автомобильные гудки, в груди испуганно колотилось сердце, а впереди белыми вертикальными столбами маячили спасительные деревья, о которых Антон любил иногда попеть за столом после нескольких рюмок водки.

Полдня ходьбы с сумкой и тяжелым «дипломатом» по густому, почти девственному лесу, изрядно измотали Скоробогатова. Вещи оттягивали руки, постоянно цеплялись за ветки, волочились по земле, когда Антон, согнувшись пополам, пробирался по непролазному ельнику. К исходу четвертого часа страх потерять все, ради чего он рисковал, к чему мысленно привык и прикипел душой, несколько поутих, и Скоробогатов решил вернуться к шоссе.

Остановившись в очередной раз на привал, Антон достал из сумки пистолет и сунул его за пояс под куртку. Документы он распихал по карманам и хорошенько проверил, что еще из вещей может понадобиться до отъезда за границу. Оказалось, что без всего остального вполне можно обойтись, и Скоробогатов замаскировал сумку в овраге в густых кустах.

Идти стало намного легче, но Антона сильно мучили голод, жажда и полная неопределенность в том, куда он идет. День подходил к концу, вокруг не было видно никаких признаков человеческого жилья, а главное, непонятно было, на сколько километров тянется этот лес. Особенно расстроил его живописный кряжистый пень с букетом ярко-оранжевых поганок по всей окружности. Мимо него он уже проходил часа два назад. Часть грибов были раздавлены – Скоробогатов задел их сумкой. Это означало, что он сделал огромный круг, а значит, потерял много времени и сил впустую.

Наконец Антон выбрался к едва заметной лесной дороге с заросшей колеей, которая с наступлением темноты и привела его в глухую деревушку с единственным уличным фонарем.

В деревне Скоробогатов первым делом отыскал колонку и напился воды. Затем он прошелся вдоль домов, высматривая в светящихся окнах одинокую старушку. Ему не хотелось проситься ночевать в семью, где пришлось бы придумывать легенду о том, как он оказался в этих краях. Не хотелось общаться с ошалевшим от скуки хозяином: курить с ним на крылечке, слушать, сколько тот вчера принял на грудь с соседом Петровичем или самому изобретать темы для разговора. Единственное, чего он сейчас желал, это наесться до отвала, покурить и завалиться спать.

Антону повезло. Возвращаясь к колонке, он услышал звяканье ведра, а затем и увидел черный силуэт селянки. Она набирала воду и, похоже, пристально всматривалась в позднего прохожего. Метров за пять до нее Скоробогатов остановился, вежливо поздоровался и, стараясь говорить как можно беспечнее, спросил:

– Мамаш, не скажете, далеко до Вышнего Волочка?

– Да верст тридцать с гаком будет, – ответила женщина, и по голосу Скоробогатов определил возраст – не менее шестидесяти.

– Ого! – рассмеялся он. – И автобусы уже не ходят?

– Здесь отродясь автобус не ходил, – удивленно ответила селянка. – Это тебе на трассу надо. Вот по этой дороге семь верст. Только ночью они и там не ходят. Сам-то откуда будешь?

– Из Питера, – ответил Антон.

– А чего так далеко забрался? – в голосе женщины не было ни подозрительности, ни тревоги – одно естественное любопытство жителя глухомани, куда если и забредает чужак, значит, у него на то есть очень веская причина.

– На шоссе машина у друга сломалась. Он полез чинить, а я пошел прогуляться по лесу, посмотреть, может, грибы есть, и заблудился. Вот сюда вышел.

– Городские, – сочувственно, но в то же время с осуждением проговорила селянка. – Сидел бы в машине, сейчас бы уж дома был.

– Это точно, – охотно согласился Скоробогатов. – А переночевать нельзя? Я заплачу, сколько скажете.

– Пойдем уж, – ответила женщина. – Бери ведро. Я сейчас одна. Дочка с внуками только на выходные приезжают. Места много. Звать-то тебя как?

– Саша, – соврал Антон.

Пока сердобольная хозяйка готовила ужин, Скоробогатов осмотрел дом. Затем он из сеней забрался по лестнице на чердак и повалялся на прошлогодней пыльной соломе, в которой шуршали и попискивали мыши. Воздух здесь бы застоявшимся: пахло сухой травой, старым деревом и почему-то керосином. Антон уже начал было засыпать, но едва сознание его затуманилось, как послышался голос снизу:

– Сашка! Иди есть.

Ужинали не спеша, почти без разговоров. Скоробогатов поставил синий чемоданчик рядом с ножкой стола и ни на секунду не забывал о нем. Он частенько трогал его ногой, и эти легкие прикосновения доставляли ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Они переносили его в далекую абстрактную страну, где не было таких вот деревень с избушками на курьих ножках, вездесущей милиции и долгих холодных зим. Там, как сумасшедшее, светило солнце, рестораны зазывали светящимися вывесками «Girls», а по океанскому пляжу в избытке прогуливались длинноногие красавицы, которые все как одна говорили на иностранных языках.

На последней картофелине Антон почувствовал, как у него слипаются глаза, а хозяйка, посмотрев на засыпающего постояльца, отложила вилку и отправилась стелить постель.

«Дипломат» с деньгами Скоробогатов поставил на пол в изголовье так, чтобы до него можно было дотянуться рукой. Но через некоторое время он понял, что не может оставить миллион долларов без присмотра на всю ночь и положил чемоданчик под большую пуховую подушку. Спать на такой подушке было неудобно, зато на душе у него стало спокойней, и он почти мгновенно уснул.

Утром Антон ушел, не позавтракав и не попрощавшись. Он слышал беззлобную ругань хозяйки, хрюканье свиньи и куриный гомон, но в деревенский зверинец решил не идти, считая, что и так достаточно отблагодарил добрую селянку за гостеприимство – на столе он оставил пятидесятирублевую купюру.

На разбитом проселке, по дороге к трассе Москва – Санкт-Петербург, Скоробогатова обогнали две легковые машины. Остановилась только третья, и его согласились подбросить прямо до Вышнего Волочка.

По какой-то роковой случайности водитель оказался веселым разговорчивым милиционером в цивильной одежде. Он жил в Вышнем Волочке, но сейчас находился в отпуске и ехал за своей семьей в город. У милиционера было хорошее настроение, он много балагурил, рассказывал, какая здесь замечательная рыбалка и даже пригласил пассажира за карасями, с шашлыком и выпивкой. В ответ Антон лишь кисло улыбался, ощупывал локтем пистолет и пытался разобраться в собственных мыслях. Правда, проблема была всего одна: как отобрать машину, да так, чтобы не поднять на ноги всю местную милицию.

Помог ему в этом сам блюститель порядка. Неожиданно он съехал на обочину, заглушил двигатель и, на ходу расстегивая ширинку, зашел за ближайшие деревья.

– Давай, – мотнул он головой в сторону леса, – а то больше останавливаться не будем.

– Молодец, сам в петлю лезешь, – выбираясь из автомобиля, тихо пробормотал Скоробогатов. Он по очереди посмотрел в обе стороны. Машин на дороге было мало, да и те проносились мимо на большой скорости. Не доходя до деревьев, Антон достал из-под куртки пистолет, направил его на милиционера и приказал:

– Иди в лес.

– Ты что? – ошеломленно спросил тот.

– Я говорю: в лес! – повторил Скоробогатов и проиллюстрировал свои слова тем, что снял пистолет с предохранителя.

– Тебе машина, что ли, нужна? – застегивая брюки, испуганно спросил милиционер. – Забирай. Только сумку мне выброси. Там документы.

– Я же тебе сказал: иди в лес… – в третий раз с ненавистью проговорил Антон.

– Брось ты, парень, – отступая назад, начал уговаривать его блюститель порядка. – Зачем тебе мокрое дело? Бери так, я заявлять никуда не буду.

Эта глупое обещание рассмешило Скоробогатова.

– Я не хочу тебя убивать. Честное слово, – следуя за жертвой, сказал он, и правды в его словах было больше, чем неправды. – Но ты же заложишь меня, я даже не успею отъехать.

– Это понятно, – радуясь, что появился хоть малейший шанс остаться в живых, произнес милиционер. – Зачем все так усложнять? Привяжи меня к дереву. Пока я докричусь до кого-нибудь, может, сутки пройдут, а то и больше. Здесь же никто никогда не останавливается, а из машины на ходу не услышишь. У меня и веревка в багажнике есть.

– А за веревкой побегу я, да? – усмехнулся Антон.

– Да нет, я сам схожу, – торопливо начал страж порядка, но Скоробогатов не дал ему договорить и с сарказмом спросил:

– А мне тебя здесь подождать?

– Ну это же ерунда, – развел руками милиционер. – Что, мы не придумаем, как достать из багажника веревку? Мне тебя учить, что ли? Пистолет прячешь под куртку, я иду впереди, достаю веревку, и мы возвращаемся назад.

– Хороший ты мент, – с улыбкой покачал головой Антон. – Были бы все такие. – Ему понравилась идея стража порядка, но он прекрасно понимал, что тот воспользуется малейшей оплошностью, и тогда на будущем можно ставить жирный крест. Кроме того, Скоробогатову страшно было оставлять у себя за спиной живого свидетеля, который лично пустится за ним в погоню, сам расставит красные флажки и из-за своего жигуленка устроит на него такую облаву, что чертям станет тошно.

– Я ведь даже не на работе, – продолжал обрабатывать его милиционер. – Понимаешь, отпуск, жена с дочками ждут. Ладно бы во время дежурства, работа такая, а то в кои-то веки решил порыбачить, и здесь ты… – Он не стал развивать дальше эту опасную тему и сразу перешел к делу: – Пойдем. Будь спокоен, я все сделаю как надо.

С веревкой все обошлось гладко, видно, блюститель порядка решил не рисковать и понапрасну не провоцировать молодого грабителя. С испугу тот мог пальнуть просто так, из-за неосторожного движения жертвы или со злости на весь мир и собственно судьбу, наградившую его такой хлопотной и нереспектабельной профессией.

В лесу милиционер сам выбрал дерево, к которому его должны были приторочить – чистую, словно свежевыкрашенную березу – встал к нему спиной, завел руки за ствол и подбодрил Скоробогатова:

– Давай действуй. Не бойся, я буду стоять нормально.

Антон зашел за березу, прикинул, куда деть пистолет, но убирать его далеко не решился. Милиционер скосил глаза в его сторону и если не наблюдал за ним, то уж наверняка уловил бы, куда он засунул пушку.

Не выпуская оружия из рук, Скоробогатов сделал на веревке скользящую петлю, накинул жертве на запястья и хорошенько затянул. При этом кулаки у стража порядка были крепко сжаты, и Антон беззлобно приказал:

– Расслабь руки. Про Гудини я тоже читал.

– Да ради бога, – охотно согласился милиционер и разжал кулаки. – Кляп только не надо, – попросил он. – А то меня здесь до зимы никто не найдет. Так и сдохну в двух шагах от дороги.

– Не надо так не надо, – заканчивая работу, легко согласился Скоробогатов. Он придирчиво осмотрел путы, попробовал ослабить узлы и удовлетворенно констатировал: – То, что доктор прописал. – После этого Антон спокойно убрал пистолет за пояс и таким же образом привязал к дереву ноги милиционера.

Грабитель и жертва расстались молча. Ситуация не располагала к прощанию и уж тем более к пожеланиям типа «счастливо оставаться» или «счастливого пути». Не оборачиваясь, Скоробогатов отправился к машине, затем вернулся с сумкой милиционера и бросил ему под ноги.

– Спасибо, – поблагодарил тот, и Антон посмотрел ему в глаза. На какое-то мгновение он успел поймать выражение лица жертвы, которое напугало его, но в тот же миг блюститель порядка улыбнулся и даже кивнул головой, мол, пока, все будет в порядке.

Сев в машину, Скоробогатов задумался. Жесткий, ненавидящий взгляд милиционера не давал ему покоя, и Антон понял, что, если его освободят и они встретятся еще раз, этот страж порядка перегрызет ему горло. Счастливый случай вполне мог преподнести ему такую возможность, и Скоробогатов решил не испытывать судьбу. Он еще раз вернулся к жертве, молча достал пистолет, и милиционер словно прочитал его мысли. За какой-то неощутимый отрезок времени на его лице разыгрался такой спектакль чувств и переживаний, будто Антону разом прокрутили на экране всю жизнь этого человека – все его поступки, мысли, страсти, надежды и чаяния. В этот же момент Скоробогатов вдруг почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, и ему наконец открылся сокровенный смысл когда-то слышанного им словосочетания: «переступить черту».

Не более двух секунд Антон и страж порядка пристально смотрели друг другу в глаза, и за это время между ними установилась некая метафизическая связь, какая возникает в последний момент между палачом и жертвой – оба предельно остро ощутили присутствие смерти.

Эхо от выстрела прокатилось по лесу, голова милиционера неестественно дернулась и упала на грудь.

Новое, незнакомое чувство, которое Скоробогатов испытал от содеянного, как бы раздвоило его личность. Один, хладнокровный убийца, опустил руку и спокойно убрал пистолет. Его переполняла гордость за то, что рука его не дрогнула и он сумел выстрелить в человека. (Этот мгновенный переход из мелких аферистов в убийцы леденил душу Антона, но в то же время наполнял ее презрением ко всему живому.) Другой, потрясенный и напуганный, мысленно увидел, как прямо перед ним выросла непреодолимая стена, разделившая его жизнь на две неравные части: до и после. И ощутил, как словно вода из дырявого сосуда, из него вытекает что-то очень важное, а внутри образуется звенящая пустота.

В машину Скоробогатов вернулся только после того, как убедился, что вокруг никого нет. Место было глухое, автомобили проносились по шоссе в обе стороны не останавливаясь, и Антон решил не пороть горячку: не гнать, не шарахаться от людей, в общем, вести себя как обычный законопослушный гражданин.

Всю дорогу до Вышнего Волочка Скоробогатов думал, что делать, если его остановят или он не сможет уйти от погони. Собственно, в голову лез только один ответ: отстреливаться, даже если их будет намного больше, поскольку за убийство милиционера в лучшем случае его посадят, после суда вкатят в затылок пулю, а за найденный в кейсе миллион добавят еще парочку. В худшем же его будут убивать в камере, долго и изощренно превращая в кусок окровавленного мяса.

До Вышнего Волочка Антон добрался без происшествий. На окраине он зашел в магазин, купил бутылку водки, кое-какой еды, но задерживаться в городе не стал. Машину милиционера могли опознать родные, друзья и те же коллеги, которые по известному подлому закону попадались ему чаще обычного.

Позавтракал Скоробогатов в дороге. Одной рукой он держался за рулевое колесо, другой – поочередно брал то хлеб, то колбасу, то бутылку с пепси. Ел он жадно, почти не жуя, словно торопился поскорее покончить с этим неинтересным, но необходимым делом. Иногда, не успев прожевать, он открывал рот и длинно отрыгивал газировкой, а затем с каменным лицом вновь принимался за еду.

Не доехав до Петербурга нескольких километров, Антон не утерпел и свернул на проселочную дорогу. Остановившись, он нашел в багажнике инструменты и около получаса провозился с наборным замком синего чемоданчика. Ему жалко было ломать дорогой «дипломат», который представлялся символом благополучия, а потому он сделал все предельно аккуратно – замком можно было пользоваться, но без шифра. Когда же Скоробогатов наконец раскрыл чемоданчик, у него перехватило дыхание – миллион долларов выглядел именно так, как Антон и предполагал.

В Петербург Скоробогатов въехал около семи вечера. Небо над Северной столицей было свинцово-серым, накрапывал мелкий дождь и, как всегда в такую погоду, дул холодный пронизывающий ветер.

Антон быстро нашел знакомый дом, но машину решил бросить не ближе чем за два квартала от своего предполагаемого убежища. Он загнал ее в проходной двор, огороженный четырьмя блочными высотками, взял «дипломат» с деньгами, водку и, даже толком не закрыв дверцу, бодрым спортивным шагом отправился к приятелю.

Скоробогатову не повезло – Петухова не оказалось дома, и Антон с опозданием вспомнил, что его приятель редко проводит вечера в своем жилище. Гуляка и искатель приключений, Петухов заявлялся домой лишь для того, чтобы привести себя в порядок и переодеться. В этом смысле он вполне оправдывал свою фамилию и кличку. Петухов любил подраться и, если вечер прошел без ссоры, считал его потерянным. В одежде он руководствовался не сочетаемостью предметов туалета и даже не модой, а собственным довольно странным вкусом: все, что он покупал и шил на заказ, было вызывающе ярким и носило отпечаток провинциальности. И даже малиновый пиджак, из которого два года назад Петухов не вылезал, «малиновым» можно было назвать с большой натяжкой. Он был скорее кумачового цвета, и при виде широкой спины Петухова хотелось взять кисточку, бронзовую краску и начертать на ней соответствующий символ – серп и молот.

Потоптавшись у двери, Скоробогатов спустился на улицу и закурил. Он не имел понятия, что делать дальше. В машину возвращаться не хотелось – она казалась ему опасной. Искать Петухова с чемоданом денег по знакомым борделям было не менее рискованно. Он чувствовал, что тайна синего чемоданчика с загадочным тисненым вензелем написана у него на лице. Антон имел достаточный опыт и знал, какими иногда бывают проницательными те люди, которые проводят вечера в подобных заведениях, и прекрасно представлял, чем могут закончиться его поиски Петухова. Поэтому оставалось только ждать и надеяться, что его питерский приятель все же вернется ночевать.

Правда, существовал еще один вариант: в свой последний приезд, около двух лет назад, Скоробогатов провел несколько часов в гостях у девицы, с которой познакомился в ресторане «Кавказский». Утром он записал ее номер телефона и теперь всерьез подумывал, не навестить ли старую знакомую, тем более что Лариса оказалась очень необычной партнершей.

Для того чтобы позвонить, нужны были жетоны, но идти пешком разыскивать станцию метро не хотелось, и Антон решил в последний раз попользоваться машиной убитого милиционера. Он вернулся в проходной двор, сел за руль и на какое-то время задумался.

Мечта его осуществилась как-то на удивление легко: рядом на сиденье лежал миллион долларов, но развернуться во всю ширь здесь было невозможно. Это напоминало ситуацию с покупкой охотничьего ружья: он держал его в руках, но, чтобы насладиться стрельбой, надо было еще добраться до леса.

Тягостные мысли о том, что ждет его в случае поимки, возвращались к Скоробогатову все чаще и чаще – сказывалась усталость. Он нисколько не раскаивался и не жалел о случившемся. Смущало Антона лишь то, что неудачи преследовали его одна за другой: разбитая машина, милиционер, а теперь вот Петухов. В самом начале ему казалось, что достаточно придерживаться разработанного плана, и все само пойдет как по маслу. Однако на деле оказалось иначе: для воплощения плана требовалось как минимум везение, а у него неприятности шли за неприятностью, и то, что он до сих пор оставался на свободе, Антон приписывал исключительно своей энергичности.

Откупорив водку, Скоробогатов отпил два глотка прямо из горлышка и пристроил бутылку на сиденье. Горячая волна пролилась по пищеводу, и почти мгновенно в голову ударил хмель.

Решение выпить пришло к нему как-то неосознанно. До сих пор Антон крепко держал себя в руках, но душевные силы уже были на исходе, ему требовался отдых от собственных мыслей, которые вертелись в основном вокруг возможного наказания, и чем больше Скоробогатов думал об этом, тем труднее ему было сохранять спасительное хладнокровие.

Отхлебнув водки, Антон почувствовал некоторое облегчение. Он словно обрел наконец искомое равновесие: нервы успокоились, проблемы разом потускнели и стали казаться вполне преодолимыми, а внутри сделалось тепло и комфортно.

Отпив еще два глотка, Скоробогатов увидел, как из подъезда дома вышла молодая женщина. Она остановилась у двери, раскрыла зонтик и рассеянно оглядела двор. По лицу ее было видно, что она никуда не торопится и, скорее всего, выбралась из дома под дождь от скуки или в магазин за какой-нибудь необязательной мелочью.

Проходя мимо машины, женщина замедлила шаг, покопалась в сумочке и достала сигарету.

– Спичек не найдется? – нагнувшись к окошку, спросила она. Антон опустил стекло до конца, достал зажигалку и дал ей прикурить. Попутно он определил ее примерный возраст – где-то около тридцати.

– Могу и выпить дать, – скорее в шутку сказал он.

– Да? – Женщина оценивающе посмотрела на молодого искусителя, выпрямилась, но уходить, похоже, не собиралась. Предложение, очевидно, застало ее врасплох, и теперь она придумывала ответ или решала, как подостойней согласиться и под каким соусом это сделать.

– А я как раз за пивом собралась, – как можно равнодушнее сказала она.

– У меня водка. – Скоробогатов открыл правую дверцу и жестом пригласил ее сесть в машину. – В такую паршивую погоду надо пить только водку.

Наконец, решившись, она обошла машину, села на переднее сиденье и тут же представилась:

– Меня зовут Валентина. Я вообще-то водку не очень-то, но за компанию… с таким симпатичным молодым человеком выпью. – Антон протянул ей бутылку, Валентина взяла ее, повертела в руке и вернула: – Я так не могу. Может, пойдем ко мне? Дома все-таки лучше, я закуску приготовлю. К тому же соседи…

Скоробогатов согласился не раздумывая. Такой расклад его очень даже устраивал, тем более что Петухов мог загулять у какой-нибудь новой знакомой на несколько дней, а, значит, ему пришлось бы все это время где-то скрываться. Антон даже обрадовался и подумал: «Ну хоть здесь-то повезло», – но не стал подавать виду, что приглашение прозвучало как нельзя более кстати.

– Пойдем, – сказал он, стараясь выглядеть степенным и опытным соблазнителем. – Я к другу приехал, а он куда-то забурился. В случае чего у тебя можно будет переночевать?

– Ого! – хохотнула Валентина. – Быстрый какой. Ну ладно, ладно, пойдем. Там разберемся.

Однокомнатная квартира Валентины в типовой блочной многоэтажке выглядела примерно так же, как и собственное жилье Скоробогатова: обычный набор гостиничной мебели с полкой любовных и детективных романов в ярких обложках, та же постсоветская «роскошь» – большой морозильник, видеодвойка, утюг «филлипс» и календарь с коротконогой плоскогрудой японкой в японском же традиционном интерьере. Незначительная разница была лишь в обоях, цвете мебельной обивки да в чисто женской мелочовке, разбросанной по комнате. Здесь так же сверху давил потолок, до которого, подпрыгнув, легко можно было достать рукой, и под ногами поскрипывал преждевременно рассохшийся березовый паркет.

Оказавшись на своей территории, Валентина почувствовала себя увереннее. Она усадила гостя на деревянную кровать, включила телевизор, чтобы как-то скрасить самую трудную – ознакомительно-подготовительную часть вечера, а сама принялась хлопотать вокруг стола. При этом хозяйка пыталась играть еще какую-то, не совсем понятную Антону роль: то ли капризной девочки, что в ее возрасте выглядело нелепо, то ли недоступной девы, чтобы как-то сгладить впечатление от скоропалительного знакомства. Похоже было, что Валентина набивала себе цену, но почему-то неумело, словно делала это впервые, чему достаточно опытный Скоробогатов поверить никак не мог.

Синий чемоданчик Антон машинально положил на колени, затем поставил между ног, но подумал, что это выглядит подозрительно, и убрал его за кровать.

– У тебя там что, деньги, что ли? – шутливо спросила хозяйка квартиры, не подозревая, что своим вопросом так напугает гостя.

– Почему деньги? Документы, – поспешно проговорил Скоробогатов.

– А чего ты жмешься к нему, как к женщине? Не бойся, я гостей не обкрадываю, – усмехнулась Валентина и добавила: – Сними куртку, не на вокзале.

– Я и не боюсь, – справившись с замешательством, ответил Антон. Он вышел в прихожую, разделся и ощупал пистолет в кармане куртки. Затем вернулся и как можно веселее сказал: – Давай рюмки. Скоро спать ложиться, а мы еще ни в одном глазу.

– В командировку к нам? – не отреагировав на шутку, спросила хозяйка квартиры. Она открыла выставочную полку облезлого серванта и достала оттуда посуду.

– Да. По коммерческим делам. Документы кое-какие надо оформить. – Скоробогатов кивнул в сторону чемоданчика с деньгами и про себя порадовался, как ловко ему удалось объяснить свои манипуляции с «дипломатом».

– Ты из Москвы? – поинтересовалась Валентина.

– Из столицы родимой, – взявшись за бутылку, ответил Антон.

– Я по разговору поняла. А машина из Вышнего Волочка, – блеснула хозяйка умением разбираться в автомобильных номерах.

– У знакомого взял. У меня движок застучал, еле дотянул до Вышнего Волочка, – ответил Антон первое, что пришло в голову. Он налил в рюмки водку, поднял свою и сказал самый популярный в стране тост: – За успех нашего безнадежного предприятия.

Первая бутылка кончилась как-то неправдоподобно быстро, как будто пили ее вдесятером. Валентина успела только приготовить закуску, а сближающий фактор – водка – уже перекочевала в желудки, причем хозяйка отпивала из рюмки по глоточку.

– Может, сходишь, возьмешь еще? – попросил Скоробогатов. Он уже перестал ориентироваться во времени и пространстве, хотя держался молодцом и даже пару раз подержался за грудь хозяйки дома, чем нисколько не рассердил ее. – Деньги есть. Просто ты лучше знаешь, где здесь магазин.

– Пойдем вместе, – ответила Валентина. – Прогуляемся перед сном.

– Не хочу, – помотал головой Антон и добавил: – Ты что, боишься, что я у тебя шкаф с барахлом утащу?

– А кто тебя знает, – рассмеялась хозяйка квартиры. – Машина внизу, сядешь да уедешь.

– Дура ты. – Скоробогатов устало вздохнул, улегся поперек кровати и закрыл глаза.

– Не дурнее тебя, – нисколько не обиделась Валентина.

– Ладно, – через некоторое время наконец согласился Антон. Он испытывал непреодолимое желание добавить, и ему проще было сбегать самому, чем заниматься бесплодными уговорами. – Пойдем вместе. Только вначале я в сортир схожу.

Оставшись в одиночестве, хозяйка квартиры стремглав бросилась за кровать, положила «дипломат» на пол и раскрыла его. Секунды три она оторопело разглядывала полный чемодан долларов, а затем очень ловко принялась выдергивать из каждой пачки по несколько купюр, что совершенно не изменило внешнего вида этого маленького долларового аквариума.

Когда Скоробогатов, пошатываясь, вернулся в комнату, Валентина дрожащими руками копалась в холодильнике, пытаясь вернуть своему лицу прежнее безмятежное выражение. Ей это удалось, тем более что гость особо и не приглядывался. Он лишь воспользовался случаем, пристроился сзади и похлопал ее по бедрам.

За водкой сходили быстро – магазин оказался за углом. Антон на всякий случай взял две бутылки, а затем набрал целый пакет лакомств: бисквитов, шоколадок, орехов, соков и даже большую, как ручка от молотка, гаванскую сигару. Валентина при этом нервно похахатывала, тыкала пальцем в витрину и приговаривала:

– Вот это еще. И вот это. Райское наслаждение купи. Маленький, райское наслаждение хочу.

– Райское наслаждение я тебе дома устрою, – сострил Скоробогатов.

– А вот это? – надув губки, показала Валентина. – Что там дома будет, я еще не знаю, а это я пробовала. Очень вкусно.

Вернувшись, Антон сразу проверил, на месте ли чемоданчик. Причем попытался сделать это незаметно, не привлекая внимания хозяйки. Валентина же притворилась, что ничего не заметила. Она выкладывала покупки на стол, болтала какую-то чепуху и смеялась так ненатурально, что даже пьяный, никогда не слыхавший о системе Станиславского Скоробогатов почувствовал вопиющую фальшь, но самонадеянно приписал это радости от столь удачного знакомства с молодым и щедрым бизнесменом и отчасти – водке.

На самом деле хозяйка квартиры сильно нервничала – человека с такими деньгами не могли не разыскивать, и то, что он наплел ей про поломку машины в Вышнем Волочке, лишь подтверждало ее догадку. Она ничего не знала об этом юном миллионере, но прекрасно понимала, что заработать чемодан долларов возможно только одним способом и что стоящие внизу «жигули» могут обнаружить те, кто ищет Антона. Все это пахло судебным разбирательством с непредсказуемыми последствиями или, что еще хуже, кровавой разборкой.

Валентина лихорадочно соображала, как ей поскорее избавиться от опасного гостя. Вначале она хотела уговорить Антона просто отогнать машину в другое место и на этом успокоиться, но у нее перед глазами стоял синий чемоданчик, и ей показалось этого мало. Такая сумма в руках наглого, вороватого мальчишки прежде всего вызывала в ней мысли о жестокой насильственной смерти. Но дело усложняло то, что ей нельзя было позволить разоблачить себя, и хозяйка квартиры решила действовать исподволь.

Скоробогатов откупорил бутылку и разлил водку по рюмкам. Сейчас он сам себе казался и сильным, и хитрым, и удачливым колобком, который не только обманул всех, кто мог его слопать, но и блестяще замел следы. Чувство гордости за самого себя сделало его щедрым и снисходительным, и Антон решил, что на следующий день, прощаясь с Валентиной, он по-царски отблагодарит ее – подарит тысячу долларов. Правда, выпив еще рюмку, Скоробогатов передумал давать ей деньги и остановился на автомобиле милиционера. Разумно распорядившись подарком, хозяйка квартиры могла выручить за него не меньше.

– Так к кому ты приехал-то? – едва пригубив и отставив рюмку, спросила Валентина. Она никак не могла выбрать, как ей поступить с Антоном: позвонить ли приятелю и попросить его помочь разобраться с залетным миллионером, напоить его и выпроводить к чертовой матери или прогнать прямо сейчас. Первый вариант выглядел очень заманчиво – друг не только разобрался бы с гостем, но и честно поделил бы содержимое «дипломата». Ее пугала лишь одна деталь: приятель мог погорячиться и убить Антона, а Валентине ужасно не хотелось брать на душу такой тяжкий грех.

– Корешок у меня здесь. Какая тебе разница? Ты пей, – ответил Скоробогатов и положил ладонь на колено хозяйке.

– Ко мне мама может зайти, – подливая гостю, соврала Валентина. – Она иногда у меня ночует. Ты позвони своему другу, может, он уже дома.

– Какая мама? – возмутился Антон и, как бы желая показать, что они устроились здесь надолго, окинул взглядом стол.

– Обычная мама, – устало ответила Валентина и, по-своему поняв взгляд гостя, добавила: – А это все ты можешь забрать с собой. С другом съедите. Да что вы себе баб, что ли, не найдете? Молодые красивые ребята. Только свистнете.

Скоробогатов, уже порядком опьяневший, непонимающе смотрел на хозяйку и пытался разгадать смысл этого пируэта, а Валентина нервно постукивала ложечкой по рюмке и про себя думала: «Уходи же, дурак… если хочешь жить. Уходи! Уходи! Уходи!»

– Да ладно тебе, какая там мама… – Антон полез рукой ей под юбку, затем попытался повалить Валентину на кровать, но она не поддавалась, сидела словно изваяние и в упор смотрела на него.

– Ну ты что, хочешь меня трахнуть? – наконец спросила она.

– Хочу, – признался Скоробогатов и снова потянулся к хозяйкиным ногам.

– А если я дам, уйдешь потом?

– Уйду, – не задумываясь пообещал Антон.

– Иди тогда, позвони своему дружку, а потом разберемся. – Валентина грубо оттолкнула чересчур расходившегося кавалера и добавила: – Ну иди же, звони. Потом. Все потом.

Хозяйка квартиры вырвалась из объятий и быстро ретировалась к двери. Скоробогатов разочарованно промычал что-то, повалился лицом вниз, но через несколько секунд все же поднялся. Идея Валентины позвонить Петухову в общем-то не казалась ему глупой. Наоборот, Антон вспомнил, зачем сюда приехал, и даже немного протрезвел.

– Уговорила, – тихо проворчал он.

Петухов оказался дома, и это обстоятельство вернуло Скогобогатова к действительности. Он говорил бодрым, почти трезвым голосом, обещал появиться через час, но его приятель сообщил, что убегает на всю ночь, и, если Антон желает его застать, он должен выйти немедленно.

– Давай скорее, я сейчас в «Посейдон», а потом мы к телкам едем! Опаздываю, – кричал в трубку Петухов. – Успеем выпить по стопарику. А хочешь, поедем со мной. Попрошу свою, она тебе подружку выпишет.

Обещание выписать подружку смирило Скоробогатова с необходимостью уйти немедленно, так и не попробовав хозяйкиного тела. Он подошел к столу, положил в пакет непочатую бутылку водки, небрежно бросил туда же горсть шоколадок, и кивнул на остальное.

– Ладно, угощайся. Может, еще свидимся.

– Свидимся, свидимся, – поддакнула Валентина, раскрывая дверь. – Обязательно свидимся. Только я завтра уезжаю на курорт, к морю. Так что через месяц приходи.

Чувствуя в этом какой-то подвох, Антон пристально посмотрел на хозяйку квартиры, мрачно попрощался с ней и вышел за порог. Едва за ним захлопнулась дверь, Валентина перекрестилась, облегченно вздохнула и вполголоса пробормотала:

– Спасибо тебе, Господи, живой ушел.

Комната отдыха конторы с простенькой и даже какой-то затрапезной табличкой «Частное охранное предприятие» и со странной то ли аббревиатурой, то ли названием «АНЕПОУ» когда-то была обставлена с претензией на роскошь, но не солидную, а общедоступную, поскольку народ здесь работал неприхотливый и особенной аккуратностью не отличался. Уже через год магазинный лоск с мебели сошел, мягкие диваны и кресла потеряли округлые формы, засалились, и обивка так провоняла табачным дымом, что даже летом при открытых окнах здесь ощущался стойкий запах давно не мытой пепельницы.

Александр Николаевич Синеев – сорокапятилетний заместитель начальника охраны банка «Золотой рассвет», полулежал в кресле, невнимательно листал туристический буклет с экзотическими видами и прикидывал, во что ему обойдется отправить жену с двумя дочерьми в Грецию на эти самые пляжи, которые так заманчиво выглядели на фотографиях, но при ближайшем рассмотрении теряли большую часть своей привлекательности. В своем спортивном прошлом он бывал там, но в воспоминаниях остались только тренировки, неинтересные автобусные экскурсии и непривычная для северянина жара.

Синеев включил телевизор и, продолжая в уме высчитывать разницу между четырех и пятизвездочной гостиницами, какое-то время смотрел на экран. За этим занятием его и застал Сергей Мокроусов, тридцатилетний мешковатый охранник, который вошел в комнату, хрипло поздоровался и тяжело повалился на соседний диван. Вид Мокроусова достаточно красноречиво говорил о том, как он провел вчерашний вечер, плавно перешедший в сегодняшнее утро. От Мокроусова на метр разило перегаром пополам с фруктовой жвачкой. Он часто морщился от постреливания в голове и от него же вполголоса поругивался.

– Выпей пивка, – швырнув буклет на стол, посоветовал Синеев. – Через пятнадцать минут уходим.

– Уже выпил, – сквозь зубы ответил Мокроусов, но встал и подошел к холодильнику. Он открыл его, достал оттуда банку пива, затем, подумав, поставил на место и взял начатую бутылку водки.

Через пятнадцать минут Мокроусов вышел из конторы вполне поправившимся и даже веселым – несколько глотков «Столичной» вернули ему природное жизнелюбие. Глаза у Мокроусова сделались водянисто-пьяными, как всегда, он принялся хохмить и подковыривать своих сослуживцев.

На задание они поехали втроем. За рулем вишневого «вольво» с тонированными стеклами сидел выписанный заказчиком откуда-то с периферии молодой, атлетически сложенный Женя Ломов по кличке Лом, которого никто из группы до вчерашнего вечера не знал. Правда, заказчик сообщил Синееву, что приезжий «охотник» хорошо ориентируется на московских улицах, отличается удивительным и даже патологическим спокойствием, но только, когда ему не угрожает никакая опасность. Рядом с оплывшим Синеевым и жирным Мокроусовым Ломов выглядел статным юношей, но тот же заказчик предупредил, что он обладает неимоверной силой и столь же удивительной ловкостью.

Синееву варяг ужасно не понравился, правда, объяснить себе чем и почему он не мог. Зато Мокроусов сразу после знакомства полез дружить с Ломовым и даже уговорил его выпить, но, как он ни старался, кроме отчества, так ничего и не выведал.

– Ну что, Лом, обломилось тебе вчера? – каламбурил Мокроусов, имея в виду минувший вечер, когда они вдвоем «сняли» двух хорошеньких девочек в ста метрах от конторы, а затем, загрузившись спиртным, привели их сюда же пить водку.

– Нет, – простодушно ответил Ломов. – Домой отправил. А тебе, я смотрю, обломилось.

– Я, Лом, если уж за что берусь, раскручиваю на всю катушку, – рассмеялся Мокроусов.

– Я вижу, – не оборачиваясь, усмехнулся Ломов. – Глаза – хоть прикуривай.

Они доехали до Товарищеского переулка, Ломов повернул налево и, проехав еще метров двести, поставил «вольво» за удачно подвернувшийся микроавтобус, из-за которого хорошо просматривался весь переулок и двери подъезда. Затем Ломов закрыл все четыре окна и посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти девять – время, когда на улицах города больше всего спешащих на работу служащих. Но в переулке людей было мало, поэтому они не боялись пропустить Лену. Впрочем, все трое были уверены, что она подъедет на машине к самым дверям.

– Ну давай, Серега, рассказывай, – обратился Синеев к Мокроусову. – Сидеть нам долго. Раньше-то она вряд ли придет.

– Ладно, – заранее готовый к подобной просьбе, милостиво согласился Мокроусов. – Надо было водку с собой забрать. Ну хрен с ней, слушайте. Я тогда служил в Жуковском, оперативником. Как-то нам позвонили, сказали, что в соседней деревне ночью ограбили продуктовый магазин. Приезжаем мы на место. Сами знаете, деревенский магазинчик – дрянь – дощатая собачья будка, посильнее пни ногой – развалится. Ребята обрезали сигнализацию и вскрыли его обычной фомкой. Продукты почти все на месте. Так, взяли несколько банок консервов и пару батонов колбасы – на закуску. Зато вынесли двадцать шесть ящиков портвейна «Розовый», который давно уже в этот район не завозили. Оказалось, это заначка заведующей, для своих придерживала – на свадьбы и прочие наши народные гулянья.

– Помню я этот портвейн. Пузырь выпьешь – как ломом по башке получил. – Синеев посмотрел на Ломова и рассмеялся. – Память начисто отшибал. Потом ходишь полдня, не можешь вспомнить, с кем пил и как тебя зовут.

– Вот-вот, – продолжил Мокроусов. – Увозили они это пойло на легковом уазике, поэтому все и не вошло. Оставили полтора ящика. Мы, как положено, составили протокол, вписали туда двадцать семь с половиной ящиков, а остаток забрали с собой. А через пару дней, в субботу, мы всей командой, впятером, поехали на шашлыки. Там, в лесу, озерцо такое, класс! Я туда часто по утрам на рыбалку ходил. Ротаны – с ладонь, а бывало, и карась попадался. Ну, значит, набрали мы с собой хорошей свинины, закусочки и захватили эти тридцать бутылок портвейна. В общем, все как полагается. Помню, погода тогда была хорошая и шашлык получился – ни в одном ресторане такого не увидишь. Грамотно сделали, не торопились.

И вот банкет в самом разгаре, половину конфискованного портвейна уже оприходовали, а на соседней поляне за деревьями еще одна компания выходные празднует. И, как это бывает, слово за слово, начали друг к другу в гости ходить. Потом компании перемешались: они у нас шашлычку попробовали, мы у них – и вместе вмазали.

Ребята попались нормальные, я с одним даже успел закорешиться, и тут Санька Мелешин, мой начальник, толкает меня в бок. «Серега, – тихо говорит он мне, – а ребята-то эти пьют то же самое». «Да, – отвечаю я, – сам вижу. Портвейн „Розовый“. В прошлом году снят с производства».

Я к тому времени соображал уже на троечку, но понял, куда Санька клонит. «Его же, – говорит Мелешин, – полгода как в магазины не завозили». «Да, – отвечаю я, – не завозили и уже никогда не завезут. Значит, он из тех двадцати шести ящиков». А Мелешин меня поправляет: «Двадцати семи с половиной».

– У меня тоже была похожая история, – перебил его Синеев.

– Да подожди ты, дай дорассказать, – отмахнулся от него Мокроусов. – В общем, начали мы наших соседей всячески обхаживать да подливать им, а когда допили весь портвейн, тихо так взяли ребят и погрузили в машины. И проснулись они на следующий день после портвейна «Розового» в нашем родном учреждении. А через месяц вся группа получила премии за оперативно раскрытое дело. Вот так надо работать! – со смехом закончил Мокроусов.

– Вот за это я и не люблю ментов, – не переставая улыбаться проговорил Синеев. – Вначале они с тобой пьют за твои же бабки, а потом просыпаешься на нарах.

– А если она пошлет кого-нибудь вместо себя? – спросил Ломов, внимательно рассматривая баскетболирующего парня в синей куртке. Тот добежал до подворотни, бросил мяч мальчишке и, зыркнув в переулок, скрылся.

– Куда она денется… – начал было Мокроусов, но Ломов резко перебил его:

– Я же говорил! – сквозь зубы процедил он, быстро повернул ключ в замке зажигания, нажал на газ, и машина с места рванулась вперед. – Это Калистратов! Упустили! Обоих упустили!

Смекнув, что произошло, Синеев с Мокроусовым засуетились, припали к окнам и приоткрыли дверцы, а когда автомобиль резко затормозил напротив арки, все трое выскочили. Ломов побежал прямо, через анфиладу подворотен, успев махнуть руками вправо и влево, что означало: один – туда, другой – сюда.

Ломов пробежал насквозь несколько дворов, выскочил в соседний переулок, мгновенно осмотрелся и, не думая, надеясь только на чутье, свернул направо. Он быстро обшаривал взглядом все машины, которые проезжали мимо или стояли у тротуаров, и всех прохожих на двести метров вперед. Затем он развернулся и побежал в обратную сторону, но Калистратова нигде не было. Правда, вдалеке, на Малой Рогожской улице, он увидел отошедший от остановки трамвай и с недоумением подумал: «Неужели на трамвае? Попадется же такой козел!»

Проверив для очистки совести близлежащие магазины, Ломов купил в одном из них жевательную резинку и не торопясь пошел назад.

Синееву и Мокроусову достались дворы. Немолодой Синеев сгоряча обежал несколько подъездов и понял, что все не осилит – дыхалка была уже не та. Затем он заглянул на спортивную площадку и в несколько закутков, где местные алкаши и подростки устраивали свои посиделки. Синеев не верил, что обнаружит здесь одного из похитителей синего чемоданчика. Даже если Ломов не ошибся и действительно видел Калистратова, нужно было совсем свихнуться, чтобы прятаться в подъезде или за гаражами. А Калистратов, несмотря на то что был дилетантом, не казался ему глупым уже потому, что сумел увести из банка миллион долларов.

Мокроусов бегал и того меньше. Он осмотрел только один подъезд, поспрашивал прохожих и старушек, не видели ли они молодого человека в синей курточке, так же облазил все дворовые потайные места и сел за гаражами покурить.

Все трое встретились в Товарищеском переулке только через двадцать минут. Грузный Мокроусов демонстративно тяжело дышал и все время плевался. Согласившись на эту работу, он надеялся на авось, на общие усилия и неопытность грабителей. А после того, как заказчик сообщил им, что бывшая секретарша в половине десятого утра приедет за деньгами к своей подруге, задание и вовсе показалось ему плевым делом, зато гонорар впечатлял, и мысленно Мокроусов уже включил эти деньги в семейный бюджет.

– Ушел, сука! – добравшись до машины, возмущенно проговорил он.

– А это был Калистратов? Ты лицо видел? – наседая на Ломова, психовал Синеев. – Лицо видел?

– Мельком, – спокойно ответил Ломов. – Это был он. Раньше времени пришел. Как он здорово нас с мячом… Лопухнулись.

– Так они же ее кинули! – брызжа слюной, бесновался Синеев. – Они ее кинули или нет?

– Теперь не уверен, – задумчиво произнес Ломов и полез в машину. – Не сходи с ума, я знаю столько же, сколько и ты.

– А если это не Калистратов, и, пока мы бегали, она успела забрать деньги?! – не успокаивался Синеев. – Ну, Лом, если мы из-за тебя ее упустили… – Синеев недоговорил, но очень многозначительно сплюнул на асфальт и яростно растер плевок носком тяжелого ботинка.

– Хватит трепаться, лезь в машину! – поморщившись, сказал Ломов. – Ждем до одиннадцати, а потом берем подругу.

Автомобиль поставили на прежнее место. Все трое сидели молча, и каждый по-своему переживал неудачу. Ломов нисколько не сомневался, что это был Калистратов, и не надеялся на появление Лены. Синеева мучила неопределенность: он почти поверил невозмутимому варягу, который говорил очень убежденно, но правота Ломова настолько усложнила бы дело, что думать об этом не хотелось. Мокроусов же с отвращением думал о том, что впереди еще целый рабочий день и вместо того, чтобы нормально похмелиться водочкой, позавтракать и завалиться в постель, он вынужден сидеть в этой душной консервной банке и бегать по подворотням. Для себя Мокроусов так и не решил, верит он или не верит Ломову, был здесь Калистратов или не был, но ему очень хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

Самое неприятное во всей этой истории было то, что вечером им предстояло отчитаться перед заказчиком, рассказать, каким образом, сидя в засаде, три опытных ловца проворонили одного мальчишку, и больше всего по этому поводу страдал Синеев.

Лену они увидели еще в машине, когда та сворачивала в переулок. Такси на малой скорости проехало в двадцати сантиметрах от них, и все трое сразу узнали ее. Ломов от облегчения уронил голову на руль, Синеев же резко отвернулся и прошипел Мокроусову, который как раз принялся рассказывать очередную историю:

– Заткнись! Это она!

Лена знала заместителя начальника охраны банка в лицо, и от волнения Синеев как-то упустил, что бывшая секретарша не сможет разглядеть их через тонированные стекла. К тому же она была занята тем, что показывала водителю дорогу. Лена была растрепана, возбуждена и совершенно не интересовалась тем, что происходит вокруг.

– Твое счастье, Лом, что она опоздала, – тихо процедил Синеев. – Не было Калистратова. Не было!

– Был, – хладнокровно проговорил Ломов. Он посмотрел в зеркало на заместителя начальника охраны банка и усмехнулся. – И насчет «моего счастья» ты не прав. Не мое оно.

Они дождались, когда Лена скрылась за дверью, быстро подъехали к дому и все трое вышли из машины. Ломов с Мокроусовым встали по обеим сторонам подъезда, а Синеев сразу направился к таксисту и вежливо поинтересовался:

– Ваша пассажирка расплатилась?

– Нет, просила подождать, – ответил водитель, удивленно посмотрев на любопытствующего громилу в камуфляжной форме.

– Сколько с нее? – доставая деньги, спросил Синеев.

– Тридцатка. – Таксист пожал плечами и окинул испуганным взглядом двух спутников здоровяка, которые изображали абсолютное равнодушие и полную непричастность к происходящему, хотя он прекрасно видел, как все трое вылезли из вишневого «вольво».

– Возьмите и быстро уезжайте. – Синеев сунул водителю деньги, махнул ему рукой и направился к «вольво». Он был уверен, что таксист понял его правильно, и тот, не задавая лишних вопросов, немедленно укатил. Затем Синеев поставил автомобиль прямо напротив подъезда. Он не стал глушить двигатель, приоткрыл все дверцы, капот и на крыле разложил кое-какие инструменты.

А тем временем Татьяна безрезультатно пыталась выяснить у подруги, что произошло. Ей было страшно оставлять Лену в таком состоянии на лестничной площадке, она завела ее в холл и усадила у окна – подальше от охранника фирмы.

– Ты можешь толком объяснить, что случилось? – склонившись над подругой, тихо спросила Татьяна.

– Это конец! Это конец! Это конец! – с безумным постоянством твердила Лена. – Со мной все кончено. Все кончено…

– Тебя что, Сергей бросил? – допытывалась Татьяна, удивляясь, что подруга так сильно переживает уход в общем-то нелюбимого мужа и потерю трех с половиной тысяч долларов.

– Это конец, – неистово мотала головой Лена. – Меня все бросили. Все… Понимаешь? Со мной все кончено.

– Сиди здесь, я попробую отпроситься на час, – наконец сказала Татьяна. Она побежала к своему начальнику, но на полпути обернулась и для пущей убедительности еще раз строго проговорила: – Сиди здесь и жди меня.

В этом повторном приказе не было никакой необходимости, потому что самостоятельно Лена не могла сдвинуться с места. Смертельный ужас настолько сковал ее, что она не поднялась бы, даже если бы увидела своих преследователей, о которых только догадывалась.

Быстро вернувшись, Татьяна нашла свою подругу в состоянии глубокой прострации, но та уже могла связно отвечать на вопросы, а взгляд ее сделался более осмысленным.

– Все в порядке, меня отпустили. Пойдем, здесь рядом есть кафешка, – сказала Татьяна и попыталась помочь Лене встать. – Там расскажешь.

– Нет! – испуганно воскликнула Лена. Совершенно неосознанно она сопротивлялась даже мысли о том, что ей все же придется покинуть это помещение. Внезапный приступ агорафобии оказался столь сильным, что она вцепилась обеими руками в подругу и взмолилась:

– Давай побудем здесь! Я боюсь на улицу. У вас есть какая-нибудь комнатка?

– Нет у нас лишних комнаток, впритык друг к другу сидим, – начиная раздражаться, ответила подруга. – Слушай, ты лучше расскажи, может, я смогу чем помочь.

– Да чем ты мне поможешь? – подняв на нее мученический взгляд, в отчаянии произнесла Лена. – У тебя выпить что-нибудь есть?

– Сейчас принесу, у ребят должно быть, – подумав, ответила Татьяна, но Лена, будто не слушая, продолжала удерживать ее за рукав и бессвязно бормотать:

– Да. Ну кто мог такое подумать? Мне нужно выпить. Так нельзя. Я успокоюсь и что-нибудь придумаю.

Молча разжав пальцы подруги, Татьяна снова поспешно ушла и вскоре вернулась с плоской фляжкой коньяка и пластиковым стаканчиком.

После ее ухода Лена вдруг вскочила с кресла и спряталась за колонну. Она прислушивалась к рабочему гомону за дверями кабинетов и напряженно думала, надо или нет рассказывать подруге о том, что в действительности произошло. Лена догадывалась, какой будет реакция Татьяны – та постарается поскорее избавиться от нее, и, возможно, она поступила бы точно так же. Она отлично понимала, что никакая дружба, тем более женская, такого испытания выдержать не в состоянии. Татьяна просто испугается последствий, поскольку страшное возмездие может задеть любого, кто в этот момент окажется рядом.

Выпив больше половины стаканчика коньяку, Лена закашлялась, затем глубоко вздохнула и прислонилась спиной к стене.

– Я тоже, пожалуй, глоточек, – едва прикрыв донышко стаканчика, сказала Татьяна. – Ну говори, что там у тебя?

– Да ничего особенного, – начиная хмелеть, сонно ответила Лена. Выражение лица у нее сразу сделалось безразличным, а голос – хриплым, словно она только что встала с постели. – Истерика. Я на эти бабки собиралась поехать в Турцию, а он, видишь, опередил.

– О Господи, – с облегчением вздохнула Татьяна. – А я-то уж думала… Так вы что, поссорились?

– Если бы только, – спокойно ответила Лена и криво усмехнулась. – Расстались… как в кино. А я уезжать собралась. Слушай, ты не могла бы дать мне взаймы?

– Сколько? – после небольшой паузы спросила Татьяна.

– Сколько сможешь, – ответила Лена. – Чем больше, тем лучше. Две, три тысячи. Если есть пять, давай пять. – Она была почти уверена, что никогда не сумеет отдать этих денег, но подобные вопросы ее больше не волновали – надо было спасаться. Более того, Лене пришло в голову, что таким же образом она попытается занять у Буздыря и у всех, до кого сможет добраться, не рискуя быть пойманной, а затем навсегда исчезнуть из Москвы.

– Больше тысячи не могу, – напряженно ответила Татьяна, и по лицу ее было видно, что она терзается, пытаясь разгадать мысли и планы подруги. – Сейчас у меня только мелочь. Вечером позвони мне домой, я скажу точно.

– Танечка, – неожиданно трезвым, бодрым голосом обратилась к ней Лена. – Займи сейчас у кого-нибудь из ребят. Честное слово, через неделю отдам. Я тебя напугала? Ты не обращай внимания. Так, нервы не выдержали. Через неделю вернется Антон и все будет в порядке.

– Ладно, подожди здесь, – наконец решилась Татьяна, которую вполне удовлетворил ответ подруги. Удачное упоминание об Антоне убедило ее в том, что Лена просто сорвалась из-за постоянных выяснений отношений с мужем и любовником.

Татьяне удалось занять для Лены чуть более полутора тысяч долларов. Получив деньги, Лена принялась так страстно благодарить подругу, что снова вызвала у нее подозрения. Татьяна почувствовала, что за странным поведением Лены кроется нечто большее, чем рядовой семейный скандал, что Лена скрыла от нее главное, и, если она испугалась поделиться этим с лучшей подругой, стало быть, произошло действительно что-то сверхсерьезное.

По тому, как Татьяна забеспокоилась, Лена догадалась о ее подозрениях и заторопилась.

– Спасибо, Танечка, я побежала. Через неделю позвоню.

– Лен, только точно, – каким-то просительным, жалобным тоном промолвила Татьяна. – А то мне придется отдавать свои. А у меня, сама знаешь, одна зарплата.

– Ну конечно, – с преувеличенной горячностью проговорила Лена, и это откровенно фальшивое обещание окончательно убедило Татьяну в том, что назад денег она не получит никогда.

– Лен, постой. Лена! – пытаясь хоть как-то задержать ее, засуетилась Татьяна. Судорожно сжимая и разжимая кулачки, она на ходу пыталась придумать, как убедить подругу вернуть деньги. Ей нужно было только заполучить их обратно в руки, и тогда бы она под любым, даже самым глупым предлогом, унесла бы их назад. Но было поздно – Лена уже подошла к выходу, охранник раскрыл перед ней дверь, и она помахала подруге рукой.

Несколько рискованный, но все же вполне осуществимый план, который так вовремя возник у нее в голове, вернул Лене уверенность в завтрашнем дне. «С миру по нитке – мертвому рубашка», – подумала она и сама испугалась этой мысленной оговорки. «Бедному рубашка, – поспешно поправилась она. – Нищему… Голому рубашка… Конечно, голому». Из-за идиотской обмолвки сердце у нее снова затрепетало от тягостного предчувствия, ноги сделались ватными и отказывались идти, но надолго застревать в этом подъезде казалось ей непростительной глупостью, хотя Лена не смогла бы толком объяснить, в чем именно состоит эта глупость.

Спускаясь по ступенькам, Лена вспомнила о таксисте, который, наверное, давно уже потерял всякую надежду получить причитающиеся ему тридцать рублей, и подумала: «Хорошо бы его там не было. Обойдется, накатает за день».

Она еще некоторое время постояла на нижней площадке, не решаясь выйти на улицу. Боязнь открытого пространства давно прошла, но что-то мешало ей покинуть это сомнительное убежище. Наконец где-то на третьем этаже хлопнула квартирная дверь, послышались торопливые шаги, и вскоре мимо нее с беспечным лицом прошествовал высокий молодой человек. Он сильно толкнул входную дверь, Лена попыталась было пристроиться за его спиной, но увидела у подъезда вишневое «вольво», и сердце у нее зашлось от смертельного ужаса. Из автомобиля с раскрытыми дверцами на нее испуганно таращился заместитель начальника охраны банка «Золотой рассвет» – Синеев. Обнаружив, что у него кончились сигареты, тот на несколько секунд оставил свой пост у двери и нырнул в машину. Именно в этот момент и появилась Лена.

Встретившись с беглянкой взглядом, Синеев тут же отвернулся, но понял, что его заметили, и выскочил из машины.

Ломов с Мокроусовым, которые все это время находились слева от двери и делали вид, что занимаются починкой машины, догадались, что произошло, по поведению и растерянному лицу Синеева. Пропустив жильца дома, Ломов глянул в оба конца переулка, затем с подчеркнутой неторопливостью вошел в подъезд и уже здесь бросился вверх по ступенькам. Мокроусов швырнул в машину какую-то металлическую деталь и сразу последовал за ним. И только Синеев забрался на заднее сиденье «вольво» и приготовился – он должен был принять Лену в машине.

Преследователи настигли ее между первым и вторым этажами. Лена даже не пыталась отбиваться или кричать, но Ломов завел ей обе руки за спину, сильно прижал хрупкую девушку к себе и зажал рот рукой, а подоспевший Мокроусов ухватил ее за ноги.

– Тихо, тихо, Леночка, – ласково приговаривал Ломов. – Все в порядке. Все будет хорошо. Только не делай глупостей.

Охранникам пришлось тащить Лену на себе. В первые несколько секунд она совершенно потеряла всякую возможность двигаться и как парализованная лишь тихонько мычала. И только когда они спустились на первый этаж и Мокроусов, забежав вперед, распахнул перед ними дверь, ее будто взорвало изнутри.

– Помогите!!! – во весь голос завизжала она. Затем Лена извернулась и так лягнула Мокроусова каблуком в живот, что тот придушенно взвыл, отпустил ручку двери и снова вцепился в беглянку. С остервенелым лицом он занес было над ней кулак, чтобы ударить, но Ломов опередил его. Свободной рукой он отмахнулся от Мокроусова и внушительно рявкнул:

– Открой дверь, козел!

Вспомнив, что находится в подъезде жилого дома, Мокроусов снова бросился к двери, а Ломов обхватил Лену двумя руками и так сжал, что у нее затрещали кости и перехватило дыхание. Она почувствовала, что теряет сознание, еще раз попыталась крикнуть, но большая потная ладонь, словно пластырь, залепила ей всю нижнюю половину лица.

На втором этаже с опозданием открылась дверь конторы, из которой Лена вышла несколько минут назад. Охранник фирмы спустился на пролет и перегнулся через перила, но в подъезде уже никого не было.

Очнулась Лена уже в машине, на выезде из Москвы. Она попыталась поменять положение тела, но сделать это оказалось невозможно: руки у нее были чем-то прочно стянуты за спиной, а ноги зажаты коленями двух ее мучителей. Стиснутая с обеих сторон здоровыми охранниками, Лена чувствовала себя как в тисках. Открыв глаза, она тут же зажмурилась, но не сумела сдержаться и застонала.

– Просыпается, – насмешливо проговорил Синеев.

– Проснется, я ей дам, сучке. – Охранник, сидевший слева от Лены, грубо толкнул ее плечом, и она поняла, что именно ему заехала каблуком в живот.

– Отстань от нее, – поглядев в зеркало на Мокроусова, сказал Ломов. – Она свое получит.

Слова человека, сидящего за рулем, подействовали на Лену как объявление смертного приговора. По щекам ее ручьем потекли слезы, она громко с надрывом всхлипнула и уронила голову на колени.

– Раньше надо было думать, – наставительно проговорил Синеев и похлопал пленницу по аккуратному рыжему затылку. – Красивой жизни захотелось? Понятно. А теперь вот платить придется. Дурочка ты, дурочка, куда влезла…

– Ты лучше расскажи, где твои подельники, – перебил его Ломов, которого покоробило от неуместного здесь отеческого тона Синеева.

– Я не знаю, честное слово, не знаю, – сквозь рыдания проговорила Лена и повернулась к заместителю начальника охраны банка: – Александр Николаевич, отпустите меня. Клянусь, у меня денег нет.

– Это мы и без тебя знаем, – хвастливо заявил Синеев.

Они давно уже свернули с кольцевой дороги, проехали несколько километров по разбитому поселковому шоссе, затем по пыльной грунтовке и, миновав заброшенные песчаные карьеры, снова выскочили на ровную асфальтовую дорогу. Здесь Ломов замешкался, очевидно позабыв, в какую сторону сворачивать, но затем уверенно взял влево. А вскоре машина подъехала к одинокому двухэтажному домишке, окруженному со стороны дороги роскошным сосновым бором. Щитовой дом стоял особняком в стороне от привилегированного дачного поселка и был отгорожен от него высоким деревянным забором. Он почти не отличался от стандартных загородных хибар, а на фоне безвкусных кирпичных коттеджей в три и четыре этажа и вовсе выглядел большой сторожевой будкой.

Лену отвели в просторный подвал и поместили в маленькой комнатке рядом с котельной, наполовину заваленной брикетным углем. Площадь этого железобетонного бункера как-то не вязалась с размерами хибары, под которой он располагался. Посреди подвала возвышалась чугунная печь, очевидно литая на заказ. Дверца печи была настежь раскрыта, и в черном обожженном нутре топки были видны дрова, сложенные аккуратным шалашиком.

В каморке с Леной остался один Ломов. Он подтолкнул ее к обитому клеенкой топчану, приковал наручниками к вертикальной трубе и устроился напротив, на старом плетеном стуле.

Некоторое время они сидели молча. Лена вынуждена была забраться на топчан с ногами, тихонько поскуливала и постоянно вытирала пальцами нос. Ломов бесстрастно смотрел на пленницу и, казалось, ждал, когда она заговорит.

– Кто еще об этом знает? – наконец спросил он.

– Ник-то, – выдавила из себя Лена.

– Только не надо ля-ля! На квартире у этого твоего Антона кто-то вчера был, рылся в вещах, забрал фотографии, – сказал Ломов. Он взял Лену за подбородок, приподнял голову и попытался заглянуть ей в глаза. – Где ты сегодня ночевала?

– У… у друга, – стуча зубами, ответила Лена.

– Дальше, дальше – как его зовут, где живет? Чем занимается – мы сами узнаем.

– Вы же меня не убьете, правда?! – снова залившись слезами, проговорила Лена. Она опрокинулась к стене, как испуганное животное задергалась на хромированной цепочке, привалилась головой к трубе и истошно заголосила: – Ребята, вы не убьете меня?! Он же кинул меня! У меня нет денег! У меня ничего-ничего больше нет. Как тебя зовут? Как тебя зовут?

– Никак, – ответил Ломов.

– Я продам свою квартиру, деньги тебе! Я отдам все!

– Как зовут твоего друга и где он живет? – бесстрастно наблюдая за ее судорожными телодвижениями, повторил свой вопрос Ломов.

– Я скажу, я все, что хочешь скажу, только поклянись, что вы меня не убьете, – совсем тихо попросила Лена.

– Я не могу тебе ничего обещать, – так же невозмутимо ответил Ломов. – Но я могу сделать так, что ты все равно скажешь. Не тяни время, у нас его нет.

– Но ты мне поможешь? – не теряла надежды Лена. – Хоть чуть-чуть поможешь? А я продам квартиру, все тебе…

– Помогу, – пообещал Ломов.

– Коля Буздырь. Николай Александрович Буздырь, – постоянно всхлипывая, заторопилась Лена. – Он работает администратором в ресторане «Буревестник». Это рядом с Киевским вокзалом. Я ему все рассказала и попросила помочь найти Антона. У него такие связи…

– Больше никто? – сразу же встав со стула, спросил Ломов.

– Никто, клянусь, – приподнявшись на локте, ответила Лена и, вспомнив о подруге, добавила: – Таньке я ничего не сказала. Я просто заняла у нее. Если бы она узнала, не дала бы.

– Заняла? – удивился Ломов. Он достал из кармана конверт, в котором Татьяна отдала Лене деньги, и спросил: – Вот эти?

– Да, – кивнула Лена.

– Я думал, ты свои забрала, – внимательно разглядывая пленницу, проговорил Ломов.

– Свои… мои… – снова всхлипнула Лена. – Это были наши общие деньги. С Сергеем. С моим мужем. Я опоздала почти на час, и он успел вперед меня.

– Значит, он все-таки там бы-ыл, – с растяжкой, удовлетворенно произнес Ломов. Он направился к двери, но у порога задержался и неожиданно спросил: – А ты знаешь, что в дипломате?

– Деньги, – жалобно прошептала Лена, а затем еще тише добавила: – Миллион баксов.

– Понятно, – задумчиво проговорил Ломов.

Он запер дверь каморки на засов и по вертикальной металлической лестнице поднялся на первый этаж, который был разделен фанерной перегородкой на две комнаты: поменьше – кухня, побольше – гостиная. В этой самой гостиной Мокроусов, вальяжно развалившись в кресле, потягивал водку с апельсиновым соком, а Синеев со стаканом такого же коктейля копался в хозяйской видеотеке.

– Через пятнадцать минут уезжаем, – появившись в дверях, сообщил Ломов. Он достал из кармана сотовый телефон, набрал номер и долго отдавал кому-то распоряжения. Со следующим собеседником Ломов говорил предельно вежливо. Он лишь упомянул ресторан «Буревестник», а затем понес какую-то тарабарщину, из которой Синеев с Мокроусовым поняли лишь одно – работа только началась, и ее будет много.

Лена в это время лежала на узком жестком топчане и бессмысленным взглядом смотрела на стену. Она положила голову на прикованную к трубе руку, подтянула колени к животу и машинально царапала коготком клеенчатую обивку тюремного ложа. Лена лежала в неудобной позе, у нее затекла нога, но тело болело так сильно, что она не решалась лечь как-нибудь иначе. Мысли Лены, если эти бессвязные обрывки можно было назвать мыслями, вяло менялись без всякого ее участия и больше напоминали сон наяву. В этих грезах перед ее внутренним взором проплывали без начала и конца эпизоды из ее бывшей, когда-то благополучной жизни, лица знакомых и родственников, фантастические картинки нереализовавшейся мечты и многое другое, что когда-то составляло ее простое и безмятежное существование.

Неожиданно Лена услышала, как снаружи лязгнул засов, и нервно встрепенулась, словно действительно спала. Она еще не увидела, кто к ней пожаловал, но напряглась до предела, сжалась в комок, желая лишь одного, чтобы ей дали отдохнуть, набраться сил для следующего разговора, который, как она подозревала, будет не таким коротким и спокойным, как с Ломовым. За какое-то мгновение Лена успела подумать, что никто не собирается сдавать ее в милицию, что ее специально привезли в загородный дом, а это означает только одно – с ней будут разбираться по неписаным законам. Одни и те же пьяные, похотливые бугаи по очереди предстанут перед ней в роли тюремщиков, насильников, затем судей и палачей. В этот момент Лена словно обрела чудесный дар ясновидения. Она вдруг очень живо представила, как эти сорвавшиеся с цепи псы будут рвать ее на части, нисколько не жалея ее и не задумываясь о последствиях. Лена поняла, что она уже кем-то списана и больше не числится в живых, а стало быть, с ней можно все.

В каморку по-хозяйски ввалился один из охранников – тот, кого она ударила ногой в живот… По его расползающимся пьяным глазам и блуждающей улыбке Лена поняла, что он пришел не для разговора. Мокроусов на ходу расстегивал ремень, странно хмыкал и откашливался, как будто собирался петь.

– Давай раздвигай, – наконец приказал он, упершись коленом в край топчана. – Давай-давай, скорее, времени нет.

Лена не то что не поменяла позы, она даже не шелохнулась и лишь из-под руки со страхом и мукой смотрела на этого здорового мужика и, едва шевеля губами, шептала:

– Господи… Господи… Господи…

Не дождавшись помощи от пленницы, Мокроусов подтянул Лену за ноги поближе к себе, сунул руки между колен и, как створки саквояжа, с силой раздвинул их.

Лена даже не пыталась сопротивляться. Стиснув от боли зубы, она запрокинула голову назад и с силой зажмурилась. Перед глазами у нее поплыли радужные круги, когда Мокроусов повалился на нее. Раздвигая ноги, он едва не вывернул ей суставы, и Лена машинально попыталась отодвинуться, но тяжелый охранник так припечатал ее к кушетке, что у нее перехватило дыхание.

Конец этому положил Ломов. Переговорив по телефону, он увидел, что Мокроусов куда-то исчез, и немедленно спустился в подвал. Не говоря ни слова, Ломов бесцеремонно ухватил пьяного насильника за шиворот и легко стащил его с Лены.

– Все, кончай, – не глядя на пленницу, проговорил Ломов. А Мокроусов с какой-то многообещающей ненавистью посмотрел на него, подтянул брюки и вдруг глумливо ответил:

– Так я и хотел кончить. И вообще, Лом, чего ты из себя генерала корчишь?

– Работа у меня такая, – тихо ответил Ломов. Он звучно хлопнул Мокроусова по спине, выпроводил его из каморки и прикрыл за ним дверь.

Застегнувшись на ходу, Мокроусов начал карабкаться вверх по лестнице, но не успел одолеть и пяти ступенек, как внизу раздался характерный хлопок. От неожиданности Мокроусов вздрогнул и едва не скатился вниз.

– Ну что там, все? – раздался сверху голос Синеева. Заместитель начальника охраны банка появился в проеме люка со стаканом в руке. Он не торопясь допил водку с соком, поставил стакан на кухонный столик и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Кажется, все… – растерянно ответил Мокроусов.

В этот момент из каморки вышел Ломов и подтвердил:

– Все. Поехали.

– Серега, ты остаешься здесь, – начальственным тоном приказал Синеев Мокроусову. – Как стемнеет, оттащишь ее в лес и закопаешь. Закапывай поглубже, чтобы местные собаки не нашли. Лопата под крыльцом. Только вначале сделай дело, а то напьешься как свинья и завалишься спать. И смотри, чтобы нигде крови не осталось.

– Я что, один буду ее?… – растерялся Мокроусов.

– А ты дачников на подмогу позови, – грубо ответил Синеев. – Да ты что, уже нажрался?

– Вы хотя бы предупредили… – неуверенно проговорил Мокроусов и вопросительно посмотрел на Ломова, который стоял внизу и дожидался, когда освободится лестница.

– Тебя обо всем предупреждали, – перебил его Синеев. – Слушать нужно ушами и меньше водки жрать. Смотри, чтобы ничего не осталось. Утром я за тобой заеду.

Докурив сигарету, Сергей Калистратов начал почти на ощупь искать в разбросанных бумагах и книгах свои документы. Света уличных фонарей для этого было недостаточно, и он изредка чиркал зажигалкой, закрывая язычок пламени ладонью. В конце концов он нашел коробку, в которой они с Леной хранили все бумаги, но она оказалась пуста. Не единожды перебрав и перещупав все, что валялось на полу, он поднялся и с раздражением пнул ногой ближайшую книгу.

«Зараза! Какого черта я сюда пришел? Зачем так рисковал? – с досадой подумал он. – И так было понятно, что они здесь побывали». Калистратов почувствовал, как к горлу подкатил комок. Ему захотелось расплакаться, по-бабьи завыть во весь голос, упасть и в истерике заколотить ногами по полу. Он едва сдерживал себя, и, чтобы действительно не разреветься, заходил по комнате, разбрасывая ногами завалы тряпья и бумаги.

Документы, даже такие засвеченные, нужны были Сергею для того, чтобы уехать к Черному морю, поскольку билеты на поезд и тем более на самолет продавали только по предъявлению паспорта. Правда, можно было попросить купить железнодорожный билет кого-нибудь из друзей либо добраться до Адлера автостопом, зайцем и даже товарняками. Но и здесь риск был очень велик – одна случайная проверка – и его песенка спета. Размышляя над этим, Калистратов вспомнил, как года два назад, во время какого-то застолья, муж одной общей знакомой рассказывал о своих поездках на юг. Он и двое его друзей каждый год бесплатно катались к морю на электричках. Сергей даже запомнил часть маршрута: Москва – Тула, Тула – Орел, Орел – Курск, Курск – Белгород, Белгород – Харьков… Как добираться дальше – можно было узнать на месте. Главное, у него появились хоть какие-то деньги, на которые можно было попробовать купить фальшивые документы и уехать за границу. Опять же от знакомого он слышал, что на Кавказе это сделать куда проще и дешевле.

То, что Калистратов так быстро и легко получил от Татьяны все до последнего доллара, до сих пор мучило его своей загадочностью. Было в этом что-то непонятное, абсурдное, скрытое от него завесой тайны. Единственное объяснение выглядело нелепо, и Сергей не верил, что Лена с Антоном пошли на такой риск ради каких-то трех с половиной тысяч. А значит, либо они каким-то невероятным образом упустили синий чемоданчик, либо его одноклассник попался, и его бывшая жена осталась ни с чем.

На следующий день после ограбления Калистратов поднялся очень рано. Глаза все еще болели, но он уже без труда мог рассмотреть, куда занесла его злая судьба. Рядом с ним на широком продавленном диване спал его спаситель, интеллигентный алкоголик лет сорока. Матвей оказался добрым разговорчивым мужиком с разбитой опухшей рожей, но пахло от него как от деревенского сортира в жаркий летний день. И хотя за ночь Сергей принюхался, ядреный букет из самых неаппетитных запахов щекотал ноздри. Казалось, что воздух в закупоренной прокуренной комнате можно резать ножом, Калистратов даже ощущал его материальность и омерзительную тошнотворную клейкость.

Пить они начали сразу после того, как добрались до жилища Матвея. Пока Сергей промывал незрячие глаза, хозяин квартиры сбегал в магазин и на все деньги накупил самой дешевой водки. Пришлось Калистратову посылать его еще раз – за закуской.

Матвей всячески обхаживал дорогого гостя, не скрывая, радовался тому, что заполучил такого денежного собутыльника, а Сергей мрачно наливался водкой и на все вопросы отвечал односложно: «да», «нет».

Пробуждение не принесло Калистратову ничего хорошего. К его ужасной, неразрешимой проблеме добавилось жестокое похмелье, а вид запущенного разгромленного жилья и отвратительный натюрморт на покосившемся обеденном столе лишь усугубляли апокалиптическое настроение.

С трудом поднявшись с дивана, Сергей добрался до ванной, включил свет и от удивления застыл на месте: ванна с обгрызенными краями была похожа на размазанного по корыту ротвеллера палево-черной масти. Ее содержимое выглядело не менее странно: рваный ботинок, тряпье, недобитая посуда и даже объедки, припасенные, видимо, на случай войны или конца света. Смесителя и раковины не было и в помине, а из труб торчали деревянные пробки с порыжевшей от ржавчины паклей, и с нее в раздавленное ведро капала вода.

Пришлось Калистратову идти в кухню, где он вчера промывал глаза, и за умыванием его осенило. «Три с половиной тысячи», – неожиданно вспомнил он, и этот блеснувший долларовый лучик разом пробил брешь в том непроницаемом мраке, который со вчерашнего дня воцарился в его душе.

Сергей был дилетантом в криминальных делах, но тем не менее к Татьяне он решил ехать без звонка, на тот случай, если те, кто его разыскивают, сработали оперативно: пронюхали о семейной заначке и поставили телефон секретаршиной подруги на прослушивание.

Хозяина квартиры Калистратов будить не стал, но адрес хорошенько запомнил, справедливо полагая, что услуги Матвея ему понадобятся в самое ближайшее время.

Вначале Сергей долго пробирался дворами в противоположную сторону от площади Восстания, где находился банк «Золотой рассвет». Затем он сел в первый попавшийся троллейбус и проехал несколько остановок, чтобы уйти подальше от опасного места. И только оказавшись на другом конце Садового кольца, поехал на Таганку.

На улице Калистратов вел себя как неудачливый комедийный шпион: как-то по-дурацки морщился, чтобы изменить лицо, шел подпрыгивающей походкой, но тем самым добивался обратного результата – на него обращали внимание. В автобусе какая-то нервная тетка, очевидно приняв его за сбежавшего из больницы идиота, испуганно шарахнулась в сторону, а сухонький старичок с достоинством отодвинулся и задиристо проговорил:

– Ну что ты рожи корчишь? Напугать, что ли, хочешь? Я всю войну прошел. Меня так просто хрен запугаешь.

Сергей и сам понимал, что ведет себя глупо, но страх оказаться узнанным забивал здравый смысл. Ему никогда не приходилось переживать ничего подобного, он лишь умом понимал, что находится на положении дичи, и только звериный инстинкт мог подсказать ему, как лучше действовать. Но прожив вполне благополучную жизнь, он был начисто лишен подобного инстинкта, и лишь сейчас начал постигать эту мудреную, тяжелую науку – науку выживания.

В Товарищеском переулке Калистратов появился в пятнадцать минут десятого. До подъезда он дошел с молодой парой, едва не наступая им на пятки. По счастливой случайности им надо было в эту же фирму, и Сергей получил возможность не только проскочить вместе с ними, но и осмотреться, нет ли впереди засады, а позади – хвоста. Как выглядит то и другое, он знал лишь по фильмам, а потому вполне удовлетворился тем, что не увидел ничего похожего на слежку.

Калистратов и не надеялся получить всю сумму и рассчитывал в лучшем случае на тысячу – полторы, но результат превзошел все его ожидания. Когда он, словно нашкодившая кошка, прокрался на второй этаж и после долгих мучительных сомнений позвонил наконец в дверь, ему открыл охранник. А дальше пошли сплошные невероятные совпадения: в коридоре он заметил пробегавшую мимо Татьяну и сипло позвал ее:

– Тань! Таня!

– А, привет, – увидев Сергея, ответила подруга Лены. – Погоди немного, я сейчас.

Через пару минут Татьяна появилась с папкой под мышкой и пухлым конвертом в руке. Она помахала конвертом у Калистратова перед носом, затем сунула ему в руки и заторопилась.

– Все, мне пора, меня начальник ждет. Ленке привет.

Ничего не поняв и даже не успев изложить просьбу, Сергей заглянул в конверт и обомлел. Там лежала тоненькая пачка новых хрустящих купюр, и по их количеству Калистратов понял, что если здесь и не все, то почти все их сбережения.

Обнаружив в конверте доллары, Сергей сразу догадался, что это Лена договорилась о деньгах с Татьяной, а он лишь случайно перебежал бывшей жене дорогу. Но что-то выяснять сейчас ему совсем не хотелось, тем более что семейная копилка была у него в руках.

Сунув конверт в карман, Калистратов быстро поднялся на этаж выше и стал ждать кого-нибудь, с кем можно было бы выйти из подъезда. Его так и распирало от возмущения и злости: бывшая жена, укравшая вместе с любовником его долю, не только не исчезла из Москвы, но еще и пыталась забрать у него последнее. Ненасытность Лены не укладывалась у Сергея в голове. Взять миллион и, рискуя быть пойманной, остаться ради каких-то трех тысяч казалось ему верхом глупости и жадности.

Ждать пришлось недолго, и вскоре Калистратов покинул опасное место с каким-то мальчишкой. Тот выскочил из квартиры с футбольным мячом, и, спустившись на первый этаж, Сергей попросил у него посмотреть мяч. Из подъезда они вышли вместе. Калистратов по-баскетбольному стучал мячом об асфальт и бежал по тротуару, а юный футболист молча вприпрыжку несся за ним.

Всю дорогу до дома своего утреннего спасителя Сергей вспоминал малейшие детали, подтверждающие, что Лена давно уже изменяет ему с его школьным приятелем. Ее частые отлучки по вечерам к каким-то мифическим подружкам, у которых почему-то не было телефонов, отпрашивания с работы на полдня, поездки за покупками и возвращение без оных, но с винным запахом – все это приобрело сейчас вполне конкретное объяснение. Такие мысли приходили к нему и раньше, но он отбрасывал их, поскольку с самого начала совместной жизни они договорились доверять друг другу и не мучить ни себя, ни вторую половину бессмысленными сценами ревности.

В автобусе до Калистратова вдруг дошло, что, немного подождав, он мог увидеться с бывшей женой и потребовать от нее свою долю или хотя бы половину причитавшихся ему денег. «Что я наделал? – едва не выкрикнул Сергей. – Она же должна сейчас прийти!» Калистратов заметался по салону, шарахнулся к одной закрытой двери, затем к другой, и когда автобус наконец остановился, пулей выскочил из него.

По-настоящему жутко ему стало, когда он увидел, что в панике выскочил в ста метрах от банка «Золотой рассвет». В дверях банка стоял знакомый охранник, который от скуки равнодушно разглядывал прохожих и забавлялся тем, что пускал кольца сигаретного дыма. Но, несмотря на свой будничный мирный вид, этот человек сейчас олицетворял собой долгую мучительную смерть. И даже если бы Сергея просто арестовали и посадили в тюрьму, для него это уже не было бы продолжением жизни, поскольку он не мыслил себя в заключении и точно знал, что долго там не протянет.

Калистратову стоило огромного труда развернуться и не бегом, а размеренным шагом выйти из поля зрения охранника. Он шел как механическая кукла, не оборачиваясь, с застывшим животным ужасом в глазах и даже не обращал внимания, что прохожие, заметив выражение его лица, резко уходили в сторону, интуитивно чувствуя, что этот человек несет в себе какую-то опасность.

Свернув за ближайший угол, Сергей бросился бежать. Он миновал несколько домов, хотел было остановиться, но на ступеньках кондитерского магазинчика еще издалека увидел знакомую женщину из банка и резко повернул назад. Он еще как-то пытался управлять своим телом, но сидящее в нем испуганное животное уже не подчинялось здравому смыслу, рвалось вперед в поисках норы, куда можно было бы забиться, оскалить зубы и ждать: пронесет не пронесет.

Пробежав через подворотню, Калистратов выскочил на залитую солнцем детскую площадку, немного отдышался и дрожащими руками прикурил сигарету. Прохожий, появившийся в темном проеме, напугал его своими гулкими шагами, и Сергей с удивлением и тоской подумал, что отныне каждый человек будет вселять в него ужас, и конец этому может положить только его поимка.

И все же мысли о встрече с бывшей женой не покидали Калистратова. Желание посмотреть ей в глаза, сказать все, что он о ней думает, вырвать из нее хоть какое-то объяснение подлому предательству было настолько сильным, что Сергей наконец взял себя в руки, вышел на улицу и поймал такси.

Шофера он попросил остановиться метрах в тридцати от Товарищеского переулка. Стараясь не выказывать нервозности, Сергей расплатился, вылез из машины и дворами дошел до выселенного дома с побитыми стеклами, из окон которого хорошо был виден нужный ему подъезд. Здесь он поднялся на второй этаж, выбрал удобное для наблюдения место, сел на пыльный подоконник и принялся ждать.

Прохожих в этом тихом, безмагазинном переулке много никогда не бывало, автомобили, как правило, проскакивали его насквозь, и когда у дома напротив остановилась «Волга» с шашечками, Сергей едва не вывалился из окна, пытаясь рассмотреть пассажира.

Калистратов успел заметить свою бывшую жену, хотя видел ее доли секунды – Лена нырнула в подъезд прямо из машины. Он ожидал увидеть ее в каком-нибудь экзотическом парике, в темных очках, в незнакомой одежде и был очень удивлен тем, что со вчерашнего дня Лена даже не переоделась.

Сердце у Сергея забилось как от доброй порции крепкого кофе. Он почувствовал, что сильно волнуется. Обида душила его, словно он вновь пережил вчерашнюю разборку в подворотне, но сейчас Калистратов уже знал о ней все и был готов к этой встрече.

Сергей дернулся было вниз к выходу, но на секунду задержался и заметил, как рядом с такси остановилось вишневое «вольво». Из машины вышли три человека, причем одного из них Калистратов узнал. Это был Синеев, заместитель начальника охраны банка, в котором Сергей с Леной еще вчера работали.

Калистратов отскочил от окна, словно ужаленный, прижался спиной к стене и, затаив дыхание, забормотал:

– Вычислили! Дура! Идиотка! Так тебе и надо!

Он осторожно выглянул из-за стены и увидел, как один из прибывших подошел к такси, о чем-то поговорил с шофером, после чего тот завел машину и укатил. Двое других выбрались из «вольво», а Синеев вернулся в машину и поставил ее на место такси, дверцами к подъезду.

Сергей почти не помнил, как сбежал из нежилого дома. Все это происходило словно в кошмарном сне: строительный мусор, на который он свалился, выпрыгивая из окна второго этажа во двор; какие-то заборы, помойки, милицейский уазик, напугавший его до полуобморочного состояния. Машину он поймал сразу, как только выскочил на улицу, но насторожил водителя своим переполошенным видом и после этого долго уговаривал его, объяснял, что торопится домой, плел про больную жену и больницу, куда он якобы должен ее отвезти. И только после того, как он сунул водителю пятьдесят рублей, тот наконец сдался и впустил подозрительного пассажира внутрь.

Калистратов пришел в себя только у подъезда Матвеева дома. Он добирался сюда, не думая о возвращении к алкоголику, машинально назвал его адрес и страшно обрадовался, когда обнаружил, что приехал в то единственное место, где он мог расслабиться и снова на какое-то время почувствовать себя вне опасности.

Матвей встретил Сергея так, будто это были его родные мать и отец в одном лице.

– Серега! Вернулся, бродяга! – с собачьим восторгом в голосе воскликнул он. – А я уж думал, покинул меня мой квартирант. Думал, больше никогда не увижу. А ты – вот он! Помнишь, я вчера тебе про свою жизнь рассказывал?

– Помню, – закрывая за собой дверь, грубо ответил Калистратов, но хозяин квартиры, проживший такую сложную жизнь, не обратил никакого внимания на невежливый тон гостя.

– Так это была первая часть романа, а сегодня будет вторая. Заходи, самый хороший из всех нехороших людей.

– Ты уже похмелился, что ли? – морщась от тяжелой, застоявшейся вони, надменно спросил Сергей.

– Я? Чем? – с возмущением, но так, чтобы не обидеть банкующего собутыльника, воскликнул Матвей. – Тебя ждал. Вот, думаю, придет сейчас мой пострадавший бизнесмен, вместе и похмелимся. Давай я сбегаю. Не успеешь и глазом моргнуть.

– Сейчас возьмешь только пива похмелиться. Водку пить будем вечером, – по-хозяйски распорядился Калистратов и выдал хозяину квартиры нужную сумму. – Купишь поесть: ветчины, помидоров, хлеба… в общем, сам посмотришь. Не жадничай, бери, что надо. И четыре банки «Хольстена», лучше темного. У меня сегодня еще дела. Когда вернусь, продолжим банкет. Тогда и расскажешь вторую серию о своей забубенной жизни.

– Нет проблем, Серега, – слегка расстроившись, покорно ответил Матвей, но деньги ловко выдернул у Калистратова из руки и, вздохнув, вышел из квартиры.

После плотного завтрака с пивом хозяин и гость улеглись спать и проснулись около шести вечера. Матвей выглядел протрезвевшим, но пальцы у него выделывали такое профессиональное тремоло, что хотелось вставить ему в руки балалайку или гитару. В глазах у алкоголика светилась мольба пополам с укором, и Сергей, решив, что ему тоже не помешает немного выпить для храбрости, послал его за пивом.

После возвращения Матвея время потянулось удивительно медленно. Хозяин квартиры нагонял на Калистратова тоску какими-то никчемными пустыми разговорами о политике, откровенными мифами о своих мужских и питейных возможностях, но Сергей не обрывал его, терпел, боясь сорваться и тем самым лишить себя последнего пристанища. Он полулежал на диване с банкой пива в руке, жмурился, как кот, и в который раз обдумывал детали «налета» на собственную квартиру. Смелости ему придавало то, что Лену наверняка арестовали, а это означало одно: украденные деньги скоро вернутся или уже вернулись в банк, и он – Сергей Калистратов – больше не представляет серьезного интереса для тех, кого они ограбили. Правда, Калистратов понимал, что искать все равно будут, хотя и не так рьяно, только для того, чтобы наказать. Самым неприятным в этой истории было то, что он с испугу убил или едва не убил заместителя директора банка. Вот на это «едва» он и надеялся, уговаривал себя: мол, от такого не умирают, успели спасти, и эти мысли вселяли в него надежду, что все рассосется само по себе и жизнь снова обретет какую-нибудь колею-колейку, пусть даже и не в Москве. Но в любом случае ему нужны были хоть какие-то документы, и в десять часов вечера Сергей отправился к себе домой.

Калистратов бестолково бродил в темноте по двухкомнатной квартире и думал, что делать дальше. Попутно он вспомнил о конспирации, быстро переоделся и набил полиэтиленовый пакет кое-какими носильными вещами.

Оказалось, что покинуть квартиру было куда страшнее, чем войти в нее. За дверью ему чудилась засада, и от этого каждый раз, когда он выходил в прихожую, по спине между лопаток пробегал холодок. Сергею не верилось, что ему позволят так запросто уйти отсюда, и он оттягивал этот момент, будто именно от терпеливого выжидания и зависела его жизнь.

В который раз проходя мимо ванной комнаты, Калистратов решил умыться и попить воды. Он плотно закрыл кухонную дверь и только после этого зажег в ванной свет.

Первое, что попалось Сергею на глаза, это записка, приклеенная к зеркалу. На половинке тетрадного листа размашистым почерком было написано: «Калистратов, позвони матери. Обязательно позвони! С твоей сестрой не все в порядке».

Сердце у Сергея заныло от нехорошего предчувствия. Почерк был ему незнаком, а значит, писал кто-то из тех, кто за ним охотился. И тут же он вспомнил, что такие же половинки тетрадных листов были наклеены на окна в кухне и обеих комнатах. Но разобрать текст из-за темноты Калистратов не сумел, а отнести в ванную и прочитать недодумался – слишком волновался.

– Сволочи, – едва не плача, прошептал он. – Маринка-то здесь при чем? Гады! – Он сорвал записку, скомкал ее и швырнул в раковину. Затем вышел из ванной и, не погасив свет, направился к выходу.

Почти не таясь, Сергей выбрался из квартиры, спустился вниз и выбежал на улицу. Вначале он решил немедленно позвонить матери и выяснить, что с сестрой. Но пользоваться домашним телефоном было слишком рискованно – он не исключал, что его преследователи находились где-то рядом и рассчитывали именно на это. К тому же Калистратов боялся услышать самое страшное: предложение сдаться самому, а в обмен на это получить обещание освободить Марину.

После того как Калистратов в поисках телефонного жетона обошел несколько киосков, он снова вспомнил, что Лену взяли, а, значит, сестру, скорее всего, отпустили. Это несколько успокоило его, и он решил вернуться к Матвею и там в безопасности продумать дальнейший план действий.

В жилище к своему спасителю Сергей вернулся только после полуночи. По дороге он купил две большие бутылки водки и пару каких-то кексов – единственное, что показалось ему в этом ночном ларьке съедобным. Калистратову жутко хотелось немедленно напиться, его издерганные нервы не выдерживали такого напряжения, и ему казалось, что проживи он еще хотя бы полчаса с этим чудовищным грузом на сердце, оно лопнет как мыльный пузырь.

В ожидании своего постояльца Матвей основательно прибрался в квартире. Он тщательно вымыл две единственные разнокалиберные тарелки, поставил вариться рисовую кашу с тушенкой и, когда Сергей позвонил в дверь, бросился открывать.

Пить начали сразу, не дожидаясь, когда сварится каша. Калистратов хватанул два раза подряд по полстакана и только после этого немного успокоился.

Напряжение спало, но остались нерешенные вопросы, на которые он не мог ответить хотя бы потому, что ответов было множество. Сергею хотелось полной определенности и окончательного знания. «Почему Лена все-таки вернулась за деньгами? – мысленно спрашивал он себя. – Почему они оставили записку, а не человека, если были уверены, что он вернется? На всякий случай? Не хватает людей? Ищет ли его милиция? У кого сейчас синий чемоданчик и что с Мариной?»

Собравшись было уехать из Москвы, теперь Сергей не мог этого сделать – надо было выяснить, что с его шестнадцатилетней сестрой, и, если дело зашло слишком далеко, попытаться хоть как-то помочь ей. И снова Калистратов пришел к выводу, что ему нужен пистолет. Даже не для того, чтобы убивать, но с ним можно было уложить похитителей сестры на пол и убежать. Оставалось позвонить и договориться с преследователями об условиях встречи.

А Матвей болтал о чем-то своем, хохотал и размахивал руками, призывая собутыльника разделить его веселье. Рассказ опьяневшего хозяина квартиры был похож на бред безумца, в сравнении с которым хлестаковское бахвальство выглядело сухой автобиографической справкой. Чтобы расположить к себе богатенького постояльца, он плел небылицы о своем прошлом, в котором все его родственники по мужской линии имели звание не ниже генерал-полковника, а по женской – никак не меньше народной артистки.

– У тебя телефона нет, – выпив очередную порцию водки, мрачно констатировал Сергей.

– Нет, в прошлом году отключили, а аппарат я продал, – закусывая соленым огурцом, радостно сообщил Матвей и тут же продолжил свой нелепый рассказ: – Отец тогда был главнокомандующим ЦГВ. Знаешь, что такое ЦГВ? Центральная группа войск…

– Давай еще выпьем, и я пойду позвоню, – перебил его Калистратов.

– О чем разговор, – с удовольствием согласился хозяин квартиры. Он резво разлил по стаканам водку, поднял свой до уровня лица и с пафосом произнес тост: – За тебя, Серега. За новых российских миллионеров, которые наконец появились и у нас. Вы будете – и у нас будет на кусок хлеба. – При этом Матвей похлопал по бутылке, зажмурился и выпил.

– А с чего ты взял, что я миллионер? – спросил Калистратов.

– Миллионер не миллионер, какая разница? – не снимая с лица улыбки, ответил Матвей и вдруг резко сник. – Деньги-то у тебя есть. Это я вот никак остановиться не могу…

– Когда-нибудь остановишься, – равнодушно проговорил Сергей и вздохнул: – Ну ладно, поехали. За остановку.

– Давай, за последнюю остановку, – невесело усмехнулся Матвей, правильно уловив настроение и смысл тоста.

На улицу Калистратов вышел уже пьяным. Он долго ходил от ларька к ларьку в поисках жетона для телефона-автомата и все же ему пришлось идти в метро. Он успел в последний момент проскочить в дверь, после чего ее закрыли на алюминиевую скобу.

Калистратов выгреб из карманов остатки денег – несколько мятых бумажек с мелочью – и купил четыре жетона. Затем он выбрался наружу, в подземном переходе столкнулся с двумя милиционерами и застыл на месте, не зная, что делать – бежать или сделать вид, что он обычный припозднившийся гражданин.

– Чего стоишь? – проходя мимо, спросил один из милиционеров.

– Ухожу-ухожу, – тут же ответил Сергей и припустился на другую сторону перехода.

Телефон он решил подыскать где-нибудь подальше от метро и стражей порядка. Несколько из них оказались раскуроченными или не работали, и Калистратов проболтался еще не менее получаса, прежде чем ему повезло. Сняв трубку, он долго стоял и прокручивал в уме разговор с матерью, которая, как он думал, должна была уговорить его связаться с похитителями. Но каждый раз Сергей застревал на ее испуганном вопросе: «Сережа, что ты натворил?»

В конце концов Калистратову пришла в голову недавно облюбованная им мысль: он решил позвонить своему старому школьному приятелю, у которого в прошлом году видел старенький револьвер. Именно сейчас ему показалось совершенным безумством то, что он до сих пор ходит по городу без оружия.

Набрав номер, Сергей долго ждал, когда на том конце снимут трубку, и наконец услышал:

– Алло.

– Миш, Миш, – почти закричал Калистратов, и, испугавшись собственного голоса, перешел на громкий шепот: – Миш, это я, Сергей.

– Здорово, – сонно ответил друг и зевнул в трубку.

– Миш, мне нужен твой револьвер… или пистолет, все равно. Очень нужен. Только нормальный, не газовый…

– Слушай, я уже сплю, – оборвал его на полуслове бывший одноклассник. – Завтра приходи, поговорим.

– Миш… – начал было Калистратов, но друг снова перебил его:

– Ну, не надо по телефону. Иди пока проспись, а завтра часов в шесть приходи.

К Матвею Сергей вернулся слишком поздно. В одиночестве допив литровую бутылку водки, хозяин квартиры давно уже видел десятый пьяный сон о своих высокопоставленных родственниках, и разбудить его не было никакой возможности.

Калистратов звонил не меньше получаса, затем попинал дверь ногой и, ничего не добившись, пошел на улицу. Там, в первом попавшемся ларьке, он взял на последние деньги две банки пива, одну сразу же открыл и жадно выпил. После этого Сергей решил не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, и отправиться к другу – переночевать у него, а заодно договориться об оружии. Калистратов вышел почти на середину улицы ловить машину и, пока стоял с высоко поднятой рукой, выпил вторую банку.

Езду в автомобиле Сергей совершенно не запомнил. Наложившись на водку, пиво сделало свое подлое дело – Калистратова развезло, и проснулся он, только когда частник остановил машину.

– Вылезай, приехали, – сказал водитель.

Спросонья Сергей долго рылся в карманах в поисках денег, но наткнулся только на доллары, лежавшие во внутреннем кармане куртки. Вытянув из конверта одну стодолларовую бумажку, он, не глядя, протянул ее водителю. Тот оценивающе посмотрел на пьяного вдрызг пассажира, убрал купюру в карман и, перегнувшись через Калистратова, открыл ему дверцу.

Ничего не соображая, Сергей кое-как вывалился наружу, а машина сорвалась с места и моментально уехала.

Еще минуты две Калистратов кувыркался на асфальте, пытаясь придать своему телу вертикальное положение. А когда ему все же это удалось, он не узнал дома своего приятеля. Местность показалась ему совершенно незнакомой, улица – даже не московской, и Сергей вслух с трудом выговорил:

– Где это я?

Едва держась на ногах, он стоял напротив раскрытого подъезда, таращился на дверь и пытался хоть частично восстановить в памяти, куда и зачем он приехал.

Калистратов переступил с ноги на ногу, потерял равновесие, и его утащило далеко в сторону. Впрочем, на ногах он все же удержался. Но направление было уже задано, и Сергей пошел, глядя невидящими глазами себе под ноги. Спотыкаясь, он брел между спящими многоэтажками, совершенно потеряв всякое чувство времени. «Автопилот» тащил его, и со стороны казалось удивительным, как это он еще успевает выбрасывать вперед ноги.

Калистратов пришел в себя только с рассветом, на скамейке в незнакомом, сильно замусоренном скверике. Видно было, что под этими старыми липами частенько собираются местные любители пива. В радиусе десяти метров земля была покрыта слоем мусора: пивными пробками, шкурками от воблы, пакетами из-под чипсов и окурками. Археологам далекого будущего было бы над чем поломать голову в таком месте, а стратиграфический анализ показал бы, что здесь освежалось не одно поколение граждан двадцатого столетия.

Первые несколько минут Сергей приходил в себя, ежился от утренней прохлады, протирал глаза и пытался сообразить, куда занесла его нелегкая. Затем он выбрался на дорогу, огляделся и все-таки узнал знакомый магазинчик и облепившие его ларьки, где они с другом не один раз покупали спиртное.

Голова болела так сильно, что Калистратов первым делом направился к ларькам. Стуком в стекло он разбудил спящую в прокуренной конуре толстуху, затем полез в карман, но обнаружил там только две сломанные сигареты и ключи от ненужной уже собственной квартиры.

На мгновение ощутив настоящий ужас, Калистратов похлопал себя по груди, сунул руку во внутренний карман и с облегчением выдохнул – доллары были на месте.

– Чего тебе? – открыв похожее на амбразуру окошко, сонно спросила продавщица.

– Слушай… – замотал головой Сергей. – Очень плохо… У меня только доллары. Дай пива. – Не вынимая конверта из кармана, он выудил стодолларовую бумажку и просунул ее в темное окошко. Но толстуха даже не стала брать деньги в руки. Она как-то брезгливо взглянула на купюру и, зевая, ответила:

– Доллары не принимаем.

– Ну пожалуйста… Голова очень болит, – попытался разжалобить ее Калистратов.

– Не принимаем, сдачи нет, – повторила продавщица и захлопнула окно, едва не прищемив ему руку.

Оглядевшись, Сергей понял, что в других ларьках, скорее всего, получит точно такой же ответ.

– А если я наберу на все сто? – крикнул он и еще раз постучал по стеклу. Окошко снова раскрылось, и толстуха недовольно проворчала:

– Весь ларек, что ли, скупишь? Ну чего тебе?

– Пива, – тут же ответил Калистратов. Он протянул ей сто долларов и задумался, сколько и чего взять. Тут Сергей вспомнил о приятеле, который жил в нескольких шагах отсюда, пожалел, что не догадался сразу пойти к нему и занять немного денег, но постеснялся объявить об этом продавщице – она уже разглядывала купюру на свет.

– Четыре банки «Туборга», – наконец проговорил Калистратов.

– «Туборг» слишком дешевый для ста долларов, – сказала толстуха. – Бери вот это бутылочное, оно в три раза дороже.

– Ладно, давай, – согласился Сергей. – Давай пять, одну здесь выпью. Значит, так, два блока «Мальборо»…

– Возьми литровую виски, – посоветовала продавщица и поставила на прилавок большую квадратную бутылку.

– Давай, – махнул рукой Калистратов. – Четыре шоколадки, вот эти. Шесть пачек фисташек… Жвачки, вот этой. Давай блок. И пакет… положи все в пакет.

– Зажигалка вот дорогая, – складывая покупки в сумку, подсказала толстуха. – Очень хорошая зажигалка.

– Ладно. Баллончик с газом, – войдя во вкус, азартно произнес Сергей. Он открыл бутылку пива, опрокинул ее над раскрытым ртом и, сладострастно урча, начал пить.

– Презервативы нужны? – окончательно проснувшись, спросила продавщица. – Ароматизированные.

– Нет, – на секунду оторвавшись от горлышка, ответил Калистратов.

На сто долларов Сергей так и не набрал, и продавщица, сжалившись над покладистым покупателем, все же наскребла ему часть сдачи.

– Больше нету, – перебирая бумажки, нервно причитала она. – Возьми еще что-нибудь. Возьми еще виски.

– Некуда, – чувствуя, как уплывает, ответил Калистратов. – Давай сколько есть.

Забрав тяжелый пакет с покупками, Сергей прижал его к груди, поблагодарил толстуху и отправился к дому Михаила. От пива ему немного полегчало, но Сергей снова сделался пьяным, хотя на этот раз соображал, куда и зачем он идет.

Дверь ему открыла Татьяна Васильевна – мать Михаила. Она подслеповато уставилась на раннего визитера, поправила примятые с одного боку кудряшки и с нескрываемой неприязнью спросила:

– Ты знаешь, сколько времени?

– Здравствуйте, – стараясь выглядеть как можно более трезвым, поздоровался Калистратов. Он сжал края пакета, чтобы не было видно бутылочных горлышек, но они высовывались сантиметров на десять и не желали утрамбовываться. – Татьяна Васильевна, позовите Мишу. Мне очень нужно.

– Ему скоро на работу вставать, – ответила женщина и пропустила Сергея в квартиру. – Сам буди. Это ты, что ли, в два часа ночи звонил?

– Я, – признался Калистратов. – У меня срочное дело.

– Знаю я ваши срочные дела, – проворчала она и ушла к себе в комнату.

Михаил был очень удивлен, увидев над собой склонившегося друга. Сергей тихонько похлопал его по плечу и, когда тот открыл глаза, приложил палец к губам.

– Тихо. Вставай, – прошептал он и отошел к письменному столу, на котором стоял телефонный аппарат. Здесь Калистратов начал выкладывать из пакета покупки и одновременно объяснять бывшему однокласснику, что привело его к нему в такой ранний час.

– Сколько-сколько?! – даже привстал с кровати Михаил, услышав сумму украденного.

– Сколько слышал, – мрачно ответил Сергей и продолжил свою неправдоподобно драматическую историю. Он подробно описал, как они украли синий чемоданчик, сцену в подворотне и последний эпизод с Леной, когда, заметив засаду на свою бывшую жену, он бежал из выселенного дома. Увлекшись, Калистратов начал говорить слишком громко. Он метался по комнате, размахивал руками и очень искусно изображал диалоги в лицах.

– Тихо, – иногда говорил ему Михаил и смотрел на дверь, но Сергея несло. Пьяный бред со слезами о загубленной жизни перемежался с придушенными воплями о подлой жене; от начала до конца выдуманное описание погони резко сменялось то уничижительными просьбами помочь, то требованием: «Ты же мне друг! Ты должен!» Неожиданно оба услышали, как дренькнул телефонный аппарат. Это означало, что Татьяна Васильевна кому-то звонит из своей комнаты.

Калистратов прервал свой рассказ, испуганно взглянул на телефон, затем на приятеля, но ему так хотелось перед кем-нибудь выговориться, что, перейдя на громкий шепот, он продолжил свою историю. Правда, вдохновение уже покинуло его. В какой-то момент, потеряв нить повествования, он снова посмотрел на телефонный аппарат и спросил:

– Кому это она? Время – пяти нет.

– Откуда я знаю? – пожал плечами Михаил. Не вставая, он дотянулся до двери, приоткрыл ее и крикнул:

– Мам! Ма-ам?

Телефон снова дренькнул, но Михаилу никто не ответил.

– Она что, подслушивала? – вдруг жалобно промолвил Сергей, и от этой мысли ему сделалось тошно и зябко.

– Иди ты к черту. Ты бы еще погромче орал. Идиот! – зло ответил Михаил и рывком поднялся с постели. Он вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь, и Калистратов остался один. Эти несколько секунд ожидания, что он простоял посреди комнаты, словно прибитый к месту, основательно отрезвили его. Сергей напряженно прислушивался к тому, что происходит в соседней комнате, но до него доносилось только нечленораздельное бормотание. А когда послышался визгливый вскрик Татьяны Васильевны, он не только все понял, но и сообразил, что надо бежать, и бежать как можно скорее.

Не забыв прихватить из пакета бутылку пива, Калистратов выскочил из комнаты и в прихожей столкнулся с Михаилом. Тот с каким-то виноватым испугом посмотрел на него, развел руками и проговорил:

– Мать позвонила…

– Значит, подслушивала? – сразу устремившись к входной двери, выкрикнул Сергей. Михаил бросился помогать ему с замком, затем рванул на себя дверь и буквально выпихнул друга из квартиры.

– Беги! Позвони мне на работу! – громко зашептал он. – Беги! Пока они доедут!..

Калистратов скатился на первый этаж, выскочил из подъезда и на ходу огляделся. На улице не было никого, кроме старой дворничихи, которая даже не обернулась на взвизгнувшую дверь. Нырнув в кусты, Сергей обогнул угол, перескочил в палисадник соседнего дома и побежал вдоль стены, совершенно не соображая, в какую сторону направляется. Главным сейчас для него было уйти подальше от злополучного дома, а затем уехать из микрорайона.

Калистратов понимал, что в такое раннее время каждый прохожий на виду и его будет очень легко отыскать. Улицы были совершенно пустынны, автобусы уже ходили, но в них сидело от силы по пять-шесть человек. Кроме того, Татьяна Васильевна могла успеть сообщить милиции его приметы. А это означало, что Сергея запросто могут арестовать как на улице у метро, так и внутри у турникетов. Оставалось одно – такси, и лучше частное. Но ловить машину здесь было слишком опасно, и для верности он решил отойти хотя бы на несколько остановок.

Бежать с похмелья было мучительно трудно – мешала невесть откуда взявшаяся одышка и, несмотря на утреннюю прохладу, лицо заливал горячий, едкий, как кислота, пот. Калистратов уже хватался за сердце и едва передвигал ватные ноги, когда все же решился остановиться и передохнуть. Заскочив на всякий случай в подъезд, он поднялся в лифте на последний этаж, вышел на черную лестницу и там повалился на ступеньки.

Только здесь, в относительной безопасности, Сергей получил наконец возможность посидеть и поразмыслить над тем, что могло бы произойти, не спохватись он вовремя. Его до отчаяния возмущал подлый поступок матери Михаила: она подслушала и донесла на друга своего сына, даже не разобравшись, чем закончилась его трагическая история. Это немыслимое предательство словно бы до конца обрисовало ему реально существующую картину. Если еще час назад Калистратов думал, что где-то имеются люди, которые сумеют понять его, что он может рассчитывать на их помощь, то теперь все его надежды развеялись как дым. Сергей вдруг до конца осознал, что остался один на один с этой огромной, невидимой, а потому еще более ужасающей машиной, которая в конце концов уничтожит его.

Опорожнив захваченную бутылку пива, Калистратов спустился вниз и, соблюдая осторожность, отправился дальше. Он шел по тропинке краем огромного замусоренного пустыря, откуда местность проглядывалась на несколько сот метров. На этот раз Сергей не торопился – загнанный вид выдал бы его с головой. Он внимательно смотрел по сторонам и мысленно пытался очертить план дальнейшей жизни хотя бы на пару дней вперед. Но с похмелья мозги ворочались с большим трудом. Все, о чем бы он ни думал, упиралось в оружие, которое сейчас представлялось ему залогом земного существования вообще.

Такси Калистратов ловил долго. Он выбрал место, где дорога подходила почти вплотную к кустам, и старался не выскакивать на проезжую часть.

Наконец ему удалось договориться с сумрачным неразговорчивым владельцем старого жигуленка. Сергей уселся на переднее сиденье, объяснил, куда его везти, и вскоре незаметно для себя задремал.

Сон Калистратову приснился преотвратительный. В нем вроде бы ничего страшного не происходило, но сама атмосфера места, куда он попал, вызывала такое тягостное чувство безысходности и одиночества, что Сергей замычал во сне и даже задергал ногами.

Снилось Калистратову, будто оказался он на темной пустынной улице, более напоминающей узкий тюремный коридор. Глухие стены нежилых домов не имели здесь ни дверей, ни подворотен и были так пугающе безобразны, что даже на равном удалении от них Сергею сделалось жутко. Но самым страшным оказалось не это. Калистратов вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд, от которого все его тело покрылось мурашками. Пытаясь обнаружить того, кто навел на него такой ужас, Сергей осмотрелся – улица была совершенно безлюдной.

Калистратов не побежал, ему было страшно подставлять спину неизвестному соглядатаю. Он крался посреди улицы, постоянно обшаривал взглядом черные оконные проемы и искал того, кто прятался за стенами этих уродливых домов, но не находил его. Тогда Сергей остановился, в отчаянии закричал и не услышал своего голоса.

Наконец Калистратов увидел, что улица кончается высоченной глухой стеной. Ступая на цыпочках и озираясь, он добрался до нее, прижался спиной к холодному камню и поднял глаза. На мглистом безоблачном небе вместо дневного светила располагался гигантский глаз с черным, как дуло пистолета, зрачком.

Проснулся Сергей от того, что водитель потряс его за плечо и громко спросил:

– Куда здесь?

Калистратов всполошился, но затем вспомнил, где находится, и виновато посмотрел на владельца «жигулей».

– До угла вон того дома, я здесь выйду, – ответил Сергей и после короткой паузы добавил: – Черт, снится всякая ерунда.

Калистратов не стал подъезжать к самому подъезду на всякий случай. На тот единственный из миллиона случай, если водителя каким-то образом отыщут его преследователи, или он сам, заподозрив неладное, расскажет о нервном утреннем пассажире соседу-милиционеру, знакомому из уголовного розыска или просто родственнику, который самым невероятным образом окажется бухгалтером банка «Золотой рассвет». Сергей делал это не сознательно, поскольку у него не было ни опыта, ни времени на обдумывание столь сложной комбинации. Он инстинктивно старался не оставлять никаких зацепок, как путающий следы заяц, который не знает, зачем он это делает, но этим спасается.

У Матвея Калистратов появился в восьмом часу утра. Он опасался, что хозяин квартиры снова не услышит звонка, но тот открыл быстро и по своему обыкновению встретил жильца радостным восклицанием:

– Серега! А я уж думал, покинул меня мой квартирант на веки вечные.

Как ни был Антон Скоробогатов пьян, но у него хватило сообразительности отогнать «жигули» убитого милиционера со двора своей новой знакомой. В машине было полно его отпечатков пальцев, и оставлять ее в двухстах метрах от дома Петухова, где, возможно, придется прождать сутки, а то и двое, казалось ему слишком рискованным.

Покидая дом, он все же почувствовал, что Валентина неспроста так настаивала на его скорейшем уходе. Возможно, она что-то заподозрила, а значит, могла сообщить в милицию о своем госте из Москвы. Скоробогатов только не мог понять, где прокололся. Пока он был у Валентины, телефон не звонил, а стало быть, никто из ее старых знакомых не мог напроситься к ней в гости. Нормального объяснения ее истерике Антон не видел, и в конце концов решил не забивать себе голову ерундой.

Скоробогатов заехал в маленький квадратный дворик, выбрался из машины, взял синий чемоданчик под мышку и не торопясь взошел на второй этаж. Петухов сразу открыл дверь, на ходу пожал ему руку и, более не обращая внимания на гостя, продолжил сборы.

– Ты садись пока, – завязывая галстук, сказал хозяин квартиры. – Что, по делу сюда? Слушай, возьми рюмки. Вон там.

– По делу, – не трогаясь с места, подтвердил Антон. – А то, может, останешься? Поговорить надо. – Попутно он оглядывал комнату и вспоминал какие-то обрывки их последней гулянки, когда он после вечера, проведенного в пиццерии «Посейдон», проснулся здесь на диване с растрепанной фальшивой блондинкой и испугался – девица размазала тушь по лицу, и черные пятна вокруг глаз больше напоминали глазницы черепа.

– Да они уже ждут меня в «Посейдоне». Поехали со мной. Я тебе такую телку подарю, закачаешься. У вас в Москве таких днем с огнем не найдешь. – Надев пиджак, Петухов сам достал из серванта рюмки и поставил на стол. – Чего стоишь? Наливай. Успеем по одной.

– Вован, дело очень серьезное. Разговор есть, – как можно весомее произнес Скоробогатов. Он рассчитывал, что уже сегодня вечером ему удастся договориться насчет оформления документов. Кроме того, его мало привлекала перспектива провести весь вечер в чужой квартире в одиночестве. По дороге сюда Антон передумал ехать на гулянку, потому что боялся оставлять чемодан с деньгами у Петухова. По опыту он знал, что пьянка может затянуться, а каждый лишний час, проведенный в этом городе, в этой стране увеличивал риск и отдалял нафантазированную счастливую жизнь на благословенном острове – Таити или Гаити? – с географией у Скоробогатова всегда было неважно.

Петухов мельком взглянул на Антона, сам разлил по рюмкам водку и констатировал:

– Так ты уже где-то нажрался. Давай-давай, скорее. По одной – и поехали. В машине расскажешь.

Был бы Скоробогатов трезвым, он никогда бы не решился на столь легкомысленный поступок, но водка, непреодолимое желание ускорить отъезд и возможность поразить друга сломили его, и он не удержался. Антон положил «дипломат» на стол, обеими руками откинул замочные пряжки и картинно открыл заветный чемоданчик. Затем, не глядя на Петухова, он достал оттуда одну пачку, перетянутую поперек обыкновенной белой бумагой, эффектно хрустнул ею и швырнул деньги на стол.

– Это тебе. Если останешься, – степенно сказал Скоробогатов и наконец взял рюмку. – Надо кое-что обговорить.

Такой весомый аргумент не мог не возыметь действия. Петухов поставил рюмку, взъерошил пятерней только что уложенные волосы и тихо проговорил:

– Ни хрена себе! Откуда?

– От верблюда, – усмехнувшись, ответил Антон и захлопнул синий чемоданчик. – Ну давай выпьем.

– Я останусь, – вдруг засуетился Петухов. – Я только позвоню Пашке. – Он кинулся было к телефону, но на полпути остановился, посмотрел на Скоробогатова и сам себя спросил: – А куда я позвоню-то? Ладно. Сами нарисуются. Я сейчас закуски какой-нибудь соображу…

Пока хозяин квартиры бегал с тарелками и банками из кухни в комнату и обратно, Антон убрал «дипломат», удобно развалился на диване и закурил. Петухов же, ни на секунду не умолкая, жаловался на ходу на тяжелые времена, извинялся за небогатую закуску и периодически интересовался, откуда такие деньги? Он был до крайности возбужден, а Скоробогатову это ужасно нравилось и льстило. Заранее предвкушаемый номер с «сокровищами» удался на славу, но, главное, он добился, чего хотел, и уже сегодня мог договориться о документах.

Рассказывать Антон начал только после того, как Петухов сел за стол. Они выпили по рюмке, затем обладатель миллиона долларов немного поломался, неторопясь закусил и, наконец, поведал другу невероятную историю о том, как он разбогател. Короткий рассказ Скоробогатова выглядел не слишком правдоподобным. Антону почему-то не хотелось упоминать о своем друге и его жене, которых он так легко и просто обвел вокруг пальца. Поэтому Скоробогатов придумывал на ходу, не особо следя за логикой и последовательностью событий. Но обладание такими деньгами мелкому аферисту Петухову уже само по себе казалось фантастическим, и он легко поверил всему, что услышал. Кроме того, доказательство рассказа Антона лежало рядышком в красивом синем чемоданчике с замысловатым тисненым вензелем.

Прежде чем Скоробогатов приступил к главному, они выпили еще по три рюмки. Петухов все время косился на пачку долларов, иногда брал ее, подкидывал на ладони и снова клал перед собой. Наконец Антон покровительственным тоном начал излагать суть дела:

– Вован, там внизу стоит «жигуль». Его надо отогнать подальше. Он сильно замазанный – мента из Вышнего Волочка. Если утром его найдут, оба погорим.

– А меня-то за что? – искренне удивился Петухов.

– За компанию, – спокойно пояснил Скоробогатов. – Сам знаешь, пока разберутся, море крови выпьют.

Петухов машинально привстал со своего места, но затем снова сел и обоим налил водки. Антон же окончательно вошел в роль миллионера. Не вставая со стула, он полез в «дипломат», на ощупь достал еще пачку и бросил на стол.

– Вован, сделай прямо сейчас. Потом напьемся. Там, за бугром, у нас будет все. А это… – Он достал еще три пачки и стопочкой уложил их рядом с двумя первыми. – Мне нужна европейская виза. Чем раньше, тем лучше. Сделаешь до десяти утра, получишь еше двадцать штук. До двенадцати – только десять. Твоя тачка на ходу?

– Спрашиваешь! Три месяца назад «ауди» взял. Всего полтора года бегала. Слушается, как зверь.

Антон хорошо знал, что машина для Петухова была не просто средством передвижения или визитной карточкой. Последние несколько лет она заменяла ему все: и ноги, и работу, и сберкассу, и отчасти дом. Лишись ее, Петухов потерял бы возможность зарабатывать деньги, но самое главное – уверенность в себе и даже самоуважение. Без этого чуда на колесах он не мыслил своей жизни, поскольку она была его хребтом, стержнем, который и удерживал Петухова в вертикальном положении.

– Если вывезешь меня туда, получишь еще тридцатник, – пообещал Скоробогатов.

– В Финляндию? – загипнотизированно глядя на деньги, спросил Петухов.

– Нет, в Швецию, – ответил Антон. – Но через Финляндию.

– Значит, и мне нужна виза, – задумчиво проговорил Петухов.

– Делай. За это отдельно. А сейчас давай, отгони машину, – подчеркнуто устало растягивая слова, распорядился Скоробогатов. – Возьми с собой тряпку, потом все вытрешь, чтобы не оставлять пальчиков. Давай-давай, Вован! Время – деньги.

Больше ни о чем не спрашивая, Петухов убрал пятьдесят тысяч долларов в платяной шкаф. Затем сразу же достал их и отнес куда-то в ванную. При этом в дверях он сконфуженно пояснил:

– В шкафу как-то…

– Да понятно, – картинно махнул рукой Антон. – Только скорее.

Через две минуты Петухов уже спустился во двор. Он нашел нужный жигуленок, забрался в него и, не дожидаясь, когда мотор прогреется, рванул с места.

Петухов прекрасно ориентировался в этом хитросплетении переулков и дворов. Здесь прошли его детство и юность, здесь он познавал законы улицы, учился соответствовать заведенному порядку той части мироздания, к которой его за руку привела сама судьба. Здесь, в этом открытом небу лабиринте, он выкурил свою первую сигарету, выпил первую бутылку водки и даже не переспал, поскольку в подъездах не спят, а поимел свою первую женщину – четырнадцатилетнюю подружку с соседнего двора.

Проехав насквозь несколько подворотен, он остановил «жигули» под аркой и, не заглушив мотора, выбрался из машины. Затем Петухов вернулся во двор и прошелся по нему, заглядывая во все темные углы. После этого Петухов внимательно осмотрел окна домов, но нигде никого не заметил и только тогда приступил к делу.

Этот древний автомобиль, накрытый полусгнившим, залепленным грязью тентом, стоял здесь испокон веков, и даже те, кто жил в соседних домах, давно позабыли, кому принадлежит брошенный музейный «Москвич-401». Но Петухова интересовал не сам «экспонат», а старый брезент, возможно единственный на всю Северную столицу, поскольку эту автомобильную одежку давно уже повсеместно сменили жестяные «ракушки».

Быстро содрав с «москвича» тент, Петухов скомкал его и отнес в машину. Затем он вырулил в переулок и, стараясь не выезжать на широкие улицы, доехал до ржавой железнодорожной колеи, оставшейся от давно закрытого завода железобетонных изделий. Здесь, между глухой торцовой стеной жилого дома и накренившимся заводским забором, он и остановился. Еще несколько минут у Петухова ушло на то, чтобы накрыть «жигули» тентом. Полюбовавшись своей работой, он отряхнул одежду, прикурил сигарету и не торопясь отправился домой.

Все это время, пока Петухов был занят заметанием следов своего разбогатевшего друга, он думал о чудесном синем чемоданчике. Его недавняя последняя сделка принесла ему чуть более двух тысяч долларов, и он считал ее необыкновенно успешной, хотя потратил на переговоры и беготню около месяца. А содержимое «дипломата», который лежал у него дома, могло бы обеспечить его на всю оставшуюся жизнь. Эта мысль гвоздем застряла в его голове, и на время Петухов даже позабыл о тех деньгах, которые уже получил от Скоробогатова, и тех, что ему предстояло заработать, если он в срок выполнит в общем-то пустяковую просьбу.

Домой Петухов вернулся через полтора часа. Когда он вошел в комнату, Антон сидел, привалившись к спинке дивана, и спал. Правда, он тут же проснулся, сонно посмотрел на хозяина квартиры и спросил:

– Далеко отогнал?

– Нет, тентом накрыл, – проходя к столу, ответил Петухов. – Я ее толкну. Чего добру пропадать? Хорошая тачка. У меня есть ребята, они из нее такую ласточку сделают. – Он протянул руку к бутылке с водкой, но Скоробогатов, зевая, остановил его:

– Лучше не пей, Вован. Тебе утром по делам бегать. Потерпи, нажремся еще.

Дальше разговор как-то не вытанцовывался. Антон клевал носом, но не просил ему постелить, как будто собирался спать одетым. Петухов вяло интересовался делами гостя и получал такие же вялые односложные ответы. На самом деле хозяина квартиры абсолютно не интересовали новости московского приятеля. Он думал о заветном чемоданчике с деньгами и когда спрашивал, и когда убирал со стола. С этими же мыслями он разобрал себе кресло-кровать, ослабил узел галстука, снял пиджак и улегся главным образом для того, чтобы избавиться от необходимости продолжать бессмысленную болтовню.

На некоторое время оба замолчали. Яркий верхний свет мешал спать, но Скоробогатова это не смущало – в темноте, даже в квартире у друга, он почувствовал бы себя слишком уязвимым. Эти последние несколько часов перед отъездом Антон решил не рисковать. Чутье подсказывало ему, что Петухов думает сейчас отнюдь не о его благополучном отбытии за границу и даже не о сказочном гонораре, который неожиданно свалился ему на голову. Даже пьяный Скоробогатов заметил, как изменилось выражение лица у питерского друга, какой отрывистой и комканой стала речь у этого болтуна-балагура. Поэтому в отсутствие хозяина на всякий случай Антон расстегнул куртку и снял пистолет с предохранителя.

– А если мне тоже там остаться? – неожиданно мечтательно спросил Петухов.

– Оставайся, – не открывая глаз, равнодушно ответил Скоробогатов. – Бабки у тебя есть.

Он уже пожалел о том, что попросил Петухова перевезти его через границу. В конце концов, он мог позволить себе купить любую машину и доехать сам. «Зря я с этой бабой водку пил, только расслабился, – с досадой подумал Антон. – Теперь от него не отделаешься».

– А зачем тебе туда? – спросил Скоробогатов хозяина квартиры. – Здесь с этими деньгами ты развернешься, а там – кто его знает? Если только прокатиться, погулять.

– В Испании за двадцать штук можно шикарный дом купить, – тихо проговорил Петухов.

– Купи. – Антон наконец открыл глаза и рассмеялся. – Дурак. Тебе-то зачем там оставаться? Я бы, может, тоже не уехал. Да меня здесь, если поймают, на шашлык порубят.

Петухов промолчал, и вскоре оба задремали. Во сне Скоробогатов часто вздрагивал, просыпался и нервно хватался за грудь, где у него лежал пистолет. Снилась ему какая-то бессмысленная беготня, где все удирали от всех. Антон тоже пытался бежать, но никак не мог выбрать в какую сторону. Перед самым пробуждением он вдруг увидел Петухова, который стоял перед ним на коленях и, судя по всему, о чем-то его умолял. Петухов заливался слезами, беззвучно разевал рот и показывал пальцем вдоль дороги. Скоробогатов посмотрел туда, но не заметил ничего опасного и пошел в противоположную сторону.

Зато Петухов уснул крепко, и когда Антон в восьмом часу утра начал его будить, тот даже послал Скоробогатова подальше, по-детски зачмокал губами и попытался укрыться с головой несуществующим одеялом.

Завтракали они бутербродами, и почти все это время хозяин квартиры молчал, что было ему абсолютно несвойственно. И тот и другой из-за этого чувствовали себя не в своей тарелке, и оба понимали, что виновник отчужденности стоит сбоку за диваном.

После завтрака Петухов позвонил Владику, но того не оказалось дома. Когда он набирал номер, Антон наблюдал за ним и машинально запомнил, что телефон Владика начинается и заканчивается пятерками, а в середине – подряд четыре тройки. Сделав еще два телефонных звонка, Петухов быстро пошел к выходу, но неожиданно остановился в дверях и с блеском в глазах, сладострастно проговорил:

– Скоро поедем, Ант. Ух, берегись, гребаное забугорье! Русские ребята едут!

– Возьми документы и деньги, – холодно сказал Антон и выложил на стол паспорт и три пачки долларов. – Там же платить придется.

– Ах да, – спохватился Петухов. Распихав все по карманам, он протанцевал до самых дверей и на прощание пообещал: – Через два часа уезжаем, Ант. Гадом буду.

Утро у Петухова выдалось очень беспокойным. Специалиста по документам знал только его друг Владик – молодой человек с двумя судимостями и внешностью херувима, с которым накануне вечером Петухов должен был гулять в одной компании. Там он его и застал, но Петухову пришлось долго уговаривать похмельного приятеля и в конце концов пообещать ему за посредничество и срочность пятьсот долларов. Затем Петухов отвез сводника на какую-то консперативную квартиру, а сам остался в машине в квартале от засекреченного дома. Владик объяснил, что специалист категорически отказывается встречаться с заказчиками и оказывает услуги только через проверенных людей.

В половине десятого Владик вернулся, степенно забрался в машину и отдал Петухову паспорта.

– Сделал? – волнуясь, спросил Петухов.

– А для чего я ходил? – снисходительно усмехнулся Владик. – А куда это ты так срочно намылился? По-нормальному дешевле бы обошлось.

– Дело подвернулось, – по очереди раскрывая паспорта, ответил Петухов. Затем он заплатил Владику за услугу, и тот, отвернувшись к окну, без всякой надежды спросил:

– Может, возьмешь в дело?

– Погоди, Влад, – весело ответил Петухов. – Дай разобраться. Я сам еще не знаю, выгорит не выгорит.

– Где ты нашел эту корову? – спросил Владик и кивнул на паспорт Скоробогатова.

– Это не корова, это целый бык, – рассмеялся Петухов. Он завел двигатель и выехал из переулка на улицу. – Да ты его знаешь, москвич, два года назад мы с ним гуляли.

– Не помню, – проговорил Владик и, поморщившись, пояснил: – С первого раза никогда не запоминаю.

– Так вот, приходит он ко мне и говорит: «Возьми деньги, Вован». Я ему: «Да не надо, обойдусь». А он мне: «Нет, ты, пожалуйста, возьми». Ну и пришлось взять. Не обижать же друга.

– И что, большие бабки? – поинтересовался Владик.

– Нормальные, – ответил Петухов и, не удержавшись, похвастал: – Ты таких еще не видел. А может, и не увидишь никогда.

– Да, ладно. – Владик помрачнел лицом, закурил и плюнул в окно. – Вы за товаром, что ли? – попытался хоть что-то выведать он.

– За ним родимым, – ответил Петухов и свернул к Владику во двор. – Приехали. Спасибо тебе. Вернусь – позвоню.

От Петухова Владик ушел недовольный. Тот только расстроил его, разбередил душу невесть откуда взявшимися большими деньгами, да еще и напустил туману. А Петухов лихо развернул машину и поспешил домой. По дороге он еще заехал в аптеку, а потом к старшей сестре – оставил ей большую часть полученного гонорара. Разговор длился всего несколько минут, и Людмила ничего не поняла из него. Деньги она испуганно положила в ящик серванта, но младший брат успокоил ее, сказал, что они заработаны честным трудом, и Людмила может спокойно их тратить. Затем Петухов сообщил, что сегодня надолго уезжает за границу, и, если все закончится благополучно, он обязательно вернется и увезет ее в Испанию.

Выражение испуга так и не сошло с лица Людмилы до самого ухода брата, и, покидая ее, он с досадой подумал: «Зря я натрепался. Раньше времени – плохая примета».

После того как Петухов уехал оформлять визы, Антон налил себе рюмку водки, залихватски опрокинул ее в себя и достал «дипломат». Впервые за все это время у него появилась возможность не торопясь, хорошенько рассмотреть содержимое чудо-чемоданчика и насладиться видом аккуратно уложенных пачек. С какой-то глупой блуждающей улыбкой он долго забавлялся: доставал их, выстраивал из долларовых кирпичиков то стену, то башню, пока не обратил внимание на черную бархатную подстилку, закрывавшую половину дна «дипломата». Когда Скоробогатов отбросил тряпицу, он не сразу понял, что это за стекляшки. Он никогда не видел крупных бриллиантов так близко, правда, не видел их и издалека. И все же догадка пришла почти сразу – под миллионом долларов могли лежать только очень дорогие вещи.

Эта мысль настолько потрясла Антона, что он быстро накрыл камешки ладонью и откинулся на спинку дивана.

– Мама моя! – ошалело прошептал он. – Брюлики! Ну и чемодан!

Бриллианты были очень внушительные, некоторые с ноготь большого пальца, и даже дураку было понятно, что эти четыре десятка идеально ограненных камешков стоили никак не меньше долларовой башни, которая возвышалась на столе. Бриллианты словно отталкивали солнечные лучи, проникавшие в комнату через окна. Свет лишь скользил по их острым граням, сверкающей дымкой поднимался над черной тряпицей и растворялся в воздухе.

Скоробогатов завороженно смотрел на бриллианты, и в голове у него проносились какие-то неясные отрывочные картинки будущей роскошной жизни. От волнения он не мог задержаться ни на одной из них, но это нисколько не мешало ему испытывать необыкновенное по остроте чувство – он был сказочно богат. Богат настолько, что с непривычки это трудно было охватить разумом, поскольку даже в воображении он никогда не позволял себе заноситься так высоко.

Из блаженного состояния его вывел резкий телефонный звонок. Антон вздрогнул, машинально накрыл бриллианты бархатом и повернулся к телефонному аппарату. Звонить могли дружки Петухова, с которыми он вчера собирался кутить. Но мог и сам хозяин квартиры.

После некоторого колебания Скоробогатов все же поднял трубку и, на всякий случай изменив голос, проговорил:

– Слушаю.

– Ант, это я, – возбужденно зашептал в трубку Петухов. – Все в ажуре. По две штуки за паспорт. Через полчаса буду.

Все складывалось так хорошо и гладко, что у Антона закружилась голова. Солнечные Гаити или Таити уже маячили за тюлевыми шторами петуховской квартиры. Нужно было только зажмуриться, постоять несколько минут и открыть глаза. Но затем он снова вспомнил о своем приятеле, и ему сделалось страшно – а что, если на границе Петухов чем-нибудь выдаст себя, вдруг с испугу начнет нервничать и суетиться? Тогда пограничники обязательно обшарят машину и найдут деньги.

«Вот же связался, – с отчаянием подумал Скоробогатов. – Он же засыпет меня, и тогда все. Брюлики! Надо куда-то спрятать брюлики. Проглотить. В пакетики – и проглотить».

Вскочив с места, Антон лихорадочно забегал по квартире в поисках ножниц. Отыскав их, он нарезал из целлофанового пакета квадратиков, но вдруг передумал.

«Да на хрена глотать? – осенило его. – Можно просто засунуть в задницу».

Скоробогатов торопился успеть до прихода Петухова. Он свернул целлофановую трубочку, запаял ее с боков и всыпал туда бриллианты. Самым сложным оказалось поместить увесистую колбаску с камнями в «тайник». Антон не сразу догадался, что пакет надо бы смазать кремом или вазелином. Он страшно матерился, когда запихивал бриллианты в прямую кишку, и только перед самым приходом хозяина ему удалось это сделать.

Скоробогатов едва успел покидать пачки денег в «дипломат» и закрыть его. Петухов ворвался в квартиру с видом победителя, швырнул на стол паспорта и заорал:

– Порядок, Ант! Уматываем!

– У тебя чемоданы есть? – стараясь при ходьбе не морщиться от непривычного ощущения, спросил Антон.

– Зачем? – удивился Петухов, и Скоробогатов в который раз пожалел, что предложил приятелю ехать вместе. Петухов выглядел абсолютным профаном и даже не понимал, что вещи нужны им для отвода глаз. Что они должны выглядеть как обыкновенные туристы, мелкие коммерсанты или на худой конец просто балбесы. Но для этого у них должны быть чемоданы с барахлом, чтобы дотошным пограничникам было в чем покопаться.

– Чемоданы есть? – раздраженно повторил вопрос Антон, и Петухов сразу ответил:

– Есть. Сейчас достану.

Чемоданы оказались плохенькими, из кожзаменителя, но Скоробогатова это вполне устраивало. Именно такие чемоданы и должны были отвести от них подозрения. Только такие вот заезженные халабуды могли внушить пограничникам, что перед ними два сорвавшихся с цепи провинциала, решившие прокутить в Европе пару тысяч заработанных долларов.

Они аккуратно сложили в чемоданы всю более-менее приличную одежду, которая нашлась у Петухова.

– А бабки куда, Ант? – закончив с вещами, озабоченно спросил Петухов, который давно смирился с тем, что старший здесь – Антон, что он решает все, и только он знает, каким образом они провезут деньги через границу.

– По дороге заедем в лес, там распихаем. У тебя сиденья с чехлами? – поинтересовался Скоробогатов.

– Да, – ответил Петухов.

– Возьми иголку с нитками. Нитки – под цвет чехлов. Есть?

– Найду.

Вскоре сборы были закончены, и Антон с Петуховым спустились вниз к машине. Они забросили чемоданы в багажник, и только «дипломат» Скоробогатов взял в салон и спрятал его под задним сиденьем. От пистолета он решил избавиться в последнюю очередь, перед самой границей, когда окончательно станет ясно, что, кроме пограничников, их никто не остановит.

– Вован, мы должны выглядеть как настоящие туристы, – начал инструктировать Антон. – У них там глаз наметан, поэтому не смотри на них как побитая собака. Не переигрывай. Сиди спокойно, с улыбкой. Лучше со мной разговаривай. Они будут делать свое дело, а ты разговаривай со мной. По дороге придумаем о чем. – Скоробогатов поморщился от легкой боли – внутри колом сидел пакетик с бриллиантами, и он с усмешкой подумал: «И почему я не голубой? Сейчас бы кайфовал».

– Да я понимаю, – ответил Петухов. – Не бойся. У меня железные нервы.

– Вован, проколемся, и вместо Финляндии уедем далеко на север. Вернее, это ты уедешь на север. А меня здесь сделают.

Пока что судьба благоволила им. Они нормально выехали из города, проскочили несколько постов дорожного патруля, и каждый раз, проезжая мимо милиционеров, оба бессознательно напрягались – деньги пока что находились в «дипломате». Изредка поглядывая на приятеля, Антон наблюдал за его поведением, и оно ему не нравилось. Петухов часто курил, слишком резко рвал с места и так же тормозил. При этом с лица его не сходило выражение испуганной озабоченности, а речь сделалась отрывистой, будто после хорошей пробежки.

– Вован, спокойнее, – расстраиваясь по этому поводу, проговорил Скоробогатов. – Ты же говорил, у тебя железные нервы. Да любой мент только посмотрит на тебя и сразу полезет обыскивать машину.

– Да нет, я нормально, – оправдывался Петухов. – И откуда их здесь столько? Со всех городов, что ли, согнали?

– Вон за тем поворотом заедешь в лес, – распорядился Антон. – Только поглубже. Кто знает, сколько придется простоять?

Деньги решили спрятать в одно место – это снижало вероятность, что пограничники случайно наткнутся на часть, а значит, начнут искать серьезно и тогда найдут все остальное. Тайник выбирали долго и тщательно, перещупали и пересмотрели всю машину, и Петухов даже удивился, сколько в его автомобиле незамеченных ранее пустот. Но Скоробогатов понимал, что об этих тайничках пограничники прекрасно знают и в случае чего полезут именно туда. Поэтому он искал такое место, куда может что-то спрятать разве что законченный идиот или такой вот хитроумный и рисковый человек, каковым он себя и считал.

Наконец договорились укрыть доллары под чехлами, равномерно распределить пачки и посмотреть, что из этого получится. Вышло неплохо, но все деньги на сиденьях не поместились. Пришлось часть схоронить под резиновыми ковриками.

– Если ты не будешь смотреть на них как кролик на удава, они вообще не станут искать. Проверят только чемоданы и багажник, – приглядываясь к полу, проговорил Антон.

– Ничего не видно, – сев на корточки, сказал Петухов и похлопал по коврику. – Ант, в «дипломат» надо что-нибудь положить. А то пустой – подозрительно.

– Выбрось его в кусты, – ответил Скоробогатов.

– Ты что, он же счастливый, – с улыбкой произнес Петухов, и Антон мысленно согласился с ним. Он вспомнил о найденных утром бриллиантах, поморщился и сказал:

– Ладно, сложи туда бумаги. Сейчас по дороге купим газет.

– Жратвы какой-нибудь, – догадался Петухов. – Бутылку водяры, для отвода глаз. Все везут. И мы как все.

– Вован, если все получится нормально, я тебя озолочу, – неожиданно разволновался Скоробогатов. – Сам куплю тебе дом. Только смотри, не переборщи с рожей. Легенды никакой сочинять не будем. Мы просто едем посмотреть Европу. Ты в Швеции был?

– Нет, только в Финляндии. Говно страна. Скучно, – ответил Петухов.

– Вот-вот, – проговорил Антон. – Никакой легенды. Просто едем посмотреть. Имеет право русский человек прокатиться по загранице?

– Имеет! – радостно откликнулся Петухов, забираясь на водительское место. – Погнали, Ант. Да поможет нам Бог!

Чем ближе Скоробогатов подъезжал к границе, тем труднее ему было сохранять спокойствие. Внутри у него происходило что-то странное. По своей остроте это чувство можно было сравнить разве что с оргазмом, и его пугало это внутреннее дребезжание, какой-то истерический восторг, который, как он понимал, в самый ненужный момент может сыграть с ним злую шутку.

Выборг давно уже остался далеко позади, и только перед самым Каменногорском оба вспомнили, что им давно не мешало бы пообедать. Впереди по правой стороне показались несколько маленьких придорожных магазинчиков. Рядом с ними два молодых кавказца жарили шашлык, но Антон с Петуховым почувствовали запах мяса задолго до того, как разглядели жаровню – жирный сытный дух разносился по трассе на несколько километров.

Петухов вырулил на обочину, поближе к деревьям, и остановил машину в десяти метрах от торгового оазиса. Затем оба не спеша вышли, Скоробогатов прихватил с собой пустой «дипломат», и Петухов запер дверцу на ключ.

– Может, в последний раз поедим на родине шашлычку? – хлопнув в ладоши, предложил Петухов. – Имеют же два богатых джентельмена право…

– Ты только не болтай лишнего, – грубо оборвал его Антон.

– Ну ладно, – сразу согласился Петухов. – Давай просто поедим шашлычку. Пожрать-то надо. Пока переедем, пока то да се.

– Иди, бери шашлык, а я куплю чего-нибудь с собой, – ответил Скоробогатов.

Погода была как на заказ – теплой и мягкой, с приятным прохладным ветерком, но Антон не получил удовольствия от этой короткой прогулки. Пакет с бриллиантами в прямой кишке уже не просто мешал, он страшно действовал на нервы. Как при сильном расстройстве желудка, Скоробогатову все время чудилось, что он сейчас наложит в штаны. Он попытался придать своей походке прежнюю легкость и непринужденность, но это стоило ему большого труда, а потому Антон постарался поскорее закончить с покупками.

Обедали они в машине. К Петухову вернулась его природное краснобайство, и он не закрывал рта – трещал что-то о девках, с которыми спал или не успел переспать, о какой-то давнишней сделке, принесшей ему около четырех тысяч. Сам же хохотал над этими деньгами, которые сейчас казались ему более чем незначительными. Скоробогатов же ел молча. Он тщательно пережевывал острое, душистое мясо, почти не слушал своего приятеля и думал о своем. Щенячий восторг, который Антон испытывал совсем недавно, вдруг сменило ощущение надвигающейся беды. И самым неприятным было то, что опасность исходила не от кого-то конкретно и не с какой-либо стороны – она присутствовала везде, висела в воздухе, и единственным спасением от нее было как можно скорее переехать через границу.

Скоробогатов с Петуховым не просто перекусили, они наелись до отвала. С каждым съеденным куском мяса Петухов говорил все меньше и все чаще отдувался. Затем он запил обед кока-колой, развалился на сиденье и ласково похлопал себя по животу.

– Прощальный обед, – осоловело глядя перед собой, проурчал он. – Сейчас бы соснуть часочек.

– Поехали, – распорядился Антон. Он завернул объедки в бумагу, бросил их на заднее сиденье и закурил.

– А ты что, правда мента замочил? – стараясь говорить как можно равнодушнее, неожиданно спросил Петухов.

– Правда, – немного поколебавшись, ответил Скоробогатов.

– И ничего, не блевал? – поинтересовался Петухов.

– Это все сказки, – усмехнулся Антон.

– Ну все, сейчас только отолью и двинем дальше, – оживился Петухов. Он выбрался из машины, сделал два шага, но затем о чем-то вспомнил и вернулся. – Тебе пивка взять? Ты же не за рулем. Отдыхай. На границе веселее будешь.

Последние слова как будто убедили Скоробогатова, и он, подумав, согласился:

– Возьми пару бутылок.

Петухов расплатился с продавцом, попросил открыть одну бутылку и, взглянув через стекло на свою машину, отошел к стене, где стоял колченогий столовский столик. Стоя спиной к прилавку, он достал приготовленные три таблетки клофелина, бросил их в бутылку пива и вышел из магазинчика.

После возвращения Петухов сразу завел машину и поехал. Он снова принялся без умолку болтать, рассказывал какие-то старые анекдоты и все время весело поглядывал на Антона. А тот не спеша потягивал пиво, смотрел на пролетающие за окном сельские пейзажи и иногда посмеивался. Затем, ощутив странное беспокойство, Скоробогатов ощупал на груди пистолет, как-то встревоженно взглянул на приятеля и громко отрыгнул.

– Будь здоров, – с улыбкой пожелал ему Петухов. – Эх, сейчас пивка бы. Слушай, а, может, махнем сразу во Францию? Всю жизнь мечтал француженку трахнуть.

На какое-то очень короткое время Антон почувствовал, что сознание покидает его, черепная коробка налилась непонятной тяжестью, а перед глазами возникла синяя клубящаяся муть. Он еще сопротивлялся невесть откуда взявшейся напасти, попытался выпрямить спину, но вдруг выронил почти пустую бутылку и уткнулся подбородком в грудь. Мысль о том, что случилось нечто страшное, осталась недодуманной, и Скоробогатов провалился в кромешную темень тяжелого наркотического сна.

А Петухов немного сбавил скорость, заглянул Антону в лицо и сунул руку ему за пазуху. Достав пистолет, о существовании которого он давно догадывался, Петухов убрал его под сиденье и, ерничая, спросил:

– Ты что, спишь, что ли, Ант? Ну, спи-спи. Ты не беспокойся, я все сделаю как надо. Ой, Ант, не поверишь – я стал миллионером. Ты понял? Миллионером! Тебе таких денег никогда не заработать. Ну тебе-то по старой дружбе я, конечно, дам… на бедность. Купишь себе новенький «жигуль», пошьешь костюм с отливом – и в Ялту. Нет-нет, благодарить не надо. Ты ведь тоже неплохо поработал.

Петухов притормозил, свернул на проселочную дорогу и, проехав метров двести, углубился в лес. Здесь он остановился, выволок приятеля из машины и аккуратно положил под куст, а Скоробогатов, будто силясь проснуться, вяло шевельнул кистью руки, повернул голову и застонал.

Петухов засунул приятелю в карман две пачки долларов, а пистолет и начатую пачку клофелина бросил в бочажок с темно-зеленой протухшей водой. Рядом с Антоном он положил завернутые в бумагу объедки, водку и купленную для него вторую бутылку пива.

– Спи спокойно, дорогой товарищ, – закончив, торжественно произнес он. – Так, похмелиться у тебя есть, сигареты есть, деньги есть… Да у тебя есть все, что нужно для жизни! – куражась, громко воскликнул он. – Ты счастливый человек, Ант. Ну, спи-спи, не буду тебе мешать.

Петухов с озабоченным видом отошел от Скоробогатова, затем обернулся и пристально посмотрел на приятеля. Что-то беспокоило его, какая-то важная деталь, о которой он в суете забыл. Тогда Петухов вернулся к Антону, обшарил его карманы и наконец вспомнил.

– Да, Ант, документы я тоже заберу. Ты парень шустрый, а я хочу пару дней погулять в Париже. Я же говорил тебе об этом. Помнишь? Так что береженого бог бережет.

Заграничный паспорт Скоробогатова он поджег зажигалкой, затем прикурил от него и бросил дотлевающие корочки в кусты.

Уезжать Петухов не торопился. Он сидел в машине, смотрел на спящего Антона и курил. Теперь, когда деньги перешли к нему и надо было действовать самостоятельно, Петухов крепко задумался. Границу с Финляндией он пересекал три раза, и два из них машину обыскивали, хотя и не слишком скрупулезно. Риск конечно же был, он мог потерять все, но отступать было поздно.

– Ну и втянул же ты меня в дельце, – покачал головой Петухов. – Да, нелегкая у миллионеров жизнь. Но приятная.

Петухов снова выбрался из машины, открыл багажник и достал из чемодана два целлофановых пакета, в которых были завернуты джинсы и куртка. Затем он тщательно упаковал восемьсот тысяч, нашел корявую березу с двумя огромными трутовиками и рядом с ней закопал пакет. Оставшиеся деньги Петухов распихал по разным местам – четыре пачки по карманам, по две – в носки, а остальные – в водительское сиденье, которое пришлось аккуратно надрезать в том месте, где оно соединялось со спинкой.

Проделав эту работу, Петухов повеселел – шансы нормально перебраться через границу значительно выросли. За остальными деньгами можно было вернуться и перевезти их частями в любое время.

– Счастливо оставаться, Ант, – трогаясь с места, проговорил он. – Наверное, больше не увидимся. А в Испании я дом не куплю, и не надейся. И в Италии не куплю. Я куда-нибудь подальше смотаюсь. Потом. Вот сейчас в Париже пивка попью, остальные деньги заберу и займусь делами.

Оставшиеся до границы двадцать с небольшим километров Петухов проехал с ветерком. Внешне он был совершенно спокоен и даже напевал: «Ты моя кукушка, я твой кукушок, ты моя пампушка, я твой пампушок». Он не знал, как долго проспит Скоробогатов, и потому торопился – на пропускном пункте наверняка была очередь.

Вереницу автомобилей Петухов увидел издалека и подъехал к ней на малой скорости. Затем он пристроился в хвост очереди, но слишком приближаться к передней машине не стал и двигатель не заглушил. Что-то подсказывало ему, что машина должна быть готова в любой момент рвануться с места.

– А кто такой Петухов? – тихо проговорил он, изображая в лицах разговор с таможенниками. – Да никто. Пропустите его. Человек едет в Европу штуку пропивать. Да, заработал. Во! – Он оторвал руки от руля и показал ладони предполагаемому собеседнику. – Трудовые мозоли видите? Вот так-то.

Петухов обернулся и увидел, что сзади к нему пристроились еще две машины. Затем впереди он увидел здорового парня в камуфляжной форме и с полосатым жезлом в руке. Тот, не торопясь, прогуливался вдоль очереди, поглядывал на водителей, и Петухов интуитивно угадал, что опасность исходит именно от него. Он не мог себе объяснить, откуда у него взялось это ощущение, начал мысленно успокаивать себя, мол, ерунда, шалят нервишки, показалось со страху, но расслабиться уже не смог.

Здоровяк в камуфляже поравнялся с Петуховым, остановился, достал сигарету и наклонился к окошку.

– Дай прикурить, – попросил он.

Петухов заметил, как тот скользнул взглядом по салону, щелкнул зажигалкой и поднес ее к сигарете. На какое-то мгновение громила задержал взгляд на заднем сиденье и тут же опустил глаза.

– Надолго очередь? – как можно спокойнее спросил Петухов, убирая зажигалку в карман. Он еще не сформулировал для себя, что произошло, но уже знал – надо рвать когти, и времени у него на это не больше нескольких секунд.

– Где-то на час, – лениво ответил пограничный регулировщик. – Я у тебя посижу, покурю? С утра на ногах.

– Садись, – ответил Петухов и кивнул на противоположную дверцу. К этому времени он уже все понял. На заднем сиденье лежал синий чемоданчик, в котором Антон привез деньги. Понятно было, что они там лежали с самого начала, и этот фальшивый регулировщик конечно же признал «дипломат» из-под украденного миллиона.

Сердце стучало у Петухова так, словно он только что одним махом взбежал на семнадцатый этаж. Мысленно он ругал себя последними словами – позабыть о такой улике было не просто глупостью, он засветился, а значит, на него начнется охота, и ни о какой загранице пока не может быть и речи.

Когда «регулировщик» спереди обогнул машину и до дверцы ему оставалось каких-нибудь полтора метра, Петухов воткнул вторую скорость, нажал на газ и резко вывернул руль влево. Расстояние до передней машины позволило ему развернуться сразу, и Петухов поблагодарил судьбу за собственную предусмотрительность.

Обернулся Петухов только после того, как закончил поворот и отъехал метров на двадцать. Лжерегулировщик бежал в противоположную сторону, махал кому-то жезлом и, кажется, кричал. То, что Петухов оказался прав и избежал знакомства с этими ребятами, нисколько сейчас не радовало его. Наоборот, ему вдруг сделалось страшно, как никогда, и Петухов понял, что его злоключения в качестве подпольного миллионера только начинаются.

– Ну, Ант! – со злостью пробормотал он. – Ну удружил!

Николай Буздырь проснулся сразу после того, как Лена захлопнула за собой дверь. Перед пробуждением ему снилось, будто он, не оглядываясь, куда-то бежит и никак не может остановиться. При этом Буздырь изнемогал от жары и чувствовал страшную жажду, от которой горло саднило так, словно он наглотался колючей проволоки. От этой жажды Николай и проснулся. Он встал, залпом выпил полчайника воды, затем открыл холодильник и достал бутылку шампанского. Вслед за ним поднялся и Владимир Алексеевич. Они разлили шампанское по большим фаянсовым кружкам и устроились на солнышке, на кухонном диванчике.

– А где наша красавица? – спросил Владимир Алексеевич, с удовольствием потягивая холодное газированное вино.

– Дура, – ответил Буздырь. – Нарвется она.

– Ушла? – Благость мгновенно слетела с лоснящегося лица Владимира Алексеевича, и от расстройства он плеснул себе на огромный голый живот шампанского.

– Я спал, – виновато пояснил Николай.

– Слушай, если она будет шляться по Москве, мы можем и погореть. Она же идиотка, подставит нас так, что мало не покажется. Небось попрется домой за каким-нибудь барахлом, и ее возьмут.

– Я спал, – с досадой повторил Буздырь. – Сумка вон валяется. Значит, вернется.

– Куда? – спросил Владимир Алексеевич.

– М-да, – причмокнул Николай. – Не дай бог приведет за собой этих орлов в «Буревестник».

– Вот и я о том же. Отправь ее куда-нибудь в Новодрищенск, дай денег, и пусть сидит, носа не высовывает. Сделаем дело, разберемся.

Шампанское кончилось быстро. Похмелившись, Буздырь разбудил Лешу и начал собираться в ресторан. Несмотря на отпуск, дел у него сегодня было невпроворот. Ему предстояло заехать на склад, в контору, затем разобраться с поваром, который умудрился сжечь электроплиту, а в пять часов у него должна была состояться серьезная встреча. Только вчера Николай получил выгодное предложение, но остался невыясненным один вопрос – степень риска. Во время предварительного разговора он почти было согласился, но потом появилась Лена со своим «уплывшим» миллионом, и Буздырь призадумался, какое дело вернее. Влезать в оба было нельзя – и там, и там нужны были люди, проверенные люди, а именно их у Николая и не хватало.

Работу ему предложил его старый знакомый Федор Иванович – личность сколь темная, столь же и загадочная. Буздырь знал его давно, неоднократно выполнял подобные поручения и иногда пользовался его услугами: пару раз брал в долг довольно большие суммы. Но если бы кто-нибудь у него спросил, чем Федор Иванович занимается и откуда он взялся, Николай не ответил бы. Этот вежливый улыбчивый сморчок неожиданно появлялся и так же неожиданно исчезал. Судя по разговору и отсутствию наколок на руках, он никогда не сидел, но, самое главное, своим тихим деликатным голоском Федор Иванович почему-то наводил на собеседников настоящий ужас. Буздырь много раз задумывался над тем, кто этот человек, вспоминал его визгливый смешок и странную фразу: «Я твой ангел-хранитель». Николай даже пытался выяснить его биографию через своих людей в милиции, но никто так ничего и не сумел узнать. Виделись они не чаще двух раз в год – Федор Иванович навещал его в ресторане, и каждый раз он приезжал лишь для того, чтобы договориться об очередном деле.

– Смотри не пей сегодня больше, – по-стариковски проворчал Владимир Алексеевич. – Все может решиться в эти два дня.

– Знаю, – ответил Буздырь.

– Я позвоню тебе после трех.

На работу Николай попал только в третьем часу. Он надеялся застать беглянку у себя в кабинете, но ему сказали, что никто не приходил, хотя и было несколько телефонных звонков. Причем дважды его спрашивала молодая женщина. Это несколько успокоило Буздыря, и он распорядился обязательно найти его, когда она снова объявится.

Разобравшись со сгоревшей плитой, Буздырь вышел в зал и нарочито невнимательно оглядел посетителей. В это время их было мало, но за дальним столиком Николай заметил двух здоровых молодых парней, и настроение у него испортилось еще больше. Ребята были без вещей, угрюмо пили сок и почти не разговаривали друг с другом. Вероятность, что посетители как-то связаны с теми деньгами, была небольшой, может даже мизерной, но она существовала, и Буздырь со злостью вспомнил слова Владимира Алексеевича о том, что в случае чего тот выходит из игры.

На обратном пути Николай остановил у служебного входа проходящего молодого официанта Илью и спросил:

– Вон те два мужика давно пришли? Только не шебуршись.

– С полчаса назад, – осторожно взглянув в противоположный конец зала, ответил Илья.

– Никого не спрашивали?

– Нет, – пожал плечами официант.

– Иди работай, – отпустил его Буздырь, а сам удалился к себе в кабинет и заперся.

Он сидел за ученическим письменным столом, думал о Лене и ждал ее звонка. Неизвестность чрезвычайно раздражала его, из-за нее Николай не мог заставить себя заняться делами. Наконец в дверь постучали, и Буздырь от неожиданности вздрогнул.

– Кто? – не вставая с места, громко спросил он.

– Это я, – послышался голос Ильи.

– Чего тебе?

– Николай Александрович, они ушли, – в щель проговорил официант, и Буздырь встал из-за стола. – Поели и ушли, – повторил Илья, едва дверь открылась. – Я вышел, посмотрел: сели в зеленую «восьмерку» и уехали.

– Спасибо, Илюша, – поблагодарил Николай молодого человека. У него отлегло от сердца – подозрительные посетители оказались обыкновенными людьми, но Лена не объявлялась, что, впрочем, могло означать что угодно: похмелилась где-нибудь у подруги и уснула, не застала его на месте и скоро позвонит, либо сидит в квартире без телефона и периодически выскакивает на улицу к автомату.

Еще через час Буздырю напомнила о себе одна из многочисленных знакомых, которых у него было предостаточно. Николай не помнил всех не только по именам, но даже в лицо, тем более что со многими искательницами приключений он знакомился пьяный. Девушка назвалась Мариной, Буздырь соврал, что прекрасно помнит ее и поинтересовался, не она ли сегодня почтила его своим вниманием?

– Да, два раза звонила, – кокетливо ответила Марина и добавила: – Я вечером свободна. Хочешь приеду?

– Приезжай. Но меня не будет. Извини, дела, – уже не обращая внимания на тон, довольно грубо отшил ее Николай.

– Как хочешь, – обиженно проговорила Марина. Очевидно, не готовая к такому ответу, она растерянно замолчала, но трубку не положила.

– Звони, – закончил Буздырь и дал отбой. – Вот такие пироги с котятами, – озабоченно произнес он и поднялся из-за стола. «А чего, собственно, произошло? – принялся успокаивать он себя. – Ничего. Даже если ее возьмут. Я-то здесь при чем? Я этих денег и в глаза не видел. Деньги, понятно, ломовые, искать будут всерьез. И еще неизвестно, кто вперед до них доберется. А если и они, и мы одновременно? Тоже неизвестно, чем закончится».

Почти сразу после разговора с Мариной по мобильному телефону позвонил Владимир Алексеевич. Он пожаловался на высокое давление, спросил, появилась ли Лена, и, получив ответ, долго молчал. Затем он сказал, что его ребята уже начали работать и в следующий раз обещали связаться с ним в половине шестого.

– Так что, звони мне в шесть, – закончил Владимир Алексеевич. – А появится эта… я ее сам выдеру, ремнем по голой заднице. И ради бога, Коля, не пей.

До делового разговора, который должен был состояться в гостинице «Космос», оставалось чуть меньше часа. Лена так и не объявилась, но для Николая, по сути, ее исчезновение ничего не меняло. Взяли ее или нет – это никак не могло повлиять на ход событий. Она не знала, где деньги, ни за что бы не рискнула пойти в милицию, и для «охотников» уже не представляла никакого интереса. Другой вопрос: знают ли об этом те, кто ее ищут? Если нет, значит, они разыскивают всю троицу или супружескую пару Калистратовых, и тогда Буздырь имеет больше шансов отыскать чемоданчик.

Николай вышел из ресторана через служебный вход и сел в свой черный, старенький «опель-кадет». Когда он выруливал со двора на улицу, в зеркале заднего вида мелькнуло вишневое «вольво» с затемненными окнами, и это автоматически отложилось у него в памяти. Во второй раз он увидел уже знакомую машину у светофора, и, хотя между ними стояли два жигуленка, Буздырь заметил вишневый бок и насторожился. Далее Николай больше смотрел в зеркало, чем на дорогу, а вскоре «вольво» выскочило из-за «жигулей», и он увидел номер машины. Выяснить остальное было совсем простым делом. Буздырь свернул в один переулок, затем, в другой – «вольво», как привязанное, следовало за ним.

«Значит, ее все-таки взяли, – с тоской подумал Николай. – Хорошо работают. Профессионально. А может, прав Владимир Алексеевич, и, пока не поздно, надо выходить из дела? Голова все-таки дороже».

Буздырь пожалел, что так непредусмотрительно выдал себя. Следовало бы до конца делать вид, что он не заметил хвоста. Так было бы легче и наблюдать за преследователями, и уходить от них. Теперь же они играли в открытую, но именно такая вот беспардонная слежка и напугала его, тем более что Николай не знал, чего они хотят.

Буздырь поставил машину на гостиничной стоянке поближе к дороге. Он выбрал место посвободнее, чтобы не заперли сзади и можно было сразу уехать. Его преследователи остановились на углу здания, откуда им прекрасно видна была и стоянка, и вход в гостиницу.

Пересекая выложенный плитами гостиничный плац, Николай не смог побороть в себе искушение и посмотрел в их сторону, но разглядеть что-либо через тонированные стекла было невозможно. Лобовое стекло отражало косые солнечные лучи словно зеркало, поэтому казалось, что в салоне горит мощная электрическая лампа.

«Разговор им не нужен, – размышлял Буздырь. – Хотели бы, давно бы поговорили. А что если сработать на них? От греха подальше. Договориться о гонораре и отдать им этого поганца. Если, конечно, его вообще поймают. На всех получится немного, зато без крови».

Номер, где происходила деловая беседа, выглядел довольно убого. Похоже, здесь никто никогда не жил, и его использовали именно для таких вот коротких встреч.

Два заказчика – пожилой со строгим, постным лицом и молодой с наглым – говорили много, охотно и даже не пытались прощупать Николая, выяснить его возможности. С гонораром пожилой явно пожадничал, и Буздырь подумал, что, наверное, поэтому они и обратились к непрофессионалам. Но затем Николай наобум назвал вдвое большую сумму, и они почти сразу согласились. При этом пожилой все время настойчиво уговаривал Буздыря выпить виски, каждый раз получал один и тот же ответ: «Я за рулем», – и после этого неискренне спохватывался: «Ах, ну да, ну да».

Задание оказалось несложное и Николаю знакомое – надо было выбить деньги у вполне платежеспособного должника, но Буздыря настораживало поведение заказчиков. Они вели себя как-то несолидно: молодой все время невпопад развязно хохотал, а пожилой на самые неожиданные вопросы отвечал заученно, словно по заранее заготовленному сценарию. При этом он часто повторял, что надо еще кое-что уточнить, а в конце разговора и вовсе выяснилось, что дело это не срочное.

– Ну, тогда созвонимся, когда вы все уточните, – усмехнулся Николай. – Чего раньше времени огород городить?

– Надо же было узнать, беретесь вы или нет, – фамильярно подмигнув, произнес молодой.

– Я Федору Ивановичу еще по телефону сказал, что согласен, – ответил Буздырь и поднялся с гостиничной кровати. Говорить им больше было не о чем, опытный и осторожный администратор ресторана чувствовал какой-то подвох, но не понимал, в чем он состоит. На прощание он взял-таки плеснул себе в стакан на два пальца виски, неторопливо выпил и, демонстративно занюхивая рукавом, опустил взгляд. То, что он увидел, неприятно поразило его, хотя объяснить, что именно так встревожило его, Николай не мог. Он лишь почувствовал, как вниз по спине прошла холодная волна, но все же сумел сохранить спокойное и даже насмешливое выражение на лице. Буздырь заметил, что молодой обут в какие-то странные ортопедические ботинки, слишком высокие для такого жаркого лета и неудобные для ходьбы. Не менее изумил его и размер обуви. Довольно длинный – под метр девяносто – заказчик имел ногу десятилетнего ребенка.

– А давно вы знаете Федора Ивановича, – спросил он и, не сознавая того, попытался разглядеть, во что обут пожилой, но тот полусидел на подоконнике, и его ноги были скрыты тумбочкой.

– Нет, – не задумываясь, ответил заказчик. – Мы познакомились несколько дней назад. В казино, – уточнил он.

– И что же вы, не знаете человека и сразу к нему с таким делом? – спросил Николай. Он смерил заказчика взглядом – ясно было, что этот почтенный отец семейства о казино разве что читал в газетах или видел это заведение по телевизору. Столь же фантастичным выглядел поход в казино Федора Ивановича.

– Он внушает доверие, – уклончиво ответил пожилой.

– Ну-ну, – буркнул себе под нос Буздырь. Он машинально взглянул на часы и пошел к двери. – Выясните – звоните. Передавайте Федору Ивановичу привет.

– На следующей неделе, – не двигаясь с места, пообещал пожилой. – А привет обязательно передадим.

Уже оказавшись за порогом, Николай обернулся и, не удержавшись, проговорил:

– Я не люблю, когда меня держат за дурака. Мне все равно, кто он такой, но узнать хочется. Федор Иванович – мент?

– Неувязочка маленькая, – неожиданно улыбнулся пожилой. – «Все равно» и «хочется». Или уж то, или другое.

– То-то я смотрю, апартаменты очень деловые, – сказал Буздырь и прежде чем закрыть за собой дверь, кивнул молодому: – Ботинки себе нормальные купи.

Николай быстро спустился на первый этаж. Ему непонятно было, почему эти люди решили воспользоваться его услугами. Зато немного прояснился смысл фразы Федора: «Я твой ангел-хранитель».

«Вербуют на стороне, – подумал Буздырь. – В случае чего такого и сдать не жалко. И убрать легче – мало ли нашего брата взрывают да стреляют по подъездам. Вроде бы как разборки между своими. А лихой парень этот Федор Иванович».

Внизу Николай вспомнил о преследователях, которые, должно быть, дожидались его в машине, либо здесь, в фойе. Но он не знал их в лицо, поэтому прошел в уборную, заперся в кабинке и закурил. Надо было срочно решать, что делать дальше.

«Разговор им не нужен, – снова с тоской подумал Буздырь. – В том-то и дело, что не нужен. Сейчас я залезу в машину, и она рванет. Или сразу, или на дороге. Они сели мне на хвост только потому, что эта сучка все рассказала. Тогда почему они не подложили у ресторана?»

Николай мучительно пытался разгадать, что происходит. Он чувствовал, что домой ехать нельзя, в квартиру, где они ночевали, – тоже. Лена наверняка запомнила если и не адрес, то расположение домов и квартиры. Но зато он спохватился, что ему нужно позвонить Владимиру Алексеевичу, и взглянул на часы. Времени было ровно половина шестого.

«Под крышей у Федора, наверное, хорошо, но мало, – подумал Буздырь и тяжело вздохнул. – Если зарыться и добить то дело, потом можно будет исчезнуть. Плюс свои – деньги небольшие, но начать есть с чего. Здесь становится слишком жарко».

Николай вдруг почувствовал, что он совершенно трезвый, сильно напуган и не знает, что предпринять. Торчать в сортире было глупо, выходить на улицу – страшно, и тогда он решил потянуть время, поразмыслить, а заодно поизмываться над своими преследователями.

Буздырь тенью проскользнул в казино «Космос», где бывал не один раз. Девушка проверила по компьютеру фамилию, и Николаю предложили пройти под аркой металлоискателя. Затем он обменял деньги на фишку, вошел в зал и осмотрелся. На него никто не обратил внимания, и Буздырь проследовал к рулетке, где сразу заказал сто граммов водки. Разменяв фишку, он получил несколько стопок пластмассовых кругляшей и поставил по десять штук на тринадцать, двадцать шесть и тридцать девять. Эту комбинацию с одним и тем же результатом он повторял до тех пор, пока у него не кончились кругляши. Тогда он устроился у стойки бара, выпил подряд две рюмки водки, а затем прошел к покерному столу.

Невезение как будто преследовало Николая: игра не ладилась, карта шла мусорная, рядом два шумных юнца явно играли на одну руку и часто выигрывали. Буздырь автоматически выставлял фишки, почти перестал следить за ходом игры и уже подумывал сменить стол, чтобы избавиться хотя бы от своих развязных соседей. Но все случилось само собой: к нему подошел молодой атлет в черном смокинге, тронул его за плечо и вежливо спросил:

– Вы Николай Александрович?

– Да, – обернувшись, удивленно ответил Буздырь. Он окинул работника казино быстрым взглядом и понял, что этот парень гораздо комфортнее себя чувствует в камуфляжной форме с разрисованной мордой и автоматом в руках. Даже свободный цивильный пиджак не мог скрыть его слишком развитой мускулатуры, бабочка под подбородком выглядела нелепо, а зализанные назад волосы хотелось взъерошить.

– Вас просят к телефону, – проговорил атлет и показал, куда надо пройти.

Николай почти не удивился телефонному звонку, но с досадой вспомнил, что из-за суматохи оставил свой мобильный в кабинете на столе. По пути к стойке с телефоном он пытался угадать, кто звонит: заказчики, видевшие, как он вошел в казино, или люди из вишневого «вольво», уставшие ждать его у входа в гостиницу?

Он снял трубку, сказал: «Алло» – и услышал голос Федора Ивановича:

– Привет, Коля.

– Здравствуйте, Федор Иванович. – У Буздыря отлегло от сердца, и он даже заставил себя рассмеяться. – От вас нигде не скроешься.

– Я же знаю, что ты в «Космосе», – ответил тот. – И тебя знаю. Вечер. Зачем куда-то ехать, когда там все под рукой? Я слышал, ты отказался от дела.

– Нет, – пожалуй слишком поспешно проговорил Николай, и Федор Иванович удовлетворенно хмыкнул. – Я не понял, чего они хотят. Обещали позвонить на следующей неделе.

– Забудь про них, – беспечно сказал Федор Иванович. – Ты мог бы заняться этим делом с завтрашнего утра?

– А нельзя дня через три? – сделав небольшую паузу, спросил Буздырь. – Ну, может, через два. Дайте мне ваш телефон, как освобожусь, я позвоню.

– Через два, боюсь, будет поздно. Ну ладно, я сам тебя отыщу, – сказал Федор Иванович и рассмеялся. – Удачи тебе, Коля. Смотри, будь осторожен. Это я тебе как ангел-хранитель говорю. Счастливо.

– До свидания, – попрощался Николай, и тут же послышались частые гудки.

Буздырь не мог объяснить себе, почему этот звонок так взволновал его. Уже после того, как он отошел от стойки, ему захотелось попросить Федора Ивановича о встрече, может, даже обратиться к нему за помощью, но разговор закончился слишком быстро, и он не успел созреть для подобной просьбы. Ему вдруг пришло в голову, что вскоре его ожидают большие неприятности, он почувствовал, что вокруг него происходит нечто странное, но оценить степень опасности пока было невозможно, и это сильно нервировало Николая. Ясно было только одно – несколько дней он должен провести вне досягаемости тех, кто сейчас сидел в «вольво», уехать куда-нибудь на дачу, а еще лучше – в небольшой курортный городок и отсидеться. Для этого надо было встретиться с Владимиром Алексеевичем и обговорить с ним детали – как они будут связываться и где встречаться. Оставалось выяснить, что по этому поводу думает сам партнер.

Буздырь посмотрел на часы. Они показывали три минуты седьмого, и он мысленно поблагодарил Федора Ивановича за то, что тот вовремя поднял его из-за стола.

Николай позвонил Владимиру Алексеевичу в контору, но на противоположном конце провода к телефону никто не подошел. Тогда он набрал номер мобильного, прождал целую минуту и положил трубку. Это удивило его, тем более что они договаривались созвониться именно в это время. Извинившись перед барменом, Буздырь обзвонил еще три места, где он мог застать своего компаньона. Ответили только по одному номеру. Николаю сказали, что Владимир Алексеевич на работе и домой вернется только после девяти.

Еще вчера Буздырь не обратил бы внимания на подобную ерунду, но сейчас странное исчезновение компаньона показалось ему зловещим предзнаменованием надвигающейся трагедии. Он в последний раз позвонил Владимиру Алексеевичу по мобильному, затем положил трубку и спросил у бармена:

– Здесь есть еще какой-нибудь выход?

– Для посетителей нет, – ответил молодой человек с бесстрастным лицом выставочного манекена.

– Сделай доброе дело, выпусти меня через служебный. Не хочу встречаться со знакомыми, – попросил Николай.

– Не положено, меня уволят с работы, – на этот раз твердо ответил бармен и тут же доверительно добавил: – За нами следят.

– Понятно. – Буздырь постукал пальцами по стойке, отвернулся к залу и тихо проговорил: – Слушай, парень, я работаю администратором ресторана «Буревестник». Если будут проблемы с работой, приходи, я тебя запомнил. А сейчас мне надо выбраться из гостиницы.

Бармен оценивающе взглянул на клиента, затем посмотрел в конец зала, опустил глаза и ответил:

– На первом этаже за мужским сортиром есть дверь. Днем она всегда открыта. Войдешь, два поворота направо и вниз.

– Спасибо, – поблагодарил Николай и припечатал к стойке купюру: – Выпей за мое здоровье.

– Я не пью, – тихо ответил молодой человек. Он аккуратно, будто слизнул, забрал деньги и с ловкостью фокусника сунул их в карман.

Буздырь миновал охранников и вышел из казино. Здесь он стрельнул глазами по углам, быстро пересек фойе и нырнул в боковой проход, где и должна была находиться спасительная дверца. Очень скоро он нашел ее и очутился в тускло освещенном коридорчике с большим количеством дверей. Не останавливаясь, Николай добрался до лестничной клетки, сбежал вниз и уперся в обитую железом дверь. Она была закрыта только на засов, и уже через пару секунд он оказался во внутреннем, хозяйственном дворе гостиницы.

Буздырю пришлось сделать большой крюк, прежде чем он рискнул выбраться на дорогу. Он почти сразу остановил частника, забрался на переднее сиденье и объяснил водителю, куда ехать. При этом, когда открывал дверцу, Николай заметил, что у него сильно дрожат руки.

«Еще ничего не известно, – думал он, по привычке следя за дорогой. – Рано паниковать. Сейчас мы все обсудим. Владимир Алексеевич опытный мужик. Это просто нервы. Совпадения бывают такие… Надо позвонить в ресторан, может, и Ленку не взяли. Главное – не терять голову».

Буздырь вытер ладонью потный лоб, попросил притормозить у перекрестка, расплатился и вышел из машины. Оставшиеся двести метров до дверей фирмы, где работал Владимир Алексеевич, он решил пройти пешком по другой стороне улицы и, только хорошенько осмотревшись, войти туда. Но едва он свернул за угол на Большую Переяславскую, как увидел две милицейские «Волги» и микроавтобус скорой помощи. Они загородили въезд в скверик, где его компаньон оставлял свой «мерседес», и Николай не то чтобы сообразил, он почувствовал, что произошло.

Между машинами стояло несколько милиционеров и один в штатском. Рядом разговаривали две женщины, которых Буздырь видел много раз в одном из отделов фирмы. Все окна в здании были открыты, и в каждом торчало по меньшей мере по два сотрудника. Молодой сержант с рацией прохаживался вдоль улицы и иногда что-то говорил в черный прямоугольный ящичек. Рация хрипела, изредка выплевывала редкие членораздельные фразы, а милиционер с равнодушным лицом поглядывал по сторонам и делал вид, что происходящее его совершенно не интересует.

– Здравствуйте, – поздоровался Николай с напуганными женщинами и попытался рассмотреть машину Владимира Алексеевича. Но ему удалось заметить только разбитое лобовое стекло. Двое в штатском загораживали большую часть передка «мерседеса», а сразу за женщинами мельтешили милиционеры. – А что здесь?…

Узнав человека, который частенько заходил к начальнику, обе сотрудницы фирмы начали наперебой рассказывать о происшествии.

– Владимира Алексеевича убили, – с ужасом в глазах проговорила первая.

– Застрелили, – уточнила вторая. – Полчаса назад. Ох, что делается, что делается!

– Его в машине? – пытаясь унять дрожь в коленях, спросил Буздырь.

– Прямо здесь, на улице. Никто ничего не видел, – продолжила первая. – И не слышал. Столько народу, а толку мало.

– Бесшумным пистолетом, – снова пояснила вторая. – Какой кошмар! Какой кошмар! Средь белого дня.

Выяснив все, что ему было нужно, Николай несколько раз вежливо поддакнул, затем торопливо попрощался и ушел, не желая дожидаться, когда кто-нибудь из оперативников поинтересуется, кто он и зачем появился здесь сразу после убийства. Но еще больше он боялся человека, убравшего Владимира Алексеевича. Ему казалось, что тот прячется где-то поблизости, наблюдает за ним и, улучив момент, обязательно пристрелит и его.

Буздыря охватил такой страх, что он и не заметил, как отмахал несколько кварталов. Наконец, немного придя в себя, он остановился.

«Как они его вычислили? – испуганно озираясь, подумал Николай. – Ленка не знала, что он в деле. Значит, взяли кого-то из наших? Тогда почему они начали не с меня?»

Очнувшись от своих мыслей, Буздырь обнаружил, что стоит у светофора, на площади трех вокзалов. Дневная жара уже начала спадать, длинная тень от высотки поделила площадь на две почти равные части – теневую и солнечную. Рядом с Ярославским привычно гужевался праздный привокзальный люд: почерневшие от пьянства и грязи бомжи, спившиеся немытые девки и их не многим более респектабельные сутенеры. Некоторых приезжих можно было отличить от местных алкоголиков только по баулам, от которых они боялись отвернуться даже на секунду. Здесь же толклись те, кого опасались гости Москвы – их профессия была отчеканена у них на лицах. Несколько обитателей этой самой суетной площади страны уже отдыхали под стенами вокзала, и Николай невольно сравнил себя с ними – ему некуда было идти.

Первое, что пришло Буздырю в голову, это позвонить официанту Леше, который не имел к делу никакого отношения и его телефон вряд ли прослушивали. Кроме того, у Леши был выходной, а значит, его можно было застать дома.

Работающий телефон-автомат Николай нашел в подземном переходе между Ярославским и Казанским вокзалами. Трубку снял сам Леша, и Буздырь мысленно поблагодарил судьбу за то, что его подчиненный оказался на месте.

– Леха, – касаясь губами эбонитовой крышки, тихо произнес Николай. – Это я. Поезжай сейчас в ресторан. Возьми ключ от моего кабинета…

– Ко мне через полчаса ребята придут, – расстроился Леша.

– Ты меня слышишь? Полчаса назад замочили Владимира Алексеевича. Это очень серьезно.

– За что? – с придыхом спросил Леша.

– Ты поедешь прямо сейчас, – продолжил Буздырь. – В кабинете за деревянной панелью, прямо за моим стулом, возьмешь все, что там лежит, и привезешь мне. Я оставил на столе мобильный, захвати его. В ресторан зайдешь через главный вход. Ты понял? Не через служебный, а через главный. Если поблизости увидишь вишневое «вольво» с тонированными стеклами, постарайся, чтобы они тебя не заметили. И не звони оттуда по телефону. Я буду ждать тебя у дверей Ярославского вокзала. Только быстро.

– А за что?… – снова начал было Леша, но Николай едва не заорал на него:

– Поезжай прямо сейчас, придурок! Ты меня понял?

– Понял, – загробным голосом ответил Леша.

– И не трясись, ты им не нужен, – закончил Буздырь и повесил трубку.

Почти час Николай провел на Казанском вокзале. Он вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не ел, купил несколько подсохших бутербродов с колбасой и, совершенно не чувствуя вкуса, торопливо сжевал их. Затем Буздырь купил газету, нашел свободное место в зале ожидания и скрючился на сиденье так, чтобы его нельзя было заметить среди пассажиров. Но прочитать хотя бы одну статью он так и не успел, хотя и пытался. Николай невидящими глазами таращился на заголовок, думал о смерти Владимира Алексеевича и каждые несколько минут смотрел на часы.

Без четверти девять Буздырь поднялся, бросил газету на сиденье и быстро пошел к выходу. К Ярославскому вокзалу Николай шел по очень сложной траектории. Он внимательно оглядывал площадь и все углы, где можно было поставить машину. Вишневого «вольво» нигде не было видно, но Буздырь понимал, что они запросто могли поменять машину. Поэтому на другую сторону он перешел в полукилометре от площади.

Наблюдательный пункт Николай выбрал себе перед булочной. Он встал у пивного ларька, взял бутылку пива и еще раз внимательно осмотрелся. К вечеру жизнь у трех вокзалов постепенно входила в другую фазу: площадь опустела, очереди на такси и экспрессы исчезли, и лишь несколько бомжей продолжали непонятное простому обывателю кружение у входа в метро. Каждый появившийся здесь человек был виден как на ладони с любого конца площади, а потому Буздырь не торопился покидать свое убежище.

Наконец появился Леша, и Николай с облегчением вздохнул. Он видел, как его подчиненный вышел из «жигулей» и, настороженно озираясь, направился к месту встречи. Похоже было, что Леша приехал без хвоста. Кроме его синей «шестерки» на площади не остановилось ни одной машины, и тогда Буздырь решился. Он вышел из своего укрытия и быстро зашагал наперерез.

Николай остановил Лешу на углу вокзального здания. Он окликнул молодого официанта, мотнул головой и, развернувшись, поспешил к его машине. Леша тут же последовал за ним.

– Не верти так головой, – поморщился Буздырь, когда Леша догнал его. – Быстро садись в машину и поезжай в центр.

Заразившись нервозностью своего начальника, Леша рванул с места так, будто за ним уже гнались. Визг покрышек эхом разнесся по опустевшей площади, и Николай раздраженно осадил его:

– Куда рвешь?! Только внимание привлекаешь. Ты привез, что я просил?

– Привез, – виновато ответил Леша. – В пакете на заднем сиденье.

– Все забрал? – подтянув к себе полиэтиленовый пакет, спросил Буздырь.

– Выгреб подчистую.

– У ресторана что-нибудь подозрительное заметил? – Николай раскрыл сумку и ощупал содержимое. При этом он не забывал поглядывать в зеркало заднего вида. Сверток с деньгами был на месте, пистолет тоже. Одна пачка патронов разорвалась, и они рассыпались по всей сумке.

– Нет. Все было тихо. А, вот, – Леша сунул руку в карман, достал листок бумаги и протянул Буздырю: – Зинка передала. Тебе недавно кто-то звонил, она записала.

Николай развернул ресторанный бланк. На чистой стороне круглым женским почерком, с орфографическими ошибками было написано: «Коля, срочно позвони мне. Обстоятельства изменились. Федор Иванович». Под подписью стоял номер телефона и время – 19.00.

Первой мыслью Буздыря была: «Черт, как вовремя! Он обязательно поможет!»

– А кто Владимира Алексеевича? – осторожно спросил Леша. Николай удивленно поднял на него глаза и с досадой ответил:

– Дурак ты, Леха. Если бы было известно «кто», уголовке нечего было бы делать. Увидишь автоматы, останови. Позвонить надо.

– А мобильный? – сказал Леша и кивнул на бардачок. – Я взял его.

– Я же сказал, останови у автомата, – проговорил Буздырь, но свой телефон из бардачка забрал и сунул в карман.

На Мясницкой Леша свернул на бульвар и заехал в тупичок. Николай вышел из машины, спустился в подземный переход и, остановившись у телефона-автомата, задумался, а что, собственно, он скажет Федору Ивановичу? Как должна выглядеть его просьба? И что именно можно рассказать этому глубоко законсперированному старому знакомому, о котором он не знал ничего, кроме имени?

Глядя на бумажку, Буздырь набрал номер и через несколько секунд услышал знакомый голос:

– Слушаю.

– Федор Иванович, это я, – прикрыв трубку ладонью, произнес Николай.

– А, Коля! – обрадовался Федор Иванович. – Я уж думал, ты не позвонишь. Нам надо обязательно встретиться. Лучше сегодня. Здесь произошло одно неприятное совпадение, оно же недоразумение. В общем, у меня к тебе интересный разговор.

– Какой разговор? – неожиданно для себя поинтересовался Буздырь.

– Коля, ты начинаешь меня разочаровывать, – с укором ответил Федор Иванович, и Николай смутился. Не далее как десять минут назад он сам упрекал Лешу в глупости, а теперь предлагает Федору Ивановичу изложить суть дела по телефону.

– Где и во сколько? – спросил Буздырь.

– Давай в скверике у Калитниковского кладбища. Это за Птичьим рынком. Знаешь?

– Знаю, – ответил Николай.

– Там посредине есть заасфальтированный пятачок с лавочками. Ну вот, побродим под деревьями, сходим на кладбищенское озерцо. Разговор может получиться долгий, а что б тебе не было скучно, я захвачу бутылочку армянского коньяка и чего-нибудь закусить. Люблю там гулять. Когда-то жил рядом. Через час – успеешь?

– Успею, – ответил Буздырь.

– Тогда до встречи.

Николай вернулся в машину, закурил и на какое-то время погрузился в собственные мысли. Леша, боясь побеспокоить начальника, молча ожидал распоряжений. Он думал только о том, как бы выпутаться из этой непонятной, а потому еще более страшной истории, в которую его втянул Буздырь. То, что он уже стал участником каких-то дьявольских событий, у Леши не вызывало сомнений, и он лишь искал удобного момента, чтобы уговорить отпустить его. А Николай смотрел прямо перед собой и пытался проанализировать разговор с Федором Ивановичем. Ему не давало покоя, что этот старый пройдоха назначил встречу не в ресторане и не в номере, а в глухом скверике, да еще после того, как стемнеет. За все время знакомства они никогда не встречались на улице, правда, сейчас Буздырю это было только на руку. «Что там могло измениться? – размышлял он. – Где Федор Иванович откопал таких странных заказчиков? И вообще кто он такой? Выпьем коньячку. Он же не пьет, зараза. Паршиво. Все паршиво и ничего не понятно».

– Может, я поеду? – осмелился прервать его мысли Леша. Он хотел было еще раз упомянуть о гостях, но решил, что на фоне убийства Владимира Алексеевича это будет выглядеть слишком несерьезно. – У меня с утра живот болит. Давай, я возьму себе тачку, а завтра заберу машину? Позвонишь мне, куда подъехать.

– Ладно, – неожиданно легко согласился Николай. – Смотри, завтра на работу не опаздывай.

Обрадовавшись, Леша так быстро выскочил из машины, что Буздырь усмехнулся:

– Да ты не суетись, – снисходительно проговорил он. – Тебе-то чего волноваться?

– Честное слово, раз десять уже в сортир бегал, – даже вспотев от стыда, начал оправдываться Леша. – Вчера чего-то…

– Понятно, понятно, – махнул рукой Николай. – Принеси пивка и поезжай. «Хейнекен», пару бутылок.

– Ага, сейчас, – кивнул Леша.

Этот молодой исполнительный официант чем-то нравился Буздырю, и, отпустив его, он почувствовал себя великодушным. Неплохой психолог, каким и должен быть опытный администратор, он легко читал на лицах людей и более сложные чувства. А уж страх, да при том, что он не один год занимался отъемом денег у должников, Николай видел во всем его многообразии.

Леша принес пиво, просунул его в окошко и замялся. Видно было, что ему не дает покоя та поспешность, с которой он выпрыгнул из машины, но уж здесь Буздырь ничем помочь ему не мог.

– Ну, я пойду? – спросил Леша.

– Давай, – ответил Николай и вдруг мрачно добавил: – Я через час встречаюсь с человеком, за Птичьим рынком, у кладбища. Если напьюсь, оставлю машину там. В общем, завтра позвоню и скажу.

Буздырь и сам не сумел бы толком ответить на вопрос, зачем он сообщил Леше о времени и месте встречи. Он прекрасно понимал, что пьянки сегодня не будет. Но инстинкт подсказывал ему: хотя бы кто-то должен знать, куда он уехал и где, в случае непредвиденных неприятностей, искать его – Буздыря, а не этот раздолбанный «жигуленок».

Оставшись в одиночестве, Николай перебрался на водительское сиденье и, почти не отрываясь, выпил бутылку пива. Вечером отсюда до Птичьего рынка можно было доехать за пятнадцать-двадцать минут, но он решил заявиться туда пораньше, чтобы оглядеться, допить оставшееся пиво и на всякий случай получше изучить пути отступления. Об этих путях Буздырь подумал с самого начала. Он старался отогнать от себя нехорошее предчувствие, но оно словно заноза все время напоминало о себе. После убийства Владимира Алексеевича Николаю казалось, что за каждым поворотом, за каждым углом его поджидает по вишневому «вольво» с невидимыми преследователями внутри, и этот образ автомобиля-убийцы начисто лишал его самообладания. Время летело быстро, двигатель давно уже работал, а Буздырь все никак не мог решиться выехать из своего безопасного укрытия.

Всю дорогу до Птичьего рынка Николай отчитывал себя за малодушие и убеждал, что все закончится хорошо. К разговору с Федором Ивановичем он уже был готов. Буздырь решил соглашаться на любые условия, но прежде обо всем рассказать Федору Ивановичу и попросить разобраться с «охотниками». Собственно, ему нужно было лишь сообщить преследователям, что он все понял и вышел из игры. Он почему-то был уверен, что Федор Иванович сумеет не только отвести от него беду, но и дать ему «охранную грамоту» на будущее. Николай чувствовал, что за этим внешне непримечательным человеком стоит большая сила. В конце концов, пока что ничего не произошло, Буздырь только попытался стянуть у кого-то из-под носа жирный кусок, но вовремя одумался и готов отойти в сторону.

Николай свернул в абсолютно пустой проезд между Птичьим рынком и сквером, подогнал машину вплотную к железобетонному забору и заглушил двигатель. Вдоль низкой чугунной оградки газона стояло не менее десятка автомобилей. Благодаря фонарям отсюда сквер просматривался насквозь почти до самого кладбищенского забора. Место встречи было достаточно хорошо освещено, но между площадкой со скамейками и машиной лежало не менее ста метров темноты. Она-то и пугала Буздыря.

До встречи оставалось десять минут, и Николай решил выпить вторую бутылку пива. В это время со стороны улицы показалась серебристая иномарка. На большой скорости она доехала до ограждения, повернула направо и передком втиснулась между двух «жигулей». Буздырь замер с открытой бутылкой пива в руке, но очень скоро выяснилось, что автомобиль не имеет к нему отношения. Из серебристой «ауди» выбрался мешковатый, здоровый мужик и принялся осматривать свою «игрушку». Не глядя по сторонам, он закрыл ее, осмотрел колеса и любовно погладил капот.

Через пару минут владелец «ауди» ушел к ближайшему дому, и Николай, усмехнувшись про себя, подумал: «Все говорят, плохо живем. Квартира в хрущобе, а катается на „ауди“. Пора мне свою менять, вот-вот начнет сыпаться. Всякая шантрапа на „джипах“ да „мерсах“ разъезжает, а я…»

Опорожнив бутылку, он достал из пакета пистолет, проверил магазин и снял оружие с предохранителя.

Буздырь выбрался из машины, осторожно, чтобы не хлопать дверью, аккуратно прикрыл ее и на какое-то время замер. Несмотря на теплый вечер, на улице было мало гуляющих, и лишь где-то за соседним домом во дворе дурачилась молодежь. Матерщина и истерический хохот каким-то невероятным образом успокаивали Николая, который в тишине и безлюдье видел лишь угрозу своей жизни.

Наконец Буздырь стряхнул с себя оцепенение и, чтобы взбодриться, вслух выругался. Вдоль ограды он прошел до задних ворот Птичьего рынка и здесь повернул к скверу. Он протиснулся между обшарпанными белыми «жигулями» и уже знакомой серебристой «ауди» и вступил в густую тень дерева. Отсюда были хорошо слышны девичий визг и гогот, доносившиеся с Калитниковского озера. Николай даже заметил одну парочку, которая появилась на тропинке, идущей вдоль кладбищенского забора.

«А чего я, собственно, боюсь? – мысленно задал он себе вопрос. – Нервишки шалят. Надо было взять побольше пива».

Буздырь не видел, как позади него бесшумно опустилось тонированное стекло серебристой иномарки. Вслед за этим раздалось негромкое «пу», и Николай почувствовал невыносимо острую боль в коленке, от которой у него сперло дыхание и потемнело в глазах. Сразу после этого дверцы машины распахнулись, оттуда выскочил человек и бросился к Буздырю.

– Ой, мама моя, – от боли едва выговорил Николай и, моментально обессилев, осел на землю. Он машинально схватился за простреленное колено, затем сунул руку в карман, но не успел вытащить пистолет. Его ударили по голове чем-то тяжелым, и Буздырь без сознания опрокинулся на спину.

Вишневое «вольво» с Ломовым и Синеевым въехало на задний двор ресторана «Буревестник», который в сравнении с вылизанным фасадом улицы выглядел филиалом городской свалки. По обеим сторонам от служебного входа в ресторан высились уродливые пирамиды из ящиков и смердящих алюминиевых лотков с запекшейся кровью. Похоже, мусор здесь не убирали не меньше месяца, а вонь стояла такая, что, несмотря на жару, Ломов тут же закрыл все окна. При этом двор был забит дорогими иномарками, как какая-нибудь посольская стоянка.

В мусорном контейнере с корявой надписью «Р-ран Буревест.» сосредоточенно рылся грязный старик с полоумным лицом. Проезжая мимо, Ломов скользнул по нему равнодушным взглядом, остановил машину за контейнером и заглушил двигатель.

– Вот, Саня, – кивнул на старика Ломов. – Лет через двадцать и ты будешь по помойкам искать себе пропитание. Если доживешь, конечно.

– Пошел ты, – лениво огрызнулся заместитель начальника охраны банка.

Напротив, через тротуар Синеев сразу заметил черный «опель-кадет» и, ковыряясь длинным ногтем в зубах, удовлетворенно проговорил:

– Его. Сучок, с трехрублевыми колесами, а туда же…

– Решил на «мерс» заработать, – откликнулся Ломов и принялся настраивать рацию.

Ждать пришлось недолго, и вскоре они услышали беседу Буздыря с каким-то мелким, назойливым торговцем. Тот просил аудиенции и обещал солидные проценты со сделки, но администратор ресторана дал ему понять, что не верит в успех и не желает в этом участвовать. Синеев с нескрываемой злобой комментировал каждое их слово, а когда разговор закончился, даже сплюнул на пол:

– Терпеть не могу халдеев. Наглые все, сволочи, а за копейку жопу вылижут.

– А кого ты любишь? – глядя на него в зеркало заднего вида, поинтересовался Ломов. Уловив в вопросе сарказм, Синеев выдержал небольшую паузу и ответил:

– Кстати, киллеров тоже не люблю. Особенно везучих. Сегодня он с тобой пьет, а завтра…

– А кто их любит? – резонно заметил Ломов. – Их даже я не люблю. Но они, Саня, тоже люди.

– Не уверен, – проворчал Синеев.

– Люди, люди, – вдруг развеселился Ломов. – А ты-то, Саня, чем занимаешься?

– Мое дело ловить, – парировал Синеев, но затем уточнил: – И то временно.

– Посмотрим, – многозначительно проговорил Ломов. – Оно всегда так и бывает: вчера ты мечтал стать пожарным или космонавтом, а сегодня, глядишь и…

– Ладно, про космонавтов ты будешь своим бабам рассказывать, – раздраженно оборвал его Синеев. Ему хотелось чем-нибудь врезать этому хладнокровному профессиональному убийце по затылку, но не позволяла ситуация. Кроме того, Синеев побаивался Ломова, а потому ненавидел еще сильнее.

– Был бы ты немного поумнее, мы бы с тобой поговорили на эту интересную тему, но, к сожалению… – начал Ломов.

– Лом, ты зарываешься, – перебил его Синеев. – И где только таких космонавтов делают?

Назревающая ссора была прервана телефонным звонком Владимира Алексеевича Буздырю.

– Тихо! – рявкнул Ломов, и Синеев сразу замолчал.

Пока Владимир Алексеевич разговаривал с администратором ресторана, Синеев довольно быстро выяснил номер его телефона и домашний адрес. После этого он занялся фирмой, откуда был звонок в «Буревестник», и номером машины директора. Его напарник за это время узнал все остальное – семейное положение и кое-какие факты биографии, то есть связи.

– Кажется, попали в самую точку, – сказал Ломов. Он просмотрел данные, записанные на клочках бумаги, несколько раз вслух повторил их, а затем скомкал листки, бросил их в пепельницу и поджег.

Вскоре после телефонного звонка из ресторана торопливо вышел Николай Буздырь. Не глядя по сторонам, он забрался в свою машину, резко тронул с места и с ходу вынырнул со двора на улицу. Ломов сразу же последовал за ним.

На проспекте Мира Буздырь неожиданно свернул в переулок, немного покружил и снова вернулся на проспект.

– Заметил, падла, – констатировал Синеев. – Может, отстанем? Потом подъедем к «Космосу», найдем. Чего зря светиться?

– А мы и едем для того, чтобы посветиться, – неожиданно заявил Ломов, и Синеев удивленно посмотрел в зеркало, в котором отражались глаза напарника.

– Лом, я чего-то не знаю? – оторопело спросил Синеев.

– Ты знаешь все, что тебе нужно знать, – спокойно ответил Ломов.

До самой гостиницы они ехали молча. Синеев насупившись смотрел в окно и думал, что бы все это могло значить? Вчера заказчик ему ясно объяснил – он старший группы, и Ломов с Мокроусовым находятся в полном его распоряжении. Сегодня же вдруг вырисовывается абсолютно иная картина, из которой вытекает, что он всего лишь пешка в непонятной игре.

– Надо чтобы он поднял волну, – перебил его мысли Ломов. Он почувствовал растерянность и недовольство заместителя начальника охраны банка, которые могли толкнуть обиженного Синеева на какой-нибудь необдуманный поступок. – Наш клиент уже испугался. Сейчас начнет суетиться, звонить всем, кто с ним работает. А нам только этого и надо.

Объяснение вполне удовлетворило Синеева, и он примирительно пробурчал:

– Могли бы и обсудить. Я все-таки старший.

– Нам надо поскорее закончить дело, – обернувшись, ответил Ломов. – А потом называй себя хоть старшим, хоть главнокомандующим всеми сухопутными силами страны. Шевелить мозгами желательно по ходу дела. Если мы начнем спорить по каждой ерунде, завалим всю работу. – Затем он немного помолчал и добавил: – Хозяин сказал, пока его не трогать. Я, Саня, тоже всего не знаю. Мы с тобой обыкновенные инструменты, лопаты. Так сказать, орудия производства.

Ломов свернул к гостинице и, не заезжая на эстакаду, подъехал к углу здания. Здесь он развернулся, поставил машину на видном месте, заглушил двигатель и сказал:

– Сейчас он еще разочек нас сфотографирует, поймет, что мы ребята серьезные, и надолго исчезнет. Я бы на его месте к машине ни за что не вернулся. А он парень неглупый, но знает гораздо меньше нашего. А мы с тобой, Саня, сейчас загоним его в гостиницу и поедем в гости к Владимиру Алексеевичу на Большую Переяславскую. Хорошая улица, правда, время не очень удобное. Пора уже разобраться с этим искателем чужих кладов.

– Вон он, – тихо проговорил Синеев, заметив Буздыря. – Смотрит в нашу сторону, сволочь.

– Хорошо, – ответил Ломов. – Все идет как надо.

Вишневое «вольво» отъехало от гостиницы только через полчаса после того, как Буздырь туда вошел. Ломов решил немного выждать, на тот случай, если администратор ресторана захочет проверить, на месте ли его преследователи. Но Буздырь не появлялся, и Ломов дал задний ход. Чтобы не маячить перед фасадом, он почти вплотную к стене скатился на дорогу и повернул к проспекту Мира.

Машину Ломов поставил рядом с переулком, соединяющим проспект с Большой Переяславской улицей.

– Жека, – впервые за все время знакомства по имени назвал его Синеев. – Я чего-то не понимаю. Мы что, будем его сейчас брать?

– Зачем он нам нужен? – спокойно ответил Ломов. – Владимир Алексеевич останется здесь.

– Это ты собираешься его среди бела дня и без всякой подготовки? – Глаза у Синеева сузились, а голос сделался издевательски-ехидным.

– Саня, ты делай свое дело, а я сделаю свое, – повернулся к нему Ломов. – Пойди, прогуляйся. Найдешь белый «мерседес» 16–32, посмотри, где и как стоит, что там напротив. В общем, разберись в обстановке. Только не светись и не возвращайся той же дорогой. Лучше обойди. И еще, Саня, очень тебя прошу, не устраивай истерики и не задавай глупых вопросов. – Последнюю просьбу Ломов высказал таким тоном, что его напарник счел благоразумным подчиниться.

Синееву очень не нравилось, что Ломов не посвящает его в свои планы, отдает ему приказания, а главное, не спрося даже совета старшего, рискует его головой. И все же он безропотно выбрался из машины, закурил и отправился на Большую Переяславскую, отыскивать автомобиль Владимира Алексеевича. Он прекрасно понимал, что основную, куда более опасную, работу, сделает Ломов, а потому на разведку должен был идти кто-то другой, то есть он.

Синеев вернулся где-то минут через сорок. Он забрался на переднее сиденье, развернул большой пакет с гамбургерами и протянул его Ломову.

– Давай подкрепимся. А то неизвестно, когда еще получится.

– А водички взял? – спросил Ломов.

– Взял. – Он отдал пакет Ломову и достал из карманов две банки кока-колы. – На этих гамбургерах, что б они сдохли, можно язву заработать.

Они начали перекусывать и, расправившись с гамбургерами, Ломов поинтересовался:

– Машину нашел?

– Да. Стоит прямо за конторой, под деревьями. Наверное, под своими окнами ставит. Напротив – узкий проход между домами. За ним – глухой двор. У кирпичного забора мусорные бачки. Так что перемахнуть ничего не стоит. Если полезешь через забор, выйдешь на этой стороне, вон там, между желтым домом и магазином. – Ломов посмотрел, куда указывал напарник, и в знак того, что он понял, кивнул. – Это лучше, чем по улице обегать. Но мы же окна не знаем. Черт его знает, на каком он этаже? Ты ж на дерево не полезешь?

– И не собираюсь, – удивленно посмотрев на Синеева, ответил Ломов.

– А зачем нам машина? Ты что, хочешь зарядить ее? – остервенело скомкав пакет, спросил Синеев. Он давно уже ожидал, что Ломов поделится наконец, как это будет выглядеть, но тот как будто и не собирался этого делать.

– Нет, такой шум нам ни к чему. Я сейчас пойду, а ты садись за баранку. Двигатель не глуши, дверь не закрывай, от машины не отходи, с прохожими не заговаривай, – монотонно перечислял Ломов. – Нажми на сцепление, включи скорость и жди меня. Как только я сяду в машину, отпустишь педаль…

– Ну ладно, хватит, – оскорбился Синеев. Обидел его не столько сам инструктаж, сколько тон, которым говорил Ломов. Он объяснял ему словно ребенку и даже по очереди загибал пальцы.

– Тогда я пошел, – сказал Ломов и выбрался из машины. Синеев сразу же занял его место и сделал все, как ему было сказано.

Расхлябанной, неторопливой походкой Ломов добрался до прохода между домами, свернул в заросший старыми акациями дворик и быстро осмотрел его. Он увидел замшелый кирпичный забор, к которому примыкали гаражи, и вспомнил, что об этих гаражах Синеев не сказал ему ни слова. Вправо уходила тропинка, которая поворачивала как раз к Большой Переяславской улице. По этой тропке он добрался до небольшого ухоженного сквера с цветущей клумбой посередине, прошел его насквозь и через арку попал наконец на улицу. По дороге Ломов поднял и положил в карман куртки булыжник размером с теннисный мяч, а заодно сунул руку под мышку и снял с предохранителя пистолет.

Белый «мерседес» Владимира Алексеевича он увидел сразу. Тот стоял метрах в ста по диагонали, и напротив действительно виднелась щель, ведущая, очевидно, во двор с кирпичным забором.

Ломова приятно удивило то, что улица была тихой и безлюдной, как будто все ее жители одновременно разъехались по дачам. Он увидел только двух человек в разных концах, да и те скоро скрылись за поворотами. Солнце освещало противоположную сторону, и Ломов оценил это, поскольку знал, что чем ярче свет, тем труднее разглядеть что-то в тени, где он находился.

Ломов дошел до прохода между домами, осмотрелся и со всей силы швырнул булыжник в лобовое стекло «мерседеса». Камень с треском влетел в машину, и сразу после этого завыла и заухала сигнализация. В стекле образовалась дыра с кулак, а стекло, словно изморозью, покрылось белой паутиной.

Взглянув на результат своей работы, Ломов углубился во двор и, расстегивая на ходу ширинку, зашел за гараж. Отсюда очень удобно было наблюдать за машиной, в то время как его, Ломова, разглядеть с улицы было практически невозможно.

Уже через полминуты к «мерседесу» подбежал охранник – Ломов определил это по его камуфляжной форме и портупее. Затем тот задрал голову и кому-то крикнул:

– Собаки, лобовое стекло разбили!

Ломов не видел, кому предназначались эти слова, ему мешали ветви дерева, но догадался, что это хозяин «мерседеса», и его догадка тут же подтвердилась. Охранник хотел было вернуться назад в контору, но остановился и закричал:

– Владимир Алексеевич, Владимир Алексеевич, милицию вызывать?

Еще через минуту появился и сам директор фирмы. Чертыхаясь, он открыл дверцу, выключил сигнализацию, а затем отправил охранника звонить по телефону.

Подойдя к стене дома, Ломов осторожно выглянул из-за угла. Место здесь действительно было отменное. Подъезды находились со стороны улицы, стоя под домом, Ломов мог не опасаться, что его кто-то увидит из окна – за спиной была лишь старая кирпичная стена. Единственное, чего он боялся, это появления случайного прохожего, какого-нибудь автолюбителя или мальчишек, не вовремя забежавших за дом. Поэтому он решил не тянуть время и достал пистолет.

Посылая самые жуткие проклятия на головы хулиганов, Владимир Алексеевич захлопнул дверцу машины и склонился над капотом, чтобы как следует рассмотреть в стекле дыру. Его макушка с аккуратной проплешиной была в каких-нибудь двадцати пяти метрах от Ломова. Еще раз окинув взглядом задворки, Ломов поднял пистолет с глушителем и, быстро прицелившись, три раза подряд нажал на курок.

Уже после первого выстрела он увидел, как Владимир Алексеевич беззвучно дернулся, ткнулся лицом в серебристый капот и начал сползать вниз. Этого Ломову было достаточно, и, не дожидаясь, когда появится охранник, он сунул пистолет на место, прошел к мусорным бачкам и перемахнул через забор. Двор за ним был так же пуст, и только в конце тропинки он увидел удаляющуюся молодую женщину с ребенком.

Ломов быстро добрался до вишневого «вольво», уселся на заднее сиденье и, закрывая дверцу, сказал:

– Только не рви с места – не Америка. Тихонько поезжай вперед.

– Знаю, – ответил Синеев, оценивая обстановку на перекрестке. На соседней улице было ненамного оживленней, чем на Большой Переяславской. Люди шли по тротуарам, словно с пляжа, разморенные от жары, машины пролетали мимо на большой скорости, и вскоре вишневое «вольво» благополучно влилось в общий поток автомобилей.

Синеев долго ни о чем не спрашивал, дожидаясь, когда Ломов начнет рассказывать сам. Но затем не выдержал и пробурчал:

– Ну что?

– Все, – равнодушно ответил напарник.

– Везучий ты, Лом, – через некоторое время проговорил Синеев.

– И ты таких не любишь, – усмехнулся Ломов. – Хочешь, я тебе расскажу историю об одном невезучем парне?

– Валяй, – разрешил Синеев. – Только поедем нормально пожрем. А то я этими гамбургерами только растравил аппетит.

– Годится, – согласился Ломов. – Но вначале поменяем машину. Чего-нибудь серенькое найдется?

– Найдем, – ответил Синеев. – Хочешь – серенькое, хочешь – беленькое, можно даже пожарную.

– Тогда слушай. Был у меня один знакомый мент, сержант, Борей его все звали. Хороший парень, но стеснялся своей работы и поначалу даже не брал взяток. Жил он в маленьком городке, все его знали, но никто не боялся. Наоборот, даже издевались над ним. И тогда решил Боря уйти из милиции. Но не просто так, а с деньгами, чтобы на первое время на жизнь хватило. Я не знаю, кто подсказал ему, а может сам додумался, в общем, придумал он пойти на танцы во время дежурства. План у него был простой, как чугунок: Боря задумал на танцплощадке задраться на какого-нибудь придурка, тот спьяну отметелил бы его, Боря тут же снял бы побои, а утром в КПЗ объяснил бы танцору, что тянет он аж на пять лет – оказание сопротивления и нанесение побоев блюстителю порядка при исполнении служебных обязанностей. Или иди срок мотай, или деньги давай. Хорошая идея, правда?

– Это он не на меня нарвался, – ответил Синеев. – У меня бы он не дошел до поликлиники, чтобы побои снять.

– Слушай дальше. Пришел Боря вечером на танцы, походил вокруг, выбрал себе придурка поздоровее и попьянее и стал дожидаться, когда тот выйдет или окажется поближе. Наконец дождался. Вывалился тот с танцплощадки, Боря подходит к нему, хватает за шиворот и грубо так обращается к нему: «Ну ты, козел, пойдем-ка со мной, побеседовать надо». Танцор, естественно, на дыбы – в темноте не видно, кто хватает и оскорбительные слова говорит. В общем, он разворачивается и одним ударом кладет Борю на землю.

– И правильно делает, – снова подал голос Синеев. – Подлый менты народ.

– А потом этот придурок начал окучивать Борю ногами и бил его так долго, что Боря позабыл, зачем пришел на танцы. Как водится, поднялся визг, набежал народ и танцора оттащили. Борю поставили на ноги, нашли его фуражку и даже помогли дойти до поликлиники. В общем, Боря снял-таки побои, позвонил в дежурку, рассказал, кто его при исполнении обидел, и отправился в отделение предъявлять свою разбитую рожу.

К утру танцор проспался, и Боря положил перед ним свежий протокол с медицинской справкой. Тот начал просить прощения, пообещал, что больше никогда в жизни не тронет ни одного мента и вообще бросит пить, танцевать и обижать людей. А Боря ему говорит, что, мол, это все хорошо, но вот срок ему катит, и с этим надо что-то делать. Ты, говорит, приходи сегодня вечером ко мне домой с двумя штуками, а я тебе отдам и протокол, и медицинскую справку о побоях.

Ударили они по рукам и разошлись. Боря сдал дежурство и счастливый пошел домой отсыпаться. А вечером к нему заявился танцор, но не с двумя штуками, как договорились, а с двумя бутылками водки, закуской и тремя рублями. Потом они выпили, сбегали за третьей и запили аж на несколько дней. У танцора, понятное дело, бабок не было, поэтому платил Боря. За это время они закорешились. Ну а с кореша, сам понимаешь, кто ж будет деньги брать? В общем, после пьянки остался Боря без денег и при своей разбитой морде. Правда, скоро он все-таки уволился из милиции, и устроился слесарем в ремонтную мастерскую. И как-то вечером пошел Боря на танцы, отдохнуть. Там-то он снова и встретил своего дружка. Танцор, как водится, уже был пьян в дупелину. Он вытащил бывшего мента с танцплощадки и так оторвался на нем, что Боря неделю провалялся в больнице.

– Получил свое, – сказал Синеев.

– Так что, Саня, не бывает людей везучих и невезучих. Есть только слабые и сильные, умные и дураки.

Им пришлось ехать на самую окраину Москвы, и после того, как они пересели в серебристую «ауди», Ломов позвонил заказчику. Разговор продолжался недолго. Ломов выслушал заказчика, отключил телефон и сразу повеселел.

– Ну вот, время у нас есть, поехали куда-нибудь, нормально пообедаем.

– Давай в парк Горького, – предложил Синеев. – Там в одном месте хорошие шашлыки дают. У меня там дружбан работает. Классный парень – я когда-то его тренировал.

– В парк, так в парк, – не стал возражать Ломов. – Мясо на воздухе вкуснее.

Шашлык действительно оказался отменным, пиво холодным, а приятель Синеева – вежливым и обходительным человеком с глазами бультерьера. Пока они сидели под большим красным зонтом и расправлялись с хорошо испеченным душистым мясом, Ломову пару раз позвонили и после второго звонка он бесстрастно сообщил Синееву:

– Все в полном порядке, «дипломат» уехал в Питер. Этот придурок уже сильно наследил: свою машину разбил и бросил на дороге, мента замочил.

– А если он специально там наследил, а сам потом в другую сторону подастся? – жуя, предположил Синеев.

– Вряд ли. Он глупый, неопытный, бежит сейчас, как заяц. Наверное, уже в Питере документы оформляет… если, конечно, заранее не позаботился.

Очередной звонок заказчика застал их в машине, и Ломову объяснили, где и кого они должны ждать. Он посмотрел на часы, с удовольствием потянулся и не спеша отъехал от стоянки.

Всю дорогу до Птичьего рынка они молчали. После шашлыка Синеев удобно развалился на заднем сиденье и задремал. Он даже успел посмотреть сон, в котором его долго и неотступно преследовал некто, не имеющий лица. Синеев убегал от него какими-то запутанными коридорами и каждый раз, когда он думал, что оторвался, за спиной вновь раздавалось тяжелое, хриплое дыхание безликого убийцы.

Проснулся Синеев от того, что машина остановилась. Ломов загнал ее под деревья, заглушил двигатель и обернулся к напарнику.

– Спишь? – спросил он.

– Фу-ты, черт, – стряхивая с себя остатки сна, пробормотал Синеев. На лбу у него выступила горячая испарина, одежда прилипла к потному телу, и он оторвался от спинки, чтобы отлепить ее. – Дрянь всякая снится.

– Небось убегал от кого-нибудь? – усмехнувшись, спросил Ломов, и Синеев с отвращением подтвердил:

– Убегал. С этой работой и не такое приснится.

– Садись за руль, – распорядился Ломов и пояснил: – Когда подъедет Буздырь – черт, ну и фамилия у него – тихо-тихо подашь назад, выберешься на улицу, а оттуда посильнее газанешь и выскочишь к скверу. Полихачь последние метров сто. Поставишь машину между его «опелем» и вон тем пятачком, то есть у него на пути. Потом выйдешь, закроешь машину, погладишь ее, ну, как-нибудь покажешь, что это твоя тачка, что ты долго мечтал о ней, любишь ее больше жены и так далее. Потом поставишь ее на сигнализацию и уйдешь за угол вон того дома, там кусты погуще. По дороге пару раз обернись – мол, жалко с тачкой расставаться. За углом встанешь и из кустов будешь наблюдать за мной. Как только я подам сигнал, быстро вернешься. Смотри не забурись куда-нибудь за пивом. Все понятно?

– Понятно, – недовольно буркнул Синеев. Он перебрался на водительское сиденье, подождал, когда напарник влезет в машину и спросил: – Долго нам здесь сидеть?

– До темноты.

Солнце давно завалилось за верхушки кладбищенских деревьев. С Калитниковского пруда по очереди возвращались молодые мамаши со своими чадами и колясками, пожилые пары и разновозрастные рыбаки с удочками и полиэтиленовыми мешочками, в которых кверху пузом плавали мелкие ротаны. Все эти жители окрестных домов шли вдоль кладбищенского забора в одну сторону – к пятиэтажкам, тогда как все пространство от кладбища до Птичьего рынка оставалось совершенно безлюдным. В это время суток здесь некому и незачем было ходить.

Стемнело быстро. Вдоль оградки сквера проехал «москвич», и Ломов с Синеевым проводили его взглядом, но рассмотреть водителя им не удалось.

– Он тоже мог поменять машину, – тихо проговорил Ломов. – Будь готов. Вытаскивать его с середины сквера будет намного труднее.

Но «москвич» повернул налево и больше не показывался.

Наконец к забору рынка медленно подкатил белый жигуленок. Он остановился, габаритные фонари погасли, но из машины никто долго не выходил.

– Он, – сказал Ломов.

– Я понял, – сразу засуетился Синеев.

– Давай назад, только очень осторожно. Воткнешься между машинами вон у тех кустов.

Синеев выполнил маневр безупречно. Затем он блестяще сыграл роль счастливого владельца иномарки. Он сделал это так правдоподобно, что Ломов беззвучно рассмеялся. А через несколько минут из «жигулей» выбрался администратор ресторана и направился прямо к «ауди». Со стороны видно было, что Буздырь боится. Его выдавала крадущаяся неуверенная походка и резкие движения головой, когда он осматривался.

Как Ломов и ожидал, Буздырь прошел совсем рядом с ним, поскольку серебристая иномарка не вызывала у него опасений. Когда же администратор «Буревестника» остановился за ближайшим кустом, Ломов опустил стекло и выстрелил ему в колено. Пуля попала точно в чашечку, и страшная боль не позволила жертве позвать на помощь или быстро сориентироваться – достать оружие.

Выскочив из машины, Ломов на ходу махнул Синееву рукой и кинулся к Буздырю. Он ударил его рукояткой пистолета по темечку, подхватил обмякшее тело под мышки и потащил к машине. Синеев подоспел как раз, когда Ломов запихивал его на заднее сиденье. Он помог втолкнуть Буздыря в машину и устремился было к передней дверце, но Ломов быстро обшарил карманы Буздыря, бросил Синееву ключи и скомандовал:

– Забери из машины его вещи. Потом сядешь с ним. Наденешь ему наручники и свяжешь ноги. В сумке – липучка, заклеишь рот, потом спихнешь вниз.

Ломов сел за руль, дождался возвращения Синеева, и вскоре «ауди» мягко отъехала от оградки, а затем выскочила на улицу.

Буздырь очнулся от острой боли. Он не сразу понял, что с ним произошло и где он находится. В голове монотонно гудело, нога горела непереносимым огнем, а лежать было так неудобно, что он попытался поменять положение. Но Синеев заметил, что администратор ресторана очнулся и пнул его ногой.

– Тихо, сволочь. Лежи спокойно, а то еще раз получишь по чайнику.

– Что, проснулся? – посмотрев в зеркало, спросил Ломов.

– Зашевелился, – ответил Синеев и обратился к Буздырю: – Что, может, подушечку дать?

Узнав в своем похитителе владельца новенькой серебристой «ауди», Буздырь застонал и закрыл глаза. От боли ему трудно было собраться с мыслями, и все же Николаю сделалось так страшно, что он снова едва не потерял сознание. «Федор, гад Федор! – подумал он. – Федор послал „охотников“? Неужели он связан с этими деньгами? Или они меня выследили? Тогда где Федор?»

Буздыря привезли на ту же дачу, где убили Лену. За то время, пока они добирались, Николай так измучился от ужаса и боли, что перестал нормально соображать. У него сильно подскочила температура, он ослаб и часто впадал в беспамятство – стонал и сучил здоровой ногой. В таких случаях Синеев приводил его в чувство пинком или затрещиной, но вскоре Буздырь перестал на них реагировать.

На даче произошла небольшая заминка – Буздыря решили поместить в ту же каморку, но там все еще лежал труп Лены. Тогда Синеев отволок администратора ресторана на террасу, а Ломов поднялся на второй этаж и застал Мокроусова полулежащим в кресле. Голова его покоилась на груди, из руки свисал телевизионный пульт, а напротив по телевизору шел боевик. Похоже было, что Мокроусов пьян в стельку, но уснул недавно – фильм не успел закончиться.

Оглядев столик, заставленный фужерами и ополовиненными бутылками со спиртным, Ломов подошел к Мокроусову, одной рукой взял его за подбородок, а другой чувствительно похлопал по щеке.

– Серега, – позвал он. – Просыпайся.

– А? – испуганно вскинулся Мокроусов. Увидев Ломова, он сразу успокоился, глаза у него увлажнились, а лицо сделалось пьяным и по-детски капризным. – Что, я уснул?

– Проснулся? – миролюбиво спросил Ломов.

– Да, – поднимаясь с кресла, ответил Мокроусов. – Задремал чуток. Яму я выкопал. Еще кого-нибудь привезли?

– Тебе что было сказано сделать? – Ломов отошел на шаг, взял Мокроусова за плечо и развернул к себе.

– Сейчас сделаю. Я выкопал…

Он не успел договорить, потому что Ломов довольно сильно ударил его кулаком в нижнюю челюсть. Здоровый Мокроусов отлетел в угол комнаты, опрокинул напольную вазу и растянулся на полу во весь рост.

– Если ты еще раз нажрешься во время работы, тебе придется потратить очень много денег на зубного техника, – бесстрастно проговорил Ломов. – Ты что, не понимаешь, чем мы занимаемся? Ты, бывший мент, не соображаешь, что будет, если мы проколемся? – Ломов медленно приближался к лежащему Мокроусову, и тот на всякий случай решил пока не вставать. Он лишь приподнялся на локте, провел рукой по разбитой губе и вытер окровавленную ладонь о брюки.

– Не пачкай портки кровью, придурок, – остановившись, сказал Ломов. – И кто тебя только послал? Ты же завалишь все дело. Ладно, вставай, иди вниз. Протрезвеешь, мы еще поговорим.

Мокроусов мгновенно поднялся, на секунду замешкался, а затем подошел к столику с выпивкой. Не выпуская Ломова из виду, он взял бутылку с водкой и на его удивленный взгляд виновато пояснил:

– Смочить. Кровь течет.

– Ох ты, несчастный, – неожиданно рассмеялся Ломов. – Решил обеззаразить рану? Чтобы не было заражения крови? Может, тебя в больницу отвезти?

– Да ладно, Лом, – вполне трезво проговорил Мокроусов. – Меня не предупреждали, что надо будет закапывать. Не могу я трезвый жмуриков на себе таскать. – Он вылил в ладонь немного водки и приложил к кровоточащим губам. – Ты можешь, а я нет.

– А зачем же ты на это дело подписался? – удивился Ломов.

– Деньги нужны, – без обиняков ответил Мокроусов.

– Ладно, иди занимайся делом, – примирительно сказал Ломов и уселся в кресло, откуда совсем недавно вытащил Мокроусова. – Мы привезли ее дружка, Буздыря. Зараза, ну и фамилия. Смотрите, не показывайте ему девку. Устройте его в этой же комнатушке. Сделаете, позовете меня.

Мокроусов пошел вниз, и Ломов добавил ему вслед:

– Да, перетяните ему ногу повыше колена. А то еще помрет раньше времени от потери крови. И водки дайте. Лучше говорить будет.

После того как Мокроусов освободил каморку, Синеев втащил туда Буздыря, уложил его на топчан и приковал к трубе. Николай был очень бледным, тихо постанывал и все пытался найти для раненой ноги положение, при котором она бы не так болела.

Сделав свое дело, Синеев поднялся наверх, а Мокроусов, чтобы как-то задобрить Ломова, притащил в комнатушку стул и поставил его рядом с топчаном. Затем он сбегал на второй этаж, принес бутылку, в которой оставалось около двухсот граммов водки и попытался влить ее пленнику в рот. Но Буздырь от боли так стиснул зубы, что вся водка пролилась на клеенку, которой был обит топчан.

– Пей, козел, – беззлобно проговорил Мокроусов. – Тебе же лучше будет. Это же обезболивающее. Пей, говорю. – Он еще раз сунул горлышко бутылки Николаю в губы, и тот наконец раскрыл рот.

Буздырь глотал холодную водку жадно, как воду. Не открывая глаз, он тянулся к горлышку, словно теленок к вымени, хватал его губами и громко всасывал в себя обжигающую жидкость вместе с воздухом. Водка затекала ему под рубашку, но он лишь испытывал от этого облегчение.

Когда в бутылке не осталось ни капли, Мокроусов отставил ее в сторону и с неподдельным участием спросил:

– Ну как, нормально? Говорить сможешь?

– О чем? – стуча зубами, едва выговорил Николай.

– Ну, это мы придумаем, о чем, – рассмеялся Мокроусов. – Если мало, могу еще принести.

– Принеси, – после небольшой паузы попросил Буздырь. Он уже понял, что этот разговор может оказаться для него последним, и решил максимально облегчить себе оставшиеся часы, а может, и минуты жизни.

Мокроусов снова поднялся наверх, сказал Ломову, что клиент готов, взял еще одну бутылку и вернулся в каморку. Но напаивать пленника он не стал, а только поставил водку рядом с топчаном и удалился.

Ломов вошел в комнатушку, уселся на стул и закурил сигарету. Некоторое время он молча разглядывал администратора «Буревестника», а когда тот открыл глаза и страдальчески посмотрел на одного из своих мучителей, спросил:

– Ты-то зачем полез? Что, мало в своем ресторане накручиваешь? То, что в сумке, наверное, не последнее?

– Не успел выйти… Вы же быстро… Совпадение… – тяжело дыша, ответил Николай. Из-за этой прерывистости фраз Ломову показалось, что пленник бредит, и все же он поинтересовался:

– Какое совпадение?

– Федор Иванович. Не знал, что он тоже…

– Тоже, – усмехнулся Ломов.

– Дай телефон, я отзову своих, – вдруг умоляюще попросил Николай. – Я сегодня хотел. Не успел.

– Да теперь уж мы сами отзовем. – Ломов достал из нагрудного кармана записную книжку администратора ресторана и спросил: – Кого будем отзывать? Телефоны здесь?

– Предпоследняя страница, – ответил Николай. – Три нижних номера.

Ломов открыл книжку в нужном месте, взглянул на ряды цифр и сказал:

– Фамилии тех, кто работает, давай. Зачем нам связные?

– Дай, я сам с ними свяжусь, – еще раз попросил Буздырь. Николай догадывался, что, выдав имена ребят, дежуривших у контрольных пунктов, он может сильно испортить им жизнь. Он даже подумал о худшем, но в нем еще теплилась надежда на благоприятный исход, на то, что по старой дружбе Федор Иванович не даст расправиться с ними, а потому он отгонял от себя мысли о самом страшном.

– Давай, давай имена, – терпеливо уговаривал его Ломов. – И, если можно, поскорее, у нас мало времени.

– Свяжи меня с Федором Ивановичем, – заплетающимся языком сказал Буздырь. Он уже начал пьянеть и оттого почувствовал облегчение. Боль ослабла, страх несколько притупился, а главное, появилось ощущение, что все это какой-то нелепый кошмарный сон, который обязательно закончится пробуждением в собственной постели.

– Давай имена, свяжу, – ответил Ломов, и Николай тут же объяснил, где искать фамилии и адреса своих питерских сотоварищей.

– Остальных я не знаю, – закончив, сказал он.

Ломов пролистал записную книжку, попросил подтвердить, те ли это фамилии, а затем поинтересовался:

– Остальные – это люди Владимира Алексеевича?

– Да, – кивнул Буздырь. – Он был в доле. Один бы я не потянул. Он взял Японию, Китай и Турцию.

– Они знают, что в «дипломате»? – спросил Ломов.

– Знают. Баксы.

– И все? Так это вы на баксы позарились? – не глядя на пленника, насмешливо спросил Ломов.

Только сейчас Николай понял, что дело гораздо серьезнее, чем он предполагал. Оказалось, что главным в чемоданчике были совсем не миллион долларов, а нечто гораздо более ценное. Это означало, что степень его вины вырастала до неизвестных ему пределов, а шансы на спасение уменьшались до минимума.

Как ему ни было плохо, Буздырь удивленно посмотрел на своего похитителя и дрожащим голосом произнес:

– Я ничего не знал. Никто ничего не знал.

– Но теперь-то знаешь, – тихим проникновенным голосом проговорил Ломов. – Хочешь еще водки?

– Свяжи меня с Федором Ивановичем, – вдруг страстно попросил Буздырь. – Пожалуйста! Мы с ним договоримся! Я знаю его лет десять… Ты же обещал.

– Да ради бога. – Ломов достал мобильный телефон, набрал номер и, немного выждав, громко заговорил: – Федор Иванович, это опять я. Все в порядке. Да, питерские есть. Остальных, говорит, не знает. Владимир Алексеевич. Они искали только деньги. Тут с вами Николай хочет поговорить.

Николай протянул к телефону руку, но Ломов отстранился от него и закончил:

– Понятно. Тогда до завтра.

– Что? Дай я скажу! – едва не закричал Буздырь.

– Тихо-тихо, – убирая трубку в карман, ответил Ломов. – Потом поговорите. Федор Иванович сейчас не может. На-ка, лучше глотни водчонки. – Ломов взял непочатую бутылку, открыл ее и сунул пленнику в руку. – Давай, давай, тебе полезно. Спокойнее спать будешь. Может, покурить хочешь?

– Да, – хрипло ответил Николай, и Ломов положил на топчан пачку сигарет с зажигалкой. Затем он поднялся со стула, еще раз взглянул на раненого пленника и вышел из комнатушки.

Оставшись в одиночестве, Буздырь приложился к горлышку, сделал несколько больших глотков и обессиленно отвалился к стене. Затем он долго прикуривал – сигарета пару раз вывалилась из губ, а зажигалка в прыгающей руке не желала работать.

Боль сделалась вполне терпимой, но мысли у администратора «Буревестника» начали путаться. Буздырь попытался проанализировать то, что он услышал от своего вежливого похитителя. Ему нужно было лишь подтверждение, что он останется жив, а потому в голове у него волчком крутились последние слова Ломова: «потом поговорите», «тебе полезно», «спокойнее спать». Это были необыкновенно хорошие слова, обреченному таких никогда не говорят, и Николай с облегчением и надеждой подумал: «Ничего, выкарабкаемся».

Синеев с Мокроусовым досматривали фантастический боевик, и, когда появился Ломов, оба вопросительно посмотрели на него.

– Давай, Саня, иди. – Ломов протянул Синееву пистолет с глушителем и добавил: – Только поскорее. Через пять минут уезжаем.

– Лом… – растерялся слегка окосевший от хорошей порции виски Синеев. – Вообще-то я… старший.

– Ребята, – зловеще улыбаясь, почти прошептал Ломов. – Вы оба начинаете действовать мне на нервы. Если я сказал «давай», значит, давай. Повторять не буду. Только сами тогда разбирайтесь с заказчиком. Голову на отсечение даю, вам это очень не понравится.

Синеев опустил взгляд, взял протянутый ему пистолет и пошел вниз.

– А ты, Серега, сейчас возьмешь лопату и поедешь в лес, – обратился Ломов к Мокроусову. – Саня тебе поможет погрузить жмуриков. Машина там пройдет?

– Метров десять придется на себе, – мрачно ответил Мокроусов.

– Сами договоритесь, кто что будет делать. И хватит водку жрать. Потерпи. Закончим, хоть упейся.

Немного подождав, Ломов спустился вниз. У самой двери в каморку он услышал характерное «пу» и открыл дверь. Синеев все еще целился в уже мертвого Буздыря, но при появлении Ломова опустил руку и вышел. На ходу он сунул пистолет хозяину, буркнул, что пошел в машину, но сам почему-то поднялся по ступенькам наверх.

Забрав сигареты с зажигалкой, Ломов последовал за Синеевым. Он понимал, что тот впервые убил человека и какое-то время будет не совсем вменяемым. Ему предстояло раздвоиться, как следует рассмотреть себя со стороны и принять или не принять в новом качестве. То, что новоиспеченный ликвидатор быстро придет в себя, Ломов не сомневался – Синеев давно ходил мимо этой дверцы и у него лишь не было случая за нее заглянуть.

– Все, доделываем дела, два часа спим, потом едем в Москву, пересаживаемся во что-нибудь попроще и уезжаем в Питер. – Ломов налил себе немного водки и напомнил Мокроусову: – Ты больше не пьешь, я не собираюсь работать за троих. Саня, помоги ему закопать этих. Потом будешь переживать. А вообще, ребята, вы сами выбрали себе такую работенку. И не хрена из себя честных барышень строить.

В квартире у Матвея Сергей Калистратов отсыпался до обеда, а когда проснулся, первым делом проверил, на месте ли деньги. Самого хозяина дома не оказалось, но на столе Сергей обнаружил нацарапанную красным карандашом записку: «Серега, я пошел попить пивка. Если буду нужен, я в пивной. Выйдешь на улицу, прямо на противоположной стороне. Матвей».

Почерк у Матвея был каллиграфическим, с красивыми завитушками и совершенно не соответствовал его похабной внешности. В последнее время обостренное чувство опасности заставило Калистратова обращать внимание на всякие мелочи, и он про себя отметил: «Писака. Наверное, за пьянку из бухгалтеров выгнали». Придумать еще какую-нибудь профессию, связанную с письмом, Сергей не смог и на этом закончил свои дедуктивные упражнения.

Совершенно протрезвев, Калистратов шатался по запущенной квартире своего спасителя и думал, что делать дальше. Отсутствие хозяина раздражало его. Он отгонял от себя нелепые подозрения, и все же никак не мог отделаться от мысли, что Матвей вот-вот появится с нарядом милиции. Но трезвым выходить из дома было не менее страшно, тем более что банк, где Сергей работал, находился в нескольких кварталах, и он запросто мог наткнуться на кого-нибудь из своих бывших сослуживцев.

Калистратов вспомнил, как глупо вел себя ранним утром в квартире у Михаила, но сожалел лишь о том, что не успел завладеть пистолетом. Остальное, как ему казалось, не могло серьезно повлиять на его и без того паршивое положение. Сергей даже начал подумывать, насколько это реально – созвониться и встретиться с Михаилом во второй раз. Ему самому этот план казался дерзким, но таковыми Калистратов считал все поступки, которые он совершал в последнее время: и безрассудное возвращение в собственный разгромленный дом, и то, что он благополучно забрал деньги под самым носом у своих преследователей, да и свое пребывание в Москве.

От долгого томительного ожидания и вынужденного безделья Сергей почувствовал, что теряет самообладание. Надо было что-то делать, и тогда он решил пойти позвонить Михаилу на работу, а затем – матери. Но именно этот звонок пугал его больше всего – Калистратов боялся страшных известий о сестре, и с трудом представлял свой разговор с матерью. Объяснять ей, что произошло, было бесполезно. Как ни крути, история получалась пакостная, и любые оправдания здесь были бессмысленны.

Но прежде Калистратов задумал как-то изменить внешность. Во-первых, Сергей не стал сбривать отросшую за три дня щетину, хотя эта редкая золотистая поросль была едва заметна даже при ярком дневном свете. Во-вторых, он решил состричь кудри, которые делали его таким заметным, и покраситься в темный цвет. Последнее, что он придумал – купить большие очки от солнца.

Обнаружив в прихожей старую летнюю куртку Матвея, Калистратов надел ее, переложил в нее деньги и первым делом отправился в парикмахерскую. Уже через двадцать минут он вышел оттуда другим человеком – полубокс действительно сильно преобразил его, и, глядя на себя в зеркало, Сергей впервые в жизни порадовался тому, что у него такие выдающиеся уши.

Купив в соседнем киоске темные очки на поллица, Калистратов пустился на поиски телефона-автомата. Он быстро нашел его, но друга не оказалось на работе. Приятный девичий голос сообщил Сергею, что Михаил сегодня не появлялся и не звонил.

Прежде чем позвонить в родительский дом, Калистратов долго кружил вокруг автоматов и курил. Он мысленно отрабатывал диалог с матерью, пытался найти хоть какие-то утешительные слова, а главное – ответить на естественный вопрос: зачем он это сделал?

Наконец Сергей собрался с духом и набрал номер родительского телефона. Такие привычные гудки сейчас казались ему зловещими, и чем дольше он слушал их, тем тяжелее становилось у него на сердце. Если бы не проклятая записка, Калистратов подумал бы, что родные уехали отдыхать в деревню, но из-за этого клочка бумаги воображение его чудовищно разыгралось. Мысли о близких вселяли в него ужас, и как Сергей ни уговаривал себя, что после поимки Лены преследователи отстали от его семьи, помогало это слабо.

«Нужно обязательно достать пистолет, – в который раз с тоской подумал он. – С ним я смогу пробраться к своим и все разузнать. Ну, берегитесь, сволочи!»

От всех этих переживаний Калистратов совсем забыл, что ключей от квартиры Матвея у него нет, а значит, он не может вернуться. Сергей вспомнил об этом только у подъезда, в сердцах матернулся и отправился искать пивную, о которой было сказано в записке.

Питейное заведение он нашел быстро. Это была обыкновенная пивная палатка, рядом с которой стояло несколько пластиковых столиков. За ними сидели более респектабельные посетители, тогда как местные пьяницы кучковались за ларьком. Стулья им заменяли ящики, стаканы и бутылки они ставили на асфальт, а роскошная старая липа давала тени куда больше, чем разноцветные нейлоновые зонты с выцветшей рекламой сигарет.

Калистратов заметил Матвея еще с противоположной стороны улицы. Тот уже порядочно набрался и, пьяно пританцовывая, что-то доказывал такому же выпивохе в пестрой от бесчисленных пятен майке.

Сергей пропустил машину и не торопясь направился к ларьку. Не доходя нескольких метров до палатки, он случайно бросил взгляд на посетителей за ближайшим столиком и остановился как вкопанный. Там за бутылкой пива сидел знакомый компьютерщик из банка «Золотой рассвет» и в упор смотрел на него. Когда взгляды их встретились, Калистратов почувствовал, как земля уплывает у него из-под ног. В первые две-три секунды у него не было сил даже на то, чтобы развернуться и убежать. Ноги у Сергея сделались ватными, сердце от страха не стучало, оно дрожало крупной дрожью, кровь отлила от лица, и ему почудилось, что он вот-вот упадет в обморок. Но больше всего Калистратова поразило то, что компьютерщик легко узнал его, поприветствовал кивком и отвернулся к своему собеседнику.

Сергей немного пришел в себя, лишь когда ему в бедро уперлась легковая машина. Защищаясь, он машинально откинул руку на капот, но так неловко взмахнул ею, что сбил с носа солнцезащитные очки. Они упали перед ним на дорогу, в панике Калистратов резко подался вперед и раздавил их.

Водитель вовсю сигналил, возбужденно жестикулировал и что-то говорил, а сзади уже выстроились еще несколько автомобилей. Именно этот шум и привлек внимание посетителей пивнушки. Заметив посреди улицы застрявшего человека, Матвей внимательно присмотрелся к нему, затем радостно махнул рукой и крикнул:

– Серега, иди сюда.

Все, кто сидели за столиками, повернулись к Калистратову. Они удивленно разглядывали остолбеневшего пешехода и переговаривались между собой. То же самое делал и знакомый компьютерщик, но никаких признаков того, что он бросится ловить вышедшего на него преступника, не было, и Сергей наконец выбрался на тротуар.

Смертельный страх, который испытал Калистратов, высосал из него почти все силы, и когда к нему подскочил Матвей, он лишь с трудом выдавил из себя:

– Пойдем домой.

– Пойдем, – сразу согласился хозяин квартиры и крикнул своему собутыльнику: – Леха, заходи. Поближе к вечеру, да? – просительным тоном поинтересовался он у своего богатого постояльца.

– Домой, – не слушая его, повторил Сергей. – Все потом. Только пойдем другой дорогой.

– Ну ты даешь, – тараторил Матвей. – Я тебя еле узнал. Смотрю, ты, не ты? Нет, думаю, он. Если бы еще грамм сто принял, точно не узнал бы.

Отсюда из-за ларька не было видно сидящих за столиком посетителей и, пройдя вдоль стены метров пятьдесят, можно было перейти на другую сторону улицы, обогнуть дом и вернуться домой незамеченными. Так Калистратов и сделал. Пару раз воровато обернувшись, он даже не пошел, а заскользил, почти прижимаясь к стене, и этим вконец озадачил своего спутника. Матвей испуганно посмотрел назад, догнал Сергея и шепотом спросил:

– Это те, которые тебя тогда стукнули?

– Где? – не понял Калистратов, но сразу сообразил, что Матвей имеет в виду, и подтвердил: – Да. За столиком пьет пиво.

– То-то я смотрю, ты мою куртку надел. Правильно. Для конспирации. А чего им надо?

– Дома, все дома, – мученически проговорил Сергей и побежал на другую сторону улицы.

После случайной встречи с компьютерщиком Калистратов долго не мог успокоиться. Чтобы иметь возможность поразмыслить, он дал хозяину квартиры денег и послал в магазин за продуктами и выпивкой. Заскучавший было Матвей моментально сделался веселым и беспечным.

– Ничего, Серега, пробьемся, – крикнул он в дверях. – Смотри, не подходи к окну, вдруг выследили. Снайперы бьют метко, только успевай лоб подставлять.

У Калистратова не помещалось в голове, почему банковский компьютерщик не только не кинулся его ловить, но и поздоровался, как будто не было никакого ограбления. В тот роковой день Сергей видел его на работе, и это означало только одно – о происшествии никому ничего не сказали. «А как же заместитель директора банка? – подумал Калистратов. – Значит, он остался жив? Если бы умер, было бы много шума и обязательно раззвонили, кто его кокнул».

Мысль о том, что он никого не убил, недолго занимала Сергея. В его жизни это почти ничего не меняло и только в случае поимки могло повлиять на приговор суда. Но в том-то и дело, что в тюрьму он не собирался. Калистратов боялся ее, как черт ладана, и почему-то был уверен, что, если его посадят, назад он никогда не выйдет. И тут Сергея посетила даже не надежда, а какая-то безумная фантазия: а вдруг ничего этого не было? Один из служащих банка здоровается с ним и даже не помышляет о том, чтобы броситься за ним в погоню! Вдруг это всего лишь дурной сон, морок, и когда все это закончится, он вернется домой, где его ждет Лена, а завтра они, как всегда, вместе отправятся на работу?

От этой мысли у Калистратова сладко защемило сердце, а на глаза навернулись слезы. Но это продолжалось недолго. Вскоре вернулся Матвей и с порога начал предлагать свои услуги:

– Серега, я в Волковом переулке всю жизнь живу, – еще из прихожей крикнул он. – Всех местных бандитов знаю. Давай я поговорю со своими ребятами. Если я скажу, они кому хочешь голову оторвут. У нас на пятом этаже Толян живет, литр ему поставишь, он твоих говноедов на уши поставит.

Матвей выложил покупки на стол, отнес в кухню стаканы и недобросовестно сполоснул их. Затем он вернулся и продолжил:

– А чего ты в милицию не заявишь? Замазан, что ли?

– Замазан, – сквозь зубы процедил Калистратов.

– Так если много хапнул, возьми себе охрану. Я найду тебе ребят. – Матвей быстро вывалил закуску на тарелки, чтобы жилец не заметил, какие они грязные.

– Какой там много, – усаживаясь на диван, мрачно ответил Сергей. – У меня не то что на охрану, в случае чего, на гроб не хватит.

– Ну ладно, чего раньше времени о гробах-то думать? – откупоривая бутылку, участливо проговорил хозяин квартиры. – Если немного, значит, скоро отстанут. Он же тебя сейчас видел? И ничего не сделал. Значит, все нормалек.

– Вот это и непонятно, – блуждая взглядом по тарелкам, рассеянно ответил Калистратов. – Слушай, ты можешь достать пистолет? Я хорошо заплачу.

– Пистолет-то, наверное, подороже гроба будет, – усмехнулся Матвей.

– Сможешь? – Сергей поднял взгляд на хозяина квартиры и добавил: – Двести баксов сверху. Я бы сам нашел, но мне по Москве ходить, можно голову потерять. А ствол нужен.

Раздумывая, Матвей разлил водку, поднял стакан, но неожиданно поставил его и поднялся из-за стола:

– Погоди, сейчас к Толяну схожу. Я у него газовый видел.

– Мне настоящий нужен, под патроны, – сказал Калистратов.

– Если есть газовый, найдется и настоящий. Только смотри, если что, мы здесь не при чем. Скажешь, в кустах нашел.

– Само собой, – ответил Сергей.

Пока Матвей ходил к соседу на пятый этаж, Калистратов выпил и даже закусил квашеной капустой и поломанной руками колбасой. Водка помогла ему расслабиться, и он снова с облегчением вспомнил о том, что, скорее всего, заместитель директора банка жив. Затем он с тоской подумал о Лене и впервые за все это время пожалел ее – она была автором идеи и организатором ограбления, что гарантировало ей самый большой срок. Предаваясь размышлениям об изменившей жене и подлом друге, Сергей вконец расстроился. Жгучая обида вновь напомнила о себе, и он подумал, что никакой справедливости в жизни не существует, что все люди сволочи, а потому верить можно лишь себе и надеяться только на себя.

Минут через десять вернулся хозяин квартиры. Он привел с собой здорового спившегося мужика с одутловатым апоплексическим лицом, тяжелыми набухшими веками и удивительно грязными, трясущимися руками.

– Это Толян, мы с ним с детства, – быстро устраиваясь за столом, представил соседа Матвей. – Садись, Толян, Серега свой парень. Мы с ним уже здесь о-го-го!

Судорожно выпив полстакана водки, сосед признался, что газового пистолета у него нет, он его давно продал, но один давнишний приятель когда-то показывал ему старенький ТТ. Толян полез пальцами в капусту, затем спохватился и виновато посмотрел на Калистратова. Но Сергей внимательно слушал его.

– Он живет в соседнем доме. Через час-полтора придет с работы. Так что, сегодня сделаем, – уверенно пообещал сосед и подвинул пустой стакан поближе к Матвею.

Через час Калистратов напомнил своим собутыльникам о том, что пора идти за пистолетом. Водка кончилась, все трое уже были порядком пьяны, и каждый по-своему обмозговывал, как бы добавить. Но Толян, как гость, стеснялся затевать об этом разговор, хозяин квартиры считал более разумным прежде выполнить обещание, а уже после сделки на законном основании как следует обмыть покупку. Тем более что за посредничество Матвею полагалось двести долларов, а из благодарности постоялец добавил бы и выпивкой. Примерно такой же план был и у Сергея: вначале приобрести ствол, а затем отпраздновать это важное для него событие.

Едва Матвей с Толяном ушли, Калистратов удобнее расположился на диване и быстро уснул. Когда же его разбудили, он увидел еще одного матвеевского гостя. Это был кряжистый мужик с сумрачным взглядом и неприятной привычкой – каждые несколько секунд он облизывал губы, а затем вытирал их рукавом.

– Это Витек, – представил его Матвей.

– Виктор. – Угрюмый обладатель пистолета протянул руку, Сергей пожал ее, но своего имени не назвал, полагая, что за него это уже сделал хозяин квартиры.

– Ну что, есть? – спросил Калистратов у Толяна. Тот посмотрел на Виктора, кивнул ему и сказал:

– Чего ты молчишь?

– Есть, – облизнувшись как кот, ответил продавец. – В смазке. Два магазина. Пятьсот.

– Четыреста, – не глядя на Виктора, высокомерно проговорил Сергей и сразу же добавил: – Выпивка и закуска – мои.

Продавец опять облизал губы, с нескрываемым укором посмотрел на своих приятелей и, не торгуясь, согласился:

– Ладно. Все равно без дела лежит. Когда тебе?

– Неси сейчас, сразу же и обмоем, – ответил Калистратов и полез в карман. Он вручил повеселевшему Матвею деньги на водку, повалился на диван и, зевнув, важно проговорил: – Принесешь, рассчитаемся. Надо еще посмотреть, что за ствол.

Сделку обмывали недолго, и вскоре Матвей с Толяном уснули на своих местах, положив небритые физиономии на стол. Когда же на улице стемнело, Виктор отправился домой, и Сергей остался один. Он был сильно пьян, но не настолько, чтобы упасть и заснуть. Ему хотелось обычного человеческого общения, вид запущенной квартиры и двух спящих алкоголиков вызывал в нем глубокое уныние, и тогда Калистратов решил пойти на улицу, туда, где много гуляющего народу и молодых девушек. Но прежде он хорошенько вытер пистолет от смазки и даже шомполом прочистил дуло. Затем с лязгом вогнал магазин, полюбовался «игрушкой», по очереди поцелился в спящих собутыльников и сунул оружие за пояс, под куртку. Пьяный, с оружием Сергей чувствовал себя не просто в безопасности – ему казалось, что он неуязвим и волен делать все, что захочет. Встреча у пивной с сослуживцем каким-то странным образом трансформировалась в его сознании, и Калистратов решил, что коль он никого не убил, а украденные деньги вернулись владельцу, значит его персона больше никого не интересует. Конечно, он допускал, что его попытаются наказать, но у Сергея был пистолет, и, стало быть, он мог разговаривать с ними на равных.

Закончив с оружием, Калистратов с большим трудом перетащил невменяемого хозяина квартиры на диван, но только для того, чтобы залезть к нему в брючный карман и забрать ключи. После этого он положил в пакет бутылку водки и покинул гостеприимную квартиру.

Выбравшись на улицу, Сергей отправился на Арбат, где гуляния продолжались до глубокой ночи даже зимой, а в такие теплые летние дни и до самого утра. Раньше они частенько бывали там с Леной: сидели в кафе, слушали уличных музыкантов и покупали разную сувенирную мелочь, до которой его бывшая жена была охоча, как маленький ребенок. Там же они обычно праздновали ее день рождения. Во-первых, летом трудно было собрать друзей, а во-вторых, Лена очень любила ходить по ресторанам и просто использовала случай, чтобы еще раз там побывать.

Калистратов быстро шел по засыпающей Москве и смотрел прямо перед собой. Впереди, над крышей здания, бегущая строка призывала вкладывать деньги в банк «Возрождение России». Из ярко освещенного ресторана доносилась электрическая музыка, в кромешной темноте то ли двора, то ли проезда хохотали нетрезвые подростки, а затем послышался звон разбитого стекла и женский крик. На всякий случай Сергей перебежал на другую сторону улицы и вовремя – из-за угла выскочила милицейская машина и затормозила там, где он должен был пройти.

Чтобы как-то развлечься, Калистратов разглядывал причудливо оформленные витрины и думал, что если бы не глупость его бывшей жены, то вскорости они вполне могли бы стать владельцами одного из этих дорогих магазинов. Приглушенный свет делал витрины похожими на загадочный, жутковатый театр, особенно там, где стояли манекены. Глядя на них, Сергею захотелось достать пистолет и пострелять по разодетым куклам, но он ограничился фразой:

– Стоите, суки деревянные?

По дороге Калистратов дважды пытался познакомиться с девушками, и оба раза безрезультатно. Первую он решил обогнать, но споткнулся и упал прямо ей под ноги, так что девушке пришлось через него перепрыгивать. Вторая, когда Сергей выдохнул ей в лицо: «Проведем вечерок вместе?» – скорчила гримасу отвращения, прибавила шагу и ответила: «Вначале похмелись».

Полуночный Арбат встретил Калистратова рассеянным оранжевым светом фонарей и тоскливым бренчанием гитары, доносившимся из темной подворотни. Народу на улице было совсем мало, кафе давно не работали, и только круглосуточные палатки, словно гигантские ночники, тускло светились у перекрестка.

Сергей направился прямо к ним. Получасовая прогулка отрезвила Калистратова ровно настолько, чтобы ему захотелось выпить еще. В одном из ларьков он купил четыре банки «Белого медведя» – в расчете на предполагаемую подружку. Затем подумал и для верности решил взять пару коробок дорогих конфет.

Сергею пришлось пройти по Арбату туда и обратно, прежде чем перед ним нарисовалась достойная кандидатура без провожатого. При таком освещении трудно было определить ее возраст, но он и не интересовал Калистратова. Зато внешний вид говорил сам за себя – это была типичная искательница ночных приключений.

На этот раз он старался не дышать в лицо претендентке, говорил медленно, с растяжкой, а вышагивал аккуратно, какой-то неестественной журавлиной походкой.

Девушка молча выслушала его путаное предложение, невпопад хихикнула и вдруг задала резонный вопрос:

– Куда пойдем? К тебе на квартиру?

Вопрос несколько озадачил Сергея, он подумал: «А действительно, куда?» – но быстро сообразил и как можно веселее ответил:

– Если к тебе нельзя, пойдем во двор. Ты пиво любишь? А конфетки?

– Люблю, люблю. Ко мне можно, только некуда, – насмешливо ответила она. – Хочешь, поедем к подружке в Бибирево. У нее родители на дачу уехали. Деньги-то у тебя на тачку есть?

– Есть, – мгновенно ответил Сергей и машинально похлопал себя по груди, где лежали доллары.

Ответ вполне удовлетворил ночную бабочку, и девушка представилась:

– Меня Леной зовут.

– Сергей. – Калистратов куражливо поклонился и добавил: – Мне везет на Лен. Жена у меня была Ленка…

– Что, умерла, что ли? – поинтересовалась новая знакомая.

– Черта с два, – поморщился Сергей и, не удержавшись, добавил: – Сам бы удавил, да где ее теперь найдешь?

– А, вот чего ты надрался, – понимающе покачала головой Лена. – Давай свое пиво. Пойдем куда-нибудь в скверик, что ли. Я не люблю на ходу. А потом к подружке поедем.

Калистратов достал из пакета две банки, одну протянул своей спутнице и огляделся, но Лена опередила его:

– Вон за тем домом есть лавочки. Так ты, бедненький, страдаешь, замену ищешь? Пойдем, я тебя утешать буду. Пойдем, пойдем, маленький.

В сквере, куда Лена привела Сергея, было так темно, что они не сразу нашли скамейку. Она располагалась в густых кустах сирени, и последние несколько метров им пришлось добираться на ощупь.

Они выпили по две банки пива, и Калистратова после водки изрядно развезло. Вначале он рассопливился, начал жаловаться на искореженную жизнь и тыкаться носом в плечо новой подружки. Затем, тяжело дыша, начал хватать ее за грудь, запускать руку под юбку, но скоро утихомирился. Лена положила его голову себе на колени, принялась гладить Сергея и что-то тихо мурлыкать.

Калистратов уснул почти сразу. Какое-то время он еще пытался рассказывать, какая с ним приключилась беда, но Лена приняла бессвязную историю об украденном миллионе за пьяный бред. Покачивая коленями, она убаюкивала Сергея, гладила стриженый затылок и ласково шептала:

– Тихо-тихо-тихо. Спи, маленький. Спи, глупенький. Все будет хорошо.

От выпитого и пережитого Калистратов уснул так крепко, что не почувствовал, как Лена запустила руку в нагрудный карман куртки и вытащила деньги. Затем, она случайно наткнулась на пистолет, ощупала рукоятку и, когда поняла, что это такое, отдернула руку как от ядовитой змеи…

Сергей проснулся от неудобного лежания на деревянной скамье и утренней прохлады. На улице давно рассвело, под головой у него лежал пакет с двумя коробками конфет, на которые его ночная подружка не позарилась, а в голове ощущалась свинцовая тяжесть. Он с трудом сел, разлепил склеившиеся веки и с мукой в глазах осмотрелся. Вид незнакомого, густо заросшего сиренью сквера ни о чем не говорил ему. Память отказывалась воспроизводить подробности вчерашнего вечера, но какой-то неясный женский образ все же промелькнул в его сознании и тут же пропал.

В нескольких метрах от скамьи, под кустом, Калистратов заметил четыре пустые банки из-под «Белого медведя» и сразу понял, что всему виной этот коварный напиток, почему-то именуемый пивом. После этого он сразу как-то ожил, схватился за левую сторону груди, где у него лежали доллары, испуганно вскочил на ноги и принялся лихорадочно обшаривать карманы. Заодно он вытряхнул из пакета конфеты, в сердцах пнул коробку ногой, и она целехонькая спланировала в кусты. Пистолет оказался на месте, а деньги остались только в джинсах – две с половиной сотни рублей с металлической мелочью. Остальные же исчезли, но не каким-то невероятным образом, а самым обыкновенным – Сергей вдруг вспомнил свою ночную подружку, на несколько секунд остолбенел, а затем со стоном повалился на лавку.

– Тварь! – простонал он и, немного помолчав, неожиданно тихо добавил: – Я тварь…

В незнакомом скверике Калистратов просидел больше двух часов. Спиртовая анестезия выветривалась, и по мере отрезвления на душе у него становилось все хуже и хуже. В конце концов, все это вылилось в жесточайшую депрессию, и когда между деревьями замелькали собачники со своими питомцами, Сергей поднялся и, по-стариковски шаркая ногами, поплелся вон из сквера. Выражение лица у него было равнодушное, но на щеках видны были следы размазанных слез. Трехдневная рыжая щетина, воспаленные, пьяные глаза и помятая физиономия довершали картину – Калистратов вписался наконец в одолженную у Матвея дрянную одежку.

Поднявшееся над домами солнце давно уже нагрело воздух. На Арбате начали открываться летние кафе, и в одном из них Сергей опохмелился, а затем и позавтракал. Торопиться ему было абсолютно некуда, да он и не думал об этом. Будущее его сейчас не интересовало, настоящее вполне устраивало, а прошлое он выкинул из головы, поскольку воспоминания не могли ему дать ничего, кроме нестерпимой боли.

Какое-то время Калистратов наблюдал за прохожими, слабо надеясь, что увидит ту, которая стащила у него деньги. Он вглядывался в лица проходящих девушек, и все они казались ему воровками и проститутками, похожими на его ночную подружку.

День выдался жарким и безветренным. Калистратов бесцельно брел мимо хорошо оштукатуренных фасадов фешенебельных магазинов, богато оправленных в неон, стекло и бронзу. У станции метро «Арбатская» сновали распространители каких-то листовок, обещающих завтра же зарплату директора банка. На тротуарах было полно праздных людей, которые что-то жевали, пили и от нечего делать рассматривали за толстыми витринными стеклами бутафорскую роскошь: огромные флаконы экзотических духов, часы с браслетами, которые более походили на фрагменты рыцарских доспехов, гигантскую бижутерию и прочую рекламную мишуру. Сергей спустился в подземный переход, прошел мимо пестрых лотков с книгами, мимо нищих и уличного квартета музыкантов, которые очень профессионально исполняли на скрипках и виолончели Чайковского. Здесь Калистратов купил очередную банку пива и выпил ее, почти не отрываясь.

Когда музыканты закончили играть, им похлопали, а затем к футляру от скрипки потянулись слушатели. Сергей наблюдал, как они бросают на красный бархат монеты и бумажки и со злостью думал: «Пальнуть бы сейчас разок, все разбегутся. Наверное, уже рублей двести накидали». Он снова сделался пьяным, но теперь мысли его крутились исключительно вокруг денег. Сейчас Калистратова интересовало лишь одно: в каком месте или у кого взять деньги, много денег, которые снова сделали бы его свободным.

Из перехода он выбрался, имея в голове вполне оформившийся план действий. Калистратов много раз видел, как это делается в фильмах, неоднократно с женой или приятелями обсуждал допущенные грабителями просчеты, и сейчас был уверен, что сумеет избежать глупых ошибок неудачливых киногероев.

Сергей нашел почту, у девушки в окошке попросил авторучку и на обратной стороне какого-то бланка крупным разборчивым почерком написал записку: «Если закричишь, пристрелю. Быстро положи деньги в пакет». Затем он перечитал написанное и внизу приписал: «Жизнь дороже денег».

Ограбить Калистратов решил пункт обмена валюты, но не в центре, где они тщательно охраняются хорошо вооруженными громилами, а где-нибудь у рынка. Он прекрасно помнил, как недавно менял деньги на Спортивной, в задрипанном павильончике, в котором откровенно скучал единственный страж в камуфляже, с застегнутой кобурой на поясе. Само помещение вмещало в себя не более двух человек, но чаще всего обменный пункт пустовал, а летом охранник предпочитал стоять на улице у входа.

В вагоне метро пассажиров было мало. Калистратов устроился в самом углу на мягком сиденье, почти сразу уснул и проехал свою остановку. Разбудили его на конечной станции. Молодой милиционер похлопал Сергея по плечу, он встрепенулся, поднял глаза и с испугу едва не отпихнул от себя охранника порядка.

– Не спи, замерзнешь, – пошутил высокий розовощекий ефрейтор. – Тебе куда?

– На «Спортивную», на рынок, – торопливо выдохнул Калистратов и подумал: «Все, конец!»

– Проехал, – легко поигрывая резиновой дубинкой, сказал милиционер. – Давай выходи.

Несколько минут глубокого сна и короткий разговор с милиционером не только взбодрили Сергея, но и немного отрезвили. Он пересел в поезд, идущий в противоположную сторону, и на этот раз, чтобы снова не уснуть, остался стоять. Еще на платформе он убедился, что пистолет на месте, и теперь мысленно оттачивал детали плана ограбления, от которого он и не собирался отказываться.

На «Спортивной» Калистратов долго бродил рядом с метро, не решаясь подойти к обменному пункту. Он даже не смотрел в его сторону, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания охранника. Сергей прошелся вдоль ряда пугливых торговок, которые больше высматривали милицию, чем рекламировали свой товар. Он перещупал несколько маек и джемперов, поторговался с лохматой крикливой девицей и купил взамен раздавленных большие темные очки. При этом Калистратов, не переставая, пил пиво, намеренно приводя себя в то самое состояние, при котором ему пришла мысль разжиться деньгами с помощью ограбления. Еще там, в банке «Золотой рассвет», он понял, что разница между идеей и реализацией идеи огромна. С тех пор прошло каких-нибудь трое суток, но Сергею этот небольшой отрезок времени показался даже не тремя годами, а целой жизнью. Прежнее спокойное существование рядового служащего закончилось, началась совершенно иная, непредсказуемая и опасная жизнь, и в этом своем новом качестве Калистратов чувствовал себя способным на любой, даже самый безрассудный поступок.

Дважды Сергей решал, что время настало, но каждый раз в пределах видимости возникал милиционер, и он снова возвращался к уличным торговкам и пивным ларькам. Наконец Калистратов собрался с духом и отправился к обменному пункту. Несмотря на выпитое, он очень волновался, часто ощупывал пистолет и несколько раз проверил, на месте ли записка.

Как Сергей и предполагал, охранник стоял на улице у входа и от нечего делать разглядывал прохожих. Ему было не меньше сорока лет, и он не производил впечатления человека сильного или необыкновенно ловкого. Скорее это был отставной офицер или давно вышедший в тираж спортсмен, сменивший неблагодарную тренерскую работу на более скучную, но хлебную.

Калистратов подошел к двери, и охранник посторонился, пропуская клиента внутрь. За стеклянным окошком, в каморке размером с квартирный сортир, сидела миловидная блондинка лет тридцати. Она явно скучала, но появление посетителя нисколько не оживило ее. Блондинка равнодушно взглянула на Сергея, вложила меж двух бланков копирку и протянула руку к лотку для денег. Подвинув его к себе, она достала оттуда записку, удивленно прочитала и испуганно посмотрела на грабителя. Но вместо лица она увидела черное дуло пистолета и от страха едва не лишилась чувств.

– Тихо, – очень внятно, с расстановкой прошептал в окошко Калистратов и для убедительности пошевелил пистолетом. – Очень быстро складывай деньги в пакет. Если заорешь или что-нибудь нажмешь, получишь пулю в лоб. Бежать тебе отсюда некуда. Ты поняла?

– Ага, – закивала блондинка. Помешкав несколько секунд, она начала складывать деньги в полиэтиленовый пакет. Руки слушались ее плохо, от ужаса она делала много лишних движений и все время поднимала глаза на злоумышленника.

– Давай-давай, – шепотом поторапливал он ее.

– Да-да-да… – в очередной раз промахнувшись мимо пакета, жалобно забормотала блондинка.

Неожиданно за спиной у Калистратова скрипнула дверь. Он резко обернулся, и блондинка этим тут же воспользовалась. Она соскользнула со своего места, нырнула под стол и так пронзительно завизжала, что у Сергея заложило уши и от испуга едва не остановилось сердце. Именно в этот момент в дверях пункта обмена появился охранник. Ничего не подозревая, он шагнул вперед, вздрогнул от визга и тут же схватился за кобуру. Но Калистратов опередил его. Он направил пистолет на охранника и скомандовал:

– На пол! Лицом вниз! Быстро!

Блондинка продолжала визжать, делая секундные перерывы, чтобы вдохнуть воздуха. Сергей был уверен, что она давно нажала на кнопку сигнализации и через очень короткое время здесь появится милиция. Он еще раз мельком посмотрел в окошко, как будто ожидая, что блондинка все же успела наполнить пакет деньгами и положить поближе к стеклу, но на столе лежали лишь пустые бланки и две печати.

Очевидно, сообразив, что у налетчика ничего не вышло, охранник не стал испытывать судьбу и покорно распластался на полу. Калистратову оставалось лишь обойти его, но он вдруг почувствовал такую жестокую обиду на свою судьбу, что решил во что бы то не стало забрать добычу.

– Давай деньги, сука! – заорал он в окошко. – Давай сюда или я пристрелю охранника! Ты слышишь меня, сволочь?! Давай деньги!

Блондинка продолжала исступленно визжать, и вскоре Сергей понял, что докричаться до нее невозможно. Тогда он с силой ударил рукояткой пистолета по стеклу, вышиб его, а затем направил ствол на охранника.

– Прощайся с жизнью, гад! – тихо проговорил он.

– Не надо, – приподняв голову, так же тихо попросил охранник. – Лучше беги, а то не успеешь. Сейчас приедет милиция.

Эти слова на Калистратова подействовали отрезвляюще. Он как будто пришел в себя, изумленно посмотрел на пистолет в своей руке, затем на распростертого охранника и бросился вон из обменного пункта.

Сергей выскочил на улицу в тот момент, когда со стороны рынка из-за угла, завывая появился милицейский «уазик». До машины оставалось не более двухсот метров, с каждой секундой расстояние это стремительно сокращалось, и, не останавливаясь, Калистратов бросился через дорогу в густые кусты. Несколько прохожих обратили внимание на вооруженного человека, который выбежал из обменного пункта, поняли, в чем дело и испуганно замерли в ожидании развязки. Остальные, ничего не заметив, продолжали свой путь.

Охранник выскочил уже с пистолетом наготове, но стрелять побоялся – грабитель бежал прямо на молодую семейную пару с ясельным малышом на руках. Сунув пистолет в кобуру, он бросился догонять Калистратова, на ходу махнул милиционерам рукой, и «уазик», почти не замедляя скорости, повернул направо в проезд, который Сергей как раз пересекал по диагонали. Милицейская машина обогнала охранника, почти настигла налетчика и резко затормозила. Оттуда сразу выскочили четыре дюжих оперативника, и двое из них кинулись в обход вокруг дома. Но Калистратов избрал самый прямой и рискованный путь. Он добежал до высокой железной изгороди, как обезьяна вскарабкался на нее и, чудом ни за что не зацепившись, перемахнул на больничный двор. Милиционерам повезло меньше. Один из них, словно мальчишка, повис на собственной штанине, другой же, не желая рисковать, перелез аккуратно и потерял много времени.

Не оборачиваясь, Сергей несся вдоль длинного здания больницы со спринтерской скоростью. Он не размышлял, догонят его или не догонят, не оценивал, хватит ли у него сил уйти от погони или они на исходе, не прикидывал, в какую сторону бежать. Он словно преследуемое животное спасал свою жизнь, а потому его тело действовало как бы само по себе.

У противоположной ограды Калистратов наконец остановился, с трудом удержался на ногах и посмотрел назад. Метрах в двухстах он увидел одного бегущего милиционера с пистолетом в руке. Лицо у стража порядка было сосредоточенно-суровое, отмашка рук – спортивная, а комплекция не оставляла Калистратову ни одного шанса. И тут Сергей понял, что смертельно устал, что обоженные легкие работают на пределе, и он вряд ли осилит двухметровый частокол из металлических копий. Калистратова подташнивало, в голове у него бухал паровой молот, а глаза заливал едкий горячий пот. Сергей с ужасом смотрел на приближающегося оперативника, ловил ртом горячий воздух и почему-то думал о своей бывшей жене. Он вспомнил, как год назад лежал дома с высокой температурой, и Лена уговаривала его выпить вина с медом – смесь, которую он ненавидел больше, чем милиционера, бегущего, чтобы арестовать его, а по сути поставить на жизни Сергея жирный крест.

– Стой! – еще издалека крикнул оперативник.

– Стою, – сквозь зубы с ненавистью проговорил Калистратов. Он достал из кармана пистолет, направил его на преследователя, и тот, словно бы споткнувшись, со всего маху грохнулся на тротуар. Два выстрела прозвучали одновременно, но оперативник стрелял в броске и потому промахнулся. Зато пуля Калистратова попала точно в цель, и милиционер уронил голову на асфальт.

Когда Сергей начал карабкаться на изгородь, из-за больничного корпуса появился второй оперативник. Он слышал выстрелы, успел разглядеть своего лежащего товарища и, не раздумывая, открыл огонь. Но Калистратову снова повезло – милиционер стрелял на бегу, и ни одна пуля не достигла цели. Сергей даже уловил, как они тоненько пропели в нескольких сантиметрах от головы и плеча, спрыгнул с двухметровой высоты и, поднявшись на ноги, бросился в сторону.

Калистратов бежал по незнакомому пустынному переулку и мечтал только об одном – как бы привалиться к ограде и отдышаться. Иногда мимо него проносились автомобили, и Сергей запоздало взмахивал рукой с пистолетом, кричал «стой» и вдогонку хрипло матерился. Позади уже слышен был топот второго милиционера. Он не стрелял, очевидно, понимая, что налетчик уже никуда не денется. Калистратов несколько раз порывался обернуться и выстрелить в преследователя, но медлил, не желая терять времени и сил.

Впереди давно уже маячила глухая стена из красного кирпича. Здесь переулок поворачивал налево, и Сергей понял, что он просто огибает территорию больницы. У него не хватило времени обдумать это открытие, как из-за поворота прямо на него выскочили два оперативника, с самого начала побежавшие в обход. Калистратов даже не успел вскинуть руку с пистолетом, как один из них сильнейшим ударом в переносицу сбил его с ног и вырвал оружие. Остальное Сергей запомнил плохо. От прямого в голову у него словно бы перемешались мозги, он чувствовал лишь тупую невыносимую боль и невозможность вздохнуть поглубже.

Сильным рывком Калистратова перевернули на живот, заломили руки за спину и защелкнули на них наручники. Затем Сергея несколько раз остервенело пнули ногой в ребра. От этих ударов он совершенно потерял возможность дышать и некоторое время лишь корчился, разевал рот и сучил ногами.

Почти сразу к оперативникам подскочила машина, и Калистратова запихнули туда, как мешок с картошкой. Он все еще пытался вдохнуть побольше воздуха, лицо у него побагровело, сломанная переносица моментально вспухла, а рот наполнился густой кровью.

По дороге в милицию с обезвреженным злоумышленником особенно не церемонились. Здоровенный оперативник, который преследовал его от самой машины, жестоко мстил ему за подстреленного товарища, пока Сергей не потерял сознание. Вначале он ударил Калистратова в разбитую переносицу, и у Сергея из обоих глаз брызнули слезы. Затем милиционер ткнул кулаком в солнечное сплетение и несколько раз по ребрам. При этом он приговаривал:

– Ну, падла, это только начало! Если Лешка умрет, до суда ты не доживешь. Сам тебя удавлю!

Когда Калистратов наконец пришел в себя, он открыл глаза и застонал. Оперативник, который выскочил ему навстречу у кирпичного забора, не говоря ни слова, с разворота врезал Сергею в зубы, затем достал носовой платок и с брезгливой миной вытер на кулаке кровь.

В следующий раз Калистратов пришел в чувство, лишь когда уазик остановился в каком-то дворе, огороженном железобетонным забором. Его выбросили из машины на землю, словно пьяного втащили в темное помещение и отволокли в угол. Там Сергея бросили на пол и, не сняв с него наручников, еще раз попинали ногами. Когда же он перестал даже стонать, его на некоторое время оставили в покое.

Что-либо понимать Калистратов начал, лишь когда его несколько раз хорошенько встряхнули. Прямо у него над головой, словно из граммофонной трубы, раздавались громкие голоса, но смысл слов упорно ускользал от Сергея. Он еще не вспомнил, где находится, зато обнаружил, что лежит на животе, прижавшись щекой к вонючему, но необыкновенно приятному, прохладному полу незнакомой комнаты. Все тело его представляло один большой саднящий синяк, из разбитого рта натекла лужица крови, а в голове шумело так, словно где-то поблизости работал отбойный молоток.

– Мама, – с трудом шевеля разбитыми губами, прошептал Сергей. – Я очень устал…

Стрелка спидометра зашкаливала за сто двадцать. Петухов мчался по шоссе и часто поглядывал в зеркало заднего вида, но там никого не было видно. Правда, это ни о чем не говорило – дорога здесь петляла, а значит, преследователи могли показаться в любой момент. На поворотах машину сильно заносило, один раз Петухов едва не улетел в кювет, но все же скорость не снижал, тем более что попутных машин было совсем немного.

Петухов довольно быстро оправился от испуга. Он догадывался, что с ним может произойти, если его поймают, но у него имелся, на его взгляд, сильный козырь – Петухов был кристально чист перед хозяином синего чемоданчика, он не участвовал в ограблении и украл деньги у своего приятеля. Единственное, что в данный момент его смущало, это номер автомашины, который лжерегулировщик наверняка запомнил, а значит, его легко могли перехватить где-нибудь по дороге, например, в Каменногорске. У Петухова даже мелькнула мысль: откопать доллары, положить в «дипломат» и вернуть законному владельцу. При таком раскладе можно было надеяться не только на прощение, но и на солидное вознаграждение – за добровольную сдачу денег. То, что этот миллион «левый», он нисколько не сомневался – законно нажитые состояния не гуляют в чемоданах по рукам. Петухов прекрасно понимал, что в подобных случаях милицию стараются не привлекать, разве что свою, прирученную. Но все же вступать с преследователями в переговоры было боязно. Во-первых, эти крутые парни сгоряча могли и пристрелить, а уже потом начать разбираться, кто у кого увел миллион. Во-вторых, возвращаться несолоно хлебавши в свою квартиру было нельзя, оставался Антон, который никогда не простит ему предательства и обязательно будет мстить. А в-третьих, очень не хотелось расставаться с мечтой – о таких деньгах он грезил всю свою сознательную жизнь. Оставалось одно: вернуться туда, где он оставил своего обобранного приятеля, благо тот еще должен был спать, забрать восемьсот тысяч и месяца на три зарыться где-нибудь в глубинке. В конце концов, уехать на Запад можно было и через Китай, и через Индию. Была и еще одна серьезная причина, по которой Петухов не желал ничего менять – ему все это ужасно нравилось. События разворачивались по классическому канону американского боевика. Все составляющие были на месте: хитроумное ограбление, самый настоящий миллион долларов, головокружительная погоня и в конце награда за риск – роскошная жизнь в цивилизованном тропическом раю.

Почти не сбавляя скорости, Петухов проскочил небольшой ухоженный городишко, название которого он не заметил по дороге к границе и вспомнил только сейчас, на выезде – Светогорск. Дорога здесь шла только прямо, преследователи сидели на хвосте, а до Каменногорска оставалось больше двадцати километров. «Успею? – подумал Петухов. – Хоть бы один перекресток!»

Минут через пять после Светогорска впереди показались два белых «жигуленка». Они ехали медленно, дверца к дверце и занимали больше половины дороги. Из окна левого торчала коротко остриженная голова и рука с полосатым жезлом. Мордастый мужик помахивал им, предлагая остановиться, но Петухов не собирался этого делать. Матернувшись, он притормозил, и еще издалека попробовал обойти их по встречной полосе. Левый автомобиль тут же вильнул и загородил проезд, явно показывая, что обгона не получится. Это означало, что Петухова ждали и через очень короткое время заблокируют с обеих сторон. По обочинам дороги стоял неправдоподобно густой, хвойный лес, сзади к нему торопились преследователи, и времени на раздумья оставалось каких-нибудь несколько секунд.

Когда до «жигулей» оставалось не более пятнадцати метров, Петухов пропустил идущий навстречу трейлер, резко развернулся и рванул в обратную сторону. В зеркале он увидел, как то же самое сделали и оба «жигуленка», но быстро развернуться им помешала небольшая колонна экскурсионных автобусов.

Петухов запомнил, что в паре километрах отсюда видел просвет между деревьями. Он не знал, есть ли там дорога или хотя бы тропинка, но выбора у него не было. Количество преследователей стремительно росло, и пропорционально этому у Петухова убывало желание вести с ними какие бы то ни было переговоры – ему вдруг снова сделалось страшно.

Машина, ехавшая навстречу на большой скорости, неожиданно затормозила, и Петухов понял, что это те самые люди, которые поджидали его у контрольно-пропускного пункта. Он пронесся мимо, глянул в зеркало заднего вида, но преследователи уже скрылись за поворотом.

Напряженно всматриваясь в кромку леса, Петухов, однако, чуть не прозевал спасительный просвет, за которым действительно оказался раздолбанный, но сухой проселок. Он нырнул между двумя разлапистыми елями еще до того, как преследователи выскочили из-за поворота. Петухову казалось, что он вполне успеет замести следы – пока они обнаружат его исчезновение, затем вернутся и начнут искать едва заметный проселок, пройдет никак не меньше десяти минут. За это время по такой дороге он мог добраться до ближайшей деревни, а если повезет, то и пересесть в другую машину.

Петухов не успел проехать и полукилометра, как впереди меж деревьями показалась огромная лужа, из тех, что никогда не пересыхают даже в самые знойные летние дни. Не сбавляя скорости, он врезался в отстоявшуюся зеленую воду, по инерции проскочил до середины лужи, и машина встала. Колея оказалась слишком глубокой, и его «ауди» крепко села на брюхо. Колеса, словно миксер, взбивали взмученную воду, двигатель надсадно выл, и очень скоро Петухов понял, что машину надо бросать и уходить пешком.

Пока новоиспеченный миллионер доставал доллары из сиденья и распихивал пачки по уже набитым карманам, ему пришла в голову интересная мысль. Он сообразил, что уходить по лесу неизвестно куда столь же рискованно, как и по дороге. Желающих поговорить с ним оказалось слишком много, судя по всему, они были хорошо тренированы и конечно же вооружены не перочинными ножичками. Разбившись цепью, они легко могли догнать его, тем более что Петухову трудно было бежать из-за полных карманов, и он совсем не умел ориентироваться в лесу. Идея его была проста, как все гениальное: он решил забраться на дерево и, пока его будут искать, отсидеться в густой листве. Ему даже представилось, как глупые преследователи, побросав свои машины у дороги, словно грибники, разбредутся по лесу, а он воспользуется этим и на одной из них благополучно доберется до города.

Вода в луже доходила ему почти до колен. Перебравшись через это грязное вонючее озерцо, Петухов выбрал старую кряжистую березу с пышной, непроницаемой кроной, с трудом вскарабкался на нее и расположился так, чтобы его не было заметно ни снизу, ни со стороны дороги. При этом, он мог видеть часть багажника «ауди», начало лужи и метров десять опушки леса.

Едва Петухов устроился на толстой ветке, как со стороны дороги послышался шум работающего двигателя, а вскоре появились и два «жигуленка». Не доезжая до лужи, они синхронно остановились, и из автомобилей выскочило несколько человек. Петухов не видел, сколько их, но сразу услышал команду:

– Борода, останешься здесь. Обыщи тачку и жди нас, а мы – в лес.

– Он пошел сюда, – вглядываясь в утоптанную землю на обочине, крикнул ближайший к нему преследователь. – Быстрее, пока не высохло.

Для Петухова эти слова были равносильны приговору. Он покачнулся на ветке и едва не сверзился вниз, прямо к ногам следопыта в камуфляжной форме. Он понял, что, впопыхах совершил непоправимую оплошность. Когда он выходил из лужи, вода стекала с брюк на сухую землю, и этот след обязательно приведет их к дереву.

Первым его желанием было спрыгнуть и убежать, затем он схватился за верхнюю ветку и попытался забраться повыше, но от страха как-то сразу ослаб. Он почувствовал, что у него дрожат руки и колени, попытался успокоиться, и в этот момент что-то изменилось на дороге.

В лес преследователи уйти так и не успели. Сзади к ним подкатила еще одна машина, и между приехавшими завязался разговор. Петухов не мог разобрать ни единого слова, он видел лишь двух человек из тех, что появились здесь первыми. Они выслушали одного из вновь прибывших, затем ближайший к нему молодой рыжий детина сунул руку за пазуху, но тут послышалось какое-то приглушенное буханье, будто выстрелили одновременно из нескольких детских пробковых ружей, и следопыт в камуфляже, словно подкошенный, повалился на землю. Все остальное произошло слишком быстро. Вслед за первым упал и второй, затем Петухов увидел третьего – тот отскочил назад и плашмя рухнул в грязную лужу. При этом раздался всего один громкий выстрел. Когда же Петухов увидел человека с автоматом, он все понял – к стволу коротенького «узи» был прикручен глушитель.

Эта пятисекундная разборка напугала Петухова до полуобморочного состояния. Во-первых, выяснилось, что за ним охотится не одна, а две конкурирующие команды. Во-вторых, они убивали друг друга с такой легкостью, что ни о каком полюбовном соглашении нельзя было и мечтать. А в-третьих, его убежище было раскрыто, и Петухову оставалось только молиться Богу, чтобы во второй группе искателей сокровищ не нашлось такого же опытного охотника, как и в первой. Заодно он вспомнил об утопленном пистолете Антона, но сразу сообразил, что оружие здесь ничего не решает. Результат был бы тем же – опытные стрелки изрешетили б его пулями еще до того, как он решился бы нажать на курок.

Действительность оказалась куда страшнее американских боевиков, где главный герой с легкостью расправляется с любым количеством вооруженных недоброжелателей. С перекошенным от ужаса лицом Петухов старался разглядеть сквозь листву, что делают его преследователи, но увидел лишь одного атлета, одетого несколько странно для подобной работы – в безукоризненно белую сорочку и черные костюмные брюки. Тот вошел в лужу, добрался до его машины и открыл дверцу. Из воды он вышел со злополучным синим чемоданчиком, и тут же пропал из поля зрения. Затем на некоторое время воцарилась тишина. Петухов слышал лишь шорох листвы, да частые беспорядочные удары своего сердца. За эти несколько кошмарных минут он успел проститься с белым светом, вспомнить, какой веселой и спокойной была его жизнь до появления Антона и проклясть своего друга-искусителя, собственную жадность и даже деньги, которыми были набиты его карманы.

Очевидно, посовещавшись, победившая команда принялась наводить порядок. Два человека, более похожих на рефери, волоком оттащили трупы с дороги на несколько десятков метров в лес. При этом они проходили совсем рядом от дерева, на котором укрывался новый владелец миллиона долларов, и каждый раз Петухов закрывал глаза, чтобы не видеть, как его обнаружат. Через некоторое время он услышал голос одного из преследователей:

– Убери ее в кусты, а то, не дай бог, какой-нибудь дядя Вася ментов вызовет.

– Может, заберем? – спросил другой голос.

– Не надо, пусть постоит, – ответил первый.

Уже побывавший в луже атлет очень расторопно подцепил петуховскую «ауди» к одной из машин и сел за руль, а другой выволок ее на сушу, и откатил подальше в кустарник.

Наконец они закончили работу. Преследователи уехали, забрав оба жигуленка своих жертв, даже не попытавшись разыскать его. Это настолько потрясло Петухова, что он еще долго не решался спуститься вниз, полагая, что это всего лишь уловка и убийцы в белых рубашечках ждут его с автоматами наготове за ближайшими деревьями. Но время шло, и ничего не происходило.

Петухов покинул свое убежище только после того, как по дороге в сторону шоссе проехал грузовик. Видавший виды газик долго перебирался через лужу, и Петухов воспользовался надрывным ревом мотора. Он буквально слетел вниз и, как заяц, прыгая от дерева к дереву, кинулся в глубь леса. Он даже боялся смотреть в ту сторону, куда оттаскивали трупы, жалобно матерился и все время подтягивал сползавшие брюки, карманы которых были набиты пачками денег.

Удалившись на безопасное расстояние, Петухов перешел на быстрый шаг. На ходу он подумал, что ему следовало бы держаться поближе к дороге, которая обязательно приведет его к какому-нибудь поселку или деревне. Ему срочно надо было покидать это опасное место, уезжать в глубь страны, но судя по тому, как они перехватили его на границе, преследователи могли дежурить и на вокзале, и в аэропорту. «Какой конфуз, – пытался шутить про себя Петухов, – одни нехорошие дяди перемочили других нехороших дядей. Смотри не попадайся этим дядям, они могут проделать в твоей голове несколько маленьких дырочек. И тогда ты никогда не попадешь на волшебные острова».

Петухов свернул налево и пошел к дороге. На пути ему попадалось много грибов, и он искренне жалел, что попал сюда совершенно по другому поводу. Грибы напомнили ему о недалеком безмятежном детстве, о летнем отдыхе с родителями на даче и обо всех тех симпатичных, но таких незаметных прелестях спокойной жизни. «Ничего, пробьемся, – уговаривал себя Петухов. – Главное, добраться до Каменногорска, потом до Питера, а там меня не одна сволочь не достанет. Недели две перекантуюсь, заберу остальные деньги – и ищи ветра в поле. Вот тогда посмотрим». Чего «посмотрим», Петухов уточнять не стал, поскольку боялся заглядывать в будущее, где кроме нафантазированных тропических островов с девушками в бикини существовали вполне реальные головорезы с автоматами, его обворованный приятель и милиция.

Наконец впереди между деревьями показался кусок голубого неба. Петухов прибавил шагу и вскоре увидел проселок, а за ним – поле со скошенной травой. Отмахиваясь от комаров, он пошел вдоль опушки и где-то через час увидел черепичные крыши деревенских домов.

«Почему они не стали меня искать? – в который раз с тоской подумал Петухов. – Боялись, что не найдут в лесу? У них мало народу. Значит, ловят на дорогах, как кабана на звериной тропе».

В этот момент Петухов услышал впереди громкие голоса и страшно перепугался. Он бросился было в обратную сторону, затем спрятался за деревом и прислушался. Иногда начинали говорить сразу несколько человек одновременно, и по характерному выговору Петухов довольно быстро определил, что это местные, а тембр голосов не оставлял сомнений, что это мальчишки.

Немного поколебавшись, Петухов пошел вперед. Очень скоро среди деревьев он заметил троих ребят примерно одного возраста – лет по пятнадцать. Самый большой из них был одного роста с Петуховым, а в плечах даже пошире. Судя по собранному хворосту и брошенным на траву полиэтиленовым пакетам со свертками, они собирались разжечь костер и перекусить.

– Здорово, пацаны, – выйдя на маленькую полянку, поприветствовал их Петухов. Мальчишки настороженно оглядели незнакомца, который был одет совсем не по-лесному, и по очереди ответили на приветствие.

– До деревни далеко? – стараясь выглядеть эдаким рубахой-парнем, доброжелательно спросил Петухов.

– До какой? – вопросом на вопрос ответил самый рослый с топориком в руках.

– А мне все равно, до любой, – развел руками Петухов и пояснил: – Заблудился. С шоссе сошел, часа три уже хожу.

– Да эта дорога к шоссе и идет, – радостно сообщил второй подросток. – Только идти надо в другую сторону.

– А сами вы откуда? – поинтересовался Петухов, лихорадочно соображая, как получше использовать встречу с местными ребятами. Заходить в деревню ему не хотелось – она располагалась рядом с дорогой, на другом конце которой и произошла та чудовищная разборка. Что-то подсказывало ему, что преследователи будут искать его именно здесь, и встреча с ними представлялась Петухову более чем ужасной.

– Из Балабаново, – ответил тот же жизнерадостный подросток. – Километра полтора отсюда.

– А заработать хотите? – тоном искусителя спросил Петухов. Он понимал, что рискует, но этот риск казался ему менее значительным, а деньги, которые он собирался заплатить ребятам, сводили его к минимуму.

Мальчишки отнеслись к предложению как-то вяло. Один с равнодушной миной на лице пожал плечами, другой принялся ломать об колено толстые ветки и только третий проявил хоть какой-то интерес.

– Смотря сколько, – почесывая плечо, сказал он.

– Мужики, мне надо побыстрее попасть в Каменногорск, – напрямик начал Петухов. – Машина нужна. Заплачу вдвойне за любую тачку. Была бы на ходу. А вам за работу пятьсот баксов. Только, пацаны, смотрите, никому… пока я не уеду. Потом можете болтать, что хотите.

Подростки переглянулись, и постепенно напускное равнодушие на их лицах сменилось удивленным возбуждением. Они тут же начали обсуждать, кто из их деревни отдаст машину без оформления документов, но вскоре выяснилось, что здесь, в лесу, это решить невозможно.

– А угнать? – попеременно наблюдая то за опушкой леса, то за ребятами, спросил Петухов. Все трое сразу замолчали, снова переглянулись, а затем самый рослый ответил:

– Не. Мы же живем там.

– Из гаража не угонишь, – с фальшивым сожалением сказал третий, до сих пор молчавший подросток.

– Ну идите в свое Балабаново, – подтянув брюки, нетерпеливо проговорил Петухов. – Найдете кого, подъезжайте на его тачке сюда. Деньги сразу, без обмана. Да, – вдруг вспомнил он, – у вас в пакетах что, жратва?

– Ага, – кивнул самый жизнерадостный. – Картошку хотели печь. Там огурцы, помидоры…

– Ну вот, пока вы будете ходить, я подзаправлюсь. Только быстрее. И смотрите, не проболтайтесь. Пятьсот баксов. Если кто спросит, кому нужна машина… – Петухов замолчал, придумывая ответ для любопытных, но в голову ничего не лезло.

– А мотоцикл пойдет? – неожиданно спросил рослый подросток.

– Мотоцикл? – удивился Петухов и тут же ответил: – Пойдет. Только смотря какой.

– «Урал», – ответил мальчишка. – Нормально ходит. Отец его весь перебрал в прошлом году. По прямой сто двадцать дает.

– Годится! – обрадовался Петухов. – Только давай со шлемом и очками. И какую-нибудь телогрейку прихвати, чтоб теплее было ехать.

Ребята еще более повеселели, бросили у кого что было в руках на землю и собрались было идти, но тот же рослый паренек вдруг засмущался и затем попросил:

– А деньги покажи.

– Деньги! – усмехнулся Петухов и полез в карман. Он вытащил пачку долларов, заклеенную поперек полоской бумаги, эффектно щелкнул ею по ладони и выудил из нее три стодолларовых бумажки. – Это аванс. Пригоните свой мопед, получите остальное. Скорее, пацаны. Сами знаете, время – деньги. Упустите, не поймаете.

Ребята забрали триста долларов, поделили и почти бегом бросились из леса. Вначале они отправились налево к дороге, но, очевидно, передумав, пошли напрямик через поле.

Некоторое время Петухов провожал их взглядом и при этом думал, вернутся мальчишки с мотоциклом или нет. В конце концов, они уже заработали по сто долларов и вполне могут отказаться от остальных, если что-то им помешает или они испугаются связываться с подозрительным незнакомцем. Петухов помнил, какими взглядами они встретили его, он прекрасно понимал – подростки догадываются, почему он скрывается в лесу, и теперь пожалел, что не пообещал им больше, сразу не перешиб страх и осторожность деньгами.

Когда ребята скрылись из вида, Петухов подошел к уже сложенной, небольшой кучке хвороста, подпалил клочок газеты и сунул его под нижние ветки. Огонь разгорелся быстро, и он запоздало подумал о дыме, но его почти не было – хвойные ветки были высушены до состояния пенопласта.

Распотрошив один за другим три полиэтиленовых пакета, Петухов сложил в один из них деньги, поудобнее устроился на бревнышке и принялся торопливо есть. После всего пережитого у него появился зверский аппетит, и обычный хлеб с соленым огурцом показались ему поразительно вкусными. Откусывая по очереди то от батона, то от огурца, он вдруг почувствовал какое-то необыкновенно сильное, щемящее чувство – ему вдруг страшно захотелось жить и каждое мгновение ощущать, что он действительно живет. Петухов поднялся взглядом по бронзовому стволу гигантской сосны, посмотрел на роскошную темно-зеленую хвою, и у него закружилась голова. Там, наверху, на фоне пронзительно-голубого неба распласталась могучая сосновая крона, и Петухову показалось, что он раскачивается на детских качелях: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Он даже перестал жевать и на некоторое время застыл с раскрытым ртом. Но это волшебное состояние быстро прошло, и Петухов снова вспомнил, где находится и что его ждет, если он расслабится и потеряет бдительность.

Утолив голод, Петухов запил незамысловатый обед холодной колодезной водой из фляжки и закурил. Пуская колечки дыма, он без сожаления вспомнил о том, как ограбил Антона, усмехнулся и вслух проговорил:

– Он бы меня тоже кинул.

Прошло минут пятнадцать, и Петухова начало клонить в сон. Голова его свесилась на грудь, глаза сами собой закрылись, и он задремал. Сон Петухову приснился не страшный, но до отвращения серый и безрадостный. Виделось ему, будто из последних сил бредет он среди голых остовов берез и нет конца этому безотрадному кладбищу деревьев. Спал Петухов не более пяти минут, но за это короткое время так истосковался по всему живому, будто прожил в мертвом лесу целую вечность. И даже когда он открыл глаза, чувство безысходности не отпустило его. Наоборот, Петухов еще больше забеспокоился, резко встал с бревна и быстро пошел к дороге, посмотреть, не видно ли балабановских мальчишек. Он выскочил на опушку леса, периферийным зрением заметил какое-то движение справа и повернул голову.

Петухов остановился как вкопанный. То же самое сделали и два рослых незнакомца, один из которых был одет в камуфляжную форму. До них оставалось не более трехсот метров. У Петухова не было сомнений, что это преследователи и направлялись они именно сюда, но заметив его, от неожиданности остановились. Правда, всего на одну секунду.

О том, что пакет с деньгами остался лежать на бревнышке у костра, Петухов вспомнил, лишь когда возвращаться назад было поздно. Он несся по лесу, не разбирая дороги, не чувствуя хлестких ударов ветвями по лицу и совершенно не соображая, в какую сторону бежит. Шума погони Петухов не слышал, да и не пытался прислушиваться. Он просто знал, что сзади на него надвигается смерть – самый сильный стимулятор из всех, которые он когда-либо испытывал на себе.

Не вовремя обернувшись на бегу, он споткнулся и кубарем покатился в неглубокий овражек, где на дне по белому песчаному ложу протекал чистый лесной ручей. Петухов сильно разодрал о сучок щеку, но узнал об этом только когда оказался внизу на четвереньках. Кровь закапала в ручей и окрасила воду в розовый цвет.

Дальше Петухов побежал по дну оврага. При этом он старался не наступать на песчаные бережки, а топал прямо по воде, словно его преследовали с собаками. Иногда ему приходилось подныривать под поваленные, давно сгнившие деревья или перелезать через них, и очень скоро Петухов так вымок и вывозился, что стал походить на лешего. Но подумал он об этом лишь позже, когда выскочил к шоссе, по которому совсем недавно катил на автомобиле. Здесь Петухов рискнул немного передохнуть, потому что совершенно сжег себе легкие и обессилил от сумасшедшего бега. Он наткнулся на раскидистый куст, забрался в него и, уже не боясь испачкаться, повалился на сырую землю. «Неужели всем миллионерам приходится так бегать? – заползая в самую гущу, подумал он. По своему обыкновению Петухов иронизировал, но на душе у него было настолько паршиво, что он боялся остановиться и заглянуть туда. – Нет, это совсем не буржуйская жизнь. Богатый человек должен сидеть на балконе собственной виллы в шезлонге, пить кефир или виски и отдавать приказания шестеркам. А я? Я, стопроцентный миллионер, как крыса бегаю по лесу, а до цивилизованного мира всего несколько километров». Петухов на минуту задумался, затем покачал головой и прошептал:

– А ведь это идея.

Очередной план Петухова не отличался оригинальностью, но на первый взгляд выглядел вполне осуществимым. Он решил добраться до места, где бросил Антона, откопать деньги и, не выходя из леса, попытаться перейти границу. Попутно Петухов вспомнил о недоеденном шашлыке, пиве и водке, оставленным рядом со спящим Антоном, и проглотил вязкую слюну. Постепенно план обрастал новыми деталями. Петухов подумал, что можно дождаться ночи, вернуться к своей «ауди», которую «добрые» охотники за сокровищами вытянули из лужи, и под покровом темноты попробовать доехать до денег. Но даже если шоссе окажется перекрытым, ему был прямой резон вернуться к своей машине: в багажнике у него лежала аптечка и чистая одежда.

Размышляя об этом, Петухов машинально прислушивался к шумам, но поблизости ничего экстраординарного не происходило, лишь по шоссе изредка проносились автомобили.

Время тянулось невыносимо медленно. Петухов не решался выбраться из своего ненадежного укрытия, он лишь поменял позу – сел на землю и обхватил колени руками. В нескольких километрах его дожидались восемьсот тысяч долларов, еще ближе стояла петуховская машина, а сам он сидел в кустах, размазывал по разодранной щеке кровь и с грустью думал о том, как хорошо было еще вчера вечером. «Надо было ехать с ребятами. Сейчас бы, наверное, проснулся, выпил пивка… Эх, Ант, Ант. И откуда ты взялся, сучонок?»

Когда начало смеркаться, Петухов осторожно выкарабкался из кустов и, стараясь не наступать на сухие ветки, крадучись отправился к шоссе. Здесь он выбрал наблюдательный пункт за молодой, пышной елкой, и какое-то время наблюдал, что происходит на дороге. Ему даже пришло в голову попытаться остановить проезжающую машину и доехать до просвета между деревьями, тем более что преследователи, скорее всего, ожидали его в противоположной стороне. Если бы Петухов был хоть немного пьян, он так и поступил бы, но сейчас благоразумие взяло верх, и он отбросил эту идею.

– Не нарывайся. За такие бабки можно и пешком походить, – тихо пробормотал он.

До проселочной дороги Петухов добирался в кромешной темноте. Лишь иногда на несколько секунд шоссе освещалось фарами проезжавших автомобилей. Яркий свет ослеплял его, и после того, как незрячий он врезался в дерево, Петухов начал останавливаться, чтобы привыкнуть к чернильной темени. Именно одна из таких остановок и спасла его. Петухов услышал негромкое потрескивание, замер на месте и долго стоял так, напряженно вглядываясь во тьму. Наконец, впереди ему удалось рассмотреть белесое пятно, а когда очередная машина осветила опушку, меж деревьями четко обрисовался контур человека. «Охотник» в белой рубашке стоял к нему спиной, и Петухов долго не мог собраться с духом, чтобы продолжить путь.

На проселок он вышел, даже не заметив того. Только когда Петухов споткнулся на колдобине, он обратил внимания на то, что рядом нет деревьев. Это открытие так напугало Петухова, что он бросился назад в спасительную чащу и едва не протаранил лбом совершенно неразличимый в темноте ствол какого-то дерева.

Дальше Петухов медленно двинулся вдоль проселочной дороги. Он боялся пропустить лужу, а потому частенько останавливался, подходил к самой обочине и подолгу всматривался, не блеснет ли вода. Пробирался Петухов предельно осторожно, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху, и полкилометра показались ему нескончаемо длинными. Из-за этого он даже подумал, что давно проскочил нужное место, затем ему показалось, что это не та дорога. А когда после долгих мучительных колебаний он все же решился повернуть назад, в нескольких метрах от себя увидел на черной земле маленькую светящуюся точку. «Ну, слава богу», – с облегчением подумал Петухов, разглядывая на поверхности воды отражение звездочки.

Свой автомобиль он обнаружил не сразу. Вначале, опасаясь засады, Петухов долго не решался отправиться на поиски. С сильно бьющимся сердцем он стоял за толстым деревом и по-звериному вслушивался в шорохи леса. Петухов тщательно анализировал каждый незнакомый звук, классифицировал его и, удостоверившись, что он не принадлежит человеку, настраивался на следующий. Наконец он выскользнул из-за дерева, перебежал дорогу и на противоположной опушке снова замер. Но ничего не изменилось: раскачиваясь, все так же скрипели гигантские сосны, умиротворяюще шелестели листья, а где-то далеко пронзительно прокричала ночная птица.

Передвигаясь по-кошачьи мягко, Петухов ходил в поисках машины и набрел на нее всего в нескольких метрах от проселка. Слабый рассеянный свет звезд отразился в хромированной окантовке фары, и он едва не пропустил этот едва заметный синеватый отблеск. Обе передние дверцы автомобиля были распахнуты настежь, багажник полностью выпотрошен, а чемоданы и одежда валялись здесь же, раскиданные как попало по кустам.

Затем Петухов битый час искал аптечку, но так и не нашел. Очевидно, преследователи зашвырнули ее подальше, и она валялась где-нибудь среди деревьев. Он на ощупь отобрал себе чистые джинсы и ветровку, переоделся и обшарил карманы сброшенной одежды. После этого он переложил слегка подмокшие документы во внутренний карман куртки, взвесил на ладони ключи от собственной квартиры и хотел было их выбросить, но передумал. «Кто его знает?» – подумал Петухов и, спрятав ключи, забрался в машину. Вспомнив об оставленном пакете с деньгами, он печально вздохнул, но тут же решил, что налегке будет проще добраться до места.

Петухов долго не решался завести двигатель, понимая, что за рулем даже в абсолютной темноте представляет собой прекрасную мишень. После такого сумасшедшего дня, после всей этой беготни и переживаний ему очень хотелось развалиться на сиденье, покурить и уснуть до утра, а затем проснуться в собственной постели у себя дома и посмеяться над дурным сном. «Господи, – подумал он, – загони ты всю эту шушеру в какую-нибудь пивную. Дай добраться до денег, а все остальное я сам сделаю. Ты меня только здесь проведи. Аминь».

Собравшись с духом, Петухов вставил ключ в замок зажигания, резко повернул его и судорожно вцепился в руль, но машина не только не завелась, она вообще не подавала никаких признаков жизни.

– Суки! – отвалившись на спинку сиденья, прошептал он и немного погодя добавил: – Все правильно, я бы сделал то же самое.

Некоторое время Петухов сидел и соображал, что делать дальше. Его мало привлекал многокилометровый ночной марш-бросок, усталость чувствовалась во всех членах, а в душе образовалось какое-то холодное, тупое равнодушие, которое словно спеленало его по рукам и ногам. Петухову захотелось напиться до полного бесчувствия, но до ближайшего ночного магазина, где можно было бы купить спиртное, было не менее десяти километров, а на пути к нему его дожидались страшные люди в белоснежных сорочках, с бесшумными пушками и железным намерением убить его, миллионера Петухова.

Незаметно для себя он задремал, но нечаянный отдых его длился недолго и был очень беспокойным. Когда Петухов так же внезапно проснулся, он испуганно вздрогнул и вскинул руку, чтобы посмотреть на часы, совершенно позабыв, что его окружает кромешная тьма. Первой его мыслью была «надо бежать», и спросонья он очень неловко попытался выскочить из машины. Петухов зацепился ногой за резиновый коврик, сильно отпихнул от себя дверцу и болезненно съежился от шума, который наделал. Он на секунду замер, затем пулей выскочил из машины и, уже не думая об осторожности, бросился через дорогу в лес.

Пробежав метров сто, Петухов вдруг почувствовал под ногой пустоту и со всего маху рухнул куда-то вниз. Впрочем, яма оказалась неглубокой, и упал он довольно мягко, но едва Петухов приземлился, как сразу понял, на что, а вернее, на кого он свалился. Выкинув в падении руки вперед, он буквально обнял окоченевший труп своего бывшего преследователя, а лицом ткнулся ему в грудь.

От ужаса Петухов едва не потерял сознание и заорал так, что эхо разнесло крик на несколько километров. Слегка присыпанная прелыми листьями безжизненная холодная туша жирного мужика шевелилась под ним будто живая, правая рука Петухова уперлась в лицо нижнего мертвяка, а пальцы левой механически сжались на чьей-то липкой и скользкой лодыжке.

Петухов плохо помнил, как выскочил из ямы и побежал в глубь леса. Выставив вперед руки, он хватался за стволы и ветви, отталкивался от них и несся дальше. Его колотила крупная дрожь, все тело еще ощущало покойницкий холод окоченевшего здоровяка, пальцы склеились, и Петухова едва не стошнило на бегу, когда он понял, что это чужая кровь. Не останавливаясь, он принялся было вытирать руки о джинсы, но неожиданно лбом врезался в дерево и повалился навзничь.

Петухов очнулся от того, что страшно продрог и от тупой головной боли. Он лежал в сырой ложбинке, вся его одежда насквозь пропиталась водой, а тело так замерзло, что он едва мог пошевелиться. От неудобного лежания правая рука у него сильно затекла, на лбу саднила здоровенная шишка, а в ушах что-то монотонно гудело, словно прямо над ним проходила высоковольтная линия. Вокруг в сизых предрассветных сумерках высились белесые стволы деревьев, более похожие на призраки, и Петухов не сразу вспомнил, где он находится и как сюда попал. Он долго ощупывал разбитый лоб, тяжело вздыхал и тихо, сквозь зубы матерился.

С трудом поднявшись с земли, Петухов продолжил свой нелегкий путь. Он брел параллельно шоссе, пытаясь согреться, вяло размахивал руками и вспоминал, на какое расстояние успел отъехать от границы. Получалось, что до долларового клада ему предстояло пройти никак не меньше пятнадцати километров. О том, чтобы остановить на дороге машину и быстро добраться до места, он уже не помышлял – ночное падение в яму с трупами убедило его, что лучше пройти это расстояние на четвереньках и сохранить жизнь, чем доехать с комфортом и навсегда остаться гнить в лесу.

«И чего я побежал? – с запоздалым раскаянием думал Петухов. – Переночевал бы в машине и с рассветом ушел бы. Ночью они вряд ли меня искали. Небось сидели у костра и жрали водку. Да, водка сейчас не помешала бы…»

Километров через пять Петухов наконец добрался до следующего проселка, слишком широкого из-за редколесья по обочинам. Он долго осторожничал, не решаясь в открытую перейти его, но освещенные косыми солнечными лучами лес и дорога выглядели такими мирными, а вокруг было такое благолепие, что он взял себя в руки и пошел, изображая то ли местного жителя, то ли грибника, по рассеянности позабывшего взять корзинку.

На середине ухабистой деревенской дороги Петухов обернулся и застыл на месте – чуть в стороне от проселка, в густых зарослях молодого ольшаника стояли белые «жигули». Заметны были только крыша автомобиля да угол заднего стекла. Поблизости не было видно ни души, а Петухову немедленно погрезилось, что из-за каждого куста на него направлено по автоматному стволу с гранатоподобным глушителем. Лицо его и без того изуродованное рваной раной на щеке и шишкой на лбу, перекосило от страха. Он дернулся было назад, затем даже не осознал, а ощутил каждой клеточкой своего тела, что возвращаться куда опаснее, и сломя голову рванулся через дорогу.

Петухов не слышал, была ли за ним погоня. Он инстинктивно запутывал следы, затем ему пришло в голову, что надо уйти подальше от шоссе, и он взял круто влево. Постепенно углубляясь в лес, Петухов бежал все медленнее и медленнее. Он задыхался, быстро терял силы и обливался горячим потом. Ноги уже едва слушались его, руками он цеплялся за нижние ветви деревьев и рывками заставлял себя двигаться дальше.

В панике Петухов и не заметил, как лесной дерн под ногами сменила путаная болотная трава, а между кочек начали попадаться небольшие окошки черной пахучей воды. Перепрыгивая через них, он несколько раз падал в лужи, вывозился в грязи, но только когда впереди показалось целое озерцо, повалился на сухой склон небольшого холма и от усталости ткнулся лицом в перекрученную прошлогоднюю осоку.

Когда Петухов отдышался, он забрался повыше на пригорок, достал сильно отсыревшие сигареты и попытался закурить. Похоже было, что за ним никто не гнался, либо преследователи безнадежно отстали, либо искали его поблизости от шоссе. Первый вариант устраивал его больше всего, и Петухов подумал: «А если эти сволочи ловят меня в лесу между двумя проселочными дорогами? Не могут же несколько человек обложить все леса в округе? Значит, я проскочил? Эти придурки в „жигулях“ спят небось в машине как сурки, а я под самым носом… Ох, хорошо бы! Вышел, так сказать, из окружения. Господи, дай несчастному миллионеру доехать до любимого города Каменногорска. Выскочу, свечей тебе поставлю – гореть им не перегореть».

Он сосал сырую сигарету, которая постоянно гасла, часто прикуривал от зажигалки и рассуждал: «Вряд ли Ант забрал с собой объедки. Ему сейчас не до этого. Может быть, даже и водку с пивом бросил. А с такими запасами я не то что до Каменногорска, до Питера на своих двоих дойду. Ловите меня потом на сопках Маньчжурии. Только смотрите, гнидники, я там буду проездом».

Петухов поднялся на ноги и почувствовал, что все тело ломит, будто он всю ночь разгружал вагоны с тяжелыми мешками. Он заметил, что у него появился насморк, в горле запершило, и, несмотря на пробежку, Петухову вдруг сделалось зябко. Впереди лежало болото с торчащими из воды голыми стволами берез и осин, назад возвращаться было нельзя, и он решил, что лучше идти на приличном расстоянии от шоссе, пусть даже и через топь. Солнце уже стояло достаточно высоко, в мертвом лесу ничто не мешало ему освещать гиблое место, и благодаря солнечным бликам болото выглядело не столь зловеще.

Стеная и постоянно хватаясь за поясницу, Петухов взял немного вправо и пошел вдоль густого смолянистого озерца. Кочки под ногами с громким чавканьем уходили под воду, а затем вновь выплывали, словно нечесаные головки каких-то любопытных сказочных существ.

Петухов очень медленно брел по болоту и радовался тому, что забрался в такую глушь. Он нисколько не боялся заблудиться, поскольку знал, в какой стороне шоссе, и надеялся, что его преследователи не догадаются искать его здесь. В очередной раз остановившись покурить, Петухов выломал себе толстую жердь и долго пытался вспомнить, как называется эта дубина у тех, кто ходит по болотам, но искомое слово на ум не шло. И вообще мысли в голове у Петухова начали путаться, он чувствовал, что у него поднимается температура, а силы стремительно убывают. Заметив это, он снова подумал о водке, которой можно было выгнать хворь, и даже прибавил шагу, но оказалось, что быстро идти по болоту невозможно – Петухов пару раз соскользнул с кочек в воду и с трудом вытянул ногу из черной вонючей грязи.

Где-то через час пути Петухов понял, что с такой скоростью он доберется до денег не раньше следующей недели. Ему трудно было придерживаться взятого направления, часто приходилось огибать целые озера, выбирать дорогу посуше, а иногда и возвращаться назад, когда он заходил в невинные на первый взгляд, но на поверку гиблые места. Постепенно у него создалось впечатление, что он кружится на одном месте, и тогда Петухов решил выбраться из болота и идти лесом. Он покрутил головой, вспоминая, откуда пришел, затем повернул направо и полез вперед, не разбирая дороги, но вскоре ему пришлось надолго остановиться. Петухов снова провалился в болотную жижу, с большим трудом вытянул ногу, но оставил полуботинок где-то на глубине тридцати сантиметров. Пока он думал, как его достать, след затянулся, и Петухову пришлось здорово помучиться, прежде чем он нащупал и выдернул из цепкого болотного ила злосчастный ботинок.

Оконечность болота Петухов увидел издалека. Метрах в трехстах впереди в просветах меж голыми березовыми хлыстами начала мелькать зелень, но путь до леса пролегал через сплошную топь. Правда, слева до противоположного берега тянулась цепочка небольших холмиков с деревцами, и между ними кое-где видны были кочки. Не желая обходить воду, конца которой не было видно, Петухов решил рискнуть и полез по кочкам. Он благополучно добрался до третьего холма, перекурил на нем и двинулся дальше. Четвертый сухой островок с упавшей березой находился всего метрах в пяти, и Петухов надеялся покрыть это расстояние в несколько прыжков, но третий прыжок оказался для него роковым. Он не удержался на кочке, долго балансировал, стараясь сохранить равновесие, и все же полетел в черную маслянистую воду.

Окунувшись с головой в густой болотный бульон, Петухов не очень испугался, поскольку умел хорошо плавать. Он вынырнул из воды, попытался оттолкнуться ногами от дна и вдруг почувствовал, что не может этого сделать. Ноги как будто опутали веревками и прикрутили к чему-то, что не позволяло их поджать или выпростать на поверхность. Петухов начал грести к поваленной березе, но, вложив в это почти все силы, продвинулся всего на несколько сантиметров. Силы уже были на исходе, когда Петухов впервые подумал о том, что ему не выбраться, и это открытие едва не сломило его. Он впал в отчаяние, начал беспорядочно колотить по воде руками и дергаться, и чем больше он старался, тем быстрее трясина засасывала его.

У Петухова не было времени на выработку тактики, он уходил под воду с невероятной быстротой, и помог ему непреодолимый ужас, который он испытывал перед погибелью. Собрав всю волю, он начал грести к березе и греб до тех пор, пока не ухватился за ветку толщиной с карандаш. Петухов попробовал подтянуть себя к стволу, выиграл у болота еще несколько сантиметров, но силы его почти иссякли. Он лишь судорожно уцепился за ветку потолще и обмяк.

Вода доходила Петухову уже до подбородка. Береза оказалась совсем трухлявой, и едва он начинал тянуть ветви на себя, они крошились у него в руках. Когда же Петухов сообразил, что понапрасну теряет время и ему осталось жить не больше минуты, он принялся орать. Но выкрикивал он не обычные в таких случаях слова «помогите, тону!» и не кого-то звал, а просто истошно, насколько хватало вздоха, орал: «А-а-а-а-а!»

– Эй! – вдруг услышал Петухов чей-то голос. От неожиданности он набрал в рот сладковатой тухлой воды, выплюнул ее и обернулся на зов. На противоположном берегу стоял здоровый мужик лет сорока одетый в камуфляжную форму. Он с любопытством рассматривал Петухова, но ничего не предпринимал, чтобы его спасти.

– Помо… – крикнул Петухов и снова захлебнулся водой. Ему было непонятно, почему этот человек стоит на месте, от страха он плохо соображал, а потому перестал делить людей на тех, кто за ним охотится, и всех остальных. Сейчас он знал лишь одно: сама по себе принадлежность к виду Homo Sapiens обязывала незнакомца помочь утопающему, а тот стоял на берегу, улыбался и даже помахал ему рукой.

– Помоги, сво… – заорал Петухов, но взбаламученная гнилая вода снова залила ему глотку, и он закашлялся, да так сильно, что едва не пошел ко дну.

– Ну, попил? – крикнул незнакомец, изучая подходы к островку. – Забрался же, гад.

Петухов уже не понимал, что происходит. Он из последних сил боролся за глоток воздуха, взбивал руками воду и ни о чем, кроме жизни, не думал.

Антон Скоробогатов перевернулся на другой бок и прижал колени к животу. Он почти проснулся, но осматриваться не торопился – сильно болела голова, подташнивало и было такое ощущение, будто в прямую кишку ему забили кол. Он уже начал приходить в себя и по звукам пытался определить, где находится, но жесткое ложе без подушки и совсем не городской шум сбивали его с толку. Клофелин начисто отшиб ему память, и все его предположения крутились вокруг нескольких квартир своих знакомых. Наконец Антон открыл глаза и очень удивился, обнаружив, что лежит на земле в лесу, и поблизости не видно никого, кто мог бы объяснить, как он сюда попал.

Скоробогатов сел и, закрыв лицо ладонями, принялся восстанавливать в памяти, что произошло накануне, утром или вечером – он не знал. Цепочка событий выстраивалась плохо, эпизоды путались, но синий чемоданчик с деньгами присутствовал во многих из них, и Антон еще раз оглядел место, где находился. Рядом лежали бутылка водки, пиво и промасленный сверток. Брезгливо ковырнув его пальцем, Скоробогатов вдруг всполошился, испуганно похлопал себя по груди, достал из внутреннего кармана две пачки долларов и мгновенно все вспомнил.

– Ах, Петух! Ну, падла! – громко воскликнул он. Обхватив голову руками, Антон повалился на бок и застонал. – Ну, сволочь, смотри! Поймаю, разорву на части! – Он еще раз обследовал карманы, убедился, что исчез не только пистолет, но и заграничный паспорт, и тяжело поднялся на ноги. Чудовищное по своей подлости предательство приятеля на некоторое время лишило его даже возможности ругаться. Скоробогатов лишь неистово мотал головой, иногда всплескивал руками и бесцельно бродил по небольшому пятачку, где его оставил Петухов.

Чтобы успокоиться, Антон решился выпить и скрупулезно проверил пробку на водочной бутылке. В конце концов он махнул рукой, открыл ее и сделал пару больших глотков. Ему казалось маловероятным, что Петухов зарядил клофелином и водку: во-первых, в этом не было необходимости, а во-вторых, он вспомнил, что пиво Петухов принес уже открытым. В том, что его усыпили лекарством от повышенного давления, Скоробогатов не сомневался, как оно действует, он слышал.

Водка и согрела Антона, и похмелила, и вернула ему способность более-менее разумно рассуждать. Первым делом он достал бриллианты, которые мешали ему ходить и причиняли уже едва выносимую боль. Затем он нашел бочажок с водой, чтобы вымыть пакет, и обнаружил в нем начатую пачку клофелина. Находка вновь распалила его, и он принялся поливать коварного приятеля всеми известными ему ругательствами, но, когда Скоробогатов склонился над отстоявшейся зеленой водой, он сразу замолчал – на дне лесной лужи покоился его пистолет.

Антон тщательно вытер находку полой куртки, достал из магазина один патрон и долго зубами расшатывал пулю, пока не вытащил ее из гильзы. Затем он высыпал порох на землю и поджег. Тот беззвучно полыхнул, и Скоробогатов любовно погладил пистолет – порох остался абсолютно сухим.

Антон и не подозревал, что всего в нескольких километрах отсюда по лесу рыщут вооруженные люди, а его бывший дружок так никуда и не уехал. Он был уверен, что Петухов катит сейчас по Финляндии и уже завтра будет пьянствовать под Эйфелевой башней. Он сообразил, почему Петухов забрал у него заграничный паспорт, и решил, во что бы то ни стало настичь предателя в Париже, чтобы жестоко наказать. А значит, сейчас ему нужно было действовать очень быстро. И все же Скоробогатов не смог отказать себе в удовольствии еще раз взглянуть на чудесные камешки. Для этого он расстелил куртку на земле, высыпал на нее бриллианты и, склонившись над ними, на какое-то время зачарованно застыл. Чем дольше Антон смотрел на эти невзрачные стекляшки, тем привлекательнее ему казалось его нынешнее положение. Он больше не был скован долларами, которые лишь увеличивали риск при переезде через границу. Стоимость бриллиантов была явно выше украденных у него денег, возможно даже, в несколько раз, а перевезти их не составляло труда. Надо было только вернуться в Петербург и оформить документы – благо коварный Петухов оставил ему на это денег. А затем по дешевке купить плохенький рыдван, чтобы только доехать до Швеции. Все это можно было проделать за сутки, а если повезет, то и за несколько часов. Правда, теперь Скоробогатову предстояло самому заниматься документами, но он знал, кто сможет ему помочь, запомнил почти все цифры номера телефона Владика и не сомневался, что через него выйдет на нужных людей. Оставалось лишь поднапрячься и добраться до Северной столицы.

Сложив бриллианты в пакет, Антон долго не мог решить, куда их спрятать. Держать в кармане целое состояние было опасно и боязно, какой-нибудь идиотский случай мог сыграть с ним злую шутку, и тогда он действительно лишился бы всего. Носить драгоценности в прямой кишке было очень неудобно, и все же Скоробогатов пришел к заключению, что не стоит испытывать судьбу и вернул их на место. Эта неприятная операция заняла у него довольно много времени, потом Антон отхлебнул еще водки, сунул бутылку в карман куртки и, заметно косолапя, отправился к дороге.

На шоссе Скоробогатов выбрался, когда дневная жара уже начала спадать. Часы показывали половину пятого вечера. Солнце висело где-то над Финляндией или Швецией, было тепло и безветренно, а по дороге в обе стороны часто проносились автомобили. Антон встал на обочине, поднял руку, и вскоре к нему подрулила аккуратная новенькая «шкода» с хельсинским номером. Толстый улыбчивый водитель лет тридцати пяти неплохо говорил по-русски и, не обговаривая суммы, согласился довезти Скоробогатова до самого Петербурга.

Финн оказался школьным преподавателем русского языка, приехавшим на неделю в отпуск посмотреть Россию, а заодно обогатить свой русский за счет живого общения. Его звали Эйве, он был очень словоохотлив, внимательно прислушивался к ответам и после этого просил объяснить смысл незнакомых слов. Антон не очень умело, но охотно расшифровывал ему жаргонные словечки и хохотал, когда тот пытался их повторить. Когда они добрались до мата, Скоробогатов выдал иностранцу такое количество заковыристых словосочетаний, что финн даже растерялся. Он часто переспрашивал некоторые особенно понравившиеся выражения, а Антон по-учительски терпеливо, по буквам выговаривал их, поощрительно кивал и прикладывался к бутылке. По выражению лица его было заметно, что он гордится великим и могучим русским языком с его богатейшей ненормативной лексикой. По глазам же Скоробогатова было видно, что он уже пьян, и вскоре разговор сошел на нет.

После того как они миновали Выборг, Антон крепко уснул. Доброжелательный иностранец разбудил его только на въезде в Петербург, когда по обеим сторонам дороги потянулись скучные железобетонные «муравейники» спального района.

– Куда тебя отвезти? – старательно выговаривая слова, спросил финн.

– В центр, на Невский, – по-детски протирая глаза кулаками, ответил Скоробогатов. Он немного протрезвел, но выглядел уставшим, словно отработал две смены подряд. Невский проспект Антон назвал только потому, что не помнил ни одного названия улицы. Если не считать друга Петухова – Владика – из всех знакомых в этом городе, к кому он мог попроситься ночевать, у него осталась только Лариса, с которой он когда-то познакомился в ресторане «Кавказский». У нее-то он и решил хорошенько отоспаться, привести себя в порядок, а уже потом начать действовать.

На Невском Скоробогатов выгреб из карманов все наличные рубли и попытался расплатиться, но Эйве отказался взять деньги. Он даже предложил встретиться еще раз, посидеть в ресторане, и здесь Антону пришло в голову, что он может использовать иностранца, через неделю уехать в Финляндию на его машине. Если же ему удастся купить документы на чужое имя, то с переездом через границу проблем вообще не будет. В том, что деньги с бриллиантами искали, он нисколько не сомневался, но они разыскивали Антона Скоробогатова.

– О'кей, – сразу повеселев, ответил Антон. – Только я пока не знаю, у кого буду жить. Давай, лучше я сам тебя найду. Ты сейчас в какую гостиницу?

– Я буду жить в гостинице «Центральная», – ответил Эйве. – Я там уже был.

– Жил в прошлый раз? – уточнил Скоробогатов.

– Да, – кивнул финн. – Мое полное имя Эйве Кекконен. Ты можешь запомнить?

– Кекконен, – повторил Антон. – Уже запомнил. Ну, пока, Эйве. Завтра утром я позвоню тебе в гостиницу.

Скоробогатов шагал по вечернему Невскому проспекту и радовался тому, как ему повезло с иностранцем. Задумавшись, он прошел мимо нескольких телефонных автоматов, затем спохватился и достал записную книжку. Набирая номер, Антон вспомнил, что Лариса не из тех девушек, которые вечерами сидят дома и вяжут шерстяные носки. Он уже начал прикидывать, не позвонить ли сразу Владику, но в этот момент на другом конце сняли трубку.

Лариса долго не могла вспомнить тот вечер, когда они познакомились, а затем переспали. Она говорила настороженно, словно чего-то опасалась, и Скоробогатов попытался расшевелить ее подробным описанием той бурной ночи, но вскоре понял – ее больше волнует, что он может ей предложить кроме себя.

– А, москвич, – наконец вспомнила она. – У тебя бабки есть?

– А когда у меня их не было? – наигранно бодро похвастал Антон. – Хочешь, пойдем куда-нибудь посидим. Шампанское и икру гарантирую.

– Я не одна, у меня ребята, – тихо ответила Лариса. – Приезжай лучше ко мне.

При слове «ребята» Скоробогатов поморщился. Перспектива провести ночь в компании с местной шпаной его нисколько не привлекала. А из вопроса о деньгах было понятно, что шпана к тому же безденежная, из тех, что сидит и дожидается доброго дяди. Но даже не это волновало Антона. Ему не жалко было напоить пивом или водкой нескольких халявщиков. Скоробогатову хотелось отдохнуть, расслабиться, а главное – утром проснуться неограбленным.

– А они надолго у тебя? – спросил Антон. – Может, я тогда попозже подъеду?

– Как хочешь, – не сумев скрыть разочарования, ответила Лариса. – Звони.

– Да пошли ты их подальше. – Скоробогатов уже понял, что здесь у него ничего не получится, но хотел услышать это от самой Ларисы. – Еще насидишься с ними, а я здесь проездом. Обещаю, праздник закатим…

– Здесь мой парень, – едва слышно проговорила Лариса.

– А-а-а, – наконец дошло до Антона. – Так бы и сказала. Ну, жди. Может, всю вашу кодлу кто и напоит.

Не дожидаясь аналогичного ответа, он швырнул трубку на рычаг и закурил. Настроение у него окончательно испортилось. Народу на Невском становилось все меньше и меньше, чувство самосохранения подсказывало Скоробогатову, что селиться в гостинице под своим настоящим именем было опасно – после ограбления прошло уже три дня. Но надо было торопиться с оформлением документов, как-то устраиваться на ночь, и Антон снова подумал о друге Петухова.

С Владиком Скоробогатову тоже не повезло. Потратив шесть телефонных жетонов, он все-таки выяснил недостающую цифру, но петуховского приятеля не оказалось дома. Затем Антону пришлось проехаться на автобусе, и до самого закрытия он просидел в пиццерии «Посейдон», где часто гуляла компания Петухова. Чтобы не скучать, Скоробогатов съел приготовленный непонятно из какого зверя «бифштекс по-деревенски», допил свою водку и к началу первого ночи, когда уже стало ясно, что Владик не объявится, вдруг вспомнил о Валентине. На прощание она сказала, что уезжает на юг, но Антон был на сто процентов уверен, что это неправда.

Визуально Антон хорошо помнил расположение дома своей мимолетной знакомой. Он легко нашел его и даже вспомнил номер квартиры, который хорошо запечатлелся в его мозгу – он соответствовал его возрасту.

Валентина открыла очень быстро, как будто стояла за дверью. Похоже, она вообще ложилась поздно, а может, только что вернулась с гуляния. Валентина удивленно окинула взглядом непрошеного гостя, и Скоробогатов сразу, без обиняков попросил:

– Пусти переночевать. Друг за границу уехал. Мне только одну ночь… ну, может быть, две. Если хочешь, я заплачу.

Валентина усмехнулась, оперлась о дверной косяк и равнодушно спросила:

– А зачем ты оставил вещи в машине? Украдут.

– У меня больше нет машины, – вздохнув, развел руками Антон. – И вещей тоже. – Но тут ему надоело разыгрывать бедного родственника и совершенно другим тоном он добавил: – Пока нет. Завтра куплю.

– О, да ты богатенький, – рассмеялась Валентина.

– Не бедненький, – игриво ответил Скоробогатов. – Пойдем возьмем чего-нибудь выпить. Я тоже скоро уезжаю за бугор, надо это дело обмыть.

После того как проблема с ночевкой была решена, Антон получил наконец возможность расслабиться. Он спрятал бриллианты и пистолет на самое дно коробки с грязным бельем, принял душ, и после этого они с Валентиной долго плескались в ванной, в меру пили водку и с упоением занимались любовью. Уснули они только под утро, разметавшись на широкой тахте со смятыми перекрученными простынями.

На этот раз Скоробогатову показалось, что он как следует разглядел и неплохо узнал хозяйку квартиры, и неожиданно она ему понравилась. У нее было приятное мягкое выражение лица, особенно когда она ничем не была занята или озабочена. Одежду Валентина носила именно такую, которая подчеркивала ее почти безукоризненную фигуру. Характер у его новой подружки был хотя и несколько взбалмошный, но она быстро отходила и не держала зла. Весь следующий день они провели вместе: съездили погулять в парк, где до одури накатались на американских горках. Затем поболтались по городу, забрели на рынок, и Антон купил Валентине роскошную дубленку и шелкового нижнего белья с кружавчиками. Попутно Скоробогатов дозвонился до Владика, назвался и договорился вечером встретиться с ним в пиццерии «Посейдон». Но до назначенного часа было еще много времени, и они вернулись домой. От выпитого пива и негаданного праздника Валентина была истерически радостна и смешлива. Она без умолку болтала безобидную ерунду, призывала прохожих присоединиться к их веселью, но на Антона смотрела с каким-то удивлением и недоверием, будто хотела спросить: «Ведь ты все равно скоро уйдешь?» А Скоробогатов был снисходителен и заботлив, словно молодой муж. Он исполнял любые ее прихоти, покровительственно улыбался, когда она покупала всякую мелочь – воздушные шары, дешевые бусы из зеленой яшмы или кассеты для магнитофона – и легко расплачивался, понимая, что на главное ему все равно хватит.

Перед походом в пиццерию они еще немного повалялись на тахте. Антон, войдя в роль богатого любовника, лежал величественно, положив одну руку под голову, Валентина же устроилась у него под мышкой. Вначале она никак не могла успокоиться, теребила его, но потом затихла, а через несколько минут, когда сознание Скоробогатова начало заволакивать дремой, вдруг шепотом спросила:

– Ты вор?

– Что? – От неожиданности Антон вздрогнул, но вопрос расслышал и вместо ответа капризно застонал.

– Ты когда уедешь? – сразу сменила тему Валентина.

– Пока не знаю. Не от меня зависит, – тихо пробормотал он.

– А ты надолго? – еще тише спросила Валентина. Скоробогатов хотел было ответить «навсегда», но передумал. Ему не хотелось расстраивать эту молодую женщину, к которой он испытывал благодарность, он вдруг почувствовал, что ему с ней хорошо и спокойно, поэтому он сказал:

– Нет. Как дела пойдут. Я тебе оттуда позвоню. Кстати, ты где-нибудь работаешь?

– Да, – ответила Валентина и замялась. – В прачечной, приемщицей. Грязное тряпье перебираю.

В порыве щедрости Антон чуть было не ляпнул: «Увольняйся, поедем со мной», – но вовремя одумался и спросил:

– Заграничный паспорт есть?

– Откуда? На мою зарплату по заграницам не поездишь, – вздохнула Валентина.

– Слушай, я тебе ничего не обещаю. – Скоробогатов снял с себя руку Валентины, приподнялся на локте и правой рукой перевернул ее на спину. – Но паспорт помогу сделать. Может пригодиться. Надо только сфотографироваться. Сейчас фотография работает?

– Не знаю, – растерялась Валентина. – Здесь рядом есть, через два дома.

– Тогда пойдем, может, успеем. Мне ведь тоже нужно.

Сфотографироваться они действительно успели и, хорошо переплатив, Антон договорился, что фотографии будут готовы завтра к восьми часам утра.

По дороге в пиццерию Валентина была так же невероятно весела, словно хотела насмеяться на всю оставшуюся жизнь. Скоробогатов догадывался о причине ее взвинченности, по-своему сочувствовал ей и даже в промежутках между ответами обдумывал, насколько это возможно взять Валентину с собой. Правда, хорошенько поразмыслив, он пожалел, что обнадежил эту в общем-то ничем не примечательную приемщицу грязного белья. Антон рассеянно прислушивался к ее болтовне и думал: «На кой она мне нужна? Что, я там себе бабу не найду? Со своим самоваром в Тулу…» В конце концов Скоробогатов пришел к выводу, что поедет один, осмотрится и, если к тому времени не передумает, вначале позвонит, а потом, может быть, пригласит Валентину в гости.

За столик они сели за полчаса до встречи с другом Петухова. Антон назаказывал самого дорогого, что нашлось в пиццерии на Невском, шампанское попросил принести сразу, и когда, черкнув последнюю закорючку, официант отошел от стола, Скоробогатов пощелкал пальцами и вслед ему крикнул:

– Эй, а омары есть?

– Нет, – обернувшись, изумленно ответил официант.

– Жаль, – проговорил Антон. – Чего-то омаров захотелось.

Владик появился немного раньше и без своей компании. Он вошел в зал как к себе домой, кивками поприветствовал официантов и уверенно направился в угол, где сидели Скоробогатов с Валентиной. Вальяжно развалившись на стуле, он поискал глазами третий фужер, но Антон заранее попросил официанта убрать лишние приборы и только теперь спохватился.

Владик оказался деловым и сообразительным парнем. Он внимательно выслушал Скоробогатова, осторожно поинтересовался, куда подевался паспорт, который он сделал ему вчера, но Антон одной мимикой дал ему понять, что все объяснения лучше отложить на потом. После этого Владик понимающе кивнул, немного помолчал и назвал цену. Получив утвердительный кивок, он спросил, когда нужны документы.

– Завтра в восемь будут фотографии, – ответил Скоробогатов. – Давай в девять здесь же.

– В девять пиццерия еще не работает, – подсказала Валентина. – А ехать сюда минут пятнадцать…

– Ничего, запасец должен быть, – ответил Антон. – Мало ли что…

– Нет базара, – согласился Владик. – Вечером все будет.

– Да, мне тачка нужна, – вдруг вспомнил Скоробогатов и тут же подумал о своем намерении отловить в Париже Петухова и напроситься к Эйве в попутчики. Но финн должен был уезжать только через неделю, кроме того, заказ был сделан, и Антон уточнил: – Любая. Мне только переехать через границу.

– Поищу, – ответил Владик. Так и не дождавшись фужера, он протянул розовую пухлую ладонь Скоробогатову, попрощался с Валентиной и вразвалочку пошел к выходу.

В пиццерии становилось душно, и, хотя почти все окна были приоткрыты, голубоватые волокна дыма медленно мигрировали вдоль стен к распахнутым дверям. Посетители уже достаточно выпили, магнитофонная музыка звучала все громче, и все больше и больше народу выходило на танцевальный пятачок поразмяться.

Антон разлил остатки шампанского по фужерам, сделал знак официанту, чтобы тот принес еще бутылку, и зацепил вилкой большой кусок семги.

– Давай за нас, – предложил он тост. Улыбка на его лице вдруг сделалась какой-то злой, он поиграл желваками и тихо добавил: – Если повезет, заживем как люди.

Валентина, притихшая с того самого момента, как за их столиком появился Владик, печально усмехнулась и подняла фужер.

– А ты что, приглашаешь меня с собой за границу? – грубовато поинтересовалась она. Не ожидавший такого вопроса, Скоробогатов ответил не сразу. Он медленно оглядел зал, затем посмотрел на нее через пузырящееся в фужере шампанское и вдруг рассмеялся:

– Посмотрим. Пожуем, увидим.

Домой они вернулись на такси после часу ночи, натанцованные и пьяные ровно настолько, чтобы упасть на постель и уснуть. Но Антон гулял напропалую, а потому набрал с собой большой пакет экзотической снеди и три бутылки шампанского. Чем больше он пил, тем больше ему хотелось, словно он никак не мог утолить жажду, и пропорционально этому внутри у него росло уважение к себе, тогда как страх и всякие сомнения окончательно улетучивались. А Валентина, получив аванс в виде сомнительного обещания «посмотреть», по-кошачьи ластилась к нему и, даже сильно пьяная, всячески старалась ублажить своего таинственного гостя. Она откровенно льстила, старалась угадать каждое его желание и заметно поскромнела.

Уснули они только под утро, когда на востоке рассвет слегка разбелил горизонт, а проснулись в первом часу пополудни. Они лежали и жаловались друг другу на жестокую головную боль, затем долго не могли заставить себя встать, но когда Скоробогатов взглянул на часы, он чертыхнулся, спустил ноги на пол и хрипло проговорил:

– Меня же Владик в «Посейдоне» ждет. Вернее, ждал.

– Ты же много платишь, значит, подождет, – голосом умирающей откликнулась Валентина.

– Подождет, – согласился Антон и потянулся к столу, на котором стояла нераспечатанная бутылка шампанского. – Мне ехать надо. Думаешь, я в Питер шампанское жрать приехал? – Он раскрутил проволоку на горлышке, встряхнул бутылку и выстрелил пробкой в потолок. – Мне здесь и оставаться-то нельзя. А там у меня… Ты будешь?

– Буду. – Валентина прикрылась простыней, подползла к краю тахты и протянула руку за стаканом.

От шампанского им нисколько не полегчало, оба просто снова сделались пьяными. Валентина зарылась с головой в скомканное белье, а Скоробогатов ушел в ванную приводить себя в порядок. Первым делом он включил воду, проверил, на месте ли бриллианты и оружие, и от лицезрения своего богатства ему страшно захотелось покинуть эту прокуренную за ночь, осточертевшую квартиру, этот город, где в любой момент его могли арестовать, и эту страну, с которой его больше ничего не связывало. Под засиженной мухами шестидесятиваттной лампочкой камешки еще больше напоминали обыкновенные стекляшки, и, разглядывая их, Антон не мог поверить, что они способны дать ему все, чем располагает этот симпатичный и совершенно неизученный им мир.

– Это дом, – одними губами проговорил он и отложил в сторону самый крупный бриллиант. Рядом с ним он положил почти такой же по величине и добавил: – Это машина. А это… – Скоробогатов сгреб ладонями остальные камешки, взвесил их в руках, задумался и так же тихо сказал: – Это все остальное.

Собрался Антон быстро. Первым делом он позвонил Владику, но дома никого не оказалось. Задержка еще на одни сутки не очень расстроила его, тем более что совсем недавно он собирался ехать с Эйве через неделю. Для Владика сразу сочинил байку про отделение милиции, где якобы застрял на два часа. Затем Скоробогатов разбудил Валентину, сказал, что будет через два часа, а если задержится, то позвонит. Со сна и похмелья хозяйка квартиры выглядела куда старше, чем обычно, конечно же знала об этом, а потому прятала лицо в подушках. Антон отметил про себя, что Валентине не меньше тридцати, а скорее всего, больше, и, едва не рассмеявшись, подумал: «Нет, ты останешься здесь. Таких хабалок и там хватает».

На улице было пасмурно и ветрено, что вполне соответствовало внутреннему состоянию Скоробогатова. Он забрал фотографии, не глядя, сунул их во внутренний карман и своим ходом отправился в «Посейдон», где они договаривались встретиться с Владиком. Он понимал, что у него почти нет шансов встретить его там, но сидеть в квартире и дожидаться вечера казалось куда более противным – Валентина уже надоела ему. У него даже появилось искушение – выбросить ее фотографии, а ей сказать, что паспорт обязательно будет, но для миллионера такое вранье выглядело слишком мелко, и Антон решил все же сделать ей на прощание подарок.

Как он и предполагал, Владика в пиццерии не оказалось, и официанты его не видели. В зале сидели всего две пары, делать все равно было нечего, и Скоробогатов решил позавтракать и немного выпить легкого вина. Когда принесли мясо с жареной картошкой, Антон понял, что ему совершенно не хочется есть. Он вяло поковырялся в тарелке, отодвинул ее от себя и налил вина. За столом он снова вспомнил об Эйве и пожалел, что до сих пор не позвонил добродушному иностранцу, но делать это днем было бесполезно – финн наверняка разъезжал по достопримечательностям Петербурга.

Скоробогатов болтался по городу и через каждые полчаса звонил Владику, но детский голос постоянно отвечал, что того нет дома. Время тянулось томительно медленно, и Антон уже начал было подумывать, не вернуться ли к Валентине, но ограничился звонком по телефону. Он соврал, что занимается делами и будет поздно вечером. В ответ Валентина понимающе вздохнула, сказала, что любит его и будет ждать сколько угодно. На прощание она громко чмокнула трубку, и после некоторой борьбы, Скоробогатов ответил ей тем же самым.

Неожиданно заморосил холодный косой дождь. Антон бесцельно брел по Невскому проспекту и ругал себя последними словами за то, что расслабился и проспал встречу с Владиком. До вечера было еще слишком далеко. Перебрав в уме все возможные способы убить время: ресторан, кино и магазины, Скоробогатов все же решил вернуться к Валентине. Там по крайней мере было тепло и сухо. Но когда он ловил машину, взгляд его случайно упал на рекламный щит на противоположной стороне проспекта, и Антон понял, что ему сейчас нужно. Огромная аляповатая вывеска гласила: «Казино „Верона“, открыто круглосуточно».

В тесном, но сияющем стеклом и латунью фойе этого злачного заведения Скоробогатова встретили два зафраченных, необыкновенно вежливых гиганта. После короткой процедуры регистрации, Антона проводили в полутемный зал, и он остановился в дверях, раздумывая, каким способом увлекательней просадить тысячу-другую долларов. В том, что он проиграет, Скоробогатов не сомневался – на душе у него было мерзко, голова болела с самого пробуждения, а на улице уже вовсю хлестал дождь.

Выбрав наконец рулетку, Антон обменял пятьсот долларов на фишки и устроился у стола рядом с немолодой подвыпившей женщиной, которая сразу начала с ним кокетничать.

В казино Скоробогатов бывал всего дважды и оба раза проиграл, впрочем, немного. Он ходил туда не один, и его приятель, просиживавший там иногда сутками, научил его более-менее верному способу на протяжении долгого времени оставаться при своих. Надо было лишь разбрасывать фишки по всему полю, при этом возврат денег был почти гарантирован. Правда, подобная мелкая игра показалась Антону скучной, и он решил ставить помногу и только на три числа: зеро, тринадцать и двадцать одно.

Первая же игра увенчалась для него успехом – шарик остановился на тринадцати. Соседка принялась шумно поздравлять его, Скоробогатов с нескрываемой неприязнью посмотрел на нее, но она, похоже, уже не в состоянии была читать по лицам. И все же настроение у Антона резко улучшилось, рулетка увлекла его, и он сразу позабыл обо всех своих неудачах.

Забрав выигранные фишки, Скоробогатов подозвал длинноногую кружевную официантку, заказал двойной коньяк и целиком погрузился в игру. Ему везло не всегда, но часа через два он утроил разменянные деньги, был уже порядочно пьян и хохотал вместе со своей соседкой, когда кому-нибудь из них двоих выпадал выигрыш. Ирина, так ее звали, была здесь одна, играла по-маленькому, просто чтобы провести время, и когда Антон сделался более общительным, повела себя с ним как старая приятельница. Она хватала его за руку, все время пыталась поцеловать в щеку и ласково называла «зайчиком». Вскоре Скоробогатов перестал против этого возражать и даже начал потискивать соседку, что ей чрезвычайно нравилось. Каждый раз после этого она складывала губы трубочкой и подставляла их Антону для поцелуя. Наконец, после очередного выигрыша, Скоробогатов обнял ее одной рукой за талию и сделал то, на что она так долго напрашивалась. Поцелуй был таким продолжительным, что одну игру им пришлось пропустить.

Антон даже не заметил, когда фортуна начала изменять ему. Он стал невнимательно следить за игрой, при этом все чаще заказывал коньяк, но теперь на двоих. А Ирина шептала ему на ухо ласковые словечки, лезла с поцелуями и почти заменила его в игре. Она сама раскидывала его фишки, если выпадал выигрыш, получала и все время звала своего веселого партнера в гости.

– Пойдем, заинька. Мне надоело играть. У меня дома коньяк гораздо лучше этого. Здесь подсовывают какую-то гадость. А у меня настоящий армянский.

– Пойдем, но только не домой, – наконец согласился Скоробогатов, когда у него не осталось ни одного пластмассового кругляша.

– А куда, к тебе? – не поняла Ирина.

– У меня нет дома, – с чавканьем обсасывая ломтик лимона, пьяно ответил Антон. – Мне надо в пиццерию «Посейдон». Меня там давно ждут.

– А-а-а, – догадалась Ирина. – Так ты приезжий. То-то я смотрю у тебя выговор не питерский. Ты москвич.

– Москвич, – после некоторой паузы подтвердил Скоробогатов.

– А я сразу почувствовала, я же филолог, – радостно сообщила Ирина.

– Врач, что ли? – поинтересовался Антон.

– Почему врач? – не сразу поняла Ирина. – Нет, я не стоматолог, не невропатолог и даже не уролог. Филолог, языком занимаюсь.

– Языком? – удивился Скоробогатов и внимательно посмотрел на соседку.

– Ну да, и литературой. В общем, всякой ерундой. Ты все равно не поймешь. А тебе и не надо, ты и так хорошенький, – игриво махнула она рукой. – Поехали в твою поганую пиццерию. Но потом ко мне. Тебе же все равно негде ночевать.

– Поехали, – наконец сдался Антон.

На улице все еще было светло, так же хлестал дождь и заметно похолодало. Они остановили такси, Скоробогатов сказал название пиццерии, и водитель, ничего не объясняя, уехал. Зато следующий оказался более сговорчивым. Он потребовал вперед тридцать рублей, получил их и минут пять покатал пьяных пассажиров по ближайшим переулкам. Затем он снова выехал на Невский проспект и остановился у «Посейдона».

В дверях пиццерии Антон не удержался на ногах и едва не разбил плечом стеклянную стенку. Разозлившись, он ударил по ней кулаком, выматерился, и скучающий вышибала, у которого настоящая работа появлялась только перед закрытием, преградил им путь. В мягкой форме он объяснил Скоробогатову, что не пустит их внутрь, а если Антон будет плохо себя вести, он выбросит его за дверь. Ирина снова начала уговаривать своего кавалера поехать к ней, но Скоробогатов помнил, что ему нужны документы, а потому не сдавался.

– Ладно, я не пойду туда, – оценив комплекцию охранника, сказал он. – Позови мне Владика, и я уйду. У меня дело, понимаешь?

Выяснилось, что никакого Владика он не знает, и тогда Антон попросил позвать кого-нибудь из официантов, но несговорчивый вышибала отказался выполнить и эту просьбу.

– Да дай ты ему денег, – наконец догадалась Ирина и презрительно обратилась к плечистому молодцу: – Тебе куда засунуть, за резиночку или за поясок?

– Я тебе сейчас сам засуну, – озверился вышибала. Он пошел на них с таким грозным видом, что Ирина испуганно вскрикнула, схватила Скоробогатова за рукав и потащила к дверям. От резкого рывка Антон снова не удержался на ногах, упал на мокрый затоптанный пол, и это в какой-то мере спасло его от здоровенных кулаков разгневанного детины. Тот лишь ухватил его одной рукой за брючину, другой – за рукав, выволок на улицу под моросящий холодный дождь и вернулся назад.

Ирина помогла подняться своему кавалеру и потащила его прочь, при этом каждый по-своему, громко проклинал вышибалу, подыскивая для этого самые обидные слова и выражения.

– Холуй ресторанный! – удалившись на безопасное расстояние, крикнула Ирина. – Лакей вонючий! Шестерка!

– Козел! – вторил ей Скоробогатов. – Ничего, мы еще встретимся! Ты у меня еще кровью рыгать будешь!

– Ну, тихо, тихо, успокойся. На нас люди смотрят. – Ирина взяла его под руку и пошла рядом. – Все, поедем ко мне?

– Ничего, завтра разберемся! – не унимался Антон. Ссора с охранником и прогулка под дождем вскоре привели его в чувство – он стал трезвее и впервые при дневном свете внимательно посмотрел на свою спутницу. – Куда к тебе? – освобождая свою руку, раздраженно спросил он. На лице у него столь явно отразились неприязнь и удивление, что Ирина сама отпустила его и от расстройства даже остановилась.

– Тогда какого черта ты меня вытащил под дождь? – с досадой проговорила она. – Я нормально…

– Я вытащил? – поразился Скоробогатов. – Иди, иди, тетка, поищи себе где-нибудь старого пердуна. Вон, в казино их хватает. – Он развернулся и быстро зашагал в противоположную сторону, а онемевшая об обиды Ирина вытаращила глаза, начала было что-то говорить, но остановилась на полуслове и лишь плюнула вслед несостоявшемуся любовнику.

Антон шел по улице, высоко подняв плечи. Он тихо ругал и вышибалу с Ириной, и российские порядки, и город, из которого никак не мог уехать, тогда как его, миллионера, давно дожидалась вежливая теплая Европа, а затем и сказочные острова. Он еще не решил, куда направить свои стопы, но выбор был настолько мал, что на ум не приходило ничего, кроме квартиры Валентины. «Ладно, позвоню Владику и поеду, – со злостью подумал Скоробогатов. – Ну и страна…»

Очередной звонок ничего не дал – Владик не появлялся дома весь день. До Валентины Антон добрался, когда на город опустился вечер. В мокром асфальте, как в черном зеркале, отражались освещенные витрины и фонари, пронизывающий ветер гнал прохожих по тротуарам, и те словно под маленькими разноцветными парусами, торопились, едва поспевая за своими зонтами. Из открытых магазинчиков на улицу выливался не только яркий оранжевый свет, но и теплый, по-разному пахнущий воздух. Туда хотелось зайти, купить что-нибудь вкусное и немедленно съесть, или хотя бы постоять у сверкающего прилавка.

В одном из таких магазинов Скоробогатов купил водки, вспомнил, что у Валентины в холодильнике полно закуски, и решил ограничиться спиртным. Получив сдачу, он долго не отходил от витрины, не желая выбираться из тепла в непогоду, а чтобы продавцы не подумали, будто он прячется здесь от холода, Антон попросил банку пива, не торопясь выпил и купил еще одну.

К дверям валентининой квартиры Скоробогатов попал, когда та уже потеряла всякую надежду увидеть его когда-нибудь еще раз. Промозглый ветер и хмель давно вытеснили из него всякую злобу, и Антон сделался вялым и печальным. Он как-то робко переступил порог квартиры, по-детски шмыгнул носом и жалобно проговорил:

– Замерз.

– Ох ты мой бедненький, – сразу запричитала Валентина. Она помогла ему снять мокрую грязную куртку, отвела в комнату и там принялась хлопотать: раздела его, уложила в постель, натянула ему на ноги толстые шерстяные носки и принесла горячего чаю, но Скоробогатов от него отказался.

– Дай лучше водки, – капризно поморщился он. – И закусить. Пододвинь столик и сообрази здесь чего-нибудь.

Они ели и пили почти не разговаривая. Антон жевал с полузакрытыми глазами и на хозяйку квартиры не обращал никакого внимания. Валентина же была задумчива и непривычно молчалива. На губах у нее блуждала загадочная улыбка, иногда она вопросительно поглядывала на любовника, но затем отводила взгляд, так и не решившись спросить. Когда зазвонил телефон, Скоробогатов вспомнил, что ему еще надо связаться с Владиком, и не мешало бы с Эйве.

Валентина говорила не больше минуты и как-то скованно, словно ей мешали. Затем она вернулась к столику, и Антон попросил ее подтянуть телефон к тахте. Осоловев, он долго вспоминал номер Владика, несколько раз набрал чужой и наконец спросил:

– Где моя куртка?

– В ванной, – ответила Валентина. – Она грязная, я ее почищу. Принести?

– Ладно, я все равно туда… Сволочь, весь день звоню. Пьет где-нибудь, а я здесь… – Что он имел в виду под «я здесь», Скоробогатов так и не придумал. Он с трудом поднялся и, придерживаясь за стены, босиком отправился в ванную. Валентина засеменила за ним.

– Я тут пока тебя ждала, кое-что постирала, – волнуясь, заговорила она.

– Молодец, – мрачно похвалил ее Антон. Он вошел в ванную, глянул на завешенные веревки и только сейчас до него дошел смысл сказанного Валентиной. Скоробогатов метнулся было к коробке с грязным бельем, стрельнул глазами на хозяйку квартиры, и та сразу же успокоила его:

– Они там. Я только посмотрела и назад положила.

Немая сцена длилась недолго. Затем Антон вытащил из-под белья сверток, развернул его, но пересчитывать камни постеснялся. Он лишь глянул на них и неожиданно трезвым голосом проговорил:

– Никому!.. Поняла?

– Да-да-да, – забормотала Валентина. – Я понимаю. Ну ты что, разве я…

– Это нам с тобой… там, – сказал Скоробогатов и наугад показал пальцем на одну из стен ванной.

– Это бриллианты? – совсем тихо спросила Валентина, еще до конца не поверив, что у нее в квартире может находиться такое богатство.

– А ты думала, бутылочное стекло? – усмехнулся Антон и зачем-то начал запихивать пистолет в карман джинсов. Он уже окончательно пришел в себя от испуга, горделиво расправил плечи и вдруг демонически рассмеялся. – Знаешь, сколько это бабок? На эти стекляшки можно купить пол-Европы с Америкой в придачу.

– А как же ты их… как же мы их перевезем? – зачарованно глядя на огромные бриллианты, спросила Валентина.

– В заднице, – серьезно ответил Скоробогатов. – В твоей или в моей. – Валентина подняла на него недоверчивый взгляд, и Антон повторил: – В заднице, в заднице.

– Ах, ну да, я слышала… читала в газете, – закивала Валентина. – Так деньги в тюрьму проносят. Наркотики возят.

Скоробогатов свернул пакет, немного помешкав, сунул его назад в коробку и, позабыв, зачем он сюда пришел, отправился в комнату.

– Пойдем, выпьем за эти камешки, – вдруг задушевно проговорил он. – На них мы с тобой купим все! Даже Эйфелеву башню. Голливуд купим! Все, что хочешь!

Они вернулись за столик, Антон разлил водку по стопкам и задумался над тем, как получше сформулировать тост, но Валентина опередила его.

– Мне надо уволиться, да? – все еще не веря своему счастью, осторожно спросила она.

– Наверное, – пожал плечами Скоробогатов и торжественно начал говорить свой тост: – Я хочу выпить за нас, за нашу новую жизнь. Теперь у меня… и у тебя будет все: яхта, вертолет… Я гарантирую! Мы с тобой миллионеры! Понимаешь? Миллионеры! Ты когда-нибудь была миллионером?

– Нет, – с грустью ответил Валентина и невесело улыбнулась. – Хотя была до обмена денег. Один раз два миллиона заработала.

Отвлекшись, Антон сбился, начал вспоминать, на чем он закончил, но махнул рукой и опрокинул стопку в широко раскрытый рот.

После того как они выпили, Валентина включила тихую музыку и предложила Скоробогатову потанцевать. Он удивленно посмотрел на нее, отказался, но затем передумал и поднялся с тахты. Антона сильно шатало, а Валентина закинула его руки себе за плечи, покрепче ухватила партнера за талию, и они долго так покачивались в такт музыки. Мелодии сменяли одна другую, Валентина прижалась щекой к груди своего благодетеля и закрыла глаза. А Скоробогатов висел на ней, иногда переставлял ноги и едва слышно подпевал незнакомой певице с чуть хрипловатым завораживающим голосом.

Спать они легли, когда закончилась кассета. Не разнимая объятий, повалились на тахту и долго еще возились, помогая друг другу раздеться. Это отняло у Антона последние силы, и, когда они все же забрались под одеяло, он перевернулся на спину и почти моментально уснул. В последние несколько секунд, перед тем, как окончательно погрузиться в пьяный сон, Скоробогатов представил себя в каком-то фантастическом мегаполисе, рядом с небоскребом, но не успел даже рассмотреть в чем он и какой у него автомобиль. Изображение вожделенного города словно накрыли черной тряпкой, и Антон ровно засопел. А Валентина положила ему голову на грудь и еще долго лежала и думала, чем обернется для нее это феноменальное знакомство. Она так до конца и не поверила, что ее жизнь вскорости изменится, она куда-то уедет и ей больше не придется работать в прачечной. Поэтому Валентина старалась не давать волю своему воображению и уснула с мыслью, что это единственный, а значит, последний ее шанс, который, скорее всего, не что иное, как пустышка, мираж, усмешка злой судьбы.

После недолгого сна на втором этаже дачи Синеев с Мокроусовым выглядели измученными и помятыми, будто двое суток пропьянствовали или провели в кутузке. И только Ломов умудрился сохранить не только безукоризненно свежий вид, но и бодрость духа – он был выбрит, распространял вокруг себя запах дорогой туалетной воды и удивлял своих спутников спокойствием и силой, которые ощущались в нем даже на расстоянии.

Белые «жигули» на большой скорости ехали по Ленинградскому шоссе, по радиоприемнику передавали последние новости, и Синеев с Мокроусовым, нахохлившись, невнимательно слушали о каких-то очередных подвижках в правительстве, но оба думали совсем о другом. Мокроусова опять мучило похмелье, но после вчерашней стычки с Ломовым он не решался попросить остановиться у пивного ларька. Синеев же страдал после пережаренного шашлыка от изжоги, думал о питьевой соде и прикидывал, куда пойти работать, когда они выполнят этот неприятный заказ. После того что ему пришлось сделать вчера, Синеев не хотел оставаться в охране банка даже при такой зарплате.

На полпути до Вышнего Волочка Ломов съехал на обочину перед дорожным кафе и, не оборачиваясь, обратился к Мокроусову:

– Серега, сгоняй, купи что-нибудь пожевать. Позавтракать надо.

Мокроусов несколько ожил, но глаза его тут же потухли, и он открыл дверцу.

– Деньги-то есть? – насмешливо поинтересовался Ломов.

– Есть, – мрачно ответил Мокроусов и без всякой надежды спросил: – Я пивка возьму?

– Возьми, возьми, – милостиво разрешил Ломов. – А то у тебя такая рожа, будто ты всех родственников похоронил.

Мокроусов вернулся через несколько минут с двумя большими пакетами. В одном из них позвякивали бутылки, и Мокроусов радовался тому, что не стал уточнять, сколько брать пива. Пакет с едой он через окошко бросил Синееву на колени, живо нырнул в салон, и они сразу же поехали дальше.

После остановки ехать всем стало намного веселее. Синеев с Ломовым тут же принялись за здоровенные кулебяки с яйцами и капустой, а Мокроусов, не отрываясь, выпил бутылку пива, затем открыл вторую и закурил.

– Ты плохо кончишь, Серега, – жуя, сказал Ломов и посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– А ты, думаешь, хорошо? – печально улыбнулся Мокроусов.

– Случайно кирпич может упасть на голову любому, а ты все время подкидываешь его над головой и зажмуриваешься, – спокойно ответил Ломов. – У меня больше шансов помереть в своей постели. А у тебя нет ни одного.

– Все там будем, – философски заметил Синеев, которому в последнее время гуляка и пьяница Мокроусов нравился куда больше, чем трезвенник и хладнокровный убийца Ломов.

После завтрака оба спутника Ломова задремали, и он погромче включил музыку.

Сразу за Вышним Волочком Мокроусов с Синеевым проснулись, но заводить какой бы то ни было разговор никому не хотелось. Угрюмый Синеев смотрел в окно на пробегающие мимо деревья, часто курил и размышлял о капризах своей судьбы, которая, как ему казалось, переусердствовала с острыми ощущениями. Мокроусов снова принялся за пиво, но старался не привлекать внимания Ломова ни бульканьем, ни своим изображением в зеркале. Он пил рывками, прятал бутылку между колен и после этого вертел головой в обе стороны, изображая интерес к однообразным пейзажам.

Незадолго до Петербурга Ломов сбавил скорость и сделал два телефонных звонка. Разговор велся на эзопово-блатном языке, но его спутники прекрасно понимали, что говорится одно, а подразумевается совсем другое. Вначале Мокроусов с Синеевым слышали одни вопросы, но в конце все же прозвучал единственный ответ Ломова: «Всех». После этого он заметно повеселел и посвятил своих сподручных в суть происходящего:

– Все в ажуре, местные урки нашли человека, который сегодня утром сделал визу Скоробогатову, а его самого засекли уже у шлагбаума. Но документы делали на двоих, а оплачивал третий.

– А на хрена нам этот паспортист? – сделав очередной глоток на полбутылки, сказал Мокроусов.

– Скоробогатова взяли? – равнодушно поинтересовался Синеев.

– Пока нет. Буздыревские козлы спугнули, зато сами засветились. Они сейчас гонят его между Светогорском и Каменногорском прямо на наших.

– Тогда, может, мы уже и не нужны? – с надеждой спросил Мокроусов. – Сами разберутся.

– Еще как нужны, – набирая скорость, ответил Ломов. – Про камешки известно только нам с вами. И желательно, чтобы больше никто не знал. Кстати, второго зовут Владимир Петухов. Запомните, может пригодиться.

Петербург проскочили окраинами. Ломов очень торопился и даже немного нервничал, что было совсем на него не похоже. Казалось, его всецело охватил охотничий азарт, и постепенно это состояние передалось и его спутникам. Теперь, когда местонахождение синего чемоданчика стало известно и цель определилась, все трое позабыли о недавних ссорах.

До Каменногорска Ломов звонил еще несколько раз. Ему сообщили, что в машине найден пустой «дипломат», но Скоробогатов оказался слишком прытким – на проселочной дороге бросил «ауди», записанную на Петухова, и скрылся в лесу. Преследовать его пока не стали, но на шоссе, в ближайшей деревне и на всех проселках выставили людей.

Последние новости расстроили Ломова. Он чертыхнулся и скорее для себя пробормотал:

– А если он не пойдет в деревню? Внаглую выскочит из леса на дорогу, поймает машину и поминай как звали. Народу-то мало.

– Что там? – подался вперед Мокроусов.

– Гуляет наш Скоробогатов, – ответил Ломов. – Упустили. Пока разбирались с буздыревскими, он ушел в лес. Ищи его теперь, свищи.

– Лом, а вдруг бабки вообще не у него? – сказал Мокроусов. – Может, пока он здесь бегает от нас, его дружок, Петухов, спокойно переехал границу в другом месте.

– Все может быть, – задумчиво проговорил Ломов.

Наконец, как и было обговорено, впереди показались «жигули» со знакомыми номерами. Ломов резко тормознул, съехал на обочину и обернулся к Синееву.

– Ну, старший, вперед, – сказал он. – Давай, действуй.

– Не понял, – несколько опешив, проговорил заместитель начальника охраны банка.

– Иди, выясняй, в каком лесу бродит наш миллионер, – пояснил Ломов. – Ты же старший группы. А лучше позови этих ребят сюда.

С недоумением на лице Синеев выбрался из машины и вразвалочку подошел к «жигулям». Он уже смирился с положением подчиненного, и загадочный выверт Ломова озадачил его. Ответа было целых три: либо Ломов пытается задобрить его, и это казалось очень странным после всего, что произошло, либо перед посторонними «охотниками» он желает выглядеть рядовым исполнителем, либо, что еще хуже, Ломов чувствует, что Скоробогатов уйдет, и желает подставить его – Синеева, – чтобы снять с себя ответственность.

После короткого разговора с Синеевым из «жигулей» выбрался молодой человек в белой рубашке, и они вместе вернулись в машину к Ломову. Гость устроился на переднем сиденье, раскинул топографическую карту этой части Ленинградской области и, водя пальцем, объяснил, где предположительно бродит Скоробогатов, в каком месте вероятнее всего он появится и где они сейчас находятся.

– А если он лесом до самого Каменногорска попрется? – спросил Ломов.

– Вряд ли, – ответил молодой человек. – Там такие болота… Если ушлый парень, перейдет на другую сторону шоссе и запросто проскочит. Я бы так и сделал. Мы двоих поставили в километре отсюда и в трех километрах. Кто знает, может, нарвется.

– Окружная дорога на деревню здесь? – спросил Ломов и ткнул пальцем в карту.

– Да, – ответил гость. – Но я бы на его месте…

– Скажи спасибо, что ты не на его месте, – оборвал его Ломов. – Вылезай, мы проедемся до деревни.

На проселке Ломов не увидел ни одного человека. Очевидно, они прятались в кустах, скорее всего, давно изучили водителя и пассажиров белых «жигулей», и по рации сообщили дальше, кто и куда направляется.

Ломов остановил машину на самом краю леса, немного не доехав до деревни.

– Дохлый номер, здесь нужна дивизия, – вальяжно развалившись на сиденье, проговорил Мокроусов. На его хмельной физиономии появилось выражение самодовольства, из-за чего Ломов едва сдержался, чтобы снова не дать ему в зубы. Помешал Синеев. Он заметил, как на лице Ломова перекатываются желваки, и принялся выталкивать Мокроусова из машины.

– Давай-давай, пойдем погуляем по лесу.

– Пойдем, – неожиданно легко согласился Мокроусов. – Отлить надо.

Они выбрались из машины и зашли в подлесок, который острым клином почти доходил до деревенской улицы. Слева тянулась разбитая тракторами проселочная дорога, справа – заросшее разнотравьем поле и еще одна дорога. Оба проселка одним концом начинались в деревне, другими – упирались в шоссе и образовывали с ним почти равносторонний треугольник.

Ломов первым заметил трех подростков, которые вышли из леса и прямо через поле направились в деревню. Похоже было, они торопились и на ходу о чем-то оживленно говорили. Ребята должны были пройти метрах в ста справа от Ломова, но он поостерегся выходить из-за деревьев, опасаясь спугнуть Скоробогатова, который вполне мог стоять сейчас на противоположной опушке и наблюдать за мальчишками. Интуиция подсказывала ему, что подростки неспроста так торопятся в деревню, и он тихонько засвистел, давая Мокроусову и Синееву сигнал возвращаться к машине. То, что им повезло, Ломов почти не сомневался – напуганный Скоробогатов бежал от шоссе, поскольку считал, что главная опасность там. Участок леса бы не таким уж и большим, а значит, естественным образом он должен был появиться именно здесь. Ломов вспомнил, как на море рыбаки находят косяк рыбы – по чайкам, и усмехнулся. Подростки, скорее всего, и были теми птичками, которые помогут им поймать грабителя-дилетанта.

Прежде чем вернуться к машине, Мокроусов с Синеевым на всякий случай выглянули из кустов и осмотрелись. Ломов указал рукой в сторону мальчишек, сделал знак не шуметь, а затем поманил к себе.

– Думаешь, они его видели? – подойдя, спросил Синеев.

– Все может быть, – ответил Ломов. – А вообще-то здесь думать ни к чему. Надо просто проверить. Забирайтесь в машину, троих они могут испугаться.

Мальчишки уже поравнялись с ними, и Ломов крикнул:

– Эй, ребята, идите сюда, дело есть.

Подростки остановились, тайно перекинулись несколькими фразами и направились к машине. Вид у них был несколько настороженный, и, пока они шли, Ломов окончательно утвердился в мысли, что в деревню их направил Скоробогатов.

– Привет, – с дружелюбной улыбкой поздоровался он. – Вы местные?

– Местные, – подтвердил самый высокий из них.

– Этот парень, – Ломов кивнул в сторону, откуда ребята пришли, – вас за водкой послал?

Ответили сразу двое. Один сказал: «Нет», – другой спросил: «Кто?» Затем все трое смутились, и самый рослый принялся довольно безыскусно врать:

– Мы спички забыли. Хотели костер разжечь…

– Ребята, – оборвал его Ломов. – Мы из милиции, а тот, кто вас послал, опасный преступник. Он убил человека, милиционера, и забрал его машину. Вот он. – Ломов достал из внутреннего кармана фотографию Антона Скоробогатова и показал мальчишкам. Те несколько секунд молча рассматривали ее, а потом один из них уверенно сказал:

– Нет, это не он.

– Тот совсем другой, – радостно подтвердил улыбчивый подросток.

– Не понял… – опешил Ломов. Чтобы убедиться, что фотография та самая, он посмотрел на нее и после небольшой паузы спросил: – А зачем он вас послал?

Теперь, когда мальчишки проговорились, они перестали скрывать правду. Перебивая друг друга, они рассказали все, что произошло в лесу, помешкав, показали деньги, а один даже протянул стодолларовую бумажку «милиционеру», но тот не стал ее забирать.

– Идите домой и никому ни слова. А деньги – ваши. Заработали. Слышали, наверное, за помощь полагается вознаграждение? Только сегодня в лес больше не ходите. Давайте-давайте, домой.

Синеев с Мокроусовым слышали весь разговор, и когда мальчишки отошли, выбрались из машины.

– Значит, это Петухов, – сказал Мокроусов. – Может, наш клиент решил подсунуть нам своего корешка с пустым «дипломатом», а сам пошел в другом месте? Тогда мы его упустили. Хитрый, падла.

– Разберемся, – ответил Ломов. – Тот, может, и хитрый, а этот, кажется, совсем придурок.

– Так умный и не дал бы себя подставить, – усмехнулся Синеев.

С собой Ломов взял Мокроусова, а Синееву приказал на машине вернуться назад и, не выезжая на шоссе, дожидаться у дороги.

Чтобы не обнаружить себя на поле, они побежали вдоль опушки кружным путем. Мокроусов едва поспевал за хорошо тренированным напарником, задыхался, и Ломову пришлось несколько раз поджидать его.

– Вот тебе твое пиво, – в очередной раз остановившись, злобно проговорил он. – Тебе только девок по кустам ловить.

– Может, по полю срежем? – тяжело дыша, предложил Мокроусов. – Отсюда уже не видно того места, откуда пацаны вышли. А так нам еще минут десять огибать придется.

В сущности, Мокроусов был прав, и Ломов согласился сократить путь.

План Скоробогатова он понял по-своему: Антон подозревал, что коль на него выйдут, у преследователей может оказаться его фотография, и решил сам не рисковать. Поэтому, именно его друг Петухов, который сейчас отсиживался в лесу, должен был переправить деньги и камни через границу, где они и намеревались встретиться. Возможно, на их месте Ломов поступил бы так же, он не понимал лишь одного – почему они не избавились от главной улики – синего чемоданчика, который их и выдал?

Они свернули на поле и побежали к противоположной опушке. Когда до нее оставалось не более трехсот метров, между деревьями показался незнакомый молодой человек. Он остановился и бросился назад.

– Он! – крикнул Ломов отставшему Мокроусову. – Бери правее!

Догнать друга Скоробогатова им не удалось. К тому времени, как они вбежали в лес и углубились в него, Петухова уже не было ни видно, ни слышно, и в каком направлении искать они не представляли. Беглец вполне мог схитрить, резко уйти в сторону и отлежаться где-нибудь в папоротнике, а прочесывать полтора десятка квадратных километров лесной чащи вдвоем не имело никакого смысла. Зато Мокроусов обнаружил полянку с костром и брошенными полиэтиленовыми пакетами. Вначале он проскочил ее, затем понял, что не знает, куда бежать дальше, и вернулся назад. Здесь он в сердцах пнул ногой первый попавшийся пакет и даже присвистнул, когда из него посыпались пачки долларов.

В пакете оказалось всего четырнадцать пачек или сто сорок тысяч. Если бы им не надо было брать беглеца живым, Мокроусов закопал бы деньги до конца операции, и никто бы никогда не узнал, где, когда и на что покойный успел потратить такую сумму. Оставить же их здесь в расчете на то, что этого бегуна случайно подстрелят или он сумеет выскочить из оцепления и раствориться, тоже было глупо – деньги найдут деревенские мальчишки. Нельзя было даже прикинуться, что, мол, не видел никакой поляны и тем более денег – дотошный Ломов сам его сюда послал и обязательно докопался бы. Поэтому Мокроусов сложил пачки в пакет, взвесил его в руке и с сожалением подумал: «Жаль, что не лимон. Прямо отсюда пешком бы за бугор ушел».

Пока Мокроусов разыскивал Ломова, он несколько раз забирался в пакет и выуживал из разных пачек по несколько купюр. Логика его была проста – и Скоробогатов и Петухов тратили деньги и, судя по авансу, который беглец дал деревенским мальчишкам, это были доллары из синего чемоданчика. Кроме того, в основном искали бриллианты, и никто не стал бы сейчас проверять, сколько в каждой пачке бумажек.

С Ломовым они встретились минут через пятнадцать, и Мокроусов еще издалека показал ему пакет.

– Деньги, Лом. У костра нашел. Наверное, это его доля.

То, что в пакете оказалось всего сто сорок тысяч, сильно озадачило Ломова. Он сунул руку в пакет, поворошил пачки, словно надеялся под ними найти черный бархатный сверток с бриллиантами, и задумчиво проговорил:

– Он нам очень нужен. Только этот гад знает, где Скоробогатов. Если мы его упустим, вся работа насмарку.

– Да-да, – заискивающе соглашался Мокроусов, который прекрасно помнил, кому принадлежала идея идти не опушкой, а через поле.

– Не шестери, Серега, – спокойно оборвал Ломов. – Зараза, он все-таки вышел не там, где мальчишки.

– Наверное, к дороге ломанулся, – на этот раз стараясь выглядеть раскованным и независимым, предположил Мокроусов.

– Если бы. Как бы он в Святогорск не вернулся. Город – не лес, там можно прятаться до второго пришествия. Найдет бабу с квартирой, отсидится пару недель – и в Финляндию. Документы у него есть. А у нас людей на все дороги не хватит. Ну, Петухов, ну, падла.

– Попадется мне этот петушок… – проворчал Мокроусов, а Ломов насмешливо посмотрел на него и сказал:

– Тебе не попадется.

До Синеева они добирались больше часа. По дороге к шоссе им встретился человек из оцепления. Он что-то тихо бормотал в рацию, и Ломов неожиданно грубо спросил у него:

– А чего ты так вырядился? Ты бы еще белый смокинг и бабочку нацепил.

– Нам сказали, выглядеть прилично, – вскинувшись, обиженно ответил белорубашечник. – Чтобы не привлекать внимания.

– Одни придурки ловят других придурков. Нет, с этими мы его не возьмем, – досадливо сказал Ломов, когда они отошли подальше. – Чувствую, уйдут брюлики. Уже через пару дней искать будет бесполезно. Какой через пару дней? Скорее всего, сейчас можно спокойно возвращаться домой. Ну, поймаем мы этого Петухова, узнаем, что его дружбан три часа назад погрузился в Мурманске в самолет… Уплыли камешки!

О бриллиантах Ломов говорил с таким энтузиазмом, что у Мокроусова невольно возникло подозрение: «А не собирался ли Лом сам уйти с ними? Уж больно сильно горюет».

По распоряжению Ломова все оцепление было брошено на шоссе. Белорубашечникам было рекомендовано не светиться на дороге и в то же время предельно внимательно наблюдать за всеми проходящими машинами. Но людей было слишком мало, и к концу дня Ломов почти потерял интерес к «охоте». Он понимал, что даже если Петухов все еще отсиживается в лесу, после наступления темноты ему ничто не помешает перейти на другую сторону шоссе или добраться до Светогорска. Устроить же на дороге поголовную проверку автомобилей было невозможно. Единственная надежда была на то, что ночью в таком глухом месте никто не решится посадить в машину незнакомца из леса, а сам Петухов побоится в открытую долго стоять на дороге.

С наступлением темноты Ломов будто обрел второе дыхание. Всю ночь он ходил вдоль шоссе, проверял посты и высвечивал мощным фонарем редкие проезжающие автомобили. Он включал его на долю секунды и, чтобы не ослеплять водителя, направлял луч ему за спину или влево от пассажира. Всю ночь он не давал покоя никому из оцепления постоянными телефонными звонками, ругался, когда кто-то отвечал не сразу, а часа в три сел в машину и на небольшой скорости несколько раз проехал охраняемый участок дороги. Во время одного из таких проездов ему сообщили по телефону, что недалеко от брошенной «ауди» и ямы с покойниками кто-то душераздирающе орал. В этот момент Ломов находился в противоположном конце. Он дал приказ двум боевикам из оцепления бежать к тому месту, где кричали, тут же развернулся и уже через несколько минут свернул на проселок. Пока ехал, Ломов перебирал в уме, что заставило Петухова так громко закричать. То, что это был он, у него не было сомнений – больше в этом лесу ночью просто никого не могло быть.

Вариантов у Ломова было всего два: наткнулся глазом на сучок, упал и сломал ногу или руку. И в том, и в другом случае поймать Петухова было значительно легче. Кроме того, Ломову стало ясно, что Петухов возвращался к своей машине, и, если бы он предусмотрел такую возможность, они бы уже взяли его.

Одного из белорубашечников он встретил на повороте и, не включая света, проехал с ним до лужи – под горку машина сама шла по глубокой колее. Здесь они на всякий случай заглянули в петуховскую «ауди», а дальше пошли по лесу, прислушиваясь к каждому шороху. Треск сучьев и топот второго они услышали издалека, и когда тот вынырнул из-за деревьев на свет фонаря, Ломов, не таясь, рявкнул на него:

– Ты бы еще с песнями бежал, идиот! Тебя же за километр слышно!

– Я торопился, – виновато ответил плотный, как бочонок, коротышка.

– Вашу мать, откуда вас только прислали? – не унимался Ломов. – Ты что, слонов, что ли, загоняешь? Он даже мертвый уполз бы!

Они втроем обшарили ближайшие кусты, наткнулись на яму, куда были свалены трупы буздыревских помощников, и Ломов понял, почему Петухов закричал – листья, которыми аккуратно присыпали тела, были сметены.

– Завалите их ветками, что ли, – поморщившись, сказал он. – Не дай бог, утром кто-нибудь из деревенских найдет. Не хватает нам еще с ментами перестрелку затеять.

К рассвету Ломов почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, что Петухов бродит где-то совсем рядом. Бессонная ночь не прошла для него даром, он выглядел усталым, но крепился, понимая, что настоящая охота только начинается. Именно это он и объяснил всем участвовавшим в оцеплении. Он рассказал, что Петухов остался без денег, что по неопытности он, скорее всего, будет прорываться домой, и самое главное сейчас – не дать ему перескочить на другую сторону шоссе в лес, по которому он спокойно может добраться и до Светогорска, и до Каменногорска. Сам же Ломов остался на проселочной дороге, недалеко от петуховской машины. Он надеялся, что хозяин «ауди» так и не добрался до нее, потому что на пути ему попалась яма с трупами. А значит, Петухов может попытать счастья еще раз.

Бестолковость Петухова восхищала Ломова. Окажись он в его положении, здесь с ним ничего не смог бы сделать даже батальон хорошо обученных спецназовцев. Другими словами, за это время он добрался бы до Петербурга или Мурманска. Поэтому настроение у Ломова менялась по двадцать раз за час – то он верил в то, что Петухов попадется, то обзывал себя идиотом и в который раз мысленно объяснял воображаемому оппоненту, как просто выйти из оцепления.

Солнце поднималось все выше и выше, уже становилось жарко, и Ломов выбрался из машины, чтобы развеяться. После короткого сна предыдущий ночи, долгого пути из Москвы и многочасового дежурства в лесу ему страшно хотелось спать. Он знал, что то же самое испытывают Синеев с Мокроусовым, а потому, не переставая, тревожил их телефонными звонками. Синеев все время отвечал, что все в порядке, но голос выдавал его, и Ломов был почти уверен, что и бывший милиционер, и заместитель начальника охраны банка сидят в машине или рядом на травке. Сейчас единственная надежда была на более свежих белорубашечников и петуховский страх, который заставлял его делать одни глупости. На этот самый страх Ломов и рассчитывал.

Телефонный звонок застал Ломова далеко от своей машины. Старший группы оцепления сообщил, что из леса со стороны Каменногорска слышны чьи-то крики.

– Может, грибники? – спросил Ломов.

– Не похоже. Орет по-другому. Вообще-то в той стороне болота.

– Ну, так быстро пошли кого-нибудь посмотреть, – раздраженно проговорил Ломов. – Или тебе для этого нужно письменное разрешение?

– Уже послал, – ответил старший и тут же добавил: – На болоте грибы не собирают. Похоже, это он.

– Надеюсь, ты не всех туда отправил? – спросил Ломов.

– Одного. И твоего, который постарше.

– Правильно. Ждите, я еду, – устало произнес Ломов и дал отбой.

После разговора по телефону он бегом направился к машине и вскоре выехал на шоссе. Старший белорубашечников неожиданно понравился ему, и Ломов подумал: «Все-таки не все из них полные недоумки. А на болоте действительно грибникам делать нечего».

До болота Ломов добирался довольно долго. Машину он оставил на следующем проселке и дальше отправился пешком. Ему несколько раз приходилось кричать, чтобы определить направление, уже через двести метров жидкий хвойный лес сменил березовый сухостой, и поскольку Ломов торопился, он не тратил времени на поиски подходящих кочек, а лез прямо по воде.

Когда он наконец вышел к озеру, спасенный Петухов обессиленно висел на березовом стволе, который ему спустил в воду подоспевший Синеев. Вид у несостоявшегося миллионера был жалкий, и Ломов про себя отметил, что именно таким он и представлял Петухова – перепуганным до смерти, неопытным дураком.

– Ты Петухов? – на всякий случай спросил Ломов.

– Да… – отплевываясь от болотной воды, быстро ответил тот. Слышно было, как он лязгает зубами, но непонятно было отчего – то ли от страха, то ли от того, что замерз. По опыту Ломов знал, что иногда жертва пытается таким образом разжалобить своего мучителя, совершенно не подозревая, что добивается обратного результата. Во всяком случае, Ломова демонстрация страха лишь раздражала.

– Саня, – обратился Ломов к Синееву. – Ступай, скажи старшему этих, в белых рубашках, что они могут уезжать. Двух человек пусть отправит на контрольно-пропускной пункт, на всякий пожарный. А здесь мы сами разберемся.

Петухов сразу почувствовал в Ломове главного, и когда они остались один на один, заговорил:

– Мужики, честное слово, я здесь ни при чем. Не я у вас увел деньги.

– Я знаю, что не ты, – спокойно проговорил Ломов. – А где твой дружок, Антон Скоробогатов?

– Не знаю, – ответил Петухов и поспешил пояснить: – Я ему снотворное дал, клофелин, а деньги, восемьсот тысяч, закопал, недалеко отсюда. Я покажу где.

– А камешки? – равнодушно спросил Ломов.

– Какие камешки? – искренне удивился Петухов и тут же продолжил: – А сто сорок тысяч я оставил в лесу, у костра…

– Бриллианты где? – не дал ему договорить Ломов.

От изумления Петухов едва не сорвался с березы и вдруг испуганно забормотал скороговоркой:

– Какие бриллианты? Там были только баксы. Я вообще здесь ни при чем… Он прикатил ко мне из Москвы, говорит, поехали за границу… Я только документы…

– Все понятно, – вздохнул Ломов и потащил березу с Петуховым на себя. – Давай вылезай. Сейчас поедем, покажешь, где зарыл деньги. – Он протянул Петухову руку, помог ему выбраться на бугорок и приказал идти вперед.

– Они здесь рядом, я закопал их, – постепенно начиная понимать, в какую историю влип, продолжал долдонить Петухов.

– Значит, о камнях ты ничего не знаешь, – снова перебил его Ломов. – Тогда давай рассказывай все по порядку. Все до последней мелочи. Мне нужен Антон Скоробогатов. Вспоминай, о чем он говорил, куда собирался ехать, сколько у него денег.

– Я оставил ему двадцать тысяч, – обернувшись, ответил Петухов. – Не знаю, куда он поехал. Наверное, в Питер, делать документы…

– Зачем? – быстро спросил Ломов. – У него же есть заграничный паспорт. Вы же вместе делали.

– Я сжег все его бумаги, – стуча зубами и кутаясь в мокрую куртку, ответил Петухов. Он уже понял, насколько удачна была его мысль уничтожить документы Антона. – Я боялся, что он быстро проснется и догонит меня…

Последние слова пролились бальзамом на душу Ломова. Он буквально преобразился, сделался веселым и даже пошутил по поводу мокрой курицы по фамилии Петухов.

– Ну вот видишь, значит, я не зря тебя ловил, – ласково сказал он, и у Петухова немного отлегло от сердца.

Пока они добирались до проселочной дороги, Петухов очень подробно пересказал всю историю их неудачного побега за границу. Иногда Ломов мягко перебивал его, чтобы уточнить какую-нибудь деталь или фамилию. В конце рассказа он обыскал Петухова, но отобрал только ключи от квартиры и насквозь промокшую записную книжку. Раскрыв ее, Ломов попросил показать нужные номера телефонов, которые совершенно не пострадали от воды, а затем убрал книжку в карман.

– Молодец, осталось только откопать деньги. – Ломов по-свойски похлопал его по плечу, и они наконец вышли из леса к машине.

Симпатичный атлет, вытащивший его из воды, страшно понравился Петухову. За какие-нибудь полчаса он успел два раза попрощаться с жизнью – утопая в болоте, а затем увидев одного из тех, кто так запросто расстрелял своих конкурентов. Он еще не успел оправиться от ужаса, который испытал, но в голосе, да и во внешности Ломова не было ничего угрожающего, и Петухов приготовился было задать свой главный вопрос: «что ему будет?», но не успел этого сделать. Навстречу им вышли два здоровых сонных мужика в камуфляжной форме. Один из них был тот, который его спас, другой, не говоря ни слова, сразу послал Петухова в глубокий нокаут. Только после этого Мокроусов злобно выругался и пообещал:

– Ну, падла, держись! Я тебе такие брюлики с баксами покажу, ты у меня сегодня же заграницу увидишь!

– Отстань от него, – вступился за Петухова Ломов. – Все в машину, едем за деньгами.

– А где этот козел поедет? – с брезгливой миной разглядывая поверженного Петухова, спросил Мокроусов. – Он же грязный как черт. Всю машину испоганит, а нам на ней еще домой возвращаться.

Удар был настолько профессиональным и сильным, что Петухов потерял сознание. Очнулся он только через несколько минут. Его бесцеремонно ворочали словно бревно, сдирали с него мокрую одежду и между делом приводили в чувство ударами по печени и почкам. Затем на Петухова надели наручники и рывком поставили на ноги. Ломов в это время выезжал из кустов на проселок и не смотрел в их сторону.

Избитого Петухова запихнули на заднее сиденье, рядом с ним сел Синеев, и машина тронулась. Напуганный и обескураженный, Петухов обеими руками прикрывал разбитое лицо и машинально пытался отодвинуться от своего соседа-спасителя. На нем остались лишь трусы и майка, но и те Синеев скоро разодрал в клочья. Когда Петухов приваливался к дверце, он ударял его кулаком в плечо или в ухо, а затем подтаскивал к себе.

– Мы что, в Питер? – наконец поинтересовался Мокроусов.

– В Питер, в Питер, – успокоил его Ломов. – Сейчас только за деньгами заедем.

– А брюлики? – Мокроусов повернулся назад и посмотрел на неудачливого грабителя. Тот выглядел настолько жалко, что бывший милиционер покачал головой и символически сплюнул. – Паразит!

– А потом за брюликами. Если повезет, сегодня и закончим, – ответил Ломов и обратился к пленнику: – Ты смотри, чтобы мы не проскочили. Далеко еще?

– Я скажу, – всматриваясь в дорогу, едва выговорил Петухов. Сейчас он чувствовал себя не просто плохо, он был на грани истерики. Только в машине Петухов сообразил, что поступил чересчур легкомысленно, когда выдал Ломову всех, к кому мог обратиться Антон. Теперь же он остался без единого козыря в кармане, у него не было возможности торговаться, и после того, как они получат деньги, он перестанет быть нужным. «Они все сделают без меня, – холодея от страха, думал Петухов. – Они меня убьют. Я труп».

– А почему ты не перешел на другую сторону шоссе? – неожиданно задал Ломов вопрос, который, похоже, мучил его все это время. Он не верил, что можно быть таким идиотом, и надеялся получить мало-мальски понятное ему объяснение, но Петухов, не задумываясь, ответил:

– Я в лесу не умею ориентироваться.

Его ответ привел в изумление не только Ломова, но и засыпающих помощников. Они удивленно посмотрели на Петухова, Мокроусов покрутил пальцем у виска и, зевая, сказал:

– Я же говорил, натуральный придурок. Таких ловить – одно расстройство. У самой границы, с такими бабками и не уйти – дерьмо моей собаки.

– Вроде здесь. – Петухов вытянул вперед обе руки, и Ломов резко затормозил у едва заметного съезда на проселочную дорогу.

Полянку, на которой почивал Антон Скоробогатов, нашли быстро. Сверток с недоеденным шашлыком и запечатанная бутылка пива лежали там, где Петухов их положил. Он вспомнил, как всего лишь сутки назад они с таким аппетитом завтракали, и невольно проглотил густую, пополам с кровью, слюну.

– О, пивко, – устало выбираясь из машины, проговорил Мокроусов. – Не отравленное? – Он поднял бутылку и посмотрел ее на свет, как будто таким образом можно было определить химический состав напитка.

– Нет-нет, – поспешил заверить его Петухов. – Оно же закрыто. Я его только вчера утром покупал.

– Выходи, показывай, где тут собака зарыта, – зевая, пошутил Ломов. – Сань, а ты достань «дипломат», он в багажнике.

Петухов вел Ломова и Мокроусова к кривой березе с двумя огромными трутовиками и на ходу лихорадочно соображал: «Убьют здесь. Узнают, где деньги и пристрелят. Надо бежать…»

– Я найду вам Скоробогатова! – вдруг в отчаянии заговорил он. – Я знаю, где он прячется. Честное слово, знаю. Он хитрый, он сам не пойдет. Я же его давно знаю. Если что, он зароется…

– Чего это ты так распетушился? – удивился Мокроусов. – Что, мало получил, что ли?

– Ну вы же меня сейчас замочите здесь! – закричал Петухов. – Я же вам ничего не сделал! Отпустите меня! Пожалуйста! Очень вас прошу!

– Ну ты место-то покажи, – спокойно проговорил Ломов и махнул «дипломатом»: – Где? Там или там?

– Дай, я ему в харю дам, – разозлился Мокроусов, но Ломов вытянул руку и преградил ему путь.

– Покажу, покажу! – с ужасом на лице продолжал кричать Петухов. Затем он вдруг перешел на громкий шепот, но заговорил так же страстно: – Вы оставайтесь здесь, я воткну палку там, где деньги, и уйду. Все по-честному, мне не нужно ничего. Я так дойду…

Петухов плохо соображал, когда говорил, предлагая обменять жизнь на деньги. Поэтому он машинально показал скованными руками туда, где они были зарыты. В запале он даже не заметил, как это произошло, но Мокроусов ничего не заметил, а Ломов не подал вида. Засунув руки в карманы, он стоял перед голым, трясущимся Петуховым, смотрел в землю и болезненно морщился. Мольба о пощаде была самым неприятным моментом в его работе, поэтому он всегда оставлял жертве надежду на спасение, но делал это так, чтобы не врать. Искусство ничего не обещать и в то же время до конца держать приговоренного в неведении было доведено у него до совершенства. Эта своеобразная честность являлась предметом гордости Ломова, и за всю практику он ни разу не изменил своему оригинальному кредо. Сейчас же Петухов вынуждал его либо пожертвовать принципом, либо сказать все как есть. Но Ломов не был уверен, что правильно понял нечаянный жест Петухова, и деньги могли оказаться в другом месте. В этом случае, если бы они не стали скрывать от него правду, им пришлось бы долго выколачивать из пленника, где зарыты восемьсот тысяч долларов. При этом не было никакой гарантии, что в таком состоянии Петухов что-либо скажет.

– Детский сад, – сквозь зубы проговорил Ломов.

– Чего он мелет? Дай, я ему заеду по харе! – снова полез вперед Мокроусов.

– Остынь, он хочет жить, – объяснил Ломов, и эти слова самым невероятным образом подействовали на бывшего милиционера. Вспомнив о том, что Петухову осталось жить от силы несколько минут, Мокроусов смутился, по-стариковски закряхтел и испуганно посмотрел на своего временного начальника.

– Все хотят, – наконец выговорил он и пожал плечами.

– Иди в машину, – сказал Ломов Мокроусову. – Нам поговорить надо. Попей пока пивка.

Мокроусов заметно обрадовался, когда его отослали. Он сразу вспомнил, что держит в руке бутылку пива, достал ключи и отработанным приемом легко сковырнул пробку.

– Если отравленное, удавлю, – уходя проворчал он, но Петухова эта угроза словно бы вернула к жизни. Во-первых, удавить можно было только живого человека, во-вторых, старший собирался с ним о чем-то говорить, а это означало, что, либо состоится торг, либо ему предложат работать: мальчиком на побегушках, наемным убийцей, курьером или форточником – Петухову было все равно.

До кривой березы они не дошли каких-нибудь несколько метров. Ломов заметил ее издалека и еще до петуховского приступа истерии подумал, что, скорее всего, деньги где-то рядом, иначе в лесу их можно было бы не найти. Неосторожный жест Петухова подтвердил его догадку, и когда Мокроусов отправился к машине, он жестом предложил пленнику идти вперед.

– Что ты делал до того, как увел у дружка чемодан с баксами, – на ходу спросил он.

– Я дома был. Мы как раз с ребятами собирались в одно место погулять… – начал было Петухов, но Ломов перебил его:

– Я имею в виду, что ты умеешь делать?

– А-а-а! – обрадовался Петухов. – Все! Все, что скажешь. Я даже на аккордеоне умею играть. В детстве пять лет занимался.

– Давай-давай, перечисляй, – отеческим тоном сказал Ломов, когда тот замолчал. – Я тебя внимательно слушаю.

Они почти дошли до кривой березы, и Ломов остановился. Сильно нервничая, Петухов начал вспоминать все свои попытки заработать побольше денег за последнее время. Он умышленно не смотрел себе под ноги, боялся встретиться взглядом со своим собеседником, а потому вынужден был вертеть головой в разные стороны. Одновременно Петухов тужился разгадать поведение Ломова. Тот стоял в нескольких сантиметрах от места, где лежали деньги, раскачивался с пятки на носок и как будто совсем не слушал, о чем он говорит.

– Обувью торговал, но нам даже не дали развернуться. Обложили так, что себе ничего не оставалось. Пришлось бросить. Золотишко сбывал, менеджером в торговой фирме работал… чужие деньги крутил. Так, по мелочам…

– Ну да, а здесь крупные подвернулись, – усмехнулся Ломов. Он посмотрел вниз, носком ботинка ковырнул чуть приподнятый в этом месте дерн и откинул его в сторону. Под дерном, слегка присыпанный сухой землей, лежал цветастый полиэтиленовый пакет с долларами. – И ты не удержался. Понимаю.

Ломов только опустил взгляд, а Петухов уже все понял и едва совладал с собой, чтобы не броситься в лес.

– Да, не удержался, – хрипло ответил Петухов и, словно в бреду, тихо продолжил: – Миллион баксов. Я таких денег и не видел никогда. Только в кино. В кино они, наверное, фальшивые? Хотел пожить хорошо.

– А как это, хорошо? – так же тихо поинтересовался Ломов.

– Не знаю, – пожал плечами Петухов и вдруг как на исповеди понес совершеннейшую правду: – Хотел в Париже погулять… в Испании дом купить… на острове пожить…

– Ладно, давай перекладывай из пакета вот сюда, – Ломов раскрыл синий чемоданчик, бросил его на землю и отступил на два шага. – Только побыстрее, у нас мало времени.

Петухов не сразу приступил к работе. За какое-то мгновение выражение лица его поменялось несколько раз. Здесь были и сомнения, и надежда, и страх, и даже едва уловимая тень безумия, которая за последние полчаса уже заволакивала его взгляд. Но мешкать ему было нельзя, и он осторожно опустился на четвереньки.

Разбросав куски дерна, Петухов еще раз вопросительно посмотрел на Ломова снизу вверх и принялся за дело. Он вытаскивал из пакета пачки, аккуратно укладывал их в «дипломат», а Ломов стоял в стороне боком к нему и как будто дожидался, конца работы.

Синий чемоданчик с тисненым вензелем был почти наполнен, когда Ломов повернулся лицом к Петухову, резко выбросил вперед руку с пистолетом и выстрелил ему в голову. Затем он быстро пошел к машине, сел на водительское сиденье и, обращаясь к обоим помощникам, распорядился:

– Заберите деньги, а его присыпьте землей. Только быстрее, надо еще успеть поспать.

После странной комнаты, которую Сергей Калистратов видел словно бы в тумане и совершенно не запомнил, его отвезли в районное отделение милиции и еще раз, но уже более основательно, обыскали. С отсутствующим видом он наблюдал, как милиционеры бросают на стол все, что обнаружили в его карманах: сигареты, деньги, ключи, какие-то обтрепанные бумажки и латунную запонку, которую он нашел на улице и, приняв за золотую, вот уже две недели не решался выбросить. Затем Сергея обхлопали, пошарили между ног и заперли в камере, из которой заблаговременно переселили двух бомжей и рыночного карманника. В коридоре ему еще навешали оплеух, а когда раскрыли дверь, дюжий сержант так ткнул его кулаком в ребра, что Калистратов влетел в камеру, упал плашмя и, инстинктивно подставив руки, разбил лоб о браслет наручников. От сильного удара он на короткое время потерял сознание, а когда очнулся, ощутил не только страшную физическую боль во всем теле, но и всепоглощающее, ни с чем не сравнимое отчаяние, какого до сих пор никогда не испытывал. Это было не просто ощущение конца жизни, в считанные дни перевернувшейся самым невероятным образом, им овладели ужас перед скорой смертью и одновременно страстное желание умереть, чтобы разорвать наконец эту цепочку нелепых событий.

Поднявшись на четвереньки, Сергей добрался до нар, с большим трудом заполз на них и, перевалившись на спину, затих. Он был в здравом уме, за время погони и от побоев хмель из него порядком выветрился, и только теперь в одиночной камере он смог наконец оценить, что произошло. Когда Калистратов перечислил в уме все, что совершил – ограбление, покушение на убийство заместителя директора банка, попытка ограбления обменного пункта и убийство милиционера – у него перехватило дыхание. Высшая мера виделась ему естественным завершением его короткой и такой трагичной истории, но гораздо более страшным казалось сейчас долгое и унизительное ожидание смерти: тюрьма, допросы, встреча с родными, если те вообще живы, и абсолютная невозможность что-либо изменить в своей жизни.

Калистратов не знал, сколько часов или минут он провел в одиночестве. Теперь, когда он уяснил, что жить ему осталось немного, время перестало его интересовать. Оно имело значение лишь там, за стенами этого мрачного дома, где текла обычная жизнь. Здесь же он как бы выпал из него, как выпадают из автомобиля или идущего поезда, и изувеченный остался лежать в грязном кювете, который и сделался для него конечной остановкой.

Когда лязгнул засов и дверь отворилась, Сергей даже не посмотрел, кто и зачем к нему пожаловал. Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался к словам невесть откуда взявшегося собеседника, который неожиданно возник то ли после удара головой о браслет наручников, то ли из-за полного душевного разлада. Внутренний визави вкрадчивым шепотом убеждал Калистратова покончить жизнь самоубийством. «Лучше сейчас, – науськивал он. – Вот увидишь, вначале тебя будут бить менты, потом в камере опустят уголовники, а в конце все равно расстреляют. Чего тебе терять? Все уже потеряно. Давай-давай, не бойся, это не больно».

Вошедшие приказали Сергею подняться, но он продолжал лежать, и тогда двое милиционеров грубо сдернули его с нар. Они поставили Калистратова на ноги и, будто пьяного, ухватив под руки, поволокли в дежурное отделение.

– Да иди же ты, скотина! – ударив Сергея локтем в бок, рявкнул один из конвойных. – Я что, нанялся тебя таскать?

После болезненного тычка Калистратов пошел сам, но он едва передвигал ноги, и милиционерам пришлось-таки поддерживать его под руки.

Все, что произошло дальше, Сергей почти не помнил. С Петровки за ним приехали два человека в штатском, и милиционеры долго о чем-то его спрашивали. Не дождавшись ответов, они ругались, трясли его и угрожали, но Калистратов даже не вникал в их слова. Он смотрел сквозь них, иногда морщился от боли и вел себя так, словно находился среди неодушевленных предметов, которые досаждали ему уже самим своим существованием.

Наконец его запихнули в машину и куда-то повезли. Через маленькое зарешеченное окошко автомобиля Сергей видел ярко освещенную солнцем улицу, какие-то серые фрагменты то ли домов, то ли бесконечного бетонного забора и редкие стволы деревьев. Иногда в поле его зрения попадали люди, которые быстро уменьшались в размерах или исчезали за поворотами. Эти живые картинки напоминали ему о той, оставленной им жизни, и почему-то вызывали в нем отвращение.

Машина заехала в глухой дворик, и за ней сразу закрылись железные ворота. Здесь Калистратова высадили и препроводили в помещение, очень похожее на то, откуда его привезли. Сергею предложили сесть, но он не расслышал, и тогда его просто усадили.

Калистратов с полным равнодушием отнесся к обычным в таких случаях процедурам: еще одному, более тщательному обыску, фотографированию и снятию отпечатков пальцев. Он безропотно выполнял все, что от него требовали, и только на предварительном допросе не сказал ни слова. Молодой вежливый следователь не сумел добиться от Сергея даже фамилии и имени – Калистратов смотрел на него с отсутствующим видом, иногда все же слабо реагировал на вопросы поднятием бровей, но молчал и в общем производил впечатление человека, впавшего в каталепсию.

Затем появился человек в белом халате. Он долго осматривал Сергея: заглядывал ему в зрачки, ощупывал и обстукивал его по локтям и коленям, опять же задавал вопросы, но Калистратов лишь кривил разбитые губы и продолжал молчать.

– Да нет, все нормально, – закончив, сказал врач. – Перегаром от него разит, хоть закусывай. А вообще похоже на состояние аффекта. Может, в первый раз, поэтому…

– Может. Патрульного ранил, – сказал следователь.

– Ранил? – неожиданно переспросил Сергей, и все, кто находился в кабинете, оживились.

– Ну вот, заговорил, – обрадовался врач.

– А ты что, не помнишь? – навалившись грудью на стол, спросил следователь. – Ты же стрелял в милиционера.

– Я его не убил? – пришепетывая, тихо спросил Калистратов, и следователь сделал знак рукой, чтобы присутствующие вышли из кабинета.

– Нет, не убил. Ранил в плечо. Имя свое помнишь?

Известие о том, что милиционер жив, вернуло Сергея в реальный мир, но надежда на спасение почти сразу угасла. По сути, это не меняло его положения, а лишь на время оттягивало развязку, продлевало муки, которые только ожидали его впереди. А потому, после некоторых раздумий, он решил не называть себя и лишь ответил:

– Мне все равно…

Следователь отложил приготовленную было авторучку, закурил и подвинул сигареты поближе к Калистратову.

– Куришь?

Сергей исподлобья посмотрел на пачку «Магны», опустил голову и спросил:

– А где мои?

– Твоих здесь больше нет, – ответил следователь и неожиданно проникновенным голосом заговорил: – Слушай, я понимаю, у тебя это в первый раз. Ну, давай вместе разберемся, что случилось. Тебе же нет смысла молчать, тебя взяли на месте преступления. И фамилию твою узнаем, плевое дело, и докажут все без тебя, но срок будет другой. Понимаешь? Дру-гой! Милиционер жив, ранение не очень серьезное, и обменный пункт ты не успел ограбить – улавливаешь?

Калистратов слушал следователя, все прекрасно понимал, и чем сильнее ему хотелось обо всем рассказать этому нормальному человеку, тем крепче он стискивал зубы. Впервые за последние несколько дней у него появилась потребность выговориться, излить кому-то душу, пожаловаться на свою забубенную судьбу, но у человека за письменным столом была своя корысть, а у него – своя. Сергею же для этого нужен был прохожий, попутчик или даже собрат по несчастью, в общем, посторонний.

Так ничего и не добившись от Калистратова, следователь вздохнул, нажал кнопку звонка и сказал вошедшему охраннику:

– Все, уводи.

Сергея отправили в камеру, где уже сидели двенадцать человек, но прежде ему пришлось пройти через много различных комнат, напоминающих одна другую крепкими решетками, казенной мебелью и похожими друг на друга тюремщиками. Наконец Калистратову выдали постельные принадлежности, и на этом его вселение в следственный изолятор завершилось.

Еще не войдя в камеру, Сергей внутренне напрягся. Жизнь и порядки тюрьмы он знал только теоретически, по рассказам знакомых и фильмам, а потому был уверен, что здесь его не ожидает ничего хорошего. Но то, что Калистратов увидел, превзошло все его фантазии. В похожем на склеп каменном пенале царили какой-то гнилой полумрак, тяжелая, почти осязаемая вонь и невыносимая духота. Темная камера с полудохлой пятнадцативаттной лампочкой над дверью напоминала трюм корабля-призрака: единственное окно благодаря специальным жалюзи – решке – совершенно не пропускало света, двухэтажные нары были увешаны сохнущим тряпьем, и только наличие параши говорило о том, что это отнюдь не мифический «Летучий Голландец», а самая обыкновенная тюрьма.

Когда Калистратов переступил порог своего временного жилища, с верхних нар сразу свесилось несколько голов, а трое, сидящих внизу подследственных повернулись к двери. Еще двое спали на полу или делали вид, что спят. Все обитатели камеры, из тех, что он успел рассмотреть, были полуголыми, крепкими и даже примерно одного возраста – от двадцати до тридцати лет. Но лиц Калистратов разглядывать не стал, в основном потому, что боялся всматриваться.

– Начальник, у нас и так полно, – без всякой надежды, что к нему прислушаются, сказал один из сидящих.

– Это еще не полно, – усмехнулся конвойный. – Вот в Бутырку попадешь, вспомнишь наш санаторий.

После этого дверь закрылась, и Сергей почувствовал, что связь с тем миром окончательно оборвалась, а налаживать ее с этим у него не было никакого желания.

Некоторое время новичок и старожилы разглядывали друг друга. Вернее, Калистратов делал вид, что осматривается, а сам с ужасом думал, как будет выглядеть их знакомство. Сергей знал, что его обязательно спросят статью, по которой он идет, но никак не мог вспомнить номера, хотя следователь называл их и не один раз.

– Проходи, чего стоишь? – наконец обратился к нему кто-то из сидящих. – Новоселье праздновать будешь?

Калистратов попытался догадаться, что здесь означает слово «новоселье», вспомнил армейскую «прописку» и отрицательно помотал головой.

– Не буду, – осипшим голосом ответил он и бросил скатанный матрас в угол противоположный параше. Там двое уже спали, и Сергей решил последовать их примеру, тем более что ему и впрямь страшно хотелось лечь и забыться.

– А поговорить? – раздался другой голос из-под глухого окна. Это вполне безобидное приглашение к разговору вызвало у Калистратова еще больший страх и какую-то глухую злобу. Что у них на уме, он не знал, впустую болтать о своей беде не желал, тем более что заключенных было много, и хотели они только одного – свежую историю о похождениях новичка.

– Я устал, – раскатывая матрас, затравленно ответил Сергей. – Потом расскажу. Дайте поспать. – Чувствуя на себе недоброжелательные взгляды сокамерников, Калистратов осторожно лег, попытался принять более удобное положение для избитого тела, а пока он ворочался, желающий «поговорить» задавал вопросы:

– Это тебя менты так отделали?

– Да, – демонстративно охнув от боли, ответил Сергей. Только сейчас он сообразил, что здесь в камере побои на лице – большой козырь, своеобразный документ, удостоверяющий его принадлежность к этому миру.

– Ларек, что ль, взял? – со зловещим сарказмом поинтересовался любопытный сокамерник, лица которого Калистратов еще не видел и видеть не хотел.

– Мента замочил, – стараясь говорить ровным голосом, ответил Сергей. Последовавшая за этим реакция вселила в него надежду, что поспать ему все-таки дадут. Кто-то уважительно произнес: «Ого!» – затем, на время установилась тишина, а до сих пор спящий рядом с Калистратовым квадратный здоровяк с бритым затылком проснулся и приподнялся на локте, чтобы взглянуть на своего удалого соседа.

Сергей не успел даже задремать. Он тщательно перебрал в уме все, о чем говорилось на допросе, и попытался по-новому оценить, что же все-таки ему грозит. Но как он ни крутил, получалось, что дело его – дрянь. Они пока не знали об ограблении банка и заместителе директора, и самому заявлять об этом было бы настоящим самоубийством. Правда, следователь сказал, что выяснить его фамилию не составит труда, но, скорее всего, он блефовал. В картотеке уголовного розыска Калистратов не числился, приводов в милицию не имел, а значит, им придется сильно попотеть, прежде чем они выяснят, кто он такой. «А все равно ведь когда-нибудь узнают, – с горечью подумал Сергей. – В любом случае я отсюда уже никогда не выйду».

Снова лязгнул засов, и дверь открылась. Уже знакомый Калистратову конвойный с порога оглядел камеру и спросил:

– Где этот… новенький? – Сергей посмотрел в его сторону, и он махнул ему рукой: – Давай на допрос.

Калистратова привели в тот же кабинет, усадили на тот же стул, и конвойный вышел.

– Ну что, пришел в себя? Тогда давай еще раз познакомимся, – явно стараясь расположить к себе подследственного, дружелюбно предложил следователь. – Меня зовут Горбунов Александр Михайлович.

Глядя на свои грязные колени, Сергей вспоминал, где он мог так извозить джинсы, и решил, что во время ареста, когда его сбили с ног. Затем он подумал, что ему ни в коем случае нельзя называть настоящее имя в камере, где могли оказаться подсадные или просто болтливые зэки. Пока он размышлял над этим, Горбунов что-то говорил ему о правах и адвокате, но неожиданно постучал карандашом по столу и громко спросил:

– Ты меня не слушаешь?

– Слушаю, – ответил Калистратов и попросил: – Дайте закурить, пожалуйста.

– Да, конечно, только имя свое назови, – сказал Горбунов и полез в карман за сигаретами.

– Свиридов Николай, – ответил Сергей. – Николай Алексеевич.

Почти целый час Калистратов отвечал на вопросы Горбунова. Он сочинил удивительно трагическую и столь же душещипательную историю о том, как завел свое дело, но запутался в долгах, и его поставили на счетчик. Как он целых три месяца бегал от своих кредиторов, ночевал у знакомых и дальних родственников, но жестокие заимодавцы выкрали его младшую сестру, и ему пришлось где-то срочно доставать деньги. По ходу рассказа Калистратов сыпал фамилиями и именами несуществующих людей и придуманными названиями таких же мифических коммерческих фирм. Горбунов слушал его внимательно, что-то быстро записывал и иногда уточнял – где и когда происходили описываемые события. Затем Сергей рассказал, как он долго готовился к ограблению и выбирал объект. С этого момента следователь начал заносить в протокол все, что он говорил, и даже попросил Калистратова не торопиться, рассказывать помедленнее. Закончил Сергей очень живым, подробным описанием того, как оперативники избивали его во время ареста, но Горбунов остановил его:

– Ну, голубчик, ты же сам виноват, патрульного подстрелил. Скажи спасибо, что живым взяли. Но здесь, я тебе обещаю, тебя бить не будут.

– А вы не скажете, по какой статье я иду? Номер. А то в камере спрашивают, – попросил Калистратов.

– Я же тебе говорил, – удивился Горбунов. – Да ты не беспокойся, они и так все узнают. А вообще-то у тебя их целых три. Пока три. – Следователь назвал номера статей и подвинул к нему протокол: – Вот здесь распишись и можешь идти в камеру.

По привычке Сергей едва не расписался своей настоящей фамилией, но вовремя спохватился и коряво нацарапал на протоколе: «Свиридов». Ему до тошноты не хотелось возвращаться в душный, забитый людьми каменный мешок, и он угрюмо попросил:

– Может, в одиночку меня посадите? Мне рассказывали, что особо опасных…

– Ну, не такой уж ты и особо опасный, – усмехнулся Горбунов. – А в одиночке я и сам бы с удовольствием отдохнул. Так что до завтра, Свиридов.

Пока Калистратова вели в камеру, он про себя повторял свое новое имя и вспоминал подробности истории, которую экспромтом сочинил для следователя. Он понимал, что ему еще не раз придется ее рассказывать, а потому решил заучить легенду наизусть. Попутно Сергей придумывал новые подробности, оттачивал уже имеющиеся и все время возвращался к номерам статей. Эта шпионская игра так увлекла его, что он на время позабыл о страхе, который вернулся, едва за ним закрылась тяжелая дверь и лязгнул засов.

После кабинета следователя камера показалась ему еще более мрачной и отвратительной. Калистратов трезвел и по мере того, как хмель выветривался Сергей все чаще сопоставлял, чего он лишился и что приобрел. С отсидевшими разные сроки он встречался и раньше, но это было на свободе, в компании таких же, как и он, молодых людей, где действовали привычные законы и правила. Здесь же было другое государство с иной конституцией, со своей иерархией ценностей, моралью и даже своим языком. Но самым неприятным было то, что законы этого государства представлялись Калистратову очень страшными, как если бы он попал к дикарям-людоедам и ему предстояло либо вместе со всеми есть человечину, либо самому быть съеденным. А потому Сергей оттягивал более близкое знакомство с сокамерниками, справедливо подозревая, что именно оно определит всю его последующую жизнь.

Ни на кого не глядя, Калистратов сразу улегся на свое место, но уже через несколько секунд услышал знакомый голос:

– Э, у нас так не делается. Познакомиться надо. Это тебе не магазин: вошел и вышел.

– Свиридов… Николай, – приподнявшись на руках, проговорил Сергей. – Мужики, я, честное слово, два дня не спал.

– Здесь отоспишься, Свиридов Николай, – ответил откуда-то из угла человек, которого совершенно невозможно было разглядеть из-за густого полумрака. – Тебе же не работать предлагают, а познакомиться.

– Извините, ребята, – пробурчал Калистратов.

Больше в этот вечер его никто не трогал, но уснуть Сергей так и не сумел. Дверь еще несколько раз открывалась и закрывалась, кто-то уходил на допрос и потом возвращался. Затем все как по команде по очереди отметились на параше, а после этого принесли ужин. Не вставая и не открывая глаз, Калистратов сказал, что есть не хочет, и один из сокамерников пошутил в раздаточное окошко:

– Ему бутылочку шампанского, пожалуйста, жареного цыпленка и салат из огурцов.

Все это время Сергей лежал и со страхом ожидал, когда ему скажут подняться и подойти. Он пытался представить, как это будет выглядеть, и про себя отрабатывал разные варианты собственного поведения. Мысленно у него все получалось гладко, но он прекрасно понимал, что в разговоре с зэками растеряет все нарепетированное и даст слабину – обнаружит страх.

Ожидание неприятностей и постоянные хождения за спиной раздражали и выматывали Калистратова. Наружу давно уже просилось пиво, но он не решался встать и прилюдно проделать эту несложную операцию. Ко всему прочему ему мучительно хотелось пить, тело болело от побоев, голова раскалывалась с похмелья, а на душе лежала такая тяжесть, что Сергей снова малодушно подумал о самоубийстве.

Калистратов даже не задремал, а скорее слишком глубоко ушел в себя, когда дверь снова отворилась и откуда-то издалека послышалось:

– Свиридов, на допрос.

В забытье эта фамилия показалась ему незнакомой, но другой голос, из камеры, громко проговорил:

– Он спит. Эй, киллер, тебя снова на допрос.

Калистратов пришел в себя только после того, как конвойный вошел и небольно ударил его сапогом по ляжке.

– Ну-ка, быстренько поднялся! – беззлобно крикнул он. – Ты что, сюда спать пришел?

– Я все рассказал, – приподняв голову, ответил Сергей.

– Разговорчики, – начиная раздражаться, проговорил конвойный и еще раз пнул Калистратова.

В кабинете следователя уже горел свет, а в темном окне виднелся всего один, да и тот какой-то мутно-рыжий фонарь, похожий на перманентно умирающую лампочку в камере. Горбунов сидел за своим столом с уставшим лицом, но в глазах у него Сергей прочел нечто напугавшее его – следователь что-то выяснил и спешил поделиться этим с подследственным.

– Ну, садись, Калистратов Сергей Анатольевич, – сказал Горбунов. – Начнем все с самого начала.

Услышав свое настоящее имя, Калистратов растерялся, но быстро сообразил, что его вычислили по фотографии – после ограбления банка его личное дело наверняка было передано в уголовный розыск. Стало быть, запираться и сочинять небылицы дальше было бессмысленно.

– А этот… жив? – опустившись на стул, тихо спросил Сергей.

– Жив, жив, ты его в плечо ранил, – повторил Горбунов.

– Нет, – покачал головой Калистратов и с трудом выдавил из себя: – Заместитель директора банка.

Следователю повезло, Сергей сидел с низко опущенной головой и не видел, как он удивленно вскинул брови и несколько суетливо поменял местами чистый лист бумаги и авторучку.

– И он жив, – быстро сориентировавшись, ответил Горбунов. – Давай, голубчик, начинай. Только больше не ври. Нам известно почти все, надо уточнить кое-какие детали.

– А с моими что? – немного помедлив, спросил Калистратов и посмотрел на следователя. – С сестрой что?

– Все в порядке, – закуривая, спокойно ответил Горбунов. – Итак, фамилия, имя и отчество?…

После того как его разоблачили, Сергея словно прорвало. Он рассказывал долго и вдохновенно, пересыпая повествование несущественными для следствия подробностями. Когда он увлекался описаниями своих переживаний, следователь не перебивал его. Лишь иногда он умело направлял рассказ в нужное русло, где требовалось, сочувственно поддакивал и все время писал. Единственное, о ком Калистратов умолчал, это о Михаиле, у которого он собирался купить пистолет. Подставлять старого друга не имело смысла и было совестно, тем более что он и так его подвел.

– Все, – наконец произнес Сергей и, засмущавшись, попросил: – Можно я у вас схожу в туалет?

– Сейчас тебя отведут в камеру, там и сходишь, – перечитывая написанное, ответил Горбунов. – До утра я тебя больше трогать не буду.

– А можно здесь? – повторил просьбу Калистратов, но Горбунов резко оборвал его:

– Не положено! Я и так из-за тебя весь вечер угробил, выяснял, кто ты такой, Свиридов-Калистратов. Врать тоже нужно уметь. А то у него полные карманы телефонов, так нет, зачем-то голову морочит. Я тоже человек. Мне домой надо. Понимаешь? Домой! На, прочти и вот здесь распишись.

Сергей невнимательно читал длинный протокол, и одновременно пытался свести воедино слова Горбунова о «полных карманах телефонов» и своем разоблачении. Наконец он взял авторучку, расписался, а затем спросил:

– А как вы узнали, кто я такой? По этим телефонам?

– Естественно, – убирая бумаги, ответил следователь. – Пришлось к твоему дружку с фотографией ездить.

– Значит, вы ничего не знали о «Золотом рассвете», – с досадой проговорил Калистратов.

– Не знал, – устало согласился Горбунов. – А чего ты так разволновался? Не знал, так узнал бы. Дело-то небось давно уж заведено и лежит у нас.

– А то, что с сестрой все в порядке, вы тоже наврали? – тихо спросил Сергей.

– Ну, не тебе меня во вранье упрекать, – отмахнулся следователь. – Сам виноват.

В камеру Калистратов вернулся куда более мрачным, чем ушел. Он едва ли не приплясывал от нестерпимого желания освободить мочевой пузырь, но параша оказалась занятой. Мордастый полуголый старик, сидевший на унитазе орлом, сосредоточенно смотрел прямо перед собой и до покраснения тужился.

– Ну ты, давай смывай! – прорычал ему кто-то с нижних нар. – И так всю ночь одно дерьмо снится.

Старик удивленно заглянул себе между ног, затем подпер подбородок кулаком и, не глядя на кричавшего, ответил:

– Там и смывать нечего. Запор у меня.

– А чего ж тогда так воняет? – укрывшись с головой, крикнул тот же заключенный.

– А здесь все время воняет, – резонно ответил старик и затрясся в беззвучном смехе.

Чтобы не стоять столбом у всех на виду, Калистратов заполз на свой матрас и лег на живот. Он пролежал так минут пятнадцать, прежде чем старик слез с толчка, и едва успел дойти до параши и расстегнуть штаны.

Наступившее облегчение на время затмило все его неприятности и даже физическую боль. Сергею показалось, что в камере стало значительно светлее и прохладнее, а сама она как будто сделалась более просторной. С удовольствием растянувшись на матрасе, Калистратов ощутил себя оторвавшимся от земли воздушным шаром, и, закрыв глаза, он почувствовал, как медленно уплывает куда-то вдаль. Приглушенное бормотание зэков у противоположной стены становились все тише и тише, и наконец Сергей уснул крепким сном.

Проснулся Калистратов от того, что кто-то теребил его за плечо и одновременно шептал на ухо:

– Киллер. Слышь, Киллер?

– Чего? – Позабыв об ушибах и ссадинах, Сергей попытался сесть, но лишь вскрикнул от острой боли и остался лежать на спине. Его возвращение в реальный мир было настолько тяжелым и болезненным, что Калистратов жалобно застонал, чертыхнулся и с мученическим выражением на лице проговорил: – Ну чего еще? Я спать хочу.

– Слышь, Киллер, я завтра на свободу выхожу, – заговорщицки зашептал незнакомец. – Если нужно что передать, я сделаю.

– Что передать? – спросонья ничего не понимая, спросил Сергей.

– Что хочешь, – ответил доброжелатель. – Я на свободу выхожу, могу позвонить жене или дружкам. Могу записку передать. Не бойся, сделаю как надо.

То, как он говорил, непонятная страстность и торопливость его речи очень не понравилось Калистратову, а когда он разглядел лицо незнакомца, ему и вовсе сделалось противно. Подследственный был плешивым, давно небритым и почти совсем беззубым. Рот сокамерника напоминал черную дырку, тогда как глаза стеклянно блестели и, словно у настенных ходиков, все время двигались из стороны в сторону.

– Спасибо, не надо, – холодно ответил Сергей и закрыл глаза.

– Чего «не надо»? – горячо проговорил плешивый. – На свободу выхожу. Все передают. Корешок, я же слово в слово. Ни одна душа…

– Мне не надо, – повторил Калистратов.

Некоторое время доброжелатель молчал, но затем еще раз потряс его и предложил:

– Покурить хочешь?

– Нет, – отказался Сергей и с тихими стенаниями повернулся на бок. – Слушай, меня так сегодня… Дай поспать.

После разговора с плешивым Калистратов долго лежал и напряженно вслушивался в шорохи на другом конце камеры. Он размышлял, что бы все это могло значить и не последует ли за этим более близкое знакомство с сокамерниками, которого он так боялся. Сергей уже понял, что Киллер – это его кличка и, возможно, он будет носить ее до конца жизни. Он даже испытал некоторую гордость – все же не Хмырь, не Косой и не Горбатый. Назойливый доброжелатель сидел у него за спиной тихо, как мышь, заключенные спали, а в противоположном по диагонали углу кто-то переливисто храпел. В спертом воздухе ощущался запах табачного дыма, под глухим окошком сидел могучий человек с опущенной головой и курил. Через одинаковые промежутки времени его рука с огоньком сигареты прочерчивала короткую дугу, и тогда затененное лицо освещалось слабым оранжевым светом.

– Слышь, Киллер, – снова зашептал плешивый. – С тобой Саня хочет поговорить.

– Какой Саня? – после небольшой паузы спросил Калистратов.

– Узнаешь какой, – тихо рассмеялся плешивый. – Вон он, у стеночки сидит, тебя дожидается.

«Ну вот и началось», – с испугом подумал Сергей и приподнялся на локте, чтобы взглянуть на загадочного Саню. Сердце его учащенно забилось, и чем больше он старался взять себя в руки, тем хуже у него это получалось. От волнения Калистратов почувствовал, что сильно хочет пить и облизнул пересохшие губы.

– А нельзя до утра? – невольно выдав волнение, спросил он.

– Тебя же Саня ждет, – улыбаясь беззубым ртом, ответил плешивый и пожал плечами, давая понять, что от него, мелкой сошки, ничего не зависит. Сергей хотел было уже встать, но здесь произошло нечто совершенно неожиданное – сосед, бритый здоровяк шириной с матрас, на котором он все время лежал, вдруг приподнял голову и, обращаясь к доброжелателю, в полный голос проговорил:

– Вали отсюда. Еще раз подползешь, башку откручу и забью в парашу.

– Да меня Саня послал, – быстро посмотрев на своего хозяина, испугался плешивый. Он встал с четверенек, отошел на безопасное расстояние и, не зная, что делать дальше, остановился точно посредине между Саней и бритоголовым бугаем.

– Завтра разберемся. А ты лежи, – приказал сосед Калистратову и едва слышно, скорее сам себе прошептал: – Даже дерьмо не снится. Как в могиле…

После этого Сергей не менее часа с замиранием сердца ждал развязки, но незаметно для себя уснул и проснулся только когда охранник постучал в дверь и крикнул: «Подъем!» Какое-то время Калистратов лежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, то не поверил, что наступило утро следующего дня. В камере было так же сумрачно и безнадежно мерзко, подследственные, словно привидения, по очереди лениво сползали с нар, отмечались у параши, а затем снова забивались в свои темные углы. Никто друг с другом почти не разговаривал, все выглядели вялыми, пришибленными и совершенно не походили на грабителей и убийц. Собранные в одной душегубке, эти люди как будто лишились своей зловещей сущности, которая отличала их от обычных законопослушных граждан. Сейчас они больше напоминали солдат-первогодок после долгожданного отбоя – день прошел, до дембеля далеко, можно лечь и хотя бы ненадолго забыться. Правда, здесь день только начинался, и ничего хорошего от него не ждал ни один из обитателей этого своеобразного чистилища.

На допросы начали вызывать почти сразу после завтрака. Сергей отказался есть жидкую пшеничную кашу, он лишь выпил теплый сладковатый чай с сильным химическим привкусом и до самого вызова ждал продолжения ночной истории. Но ее главные участники словно позабыли о ней или делали вид, что несколько часов назад ничего не произошло. Это вполне устраивало Калистратова, хотя он нисколько не сомневался, что днем ли, вечером ли, а может, и ночью знакомство с Саней обязательно состоится.

Заключенных по одному уводили, и некоторые исчезали надолго, но просторнее в каменном пенале от этого не становилось. Пришла очередь и соседа Сергея, имени которого он так и не узнал. После его ухода Калистратов лег на спину, закинул руки за голову и попытался уснуть, но не успел. Вскоре он услышал рядом с собой тихое шлепанье босых ног, открыл глаза и увидел здорового мужика с могучей волосатой грудью. Тот разглядывал Сергея как неодушевленный предмет или случайную покупку. Он словно бы изучал, насколько лежащая перед ним вещь прочна и добротна. При этом незнакомец несколько удивленно и как-то очень страшно улыбался.

– Свиридов, – едва слышно проговорил он и перевел взгляд на грязные пальцы своих ног. – Я тебя звал, звал…

«Ну вот он и Саня», – с тоской подумал Калистратов, но позы не поменял, стараясь хоть как-то соответствовать своей зловещей кличке. Именно в этот момент дверь снова раскрылась, и, не заглядывая внутрь, охранник гаркнул:

– Калистратов, на допрос.

– Нет таких, – ответил кто-то с верхних нар. – Камеры перепутал. Закусывать надо, когда пьешь.

– Это меня! – даже не пытаясь скрыть радость, выпалил Сергей и, забыв о боли, быстро вскочил на ноги. Ему пришлось обходить опешившего Саню, который не сразу сообразил, что это не розыгрыш, и Свиридов с Калистратовым действительно одно лицо. Саня лишь попытался схватить ускользающую жертву за воротник, но Сергей ловко поднырнул под его руку и буквально выпрыгнул из камеры.

По дороге в кабинет следователя Калистратов ломал голову, как избежать уже неминуемой разборки с Саней. Надеяться на защиту соседа было бессмысленно – Сергея могли отделать в его отсутствие, за какие-нибудь несколько минут. «Ну и пусть, – едва не расплакавшись, подумал Калистратов. – Чему бывать, того не миновать. Пропади все пропадом!»

Горбунов с утра выглядел мрачным и взъерошенным. Он сидел нахохлившись, перебирал какие-то листочки и на тихое приветствие Калистратова не ответил, будто не слышал. Когда Сергей сел перед ним на стул, он задержал на нем отсутствующий взгляд, поморщился и снова надолго уткнулся в бумаги.

Калистратов находился в следственном изоляторе каких-нибудь несколько часов, а ему казалось, что он здесь прожил по меньшей мере месяца три. После душного каменного склепа, где он провел ночь, светлый, хорошо проветренный кабинет следователя вполне тянул на вестибюль курортной гостиницы, тем более что Горбунов не трогал Сергея, и он мог спокойно наслаждаться относительным покоем. Калистратов с удовольствием посмотрел в окно и с удивлением заметил, что небо не просто голубого цвета, оно было невиданно голубым, каким-то осязаемо прохладным и мягким, словно после ареста у Сергея изменилось зрение или на Земле произошло что-то из ряда вон выходящее.

Пронзительно зазвонил телефон, и следователь довольно долго с кем-то разговаривал, стараясь при подследственном изъясняться эзоповым языком. Положив трубку, Горбунов наконец обратил внимание на Калистратова.

– Значит, говоришь, банк «Золотой рассвет» взяли? – мрачно проговорил он.

– Да, – ответил Сергей и пожал плечами.

– А почему в банке об этом ничего не знают? – отведя взгляд, спросил Горбунов. – Ничего у них не пропадало, никто никого газом не травил. Заместитель директора банка отдыхает в Сочи.

– Я же там работал, – изумленно проговорил Калистратов. Невероятное известие, которое сообщил следователь, потрясло Сергея и первое, что ему пришло в голову, это воспользоваться случаем и отказаться от своих показаний.

– Я понимаю, когда человек скрывает преступление, – задумчиво проговорил Горбунов. – Понимаю, когда он на себя наговаривает, если ему это выгодно или он сумасшедший, но с тобой и твоим «Золотым рассветом» пока что-то ничего не вытанцовывается. Кстати, в банке мне сказали, что ты и твоя жена – Елена Васильевна Калистратова – вот уже три дня находитесь в отпуске. И в вашей квартире мы тоже побывали. Там полный разгром, но никакой записки с угрозами мы не нашли. Зато мы отыскали твоих мать с сестрой. Они на даче и говорят, что слыхом не слыхивали ни о каком миллионе долларов и никто их никогда в заложницы не брал. Может, ты ненормальный? Да вроде не похоже.

– Не было никакого банка, – вдруг выдохнул Калистратов.

– А тогда зачем ты сочинил это ограбление? – внимательно всматриваясь в лицо Сергея, спросил Горбунов. По нему было видно, что он озадачен и не верит Калистратову. Следователь заметил, как Сергей изменился в лице, и понял, что рассказ подследственного – отнюдь не пустая выдумка.

– Не было! Я все придумал, – с улыбкой повторил Калистратов и развел руками. Все складывалось просто великолепно: мать и сестра отдыхали на даче, банковское начальство решило скрыть исчезновение чемоданчика с деньгами, а, стало быть, он чист и может забыть эту дурацкую историю как кошмарный сон. Но внутреннее ликование Сергея длилось недолго. Он вспомнил, что на нем еще одно преступление, и снова впал в уныние. «Если бы я знал, – с запоздалым раскаянием подумал Калистратов. – Надо было уезжать к чертовой матери, куда угодно, а теперь…»

– Ну ладно, разберемся, – мрачно произнес Горбунов. – Мы сейчас с тобой поедем в одно место, и там ты еще раз расскажешь все, что вчера рассказывал мне. И о том, чего не было, и том, как брал обменный пункт.

– Так если не было, чего зря болтать? – спросил Сергей. – Я больше ничего рассказывать не буду. Я уже все рассказал.

– Вот они твои показания. – Горбунов приподнял папку и тут же убрал ее в портфель. – Если не было, так и скажешь: «Не было». Но ехать все равно придется. Твой рассказ кое-кого страшно заинтересовал. Ступай, через полчаса я тебя вызову.

– А можно я здесь подожду? – вспомнив о страшном Сане, попросил Калистратов. – Там ко мне один амбал знакомиться лезет. За полчаса он успеет мне все ребра переломать.

Горбунов изучающе посмотрел на подследственного, ненадолго задумался, а затем ответил:

– Я тебя даже в другую камеру переведу… если ты еще раз очень подробно расскажешь об ограблении «Золотого рассвета». И пока ты здесь, обещаю, лично прослежу, чтобы тебя никто не трогал. Если откажешься, ступай к себе и сам разбирайся со своим амбалом. Кстати, за обменный пункт и милиционера тебе и так дадут не меньше десятки, а по совокупности с банком получится ненамного больше. Но за помощь следствию могут и скостить, и получится то же самое. Зато здесь будешь спокойно жить. Подумай. Добровольное признание учитывается и в колонии. Будешь хорошо себя вести, раньше выйдешь. Я же вижу, ты из другого теста. Чего тебе на рожон лезть, ты же не урка. Быстрее выйдешь, быстрее начнешь нормальную жизнь.

Предложение следователя смутило Сергея. Горбунов говорил спокойно и очень убедительно. Калистратов знал с самого начала, что за его преступлением в «Золотом рассвете» стоит еще одно, никому не известное и конечно же гораздо более значительное. Но только сейчас он сообразил, что у него появилась возможность выкупить себе несколько лет свободы, и над этим стоило серьезно поразмышлять.

– Но они же сами говорят, что ничего не было, – растерянно проговорил Сергей.

– Так, значит, это правда? – быстро спросил следователь.

– Правда, – помолчав, ответил Калистратов и еще раз попросил: – Можно я здесь?

Не ответив, Горбунов вызвал конвойного, и когда тот вошел, распорядился:

– На полчаса его в одиночку. Какая у нас свободная?

– Кажется, пятьдесят первая, – ответил сержант.

После общей камеры одиночка показалась Сергею чуть ли не лечебным санаторием. Он со стоном повалился на нары и, глядя в растрескавшийся серый потолок, принялся размышлять, чем для него обернется вся эта невероятно темная история с банком. Думать о самом плохом не хотелось, в счастливый исход верилось с трудом, а потому Калистратов решил пустить все на самотек, довериться своей не очень счастливой судьбе и ждать. Ожидание – это было единственное, что ему оставалось, и главным сейчас было – смириться и по возможности быстро приспособиться, чтобы выжить.

Как Горбунов и говорил, через полчаса Сергея вывели на улицу и впихнули в милицейский микроавтобус. На переднем сиденье уже расположился сам следователь, Калистратова усадили между двумя конвойными, и машина выехала за ворота следственного изолятора.

К утру Антон Скоробогатов хорошо отоспался, но чувствовал себя отвратительно. Первой мыслью его была: «Господи, надо протрезветь, надо обязательно протрезветь, иначе я никогда не выберусь из этой гребаной страны». Отбросив одеяло на Валентину, он поднялся, раскачиваясь, минут пять посидел на краю тахты, а затем ушел в ванную. Там Антон долго приводил себя в порядок и под душем твердо решил не пить до тех пор, пока не пересечет границу. Из ванной Скоробогатов вышел злой и бодрый. Он тут же сел за телефон звонить Владику, но того как назло не оказалось дома. Антон с удивлением посмотрел на часы – было всего лишь половина девятого утра.

– А когда он будет? – спросил Скоробогатов, и тот же детский голос ответил:

– Не знаю. Он не ночевал дома. Наверное, скоро заявится.

– Девочка, передай ему, что звонил Антон. Обязательно передай. Я перезвоню. Пусть дождется моего звонка.

– Хорошо, – ответила младшая сестра Владика. Она хотела было положить трубку, но Скоробогатов вдруг выкрикнул:

– Девочка, девочка, скажи мне ваш адрес! Я, наверное, заеду сам.

Адрес Антон не стал записывать. Улицы с таким названием можно было отыскать в любом городе страны, а номера дома и квартиры оказались совсем простыми. Скоробогатов лишь несколько раз повторил их про себя и понял, что не забудет эти цифры даже если напьется до бесчувствия.

Очередная отсрочка с документами не на шутку разъярила Антона. С тех пор как приятель, Петухов, обокрал его, у Скоробогатова все пошло наперекосяк. Бестолковые попойки только отнимали у него время и силы, и это при том, что Антона разыскивали и, вероятно, давно вышли на след. Вместо того чтобы заплатить Валентине за ночлег и навсегда укатить из страны, он затеял с ней бессмысленный роман и даже надумал забрать ее с собой.

– Ф-ф-у-ты, черт! – Антон сильно тряхнул головой, будто избавляясь от напасти, и с ненавистью посмотрел на тахту, где, вальяжно раскинувшись по диагонали, все еще спала хозяйка квартиры. – Все, хватит!

– Ты уже встал? – не меняя позы, томно спросила Валентина.

– Встал, встал, – раздраженно ответил Скоробогатов. – Спи, еще рано.

По справочной он быстро выяснил телефон гостиницы «Центральная» и позвонил. После глупых и совершенно необъяснимых препирательств дежурная все же соединила его с номером Эйве Кекконена, и Антон с облегчением вздохнул:

– Хоть этот на месте…

Финн обрадовался Скоробогатову, словно старому другу, предложил вместе съездить посмотреть Петродворец, а потом пообедать в ресторане. Антона такой расклад не устраивал, ему нужно было срочно разыскивать Владика, и он договорился с Эйве встретиться в восемь вечера у подъезда гостиницы и поужинать где-нибудь на Невском. Для себя Скоробогатов решил, что это будет «Посейдон», но заранее говорить об этом Эйве почему-то не стал.

Положив трубку, Антон еще раз взглянул на Валентину и окончательно решил, что отсюда надо уходить. В этой квартире его раздражало все: и надоевшая хозяйка, и убогая обстановка ее жилища, и бардак, который они устроили пока пьянствовали. Мысль о том, что, возможно, ему придется провести здесь еще несколько дней, вызвала у Скоробогатова приступ тошноты – однокомнатная квартира нисколько не походила на апартаменты миллионера, каковым он себя считал уже без малого неделю.

Окончательно собравшись, Антон отыскал в кухонном столе два целлофановых пакета, разделил бриллианты на две равные части и хорошенько упаковал их. Затем он обернул обе лодыжки пакетиками, натянул на них носки и прошелся по кухне, проверяя, не будут ли камни мешать при ходьбе. Оказалось, что более удобного места для своего состояния ему не найти.

Положив пистолет во внутренний карман куртки, Скоробогатов вышел в прихожую и открыл входную дверь. В этот момент, словно что-то почувствовав, из комнаты выскочила заспанная Валентина. Она запахивала на себе простыню, одновременно пыталась придать волосам какое-то подобие прически и вопросительно смотрела на Антона.

– Ты куда? – испуганно спросила она.

– По делам, – холодно ответил Скоробогатов. – Иди ложись, я скоро буду. Приберись пока, а то там такой срач.

Последняя фраза несколько успокоила хозяйку квартиры, и она подплыла к Антону, чтобы поцеловать его, но он уже переступил порог и лишь махнул ей рукой.

– Во сколько ты будешь? – крикнула Валентина в раскрытую дверь. – Я приготовлю обед.

– Хорошо, – сбегая по ступенькам, ответил Скоробогатов. – Вечером буду. Часов в пять.

Антон проскочил подворотню, свернул налево и большими шагами направился в сторону петуховского дома. Сейчас ему было все равно, в каком направлении идти, он навсегда покидал Валентину, а потому просто старался отойти от ее дома как можно дальше. Удаляясь, он с каждой секундой ощущал, как к нему возвращается былая уверенность в себе, как в прохладном утреннем воздухе постепенно растворяется невесть откуда взявшийся морок, который мучил его целых два дня и две ночи. Скоробогатов снова твердо знал, что нужно делать, намеревался закончить все дела к вечеру и самое позднее – ночью покинуть эту страну. Он уже даже пожалел, что позвонил Эйве Кекконену и назначил ему встречу. Финн понравился ему, Антон был у него в долгу, но ждать еще несколько дней, чтобы уехать вместе, не желал. В конце концов, он решил, что обязательно в назначенное время подойдет к гостинице, попрощается с иностранцем и на всякий случай попросит у него хельсинский телефон.

Ехать в «Посейдон» было слишком рано, да и не имело смысла. Судя по всему, Владик гулял на одной из своих блатных квартир, но после бессонной ночи обязательно должен был заехать домой – отдохнуть и почистить перышки к предстоящему вечеру. А значит, его надо было ждать у подъезда собственного дома.

Скоробогатов на ходу поднял руку, и вскоре рядом с ним лихо затормозила мятая, перекошенная на один бок черная «Волга». Антон назвал адрес и, не дождавшись согласия водителя, сел на переднее сиденье.

– Поехали, командир, поехали. Не обижу, – пообещал он.

– Сотенная, – как бы не веря самому себе, произнес рыжий мужик со спекшимися губами.

– Ладно, поехали, – сразу согласился Скоробогатов.

– Извини, но деньги сразу, – виновато проговорил водитель. – Меня вчера один…

– Сразу так сразу, – не стал спорить Антон. Он сунул водителю сторублевую купюру, тот мгновенно повеселел и наконец тронул свою колымагу с места.

Ехать пришлось долго, Владик жил на другом конце города, и всю дорогу рыжий мужик развлекал пассажира рассказами о том, как их, бедных водил, обманывают, а иногда и грабят. Скоробогатов только делал вид, что слушает, для полной убедительности невпопад кивал и поддакивал, а сам в разных вариантах воображал, что делает сейчас Валентина. Он страшно корил себя за то, что в самом начале спрятал бриллианты в таком ненадежном месте, да еще посвятил совершенно незнакомого человека, женщину, в свои планы. Проверив коробку с грязным бельем, она наверняка догадалась, что ее постоялец-любовник никогда не вернется. Как в этом случае обиженная его побегом Валентина поведет себя дальше, Антон не представлял. На самом деле, вариантов было не так много. Больше всего Скоробогатов боялся, что Валентина сгоряча натравит на него милицию. Подобная глупая выходка казалась ему самой маловероятной, но в голове у него постоянно крутилось: «А черт ее знает. Бабы, они такие. Никогда не известно, что они выкинут».

– Какой дом? – спросил водитель и этим вопросом вывел Антона из задумчивости. Скоробогатов покрутил головой, будто не узнает места, и ответил:

– Седьмой. К подъезду не надо, я так дойду.

Антон пересек огромный пустынный двор, подошел к первому подъезду, и, когда собрался войти в дом, сзади почти бесшумно подкатила машина. Скоробогатов не успел обернуться, как услышал недовольный голос Владика:

– Ну ты даешь! Я тебе что, мальчик, что ли, по полтора часа ждать на улице? – Он расплатился с водителем, и машина сразу же уехала.

– Здорово, – необыкновенно обрадовавшись, что ему повезло, сказал Антон и протянул руку. – Извини, меня вчера в ментовку загребли. Отпустили только в двенадцать. А потом я тебя весь день искал…

– А чего меня искать? – услышав про милицию, Владик насторожился, но пожал Скоробогатову руку и спросил: – За что?

– На вокзал заехал, а там какой-то козел привязался, документы, говорит, покажи, – заученно ответил Антон. – А у меня, сам знаешь. Забрали. Я им все про Петуха рассказал: фамилию, адрес, телефон. Куда-то позвонили и отпустили.

– А я в «Посейдоне» сидел до самого закрытия, – удовлетворившись ответом, примирительно сказал Владик.

– Я там был. Вышибала, сучара, не пустил, – усмехнулся Скоробогатов. – Жаль уезжаю, он бы у меня поползал. Давай сегодня все провернем. Чем быстрее, тем лучше. За скорость еще штуку накину. Прямо сейчас берем машину и едем.

– Через полчаса, – охотно согласился Владик. Неожиданная добавка в тысячу долларов окончательно развеяла его недовольство. Он швырнул в кусты только что прикуренную сигарету, пошел к подъезду и позвал: – Пойдем, я только умоюсь и чего-нибудь перехвачу. Вроде вчера закуски набрали, а жрать охота…

– Ты давай поскорее, а я пока деньги разменяю, – перебил его Антон. – Рубли кончаются. Нам же сейчас кататься придется. По дороге где-нибудь и похаваем. Давай, я жду тебя через пятнадцать минут у обменного пункта.

После встречи с Владиком настроение у Скоробогатова настолько улучшилось, что он позабыл и о похмелье, и о предательстве Петухова, и о двух бессмысленно потраченных днях. Внутри себя он ощущал знакомый приятный зуд, ему хотелось действовать, и от того, что все складывалось как надо, Антон чувствовал азарт, куда более сильный, чем пустая пьяная страстишка в казино, где он вчера убивал время. В воображении Скоробогатова снова ожили и задвигались картинки из его предстоящей счастливой жизни. В шуршании автомобильных шин ему уже слышался шум океанского прибоя, слетевший с крыши бело-пегий голубь напоминал чайку, и даже чахлые придорожные липы издалека вполне могли сойти за отцветшие магнолии или любое другое тропическое дерево. Антону осталось лишь чуть-чуть поднапрячься, чтобы получить наконец все эти прелести наяву, и он не пошел, а побежал менять деньги, как будто на поезд до земного рая давно была объявлена посадка.

Из обменного пункта Скоробогатов вышел через несколько минут. Он закурил, не спеша зашел за угол соседнего дома и в ожидании Владика, привалился спиной к стене. Отсюда ему хорошо был виден весь двор, тогда как сам он с двух сторон был закрыт кустами сирени и не привлекал к себе внимания.

Владика он увидел сразу, как только тот появился в дверях подъезда. Антон выбрался из кустов, помахал ему рукой и машинально посмотрел направо, на въезжавший во двор автомобиль. Белые «жигули» на малой скорости докатились до ближайших мусорных бачков и остановились. Скоробогатов взглянул на номер машины и от неожиданности подался назад – это были московские номера. Совпадение было не из приятных, к тому же за рулем «жигулей» сидел здоровый молодой парень, а рядом с ним на переднем сиденье горой возвышался пассажир в камуфляжной форме.

Не дожидаясь, когда Владик с ним поравняется, Антон медленно пошел вдоль стены на улицу. При этом он несколько раз обернулся и вскоре увидел, как водитель «жигулей» выбрался из машины, сказал что-то своему спутнику и уверенно зашел в подъезд.

– Ты чего? – догнав Скоробогатова, спросил Владик и тоже мельком взглянул на «жигули». – Знакомые, что ли?

– Да нет, показалось, – рассеянно ответил Антон. – Номера наши, московские.

Выйдя на проезжую часть, Владик сразу поднял руку и пошел вдоль дороги, но Скоробогатов остановил его:

– Погоди, давай пройдемся пешечком. Только по той стороне.

– Из-за этих, что ли? – кивнул Владик в сторону москвичей.

– Береженого Бог бережет, – еще раз обернувшись, проговорил Антон и мрачно пошутил: – Лучше плохо ходить по Питеру, чем хорошо лежать на кладбище.

Они перебежали на другую сторону улицы и быстро пошли в сторону центра. Скоробогатов еще несколько раз оглядывался, чтобы выяснить, не поедут ли подозрительные «жигули» вслед за ними, но вскоре успокоился и вышел на дорогу ловить такси.

Они оба расположились на заднем сиденье, и Владик всю дорогу очень занудно рассказывал о том, как разбил свою коллекционную «татру» и во что ему обошлась починка. Антон слушал невнимательно, часто поглядывал назад и думал о своем. Два дня, которые он провел в Петербурге, Скоробогатов легкомысленно болтался по городу, совершенно не скрываясь и даже не думая об опасности. Но появление «жигулей» с московскими номерами снова напомнили ему о том, что его разыскивают, прекрасно знают, как он выглядит и благодаря брошенной на дороге машине понимают, где его искать. Попутно Антон вспомнил о Лене и Сергее и впервые за все это время почувствовал не то, чтобы угрызения совести, скорее это была легкая жалость к обманутой парочке, которых когда-то он искренне считал своими друзьями.

Белых «жигулей» на улицах было полно, они либо обгоняли такси, либо тянулись в хвосте, но те самые в поле зрения Скоробогатова не появлялись, и постепенно он пришел к выводу, что погорячился, принял обычных гостей Северной столицы за оперативников. Правда, теперь он решил действовать осторожнее и попусту не рисковать, тем более что на карту были поставлены не только бриллианты, но и сама жизнь.

Когда автомобиль въехал в старую часть города, Антон достал из кармана фотографии, нервно пощелкал по ним пальцами и неожиданно с остервенением порвал и свои и Валентины.

– Ты чего? – удивился Владик.

– Ничего, поговорить надо, – тихо ответил Скоробогатов и обратился к шоферу: – Командир, притормози у того магазина, мы на минутку.

В магазине Антон объяснил Владику причину остановки.

– Для документов надо изменить рожу, – сказал он. – А паспорт мне нужен на другое имя. Где здесь можно достать парик и усы?

– Слушай, мы так не успеем ничего сделать, – стараясь не выказывать недовольства, проговорил Владик. – Это ж по новой фотографироваться.

– Успеем, за бабки все вертится в два раза быстрее, – уверенно ответил Скоробогатов и без всякой бравады пояснил: – Мне же не до границы надо добраться, а переехать через нее. А меня там, я чувствую, уже давно ждут.

Владик с уважением и даже с завистью посмотрел на своего клиента, но спросить, что же он такого выдающегося натворил, постеснялся. Он прекрасно помнил, что Петухов именно Скоробогатова назвал «быком», догадывался, что во всей этой истории замешаны большие деньги и, не удержавшись, поинтересовался:

– А где Петух?

– Твой Петух небось давно уже в Париже пьет пиво, – с досадой ответил Антон. – А я вот здесь с тобой кукую.

– Ладно, – удовлетворив любопытство, согласился Владик. – Вся эта лабуда продается в театральном магазине. Поехали.

Водитель согласился катать их столько, сколько понадобится, но попросил приличный аванс и тут же получил его. Он не удивился, когда из магазина ВТО один из пассажиров вернулся усатым и с длинными волосами. Наоборот, после странного преображения Скоробогатова он вообще старался не смотреть на них и не слушать, о чем они говорят между собой. Когда же к нему обращались, водитель отворачивался от зеркала заднего вида и отвечал, демонстративно глядя в окно.

Фотографии отпечатали быстро, за каких-нибудь полчаса, и Антон с Владиком немало повеселились, разглядывая патлатого усача.

– Вот теперь порядок, – сказал Скоробогатов. – Видишь, всех дел на час, зато доеду живым и здоровым.

– А почему ты не уехал с Петухом? – воспользовавшись хорошим настроением Антона, как бы между прочим спросил Владик. – Я же ему делал ксивы на двоих.

Улыбка сразу исчезла с лица Скоробогатова, он пристально посмотрел на Владика, чем заставил его опустить глаза, и после небольшой паузы прошипел:

– Если эта сука попадется мне за границей, он долго будет мучиться. А я его найду!

Ответ не то напугал, не то расстроил Владика, но суть интриги он понял и больше ни с какими вопросами к Антону не приставал.

С документами оказалось не так все просто – у «нужного человека» не было ни чистых, ни «грязных» паспортов, но фотографии он взял, а заказчика попросил заехать во второй половине дня. Скоробогатов дожидался Владика в кафе и даже не успел доесть мороженное. Владик с улицы помахал ему рукой, Антон вернулся в машину, и они двинулись дальше, покупать у знакомого отъездившую свое «ауди», которая, как обещали Антону, до Хельсинки добежит точно, а если повезет, то и до границы со Швецией, но никак не дальше.

С машиной разобрались быстро. Скоробогатов опробовал темно-синюю «ауди» на ходу, выяснил, каких подвохов можно от нее ожидать, и продавец с покупателем ударили по рукам. Оставалось быстро переоформить документы на нового владельца, но у Антона еще не было паспорта на другое имя, а потому окончательный расчет отложили на вечер.

– Ну вот, теперь можно и пообедать, – удовлетворенно проговорил Скоробогатов, когда они с Владиком вернулись к своему таксисту.

– Тогда в «Посейдон», – оживился Владик. – Два часа у нас есть. Можно и шампанского… обмыть.

– Я пас, хватит, – ответил Антон. – Да и рано еще обмывать. Нечего пока. Потом без меня обмоешь.

На Невском Скоробогатов окончательно расплатился с водителем и отпустил его. В пиццерию он вошел как был – в парике и с наклеенными усами, решив не снимать их до самой Финляндии. Вчерашнего невежливого вышибалу сменил другой, такой же здоровый, но в отличие от первого улыбчивый и хорошо знающий Владика. Он поздоровался с обоими за руку и с шутовским поклоном распахнул перед ними дверь.

За те полдня, пока они устраивали его дела, Антон несколько раз вспоминал о «жигулях» с московскими номерами, и этот маскарад помогал ему верить, что для него все закончится благополучно. До его отбытия за границу оставалось каких-нибудь несколько часов, Скоробогатов мучился из-за невозможности ускорить отъезд, но старался сохранять солидную невозмутимость – не суетился, не привередничал и не мешал Владику делать свое дело.

В это время посетителей в дорогой пиццерии было совсем мало – три обедающие пары и скучающая «бабочка» с бутылкой шампанского на столе. В зале было непривычно тихо, благодаря белоснежным скатертям по-больничному чисто и даже прохладно. Знакомый официант усадил их у окна, рассказал старый анекдот о новых русских, сам посмеялся над ним и, выяснив, что они будут есть, лениво удалился за перегородку.

– Дом родной, – оглядывая немудрено оформленный зал «Посейдона», проговорил Владик. – Сколько я здесь денег оставил, небоскреб можно было бы купить. Как в прорву все сюда улетает.

– А ты в наволочку складывай, – пошутил Антон.

– Нет, я русский человек, – хвастливо заявил Владик. – А мы, русские, сам знаешь…

– Я поэтому и уезжаю за бугор, – неожиданно серьезно проговорил Скоробогатов. – Надоело быть русским, хочется пожить по-человечески. – Он проводил настороженным взглядом двух милиционеров, которые вошли в пиццерию и сразу направились в святая святых – на кухню.

– Каждому свое, – рассмеялся Владик, но по выражению глаз Антон понял, что его слова Владику не понравились. Чтобы закончить этот неприятный для обеих сторон разговор, Скоробогатов встал из-за столика и пояснил:

– Пойду в сортир. Вроде и не пил ничего, а хочется, как из пулемета.

Через стеклянные входные двери Антон еще издалека заметил человека, который на секунду замешкался перед пиццерией, но потом, словно опомнившись, продолжил свой путь. Пешеход был примерно одного возраста со Скоробогатовым, выше его и значительно шире в плечах. Лица Антон почти не успел разглядеть, а вот походка заставила его вздрогнуть и остановиться – незнакомец двигался мягко и пружинисто как кошка. В каждом движении атлета чувствовалась недюжинная сила, но напугало Скоробогатова не это. До сих пор он никогда не обращал внимания на такие мелочи, как походка, посадка головы и осанка при ходьбе. Антон не заинтересовался бы этим и сейчас, если бы не поразительное сходство незнакомца с водителем московских «жигулей», который утром уже продемонстрировал ему свою упругую спортивную походку, когда вышел из машины и направился в подъезд.

Скоробогатов испугался по-настоящему – у него что-то вспыхнуло в мозгу, похолодело в животе, а на лбу выступили капельки пота. Он еще попытался уговорить себя, что, мол, обознался, перенервничал или не отошел после долгой попойки, но тут же вспомнил, что у водителя «жигулей» был очень похожий профиль и такая же светлая куртка с темными манжетами.

Так и не добравшись до сортира, Антон машинально ощупал на груди пистолет, затем вернулся к столику, и Владик, взглянув на него, встревоженно спросил:

– Ты чего?

– Помнишь, утром во двор заехали «жигули»? – быстро зашептал Скоробогатов.

– Да, – ответил Владик и испуганно посмотрел на входную дверь.

– Я только что видел водилу, – зловеще проговорил Антон. – Остановился у пиццерии, увидел меня и прошел мимо.

– Слушай, Ант, – совсем расстроился Владик. – Я не знаю, кого ты там у себя в Москве обул, понятия не имею, сколько ты взял и кто тебе будет отрывать голову. Я должен сделать тебе нормальные документы, получить свои бабки, и больше мы никогда не увидимся. Очень тебя прошу, не путай меня в свои дела. Я работаю по-маленькому, никого никогда не кидал, поэтому и живой. Давай сейчас разойдемся, а когда все бумаги будут готовы, встретимся. Ты меня не видел, я тебя не знаю. Вот так.

– Может, это и не он, – поняв, что напрасно всполошил своего благодетеля, проговорил Скоробогатов. Не менее страшным казалось ему сейчас, если Владик с перепугу передумает и откажется помогать. Другого такого человека он не знал, напрямую искать знакомства со специалистом по документам было бесполезно – они все были глубоко законспирированы и работали исключительно через своих, проверенных людей. – А отсюда можно выйти через служебку? – уже спокойнее спросил Антон.

– Запросто, здесь все свои, – поднимаясь, ответил Владик. Он еще раз посмотрел на дверь и, не увидев ничего подозрительного, быстро направился к перегородке, за которой начиналась кухня. Скоробогатов метнулся следом за ним.

– Левчик, – обратился Владик к официанту, который стоя производил на бумаге какие-то расчеты. – Мы передумали обедать. Выпусти нас через запасной. И вообще, если что, нас здесь не было.

– Ясный перец, – равнодушно ответил официант. – Идите, там открыто.

Со всеми предосторожностями они вышли во двор, и Владик увлек Антона в подворотню, которая вывела их на параллельную узкую улочку. Здесь они и расстались, сверив часы и договорившись встретиться в семь вечера в бильярдной, по соседству с домом владельца старенькой «ауди».

– Там получишь и ключи от машины, и бумаги. Только не приводи хвоста, – раздраженно проговорил Владик. – Крутись как черт, тысячу раз проверь, но не приводи. Если что заметишь, встречаемся в десять на Московском вокзале у билетных касс. Если не получится на вокзале, значит, в двенадцать здесь, в «Посейдоне». Лучше двадцать раз не встретиться и остаться живым, чем с бабками на кармане проколоться. Все запомнил?

– Понятно, – обиженно ответил Скоробогатов, которому очень не понравился вызывающий, жесткий тон Владика. Они оба двинулись в одном направлении, но по разным сторонам улицы, и на перекрестке наконец разошлись.

Антон быстро шел по тротуару и пытался составить для себя ясную картину происшедшего. Оставшись один, он получил возможность порассуждать о самом неприятном, но предельно важном для него событии. Появление водителя московских «жигулей» у «Посейдона» могло означать только одно – он следил за ними от самого дома Владика, а значит, ему известны все места, куда они за день успели съездить. Конечно, это могло быть и случайностью, фантастическим совпадением, в конце концов, это мог быть просто похожий человек, но в положении Скоробогатова разбираться, так это или нет, было форменным самоубийством. Незнакомец знал, где можно подстеречь Владика и Антона, видел его в парике и усах, но если даже московские ловцы упустят его в Петербурге, то рассчитывать на это на границе было бы полным безумием. Другими словами, Скоробогатова вычислили, но по какой-то причине не стали брать сразу.

«Они не знают, что я таскаю брюлики с собой, – решил Антон. – Хотят повязать меня в машине вместе с камнями. Значит „ауди“ брать нельзя, засвечена. Получаю документы – и в поезд, на восток. Еще лучше автостопом. А там разберемся».

Самым темным местом во всей этой истории было, как они его нашли и почему не взяли в квартире у Валентины, из которой он с бриллиантами ушел только сегодня утром? «Может, действительно совпадение? – с надеждой подумал Скоробогатов. – Они же выскочили на „жигулях“ прямо перед моим носом. Или они совсем придурки, или это не оперативники. Хвоста тоже не было. Шизофреник! – сам себя обругал Антон. – Мало ли в Питере светлых курток. Обыкновенный спортсмен, ходит как на амортизаторах – таких в любом городе пруд пруди. Ну, придурок, такую волну поднял!»

После всех этих раздумий Скоробогатов чувствовал себя совершенно сбитым с толку. Злополучные московские номера сыграли с ним злую шутку, он поддался панике и едва не отказался от первоначального плана. Переход через границу в любом другом месте, любого другого государства отнял бы у Антона еще несколько дней: надо было бы переоформлять документы, добираться до места, и еще неизвестно, чем бы закончился этот затянувшийся, многоэтапный побег. «Ладно, или пан, или пропал, – наконец решился Скоробогатов. – Взять меня сегодня могли столько раз, сколько в этом городе ментов. Нервишки шалят. Если видишь в поле люк, не пугайся, это глюк».

Вопросов, на которые не существовало ответов, было так много, что Антон решил не ломать голову зря, а лучше подумать, где, не рискуя встретить московских «друзей», провести время до семи часов. Белые «жигули» все же занозой сидели у него в мозгу, но теперь Скоробогатов думал о них лишь как о гипотетической угрозе, которую можно зачеркнуть обычной осторожностью. Некоторая нестыковка в рассуждениях нисколько не смущала Антона. Он просто был не в состоянии провернуть в голове такую сложную комбинацию, а потому очень скоро убедил себя не менять плана.

Первое, что пришло Скоробогатову в голову, это вернуться к Валентине, спокойно пообедать и, пообещав вернуться поздно вечером, все же купить «ауди» и уехать. Идея была хорошей, но Антону страшно не хотелось встречаться с этой приемщицей грязного белья. Его начинала раздражать уже сама мысль о ней. К тому же Скоробогатов вдруг расчувствовался, ему захотелось, чтобы последние часы, проведенные на родине, вспоминались за границей как нечто приятное и романтическое. Антону захотелось погулять по Петербургу, полакомиться мороженым и, если повезет, познакомиться с девушкой, которая не будет знать, кто он такой, и согласится пойти с ним только потому, что он молод, красив и обаятелен. Сам того не замечая, Скоробогатов перешел на медленный прогулочный шаг, на лице у него появилась едва заметная мечтательная улыбка, он начал обращать внимание на прохожих, вернее, на их женскую половину, и вскоре заметил впереди себя девушку, с ног до головы упакованную в джинсовку. У нее была замечательная фигура, завораживающая походка, но главное, красавица никуда не торопилась и шла в том же направлении.

Скоробогатов догнал претендентку на совместную романтическую прогулку, мгновенно придумал повод для знакомства и тронул девушку за плечо.

– Можно вас на минуточку? – придав лицу игривое выражение, слащаво спросил он. Претендентка обернулась, и Антон от растерянности даже остановился – на вид «девушке» было никак не меньше пятидесяти.

– В чем дело? – окинув незнакомца неприязненным взглядом, резко спросила она.

– Нет-нет, ничего, – смешался Скоробогатов. – Я время хотел спросить.

– У меня нет часов, – ответила она. – Кажется, начало или половина пятого.

Антон поблагодарил, дал ей отойти на несколько метров и продолжил свой путь. «Интересно, – подумал он. – Как бы она ответила, если бы знала, кто к ней подошел? Шалава старая».

Роль миллионера-инкогнито очень нравилась Скоробогатову, и он начал представлять себя в некоем европейском городе, в роскошном спортивном автомобиле с открытым верхом. В воображении он рисовал себя эдаким надменным денди в белом костюме, белой широкополой шляпе и с легкой тростью с серебряным набалдашником. Эта игра занимала Антона минут пятнадцать, пока он не вышел на незнакомую широкую улицу с большим количеством магазинов. Здесь Скоробогатову пришло в голову, что, во-первых, надо все-таки пообедать, а во-вторых, перед отъездом за границу не мешало бы купить себе что-нибудь на память о стране, где он родился, вырос и сделался миллионером – часы с серпом и молотом на циферблате, матрешку или даже небольшой самовар, расписанный под хохлому. В общем, то, что обычно увозят из России настоящие иностранцы.

Антон долго слонялся по магазинам в поисках подходящих сувениров. Каждый раз, перед тем как выйти, он придумывал причину, чтобы остановиться перед витриной или стеклянной дверью и внимательно осмотреть улицу. День выдался душный, и Скоробогатов в своем маскараде от ВТО давно уже изнывал от жары. Из-под парика за воротник стекал пот, верхняя губа под усами страшно чесалась, и Антон наконец решился. В одном из магазинов он купил полиэтиленовый пакет, зашел под лестницу, ведущую на второй этаж, и там разделся – снял куртку, парик и отодрал усы. Все это он уложил в сумку и из-под лестницы вышел совершенно преобразившимся.

Скоробогатов пересмотрел и перещупал огромное количество вещей, но едва он брал предмет в руки, как тот переставал ему нравиться. Вблизи все они казались ему либо грубо сработанными, либо слишком громоздкими, и в конце концов он купил себе толстую золотую цепь, которую тут же надел на шею и убрал под рубашку.

Закончив с сувенирами, Антон решил не тратить время на ресторан, где ему пришлось бы долго ждать заказа, а затем еще ловить официанта, чтобы расплатиться. До встречи оставалось около часа, и он зашел в тесную, задымленную закусочную «бистро». Здесь он с аппетитом съел подгоревшую куриную ножку, которая, впрочем, внутри кровоточила, запил соком и уже через десять минут освободился.

До дома владельца «ауди» Скоробогатов доехал так быстро, что несколько раз с недоверием переспросил водителя такси, точно ли это та самая улица? Наконец он выбрался из машины, осмотрелся и сразу увидел проход между двумя маленькими магазинчиками, который вел во двор. Отсюда до биллиардной было не больше ста метров по переулку, у Антона было еще полчаса, и он решил постоять где-нибудь в кустах, откуда можно было бы понаблюдать за немногочисленными прохожими. Чтобы пистолет был под рукой, Скоробогатов снова надел куртку и не стал ее застегивать.

Чем меньше оставалось времени до этой очень важной, решающей, встречи, тем сильнее Антон нервничал. Он внимательно всматривался даже в проходящих женщин, много курил и мысленно одевал каждого подозрительного прохожего в милицейскую форму. Он прекрасно понимал, что если кто-то и появится, то теперь это будет не атлет, который так глупо засветился у Владика во дворе и у «Посейдона». Но мимо кустов, где он прятался, изредка проходили лишь самые натуральные работяги, нагруженные авоськами домохозяйки или молодые мамаши со своими чадами. Все они нисколько не были похожи на оперативников, и ровно в семь Скоробогатов наконец вышел из своего укрытия.

В бильярдную Антон вошел не сразу. Он пару раз прошелся мимо, и только когда переулок опустел, торопливо нырнул в раскрытую дверь. Скоробогатов знал, что ни Владика, ни владельца «ауди» в бильярдной нет, за те полчаса, что он просидел в засаде они не появлялись, но ему осточертело прятаться. К тому же в кустах на него начали обращать внимание дети, которые играли во дворе, прямо у него за спиной.

В прокуренном оранжевом полумраке Антон почувствовал себя не только в безопасности, но и в своей стихии. Он любил иногда погонять шары, изображая опытного бильярдиста, хотя играл плохо и не очень вникал в правила. Ему нравилась сама атмосфера этих недорогих злачных заведений. Здесь не было чопорности и ажиотажа дорогих казино, не надо было все время сидеть за столом как в ресторане, но имелись все составляющие подобного приятного времяпровождения: можно было выпить, покурить, по маленькой сыграть на деньги и даже познакомиться с девицей, из тех, что заглядывали в такие места послушать музыку и выпить за стойкой пива или коктейль.

С одной стороны, Скоробогатов почувствовал облегчение – он не заметил слежки и смог наконец позволить себе расслабиться. С другой – до следующей встречи оставалось три часа, и это время надо было чем-то занять. Торчать у стола и наблюдать, как играют другие, было скучно, сидеть за стойкой со стаканом сока казалось ему глупостью, а пропустить рюмку водки Антон боялся – следом за первой обязательно последовала бы вторая, а затем и третья. Он же надеялся уехать сегодня ночью.

И все же Скоробогатов не удержался и заказал себе водки, рассудив, что до отъезда далеко, а в одиночестве болтаться просто так по городу ему уже осточертело. Он уселся на высокий табурет, обхватил всеми пальцами запотевшую рюмку и закурил. Антон не торопился пить, сейчас ему больше нравилось состояние предвкушения, когда от лицезрения кружка лимона под языком начинает фонтанировать слюна, а окружающий мир еще не потерял своих четких очертаний.

Рассеянно глядя на яркую выставку разнокалиберных импортных бутылок, Скоробогатов задумался. Последние несколько дней были так наполнены необыкновенными событиями, что Антон уже и не мог сразу вспомнить, когда он уехал из Москвы. Та, старая жизнь мелкого неудачливого бизнесмена-пройдохи, который чаще зарабатывал разного рода махинациями, осталась так далеко позади, что Скоробогатов даже засомневался: «А было ли это?» В носках у него было спрятано целое состояние, во внутреннем кармане куртки лежал пистолет, а впереди его ожидала дорога к новой, обеспеченной жизни, и он ее страшился, как будто точно знал, что никакой «другой» жизни не существует, а есть только короткая дистанция, на которой ни в коем случае нельзя спотыкаться, потому что всякая задержка может обернуться для него пожизненным заключением или пулей. От этих грустных мыслей и нехорошего предчувствия Антону стало пронзительно жаль себя, но это состояние продлилось недолго. Скоробогатов опрокинул в себя водку, сунул в рот лимон и в этот момент кто-то хлопнул его по плечу. Это произошло так не вовремя и неожиданно, что Антон едва не подавился лимоном и сунул руку за пазуху.

– Привет, – услышал он голос Владика.

– Ф-ф-у, – с облегчением выдохнул Скоробогатов, но обернулся не сразу – надо было убрать с лица испуганное выражение.

– Повтори, командир, водочки, – устраиваясь на соседнем табурете, заказал Владик. – Три раза. И три бутерброда с красной икрой.

– А я уже собирался уходить, – наконец проговорил Антон и взглянул на часы.

– Да мы здесь рядом были, – усмехнулся Владик и протянул руку за рюмкой. Он передал ее теперь уже бывшему владельцу «ауди», который так и остался стоять за спиной у Скоробогатова, взял вторую и произнес тост: – Ну, давай за успех нашего безнадежного предприятия. Все путем.

Все трое выпили, Владик быстро сжевал бутерброд, оценивающе оглядел бильярдную и вдруг заторопился:

– Пойдем прогуляемся, – деловым тоном сказал он. – У нас еще дел по горло.

Появление Владика в таком хорошем расположении духа могло означать только одно – он выполнил заказ и желает получить свой гонорар. Антона, который уже смирился с тем, что ему придется дожидаться десяти вечера, это страшно обрадовало, и он сразу позабыл обо всех трудностях и о том, что не собирался пить.

– А где тачка? – спросил Скоробогатов, имея в виду купленную «ауди».

– Во дворе, – ответил Владик. Он покопался в кармане, достал ключи от машины и отдал новому хозяину. – Пойдем, пойдем, меня еще в двух местах ждут.

Они вышли из бильярдной, бывший владелец «ауди» уверенно дошел до дверей ближайшего подъезда и раскрыл их.

– На чердаке рассчитаемся, – пояснил Владик. – Мы видели, как ты здесь колбасил. Вон там сидели. – Он показал на соседний скверик и вошел в дом.

– А я рядышком полчаса в кустах проторчал. Так это вы хотели посмотреть, как меня будут брать? – последовав за ним, рассмеялся Антон.

– А на кой мне это? – резонно ответил Владик. – За такие бабки рисковать… Я, между прочим, даже за документами не пошел. Позвонил ему, сам принес.

В лифте они поднялись на последний этаж, затем по ступенькам забрались на чердак, и Владик достал из кейса полиэтиленовый пакет.

– Как меня теперь зовут? – принимая бумаги, спросил Скоробогатов и сразу раскрыл паспорт. – Нечипоренко Александр Львович. Получше фамилию не нашли? Надо запомнить.

– Потом налюбуешься, – прервал его Владик. – Все настоящее, можешь не волноваться.

Антон достал слегка похудевшую пачку долларов, отсчитал обещанную сумму Владику, и тот, не проверяя, убрал ее в карман. Затем Скоробогатов рассчитался за машину, немного помешкав, вручил каждому по стодолларовой бумажке и сказал:

– Выпейте за меня сегодня. А завтра я сам за себя выпью.

– Это будь спокоен, погуляем так, что у тебя колеса отвалятся, – ответил Владик. – Ну все, передавай привет Петуху. Если устроишься, позвони, может, в гости приеду. Я дальше Финляндии нигде не был. Надо бы съездить, отметиться.

– Запросто, – ответил Антон и пошел к выходу.

– Подожди здесь минутку, – попросил Владик. – Мы свое дело сделали. Дай нам оторваться, а потом иди куда хочешь.

Скоробогатов вначале удивился, но затем на радостях решил уступить и лишь ответил:

– Если бы что, нас бы перед подъездом взяли со всеми нашими бумажками. Ладно, подожду.

Они ушли, и Антон распихал документы по карманам. Теперь он снова ощущал себя абсолютно свободным человеком, который может позволить себе махнуть в любую часть света. Оставалось только сесть в машину, сунуть ключ в замок зажигания и нажать на акселератор. Все скверные предчувствия остались где-то там, в прокуренной бильярдной, зато появилось какое-то зудящее нетерпение, и Скоробогатов заторопился. Он быстро спустился на последний этаж, вызвал лифт, но вспомнил, что в доме всего пять этажей, и пошел пешком. По пути он решил, что парик и усы нацепит в машине перед зеркалом, потому как его вполне могут остановить еще в городе, либо на выезде из него.

На улице Антон остановился и окинул взглядом безлюдный переулок. На душе у него было под стать погоде – тепло и тихо, и он пожалел, что Владик с другом так быстро ушли – хотелось с кем-нибудь похохмить, поделиться радостью и просто поболтать. У него даже мелькнула мысль отложить отъезд до завтрашнего утра, а вечером заявиться в «Посейдон» и покутить с приятелями Владика, но благоразумие все же победило, и он отправился во двор, где стояло его приобретение – одноразовый драндулет. По дороге Скоробогатов едва удержался от соблазна зайти в бильярдную и выпить еще рюмку водки. Он лишь замедлил шаг, но затем махнул рукой и почти побежал во двор.

Свою темно-синюю «ауди» Антон заметил издалека и достал ключи. Машина стояла, уткнувшись передком в стену, в противоположном конце двора прямо под окнами. Справа от нее находился выезд на улицу, слева – раскрытый подъезд и несколько чахлых кустов сирени, которые просматривались насквозь. Народу во дворе было много: в песочнице, под наблюдением сразу нескольких старушек, лепили куличи двое малышей, пожилая чета с сумками возвращалась из магазина, навстречу Скоробогатову шла хорошенькая девушка, в общем, картина была вполне мирной, и ничто не предвещало неприятностей.

«Надо купить что-нибудь заесть, – на ходу подумал Антон. – А тачка ничего, видок нормальный. Если бы не эта шалава, я бы уже… Чемодан с барахлом надо купить, – вспомнил Скоробогатов. – Ладно, это копейки. Все равно пригодится».

Он подошел к машине, бегло осмотрел ее и только после этого ключом открыл дверцу. Здесь Антону показалось, что левое переднее колесо чуть приспущено, он бросил пакет с париком и усами на заднее сиденье и попинал покрышку ногой.

– Ерунда, доеду, – тихо проговорил Скоробогатов. Позади него, со стороны подъезда послышался какой-то шорох, но Антон не успел обернуться. Что-то твердое ткнулось ему в правый бок, и Скоробогатов понял, что дневная слежка – не плод его воспаленного воображения, а страшная реальность.

Ломов умело выжимал из «жигулей» все, что было можно. Он торопился, справедливо полагая, что Скоробогатову понадобится немало времени, чтобы своим ходом доехать до Петербурга, а затем сделать себе новые документы. Пока они успевали – прошло чуть меньше суток с тех пор, как нынешний владелец бриллиантов очнулся от клофелиновой спячки. И все же трое «охотников» заметно нервничали. Иногда кто-нибудь затевал один и тот же разговор о «жадном гаде», как они прозвали Антона, но вскоре он сам по себе прекращался из-за исчерпанности темы. Путь был не близкий, и Скоробогатова вспоминали не раз и не два.

– А если он с рук купил билет на поезд и едет сейчас куда-нибудь в Красноярск или Хабаровск? – глядя на мелькающие за окном деревья, сказал Мокроусов.

– Документы ему все равно нужны, – ответил Синеев. – Он же не знает, что мы Петухова взяли. В Финляндию пойдет. Зачем ему без документов кататься по стране? Большой риск.

До Петербурга «долетели», будто на реактивном самолете. Время было вечернее и дорога до дома Владика через автомобильные пробки заняла едва ли не столько же времени, как и до города. При этом Ломов сохранял олимпийское спокойствие, Мокроусов сонно таращился на соседние машины, а Синеев все время материл то городскую власть, то паразитов-горожан, накупивших себе машин, а то и научно-технический прогресс, превративший поездки по городу в китайскую казнь.

Они опоздали всего на полчаса к разговору Владика со Скоробогатовым, когда те условились вечером встретиться в пиццерии «Посейдон». На всякий случай Ломов припарковался в квартале от дома Владика, позвонил по телефону, и детский голос ответил, что Владик ушел десять минут назад.

– Они с ребятами к Сашке пошли, да? – стараясь говорить поразвязнее, спросил Ломов.

– Понятия не имею, – строго ответила девочка. – Он прибежал, поел и убежал. Теперь, наверное, утром заявится.

– А-а, ну да, он же сегодня собирался к Светке, – озабоченным тоном проговорил Ломов.

– Понятия не имею, – еще строже повторила девочка. – Я в его дела не лезу.

– Тогда передай, что звонил Колян, – закончил Ломов и отключил телефон. Он достал из кармана ключи от петуховской квартиры, подкинул их на ладони и повернулся к своим спутникам: – Один останется здесь слушать разговоры. Через четыре часа смена. Давай, Серега, твоя очередь первая. А мы поедем к Петуху – квартира свободна. Черт его знает, может Скоробогатов надумает там переночевать. Забыли спросить у Петухова про вторые ключи. Шанс очень маленький, но… всякое бывает.

– А что сказали по телефону? – расстроившись из-за того, что ему выпало дежурить первым, поинтересовался Мокроусов.

– Ничего. Да, поторопились мы с Петухом. Сейчас бы он нам очень пригодился, – с нескрываемой досадой ответил Ломов, но затем веселее добавил: – А если Скоробогатов тоже не застал этого дятла дома? Девчонка сказала, что он забежал на несколько минут пожрать. Значит, наш миллионер обязательно будет звонить. Так что, Серега, на тебя вся надежда, – усмехнулся он. – Пока светло, не торчи во дворе. Поставишь жучок – и на чердак. Если появится пацанва или бомжи, спрячься или сделай вид, что проверяешь трубы. Не базарь с ними.

– Откуда на чердаке трубы? – пожал плечами Мокроусов.

– Ну не трубы, так окна, – отмахнулся от него Ломов. – Найдешь, что проверить.

Проинструктировав Мокроусова, Ломов высадил его из машины. Сейчас он почти не верил в то, что им легко удастся найти Скоробогатова в Петербурге, но пока тот не объявился где-нибудь в другом месте – в аэропорту, на границе с Турцией или Норвегией – надо было ловить его здесь, и только сам Федор Иванович мог отозвать их назад в Москву. Больше всего Ломов боялся, что именно сейчас Скоробогатов получает документы на чужое имя. В этом случае они могли надеяться только на его неопытность, помноженную на самоуверенность, которые и заставят ошалевшего от больших денег дилетанта наделать ошибок. «Настоящий профессионал давно бы смотался, – подумал Ломов. – Меня бы не нашли никогда».

Квартира Петухова выглядела так, будто ее только что оставили, и хозяин должен был вот-вот вернуться. Ломов даже не попытался ее осмотреть – хозяин уезжал навсегда, а им нужно было лишь пересидеть до появления Скоробогатова.

Синеев сразу начал обустраиваться. Он не стал убирать со стола грязную посуду и засохшие объедки, а взял скатерть за четыре угла и вынес все хозяйство в прихожую. Затем он выложил купленные по дороге продукты на стол, лег на диван и устало проговорил:

– Я посплю немного? А то голова совсем дурная, в глазах все плывет.

– Спи, спи, ты следующий пойдешь, – ответил Ломов. – Нужен будешь – разбужу. Кстати, Саня, не лапай здесь ничего, кроме стола. А стол потом вытрем.

– Я что, не знаю, что ли? – закрыв глаза, проворчал Синеев. – За детский сад держишь?

Сам Ломов не спал. Он сел в кресло, уставился в одну точку на противоположной стене и словно оцепенел. Сейчас он напоминал хищное животное, которое терпеливо дожидается в засаде того единственного нужного момента, когда ничего не подозревающая жертва, потеряв бдительность, подходит слишком близко. Ломов точно знал, появись хоть один маленький следок Скоробогатова, и он не упустит добычу. Ему нравилось ощущать себя охотником, разгадывать, как поведет себя уже обреченный на смерть «клиент», нравилось до поры до времени вести его и даже незаметно направлять, чтобы потом довершить начатое дело красивой комбинацией, а затем и уничтожить жертву.

В половине одиннадцатого Ломов разбудил Синеева. Тот сразу же сел, потряс головой и хрипло спросил:

– Что, пора?

– Да, – ответил Ломов. – Подкрепись, а то, когда еще придется. Часа в два ночи можешь сворачиваться. А в шесть заступлю я. Ключи от машины на столе.

До приезда Мокроусова Ломов так ни разу со своего места и не поднялся. Он догадывался, что новостей никаких нет, иначе бы Сергей сразу позвонил, но не делал из этого никаких выводов. После долгих размышлений и сопоставления фактов Ломов убедил себя в том, что Скоробогатов может скрываться только здесь, в Петербурге, и, если это так, значит, тот получил от девчонки такой же ответ: «Утром заявится». Ломов даже удивился своей уверенности, как будто ему кто нашептывал: «Не бойся, никуда он от тебя не уйдет. Судьба его решена». Утреннее дежурство должно было подтвердить его догадку, и он с нетерпением дожидался рассвета.

Ночное бдение Синеева тоже не принесло никаких результатов. Он устроился на заднем сиденье «жигулей» и долго сидел так, всматриваясь в лица молодых людей, которые колобродили во дворе до окончания его дежурства. Телефон Владика молчал, и Синеев начал клевать носом, когда около полуночи позвонил знакомый Владика. Он назвал девочку по имени и попросил передать брату, что завтра будет ждать его в «Посейдоне». Уже через несколько минут Синеев выяснил телефон и адрес звонившего и, не зажигая в салоне света, записал их.

Ломов с Мокроусовым подъехали к дому Владика в половине шестого утра. Чтобы полностью восстановить силы, Ломову вполне хватило трех часов крепкого сна в кресле. Синеева он оставил в квартире на тот невероятный случай, если у Скоробогатова все же окажутся ключи, и он решится зайти.

Ломов поставил машину в тени у дома напротив, так, чтобы хорошо просматривался нужный подъезд. Он включил рацию, вытянул у телефонной трубки антенну и положил рядом на сиденье. Во дворе уже появился дворник, а вскоре к автобусным остановкам на работу потянулась вереница людей, и до девяти двери подъездов хлопали каждые несколько секунд. Однако все выходили из домов, но никто не входил.

Наконец Ломов еще раз позвонил Владику, и тот же детский голос ответил, что Владик уже ушел.

– А он что, дома ночевал? – удивился Ломов.

– Да, ночевал, – ответила девочка и положила трубку.

– Кажется, мы сильно пролетели, – с неприсущей ему растерянностью проговорил Ломов. – Он недавно прошел мимо нас.

– Что ж такого? – ковыряя в зубах, ответил Мокроусов. – Ловим, а в лицо не знаем. Гадом буду, он поехал встречаться со Скоробогатовым. Он же нигде не работает. На хрена еще ему ехать куда-то в такую рань?

– Зараза, сильно поторопились мы с Петуховым, – в который раз пожалел Ломов.

– Мы! – усмехнулся Мокроусов. – Он небось с улицы по мобильному договаривался.

– Нет у него мобильного, – мрачно ответил Ломов и уточнил: – Петухов сказал, что нет. Будем ждать его здесь. Пока что он наша единственная зацепка. Допустим, что Скоробогатов уже получил ксиву, тогда его возьмут на границе, если милиция не перехватит. Но мне кажется, он еще не добрался до своего дружка. Чувствую.

В этот день Владик так домой и не вернулся. Ему несколько раз звонили, и Ломов с Мокроусовым составили целый список его знакомых. А во второй половине дня наконец объявился молодой человек, который вполне мог быть Скоробогатовым. Он каждые полчаса звонил из разных телефонов-автоматов и, судя по номерам, бродил на небольшом пятачке в самом центре города.

– Он! – после второго звонка, с придыханием проговорил Мокроусов. – Гадом буду, он.

– Похоже, – ответил Ломов.

Последний звонок с большим перерывом раздался вечером, когда стемнело. Голос у звонившего был пьяный и перед тем, как повесить трубку, он злобно выругался.

– Нажрался дорогой, – с нежностью в голосе проговорил Мокроусов. – С горя, наверное. Долго же он до Питера добирался. Ну, теперь-то он этого Владика из-под земли достанет.

– Сходи купи что-нибудь поесть, – сказал Ломов. – Набери побольше, всю ночь будем сидеть.

– Пивка взять? – обрадовался Мокроусов. – У меня уже кишки от голода сводит.

– Мне не надо, – уклончиво ответил Ломов, и Мокроусов кивнул:

– Ага, все понял. Я сейчас.

Ждать им действительно пришлось всю ночь. Ни вечером, ни ночью звонков больше не было, и Ломов с Мокроусовым догадались, что тот, кого они приняли за Скоробогатова, скорее всего, пьяный завалился спать у какой-нибудь своей подружки и проявится только утром. После полуночи Ломов связался с Синеевым и объяснил, что тот должен сделать: пройтись тряпкой по тем местам, где они могли наследить, забрать свой мусор и на машине доехать до дома Владика.

– Если он сразу не пришел к Петухову, значит, уже не придет, – закончил Ломов. – Давай, Саня, ждем.

Первый звонок прозвенел в половине девятого утра, и это оказался сам Скоробогатов. Несколько минут ушло у Ломова на то, чтобы установить номер телефона и адрес, откуда он звонил. Затем он завел двигатель, виртуозно развернулся и выехал на улицу.

– Куда? – поинтересовался Синеев.

– Судя по телефону, это около дома Петухова, – ответил Ломов. – Мы его ищем, а он у нас под боком ходит. Этого Владика все равно пока нет дома, а он собирается до него дозваниваться. Не должен уйти, – уговаривал себя Ломов. – С бодуна разве что за пивом сходит.

Отъехав на несколько кварталов, Ломов подумал, что надо было подстраховаться и оставить кого-то одного у дома Владика, но вера в успех была настолько сильной, а цель так близка, что он лишь прибавил скорость. Ему не терпелось взглянуть на главного похитителя драгоценного чемоданчика, который всех их заставил серьезно поволноваться. Скоробогатов казался ему наиболее интересной фигурой во всей этой бриллиантовой истории. Он хладнокровно кинул своих друзей, потому что был волком-одиночкой, а точнее, неопытным волчонком. Это его и подвело. Ломов и себя причислял к подобной категории и точно знал, что волк-одиночка никогда не должен вязаться ни с какими петуховыми, ни, тем более, с такими же волками. И это задание ему сразу не понравилось именно тем, что Ломов вынужден был работать с двумя помощниками, которых, впрочем, он сразу сумел себе подчинить. За эти пять дней он несколько раз собирался выйти из дела. Его раздражала бестолковость Синеева и Мокроусова, и удерживал лишь охотничий азарт, который с новой силой разгорался в нем каждый раз, когда он находил свежие следы горе-миллионеров.

Небольшая задержка вышла, когда они искали дом и въезд во двор. Из машины все трое выбрались спокойно, будто приехали по делам или в гости. Так же не торопясь они поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. Какое-то время из квартиры не доносилось ни единого звука. Затем послышались шаркающие шаги, и женский голос спросил:

– Кто?

– Из ЖЭКа, – не своим голосом, противным официальным тоном ответил Ломов, и его помощники с улыбками переглянулись. – У соседей внизу протек стояк. Нам надо посмотреть трубы.

Дверь открылась, Ломов шагнул в квартиру и отработанным движением зажал Валентине рот. Следом за ним в прихожую быстро просочились Синеев с Мокроусовым. В руках у них уже было оружие, и оба сразу бросились в комнату, но через несколько секунд они выскочили в коридор. Синеев кивнул в сторону кухни, а Ломов шепотом спросил у хозяйки квартиры:

– Он там?

Валентина замычала и отрицательно помотала головой. Немного погодя, когда «гости» обследовали всю квартиру, Ломов завел ее в комнату, усадил на незастеленную тахту и, наконец, отпустил.

– Жилец твой где? – спросил он у до смерти перепуганной хозяйки квартиры. – Только не ори. Отвечай спокойно.

– Уе-хал, – заикаясь от страха, проговорила Валентина. – Недавно.

– Куда, знаешь? – со свирепым лицом подступил к ней Мокроусов.

– Нет, он не сказал, – ответила Валентина и расплакалась. – Я ни в чем не виновата. Я его знаю всего два дня. Попросился переночевать. Он встал, позвонил кому-то…

– Оружие у него есть? – спросил Ломов, который уже точно знал, куда отправился Скоробогатов.

– Есть, пистолет – едва выдавила из себя Валентина и расплакалась еще сильнее. – Я там нашла, в белье. Там еще бри… бриллианты были. Но я ничего не знала.

– Где он прятал бриллианты? – спросил Ломов. Он взглянул на Мокроусова и кивнул головой на дверь.

– В ванной, в коробке с грязным бельем. Он сказал, что уезжает за границу…

– Ну, это вряд ли, – уже на ходу бросил Мокроусов.

Поиски в ванной не дали никакого результата, и Мокроусов вскоре вернулся.

– Ничего нет, – появившись в дверях, сообщил он. – Может, перепрятал или забрал с собой?

– В общем, ты остаешься здесь, – распорядился Ломов. – Перерой всю квартиру. Она тебе поможет. А мы назад. Как чувствовал, надо кого-то там оставить. Понятно же, что он будет рвать когти. Решил перехватить своего дружка у дома.

Ломов с Синеевым осторожно вышли из квартиры, аккуратно прикрыли за собой дверь и спустились во двор. И только в машине Ломов заторопился.

– Опять мы лопухнулись, – выезжая из-под арки на улицу, зло проговорил он. – Брюлики он, скорее всего, забрал, значит, возвращаться не собирается. Если сейчас упустим, может и уйти. Дай бог, чтобы дружок его задержался.

По дороге они дважды застревали в пробках, но Ломов каждый раз удачно проскакивал дворами. Он так рискованно подрезал позади идущие машины, нырял из ряда в ряд, что Синеев только качал головой и бормотал:

– Ну, Лом, остановят же.

– Как остановят, так и отпустят, – лавируя между автомобилями, сосредоточенно ответил Ломов. – Сиди, Саня, спокойно, не нервируй меня. Там брюлики на четыре с половиной лимона за бугор уплывают, а ты о гаишниках думаешь.

– Твои, что ли, брюлики? – проворчал Синеев.

Ломов мельком взглянул в зеркало заднего вида, усмехнулся и сказал:

– Зря ты поменял работу, Саня. Щупал бы сейчас в спортзале своих девочек и горя не знал.

– Я мужиков тренировал, – обидевшись, ответил Синеев.

Перед поворотом во двор Ломов притормозил и въехал туда, как и полагается, тихо. Еще издалека он увидел спешащего навстречу молодого человека, который помахал рукой кому-то стоящему позади них. Ломов резко обернулся, успел заметить лишь нырнувшего в кусты человека и даже застонал:

– Они. Зараза! Сиди тихо, не рыпайся и не смотри туда.

– А если быстро… – Синеев сразу как-то съежился, будто к затылку ему приставили пистолет, и напряженно уставился прямо перед собой. Причем он старательно смотрел мимо ничего не подозревающего Владика, а правой рукой шарил под курткой, где у него было укреплено оружие.

– Какой быстро? – прошипел Ломов. – У него же ствол. Не хватало еще, чтобы за нами гонялась вся питерская милиция. Осторожный, сволочь, заметил – номера-то у нас московские. Вот уж действительно не знаешь, где соломку подстелить. Как с утра не заладилось…

Машина докатилась до ближайшего мусорного контейнера, Ломов остановился и продолжил:

– Сиди здесь, делай вид, что просто ждешь меня.

– Как это? – не понял Синеев. – В окошко, что ли, смотреть?

– Смотри, только не на них, – поморщился Ломов. – Я пошел в подъезд. Может, обманем.

Он вышел из машины, закрыл дверцу и на ходу на пальцах что-то показал Синееву. Вначале тот ничего не понял, но потом сообразил, что это всего лишь часть спектакля и предназначается для Скоробогатова. Тогда он кивнул, помахал рукой и тихо проговорил:

– Иди-иди, дерьмо собачье.

Назад Ломов вернулся минуты через две, когда Антон с Владиком уже уходили по другой стороне улицы. Он лишь на пару секунд подскочил к машине, сказал Синееву, чтобы тот снял жучок, ехал к Мокроусову в квартиру к Валентине и они ждали его звонка, а затем побежал вслед за Скоробогатовым и Владиком.

Ломов увидел их издалека. Прячась за кустами и деревьями, он шел по противоположной стороне улицы, пока они не поймали такси. Он запомнил номер машины и, дождавшись, когда она отъедет, вышел на проезжую часть. Почти сразу рядом с ним остановился старенький облезлый «москвич», Ломов показал пожилому владельцу пятидесятидолларовую банкноту и в двух словах объяснил, за кем нужно ехать.

– Не беспокойся, командир, – заметив, что водитель колеблется, сказал Ломов. – К жене моей повадился один… додик. Хочу узнать, кто такой.

– К жене, – с пониманием проговорил такой же ветхий, как и его автомобиль, владелец. – Садись, попробуем догнать. Движок немного стучит, перебрать надо.

Такси догнали быстро, и Ломов попросил не приближаться к нему, а удерживать в пределах видимости. Он понимал, что Скоробогатов постарался запомнить его внешность, но не мог снять даже ветровку – под мышкой у него была прилажена кобура.

Во время первой остановки такси у магазина Ломов подумал, что Скоробогатов пожелал сменить верхнюю одежду, но они с Владиком быстро вернулись в машину без покупок. Зато вторая остановка подтвердила его догадку – из магазина ВТО Антон вышел совершенно изменившимся. Если бы в таком виде он появился без своего приятеля, Ломов ни за что не узнал бы его. Сейчас Скоробогатов выглядел эдаким фатоватым музыкантом и тянул лет на тридцать пять. А пожилой водитель вовсю проявлял мужскую солидарность. Из сочувствия к обманутому мужу он рассказывал что-то Ломову о «бабах-стервах», курил невыносимо вонючие сигареты и частенько приговаривал: «Ничего, ничего, образуется».

Воспользовавшись задержкой у фотографии, Ломов нашел себе другую машину и отпустил словоохотливого владельца «москвича». С водителем «Волги» он договорился на те же пятьдесят долларов и рассказал ему ту же историю о неверной жене и ее коварном любовнике. Разбитной толстяк оказался еще более болтливым и сразу с азартом начал обхаивать весь противоположный пол, но Ломов оборвал его на полуслове:

– Командир, помолчи. Ты не обижайся, мне сейчас не до тебя.

– Понимаю, – сразу успокоился водитель.

С толстяком Ломов расстался не скоро. Они удачно отсиделись за домом, пока Владик бегал отдавать фотографии, затем не меньше часа проторчали за раскрытым гаражом, когда Скоробогатов объезжал «ауди». При этом толстяк завел профессиональный разговор с владельцем гаража и для конспирации измерил давление в шинах, а Ломов наблюдал за своим подопечным из машины. Он переписал на бумажку номер «ауди» и адреса обоих мест, где Антон с Владиком побывали, а когда те направились к ожидавшему такси, позвал толстяка:

– Кончай базар, командир. Люди ждут.

У пиццерии «Посейдон» Антон с Владиком отпустили такси, и когда они вошли внутрь, Ломов расплатился и сделал то же самое – наконец распрощался с трепливым толстяком. Он догадался, что с документами их попросили подождать, и они решили совместить приятное с полезным: пообедать, а заодно убить время. Оставалось придумать, как избавиться от Владика или выманить Скоробогатова в безлюдное место. Вариантов было не так много, и Ломов остановился на туалете, куда Скоробогатов обязательно должен был зайти, если не сделал этого сразу. Но Ломов видел, как они направились к столику, и пожалел, что замешкался и не воспользовался удобной минутой, пока они шли по залу спиной к двери. Теперь же Антон сидел к нему боком и, если бы кто-нибудь зашел в пиццерию, он машинально повернулся бы. И все же Ломов решил рискнуть, проскочить, не показав лица. Он боялся, что такая возможность больше не представится, и до самого отъезда рядом со Скоробогатовым будут ошиваться его знакомые. Кроме того, Ломов не был на сто процентов уверен в том, что Антон носит бриллианты с собой, а значит, ему нужно было поговорить с ним в уединенном месте, например, в кабинке туалета.

Ломов оказался у стеклянной двери в тот самый неблагоприятный момент, когда Скоробогатов поднялся со своего места и отправился к сортиру. Он едва успел отвернуться и прошел мимо, но у него осталось ощущение, что Антон его заметил. Возможность была упущена, план провалился, и ему оставалось только ждать.

Наблюдательный пункт Ломов выбрал не очень удачный. Входы в подъезды на Невском находились со стороны дворов, торчать в магазине было опасно – он обязательно привлек бы к себе внимание охраны и продавцов. Оставалась арка на другой стороне проспекта, но и там он чувствовал себя очень неуютно. Место было людное, мимо него все время ходили жители домов, и Ломов очень скоро пожалел, что раньше времени отпустил толстяка с «Волгой».

Не выпуская из поля зрения вход в пиццерию, Ломов воспользовался ожиданием и позвонил Синееву. Он поинтересовался, чем закончился обыск, и Синеев ответил:

– Ничего. Или он таскает их с собой, или сегодня отвез на вокзал в камеру хранения.

– Не отвозил, я целый день был с ним, – сказал Ломов. – Хозяйка что-нибудь интересного рассказала?

– Да, – ответил Синеев. – В восемь вечера наш друг встречается с каким-то иностранцем у гостиницы «Центральная». Она слышала, как он договаривался по телефону.

– Спроси у нее, знает она Владика и его знакомых?

– Я не могу спросить, – после небольшой паузы ответил Синеев. – Не у кого…

До Ломова не сразу дошел смысл сказанного. А когда он понял, то его охватила такая злость, что он едва сдержался, чтобы не швырнуть телефонную трубку в стену.

– Уроды! – прошипел он.

– Это Саня, – поторопился объяснить Синеев.

– Быстро он вошел во вкус. Ладно, потом поговорим. – Затем Ломов продиктовал адрес, куда Владик с Антоном отвозили фотографии, и сказал, чтобы Синеев взял машину и срочно отправлялся туда. – Только не торчи на виду, он тебя видел. А этому придурку скажи, чтобы подъезжал ко мне. Я на Невском проспекте, под аркой напротив пиццерии «Посейдон». Пусть едет прямо сейчас, времени нет, – закончил Ломов и дал отбой.

После звонка Ломов долго не мог успокоиться. Он не понимал, зачем заказчик нанял этих двух ленивых идиотов, которые, словно нарочно, мешали делу и обязательно провалили бы его, если бы не он – Ломов. Ему было ясно, что Федор Иванович взял первых попавшихся, которых ему порекомендовали в «Золотом рассвете» или в охранном бюро с непонятным названием «АНЕПОУ». При этом Ломов прекрасно знал, что в охранники идет лишь бы кто и чаще всего неудачники, но его смущала глупость помощников, и он с возмущением подумал: «Неужели профессионалов мало? Если я когда-нибудь засыплюсь, то только благодаря таким вот Саням и Серегам. В последний раз работаю в команде».

Чуть погодя к пиццерии подошли два милиционера. Они остановились у порога, о чем-то переговорили, а затем зашли внутрь. Появление стражей порядка не очень расстроили Ломова. Скоробогатов изменил внешность и узнать его на улице было невозможно, даже если постоянно иметь перед глазами его фотографию. Другое дело Антон. Он запросто мог испугаться и, как это часто бывает с неуравновешенными или неопытными бакланами, сам спровоцировать милицию проверить документы – шарахнуться, побежать, а то и достать пушку.

Прождав больше часа, Ломов серьезно заволновался. Собственно, нервничал он с самого начала – он не был в этом уверен, но его не оставляло чувство, что Скоробогатов успел через стеклянные двери разглядеть утреннего водителя «жигулей» с московскими номерами. Кроме того, два милиционера так и не вышли из пиццерии, и что там произошло и произошло ли вообще, Ломов не представлял. Ему почему-то казалось, что Скоробогатова с Владиком давно там нет. В этом случае ему срочно нужно было перебираться к «ауди», которую Антон собирался покупать, и ждать его поблизости от машины. Но Ломова останавливало то, что он не знал, где состоится окончательный расчет. Возможно, что владелец автомобиля должен был подогнать его сюда или в любое другое место, и, уехав, Ломов мог окончательно потерять след Скоробогатова. Правда, оставалась еще встреча у гостиницы «Центральная»…

Ближе к шести двери пиццерии стали распахиваться все чаще и чаще. Посетители пошли один за другим, а вскоре в подворотню вошел Мокроусов.

– Ты почему так долго? – стараясь не смотреть на помощника, с неприязнью проговорил Ломов.

– Следы убирал, я же всю квартиру обшмонал, а перчаток не взяли, – виновато ответил Мокроусов.

– Сейчас пойдешь в пиццерию, справа за третьим или четвертым столиком сидят они. Скоробогатов в светло-русом парике, волосы до плеч, с усами и в синей куртке. Смотри, не пялься на них. Подойдешь к стойке, выпьешь рюмку, покуришь и назад. Только рюмку, а не бутылку. Все ясно?

– Все, – ответил Мокроусов и спросил: – Давно они там сидят?

– Да. Но если их там нет… – Ломов даже поморщился от собственного предположения. – Они должны быть там. Но если что, сразу назад. Да, посмотри, туда два мента зашли и не выходят. Не нравится мне это. – Рассказывать о своей неудачной попытке пробраться в сортир, Ломов не стал. Он считал, что в глазах рядовых исполнителей действия старшего должны выглядеть безукоризненными и всякая ошибка лишь дезорганизует их.

Мокроусов пересек проспект, подошел к пиццерии, и в это время из ее дверей вышли два милиционера. Не останавливаясь, Мокроусов прошел мимо них и направился к стойке. По пути он оглядел весь правый ряд столиков, затем – левый, но ни Скоробогатова, ни Владика не было ни за одним из них. Он дошел до стойки, заказал рюмку водки и уселся на табурет. После этого Мокроусов еще раз окинул взглядом посетителей и убедился, что не ошибся. Опрокинув в себя водку, Мокроусов спросил у бармена время, получив ответ, быстро расплатился и пошел к выходу. По пути он догадался заглянуть в туалет, но Скоробогатова не оказалось и там – все кабинки были раскрыты настежь.

– Их там нет, – вернувшись, сказал он Ломову. – Точно нет. Я даже в сортир зашел. А ментов ты сам видел.

– Ушел, щенок! – в сердцах проговорил Ломов. – Как чувствовал! Иди в машину, я сейчас.

После того как Ломов лично проверил пиццерию, они поехали во двор владельца «ауди». Мокроусов сидел на заднем сиденье и благоразумно помалкивал, зато Ломов дал наконец волю своим чувствам:

– Он думает, ушел, падла! От меня еще никто не уходил! Столько проколов за день! Как будто кто сглазил! Если упустим, вы с Саней дождетесь его дружка и вынете из него новую фамилию Скоробогатова. Он скажет. Этот все скажет. А потом уберете. Кстати, зачем ты раньше времени замочил бабу?

– Орать начала, – ответил Мокроусов. – Честное слово, Лом, не собирался. Я делом занимаюсь – тахту на попа поставил, руки заняты, а она к двери. Верещит как резаная. Ну и пришлось…

– Привязывать надо, – тихо проговорил Ломов. – Хорошо, если он испугался ментов…

– Осторожничает, – ответил Мокроусов. – С номерами мы, конечно, дали маху.

У гостиницы «Центральная» Ломов остановился.

– Ты остаешься здесь, – сказал он. – Где-нибудь без пятнадцати восемь возьмешь машину, встанешь прямо впритык к главному входу – он тебя не знает. Водилу выбирай погрязней и попроще. Расплатишься с ним сразу, чтобы не открывал хайло. Дай много, не жадничай. Мне отзвонишь, как увидишь Скоробогатова. Если я освобожусь раньше, подъеду сам. Смотри, Серега, выпьешь хотя бы каплю, тебя вместо него закопаю. Жри мороженое.

Отъехав от гостиницы, Ломов позвонил Синееву и предупредил, чтобы тот немедленно сообщил, как только увидит Владика. Он объяснил, что за документами тот наверняка пойдет один, а Скоробогатов, скорее всего, будет сидеть в кафе или ошиваться где-то рядом.

До въезда во двор, в котором жил владелец «ауди», Ломов не доехал метров двести. Он загнал машину за подвернувшийся дощатый забор какой-то стройки, вышел и дальше отправился пешком, но не по переулку, где его случайно мог увидеть Скоробогатов, а в обход – детскими площадками, помойками и скверами. Очень скоро Ломов вышел к дому, который хорошо запомнил во время первого приезда, но попал он сюда с другой стороны и сразу же увидел темно-синий автомобиль. Машину поставили очень удачно – между подъездом и выездом со двора. И то, и другое было совсем рядом, как будто хозяин «ауди» специально постарался упростить «охотникам» задачу. При этом Ломов прекрасно понимал, что если Скоробогатов появится, то обязательно в компании своих приятелей. Что делать в этом случае, он пока не представлял, но и не очень беспокоился. Сейчас ему важно было убедиться, что подопечный продолжает действовать по известному плану. Остальное казалось делом техники. Но даже в случае неудачи здесь, в городе, Скоробогатова давно ждали на границе. Оставалось лишь позвонить туда и описать внешность Антона. Правда, эту складную картину портило одно очень существенное обстоятельство – Скоробогатов с Владиком сбежали из «Посейдона» через служебный выход. Кого они испугались, милиционеров или его, Ломова, он не знал, поскольку не видел, заметил его подопечный или нет. Версия с милиционерами казалась ему слишком слабой, но все тот же голос нашептывал ему: «Конец гаду», – и Ломов верил этому внутреннему прорицанию.

Ломов посмотрел на часы – они показывали ровно половину седьмого. Он быстро окинул взглядом двор, зашел в подъезд и поднялся на второй этаж к окну. Любопытство жильцов его не очень страшило. В доме был лифт, а значит, самые любопытные и дотошные обитатели дома – старики – здесь не появлялись.

Полчаса тянулись поразительно медленно, и к тому времени, как минутная стрелка доползла да двенадцати, Ломов вконец извелся. Он перебрал в уме все возможные варианты развития событий и остановился на двух. По первому выходило, что опасения подопечного строятся лишь на догадке – его напугали московские номера, а затем эта идиотская встреча по разные стороны стеклянной двери. Осмелится ли Скоробогатов после этого приехать сюда, чтобы забрать покупку, неизвестно. Возможно, он глупо рискнет и попросит пригнать ее в условленное место. Тогда Ломову придется разыграть несложный спектакль, и в финальной сцене убрать не только Скоробогатова, но и владельца «ауди». Второй вариант был куда более худшим: Скоробогатов все понял, испугался и уже покинул Петербург. Для этого ему нужно было всего лишь сообразить, что его разыскивает отнюдь не уголовный розыск, и только поэтому он до сих пор на свободе. Оперативники не стали бы таскаться за ним весь день, а давно окружили бы и с эффектным наскоком взяли. В этом втором случае надеяться оставалось только на Владика, который сообщит им новую фамилию Скоробогатова. Хорошенько поразмыслив, Ломов пришел к выводу, что даже при самом неблагоприятном исходе операции поиски затянутся всего на несколько дней.

Еще раз взглянув на часы, Ломов решил, что будет ждать до половины восьмого, а потом вернется к гостинице «Центральная». Он позвонил Синееву, но у того не было никаких новостей. Это убедило его в том, что Скоробогатов полностью поменял план, а значит, раздумал брать машину и здесь не появится.

– На всякий случай постой еще часок, – вяло проговорил Ломов. – Ладно, хоть отоспимся сегодня.

Ломов уже не надеялся поймать Скоробогатова этим же вечером, но для очистки совести надо было довести дело до конца. Он не знал, что это за иностранец, с которым Антон должен был встретиться, но был уверен, что свидание сугубо деловое, связанное либо с переправкой бриллиантов через границу, либо с переходом через нее. И теперь все зависело от того, насколько Скоробогатову нужна была эта встреча, и станет ли он ради нее рисковать.

Ломов мысленно прикинул, сколько ему понадобится времени, чтобы добраться до гостиницы, в последний раз посмотрел в окно и пошел вниз. Он не торопился, теперь ему необязательно было идти дворами, а напрямик до его машины было не больше минуты ходу. В дверях подъезда Ломов чуть приостановился и едва не присел на корточки – в его сторону шел Скоробогатов.

Ломова спасло только то, что его подопечный в этот момент оглядывал двор. Нарисоваться перед ним в третий раз за день было бы непростительной глупостью, и это наверняка закончилось бы долгой беготней по улицам, а может, и перестрелкой, потому что еще раз выпускать Скоробогатова Ломов не собирался.

Он шагнул назад в полумрак подъезда, легонько потянул на себя внутреннюю дверь, чтобы за нею спрятаться, но та так пронзительно взвизгнула, что он решил не испытывать судьбу. Ломов лишь прижался к стене и одними губами прошептал:

– Только бы никто не появился. Всего одну минуту. Мне нужна всего одна минута.

Ломов не видел, как Скоробогатов подошел к машине, а когда послышался легкий скрип открываемой дверцы, решил, что пора действовать. Он обхватил пальцами рукоятку пистолета и, пока не вынимая его, вышел из укрытия. Антон стоял всего в трех метрах спиной к нему и разглядывал колесо. До ближайших жителей домов было довольно далеко. Ломов бесшумно подошел к Скоробогатову, достал наконец оружие и спокойно проговорил:

– Не вздумай шуметь и дергаться. У меня с глушаком. Стой спокойно, руки за спину.

Внутри у Антона все как будто оборвалось, и он едва сдержал себя, чтобы не закричать от отчаяния и обиды. Он еще не видел незнакомца, но уже точно знал, что это тот самый атлет из «жигулей» с московскими номерами, в существование которого ему так не хотелось верить. А Ломов, закрывая пленника своим телом от посторонних глаз, ловко надел на него наручники, затем обыскал свободной рукой, выдернул из кармана куртки пистолет и приказал:

– Быстро полезай в машину и сиди тихо как мышь. Заграница пока откладывается.

Ломов втолкнул еще не пришедшего в себя Скоробогатова в машину, сел сам и помог Антону перебросить ноги через рычаг. Он торопился уехать из этого опасного людного места, но уже ликовал в душе, понимая, что дело сделано. Даже если кто-то успел заметить их из окна, все выглядело вполне пристойно, разве что оба залезли в машину через водительскую дверь.

– Ключи в куртке? – доброжелательно спросил Ломов и полез Антону в карман.

– Парень, ты чего? Я ее купил… – Скоробогатов наконец снова обрел дар речи, но Ломов перебил его:

– Потом, все потом. Где ключи? И не тяни резину, а то я тебе сделаю очень больно. Очень-очень больно.

– В кулаке, – сразу ответил Антон и еще раз попытался свести разговор к машине: – Забирай тачку, только меня отпусти. Я-то тебе зачем?

– Тихо. Пригодишься, – ответил Ломов. Он отобрал у Скоробогатова ключи, завел машину и медленно подал назад. А уже через минуту Ломов колесил по переулкам, пытаясь добраться до забора, где оставил свои «жигули». – Брюлики где? – как-то даже весело спросил он. – Только не ври. Я не мент, с меня за твою разбитую рожу никто не спросит.

– Какие брюлики? – так окончательно и не поверив в то, что пришло время расставаться с бриллиантами, спросил Антон. Ломов всего лишь на долю секунды отнял правую руку от руля, тыльной стороной ладони несильно ударил Скоробогатова по губам, и тот вскрикнул от боли.

– Слушай, времени у нас теперь хоть отбавляй, – сказал Ломов. – Я тебя сейчас отдам двум здоровым мужикам, и они долго-долго будут рвать тебя по кусочкам на части.

– Ты меня отпустишь? – со слезами на глазах вдруг спросил Антон. – Если отдам, отпустишь?

– Тебе что, расписку выдать? – усмехнулся Ломов. – По-моему, ты не понимаешь, что говоришь. Через полчаса ты будешь умолять, чтобы я послушал тебя. Какие же вы все-таки бестолковые. Пока вам кости не переломаешь, ничего не хотите понимать.

– Они у меня в носках, – признался Скоробогатов.

Ломов наконец попал в нужный ему переулок, доехал до стройки и поставил «ауди» за забором, рядом с «жигулями». В этом укромном месте можно было не опасаться, что кто-то из любопытства начнет заглядывать в окна машины, и Ломов решил закончить дело прямо здесь. Он заглушил двигатель, повернулся к Антону и обшарил его с ног до головы.

– Кто еще, кроме твоей бабы, знает о бриллиантах? – высыпав на ладонь несколько штук, спросил он.

– Так это Валька вас… – покачал головой Скоробогатов.

– Нет, это твой дружок Петухов тебя, – поняв, о чем речь, ответил Ломов. – Никуда он не уехал, да и ты никуда не делся бы. Только до границы. Если уж сорвал такой куш, надо хотя бы полгода отсидеться в каком-нибудь Новодрищенске, хорошенько подготовиться. Ну так, кто еще знает?

– Больше никто, – ответил Антон. – Ленка с Серегой тоже не знают. Мы думали, там только деньги.

– Ни одного не потерял? – рассматривая бриллиант на свет, спросил Ломов.

– Все здесь.

Мирный, какой-то даже будничный разговор несколько успокоил Скоробогатова, он перестал дрожать и поменял позу. Наручники впились ему в запястья, и чтобы не налегать поясницей на руки, Антону пришлось развернуться к Ломову. А тот убрал остатки долларов и пакеты с бриллиантами в карман, достал телефон и позвонил Синееву. Он объяснил, где найти Мокроусова, сказал, чтобы они дожидались его у гостиницы «Центральная», и перед тем, как отключиться, наконец сообщил:

– Порядок, Серега. Едем в Москву.

– А я? – понимая, что в ближайшие несколько секунд решится его участь, с дрожью в голосе спросил Антон. – Я же отдал…

– Ты Дарвина читал? – с прежним радушием спросил Ломов, убирая телефонную трубку во внутренний карман. Не вынимая из-под куртки руки, он взялся за рукоятку пистолета и потянул его на себя.

– Нет, не читал, – с надеждой вглядываясь в лицо Ломова, ответил Скоробогатов. Неуместная благожелательность, с которой говорил «охотник», наводила на Антона ужас и сбивала его с толку. Скоробогатов не понимал, что делать: унижаться и просить пощады, терпеливо дожидаться, когда его отпустят, или попробовать отбиться – обеими ногами ударить ему в лицо и бить, пока тот не потеряет сознание.

– Я так и знал, – печально проговорил Ломов. – А зря. Хороший был мужик. Нашу с тобой встречу описал, как будто сам видел. Ну а слова-то такие знаешь – естественный отбор?

– Знаю, – только и успел сказать Антон.

Ломов выстрелил ему прямо в лоб, убрал пистолет и лишь после этого ответил:

– Знать мало, надо еще понимать, что это означает. Прощай, щенок.

Обратная дорога до Москвы для Ломова была долгой и изнурительной. Он не торопился, ехал аккуратно, стараясь не нарушать правил, дабы в конце операции по глупости не налететь на какую-нибудь неприятность. Мокроусов с Синеевым почти все время спали и за всю дорогу только один раз выбирались из машины. Между Петербургом и Вышним Волочком Мокроусов попросил остановиться, накупил в резном деревянном теремке пива с солеными закусками, но до самой Москвы ни к чему не притронулся, потому что снова уснул. Ломов же боролся с сонливостью с помощью радио, только не музыкой, от которой у него скоро начинали слипаться глаза, а новостями и прочей говорильней. Пару раз, проснувшись, Синеев предлагал сменить его за рулем, но Ломов категорически отказался. Подмяв под себя помощников, он психологически уже не мог доверить кому-то из них, пожалуй, самую ответственную часть операции – доставить чемоданчик с деньгами и бриллиантами, да и их самих, в Москву. Сейчас он мог положиться только на самого себя, опасался глупой случайности, а потому твердо решил лично довести дело до конца.

Ломов еще из Петербурга позвонил заказчику и сообщил, что все в порядке, они возвращаются и утром будут в столице. Федор Иванович сдержанно похвалил их, назначил место и время встречи, но попросил Ломова, чтобы тот приехал один.

В Москву они въехали с первыми лучами солнца. До назначенного времени оставалось около четырех часов, и все же Ломов не стал развозить своих сподручных. Он высадил их у Белорусского вокзала, пообещал сегодня же связаться с ними, и Мокроусов с Синеевым разъехались по домам, довольные уже тем, что наконец представилась возможность отоспаться в собственной постели. Сам же Ломов загнал машину в указанный Федором Ивановичем дворик за Домом кино, заглушил двигатель и немного поспал.

Федор Иванович появился во дворе ровно в девять, оставив машину в прилегающем переулке. В руке у него был синий чемоданчик с тисненым вензелем – точная копия того, в котором находились бриллианты и деньги. Он разбудил Ломова негромким постукиванием по стеклу, широко улыбнулся ему, а затем забрался в салон.

– Ну что, Женя, намаялся? – по-отечески спросил он.

– Здравствуйте, Федор Иванович. Всю ночь за рулем, – объяснил Ломов, разглядывая заказчика. Этот маленький бесцветный человечек в сером столь же невыразительном костюмчике производил впечатление пенсионера или мелкого служащего и нисколько не походил на того влиятельного и жестокого пахана, каковым Ломов начал считать его только во время операции. Лишь постепенно Ломов сообразил, что возможности Федора Ивановича столь велики, что определить их, будучи обыкновенным исполнителем, было нельзя, как нельзя, стоя на вокзальном перроне, охватить взглядом целый город. А Федор Иванович как будто нарочно демонстрировал ему свою простоту, смотрел на него широко раскрытыми голубыми глазами и лукаво улыбался.

«И на кой тебе столько денег? – прикрывая ладонью зевок, подумал Ломов. – Тебе уже о месте на кладбище пора подумать, а ты все бабки под себя подгребаешь».

– А что же тебя не сменили твои пассажиры? – Последнее слово было сказано с подчеркнутым пренебрежением, и Ломов понял, что либо с самого начала Федор Иванович рассчитывал в основном на него, либо каждому из участников операции он показывал свое расположение по отдельности.

– А-а, – махнул рукой Ломов. – Не люблю, когда меня кто-то возит на работе. Привычка.

– Хорошая привычка, полезная, – похвалил Федор Иванович. Он бросил на заднее сиденье свой чемоданчик, затем перетащил на колени точно такой же, не до конца раскрыл его и заглянул внутрь.

– Кстати, там тысяч шестьдесят-семьдесят не хватает, – сказал Ломов. – Может, прикуривали от бумажек, придурки.

– Ничего, Женя, – ощупывая содержимое целлофановых пакетиков, проговорил Федор Иванович. – Главное, что бриллианты на месте. Люблю, знаешь, разноцветные камешки. О месте на кладбище я уже позаботился, теперь вот самоцветами увлекся.

При упоминании о кладбище Ломов вздрогнул и подивился интересному совпадению.

– Там все, я посчитал, – сказал он.

– Нашел я нашего лучшего друга, Калистратова, на Петровке сидит, – захлопнув наконец чемоданчик, сказал Федор Иванович. – Все-таки человек глупое существо, ничему не учится. Обменный пункт пытался взять, сопляк. Он уже что-то им рассказал про «Золотой рассвет». Надо поторопиться, Женя, а то наговорит с три короба, потом три года расхлебывай. Ты как, сможешь сегодня поработать?

– Смогу, – не задумываясь, ответил Ломов. – Я уже выспался.

– А потом как следует отдохнешь. – Федор Иванович похлопал Ломова по плечу и добавил: – Съездишь к морю, на пляже поваляешься, походишь по ресторанам. Вернешься, поговорим о следующем задании. Нравишься ты мне, Женя. А помощники твои, надежные ребята?

– Ну, так… – уклончиво проговорил Ломов.

– Я так и подумал, – сказал Федор Иванович и вдруг вкрадчиво, как бы между прочим, спросил: – Вы, случайно, не подружились?

– Нет, – ответил Ломов. – Компанией хорошо дерьмо жрать, меньше достанется, а в моем деле…

– Да ты философ, – заливисто рассмеялся Федор Иванович и кивнул назад: – В чемоданчике то, что тебе сегодня понадобится. Там уже все готово, еще вчера вечером постарались. На всякий случай ничего не записывай, Женя. Закончишь, поезжай домой, отдыхай. А завтра – как договорились.

Федор Иванович объяснил Ломову, в каком месте и как он должен действовать, пообещал сообщить точное время по телефону и начал прощаться:

– Только не лезь на рожон, Женя. Нам с тобой еще работать и работать.

– Можете не сомневаться, сделаю, как надо, – ответил Ломов.

Когда Федор Иванович пересек двор и повернул за угол дома, он забрал с заднего сиденья синий чемоданчик и раскрыл его. Там лежал только один предмет – небрежно сработанная, перетянутая изоляционной лентой, черная коробочка с красной кнопкой посредине. Эта заключительная часть задания являлась самой немудреной, и предостережение заказчика показалось Ломову немного фальшивым и неуместным. В его работе подобное показное участие выглядело нелепо, и Ломов с сарказмом тихонько проговорил:

– Прямо отец родной. Ладно, пора и подкрепиться.

Он переложил дистанционный взрыватель в бардачок, завалил его бумагами и вскоре выехал со двора.

Ломов стоял в дешевой привокзальной забегаловке и пережевывал пельмени. Он не чувствовал никакого вкуса, но скорее потому, что не думал о том, что ест. Ломов вообще был равнодушен к еде и делал это лишь по необходимости, то есть не вкушал, а питался. К самому изысканному блюду – шедевру кулинарного искусства – он относился с таким же пренебрежением, как и к уличной булке с сосиской, и всегда старался поскорее закончить трапезу. Сейчас же Ломов ел медленно, иногда замирал с насаженным на вилку пельменем и размышлял о Федоре Ивановиче. Он вдруг почувствовал, что его связывает с этим загадочным человеком нечто большее, чем заказанная им работа. Но связь эта не поддавалась определению. Ломов перебрал все, что ему пришло в этот момент на ум: родство душ, деньги, власть над людьми, отсутствие интереса ко всему обыденному, человеческому и наркотическая зависимость от риска, только не копеечного – карточного или мелкоуголовного, а настоящего, постоянного риска чужой и собственной жизнью. Но не одна из этих причин так и не удовлетворила Ломова, хотя ощущение наброшенной на него невидимой сети не отпускало его.

После завтрака Ломов вернулся в машину и, едва он уселся за руль, как раздался телефонный звонок. Федор Иванович был немногословен:

– Я сегодня не могу с тобой встретиться, Женя, – сказал он. – Минут через сорок убегаю. Извини, у меня полно работы. А ты пока поезжай и купи пустые кассеты.

Во всем этом безобидном зашифрованном тексте Ломова интересовало только время, и он с облегчением вздохнул – на все про все у него должно было уйти не больше двух часов, и потом можно будет наконец отправиться домой.

Милицейский микроавтобус с нужными номерами выехал со двора немного раньше, чем через сорок минут, и Ломов порадовался, что появился здесь заблаговременно. Он пропустил вперед две машины и двинулся за микроавтобусом, в котором, не считая водителя, должны были находиться Калистратов со следователем и двое конвойных.

Не выпуская из поля зрения милицейский автомобиль, Ломов снова подумал о странном совпадении. Он видел несколько документальных кинофильмов, в которых подопытные демонстрировали чудеса телепатии и телекинеза, прочитал пару книжек о паранормальных явлениях и, в общем, верил, что такой феномен существует, но ни с чем подобным никогда не сталкивался. Вспомнив о Федоре Ивановиче, Ломов решил, что в его жизни это первый случай, и дал себе обещание в присутствии этого загадочного человека следить за своими мыслями.

С Садового кольца микроавтобус свернул на Новослободскую и едва не затерялся в потоке машин. Ломову пришлось полихачить, прежде чем он снова пристроился к нему в хвост. И только за Савеловским вокзалом у него появилась возможность отпустить милицейский автомобиль подальше.

Как и сказал Федор Иванович, за эстакадой микроавтобус притормозил и подъехал к заправочной станции. Ломов еще раз подивился прозорливости или необыкновенной предусмотрительности своего заказчика, но у него не оставалось времени на объяснение этого факта. Он лишь подумал, что на протяжении всего пути им не попалось ни одной бензоколонки, и для того, чтобы заправиться, надо было сделать большой крюк.

Ломов снизил скорость, открыл бардачок и выложил на сиденье дистанционный пульт управления. Когда же микроавтобус остался в трехстах метрах позади, он не оборачиваясь нажал красную кнопку и через мгновение услышал сильный взрыв. Следом за первым последовали еще два послабее, и когда он отъехал от заправки почти на километр рвануло в последний раз. «Ну, вот и все, – разочарованно подумал Ломов. – Даже не посмотрел на салют».

В Москву Ломов вернулся через полчаса другой дорогой. Он тщательно вытер носовым платком черную коробочку, упаковал ее в бумажный пакет с эмблемой «Детского мира» и, остановившись у мусорного контейнера, избавился от опасной улики. После этого он сразу отправился домой и в пути позвонил заказчику.

– Все в порядке, Федор Иванович, – сообщил он. – Я уже купил три кассеты. На днях заеду перепишу. – Если бы Ломов упомянул только две кассеты, это означало бы, что задание выполнено не совсем чисто. Одна кассета – он не уверен в результате, а если бы он сказал, что пустых кассет в магазине не было вообще, это значило бы, что ему что-то помешало, и «клиент» благополучно добрался до места.

– Хорошо, Женя, – ответил Федор Иванович. – Я позвоню тебе утром, тогда и договоримся, когда тебе подъехать. Все, до завтра, мне пора на совещание.

Как это всегда бывало с Ломовым, после выполнения задания он почувствовал внутри себя какую-то необъяснимую пустоту, будто его все бросили и он снова сделался никому не нужным. Напряжение спало еще тогда, когда он избавился от пакета с черной коробочкой и отъехал от контейнера. Делать больше ничего не надо было, оставалось ждать, и это ожидание работы или каких-то перемен в нем самом мучили Ломова. Жизнь снова начинала казаться ему пресной и абсолютно безопасной. В такие моменты он ощущал себя матерым волчарой в стаде овец, на которого надели намордник и посадили на поводок. Ломов давно понял, что безделье ему противопоказано, и во время таких вот вынужденных отпусков нередко подумывал о работе наемника где-нибудь в Южной Америке или вечно воюющей Африке. Один раз он едва не устроился в антитеррористическую группу «Дельта», но вовремя спохватился – там надо было подчиняться уставу и, главное, работать в команде, чего Ломов не любил и всегда избегал. Уже подъезжая к дому, он твердо решил отказаться от отдыха у моря и попросить Федора Ивановича начать работать с завтрашнего, в крайнем случае послезавтрашнего дня. Даже если это было невозможно, и «клиент» пока находился вне досягаемости, Ломов мог заняться подготовкой к операции.

Ломов выспался уже к вечеру и почти до утра лежа пересматривал свежие боевики. Как профессионалу, ему хорошо были видны все нелепости, допущенные режиссером или сценаристом. Иногда смешные, а порой и совсем глупые, они не раздражали его. Глядя на то, как бравые ребята метелят друг друга, как, словно начиненные атомными бомбами, взрываются автомобили, а главные герои играючи расправляются с десятками противников, Ломов представлял себя на их месте. Иногда ему даже хотелось записать эти фантазии на бумаге, сочинить правдивый роман о своей работе, но такие попытки всегда заканчивались ничем. Он доставал тетрадь, клал рядом шариковую ручку и застревал уже на названии.

За ночь Ломов выпил всего три бутылки пива и, когда за окном забрезжил рассвет, снова попытался уснуть. Он долго ворочался в постели, затем включил музыку и пролежал так не менее двух часов. Ломов уже начал задремывать, и даже увидел коротенький сон, как он мчится по небу на огненной колеснице, но тут на столе зазвонил стационарный телефон, и он вскочил с дивана.

– Доброе утро, Женя, – услышал он голос Федора Ивановича. – Не разбудил?

– Нет, – соврал Ломов и посмотрел на часы – они показывали без четверти восемь. – Я вчера днем выспался.

– Ну, если ты выспался и хорошенько подумал, тогда завтракай, бери ребят и поезжайте на дачу, – распорядился Федор Иванович. – Кстати, я тебе из автомата звоню.

– Я это понял, Федор Иванович, – ответил Ломов.

– Ты очень понятливый парень, Женя, – одобрил он. – Я очень рад, что мы с тобой познакомились. Ну, это все глупая лирика. Похвала – пустое, тебе же деньги нужны. Приедете на дачу, сразу позвони мне. Кстати, ключи у тебя?

– Да, Федор Иванович, – ответил Ломов и машинально похлопал себя по голым ногам.

– Своим помощникам скажи, что я скоро подъеду, и расчет они получат там. Мало будет этого, что-нибудь сочини. Ты же умеешь сочинять, а, Женя? – тихо засмеялся Федор Иванович, и от этого журчащего смеха у Ломова по спине побежали мурашки. – Это если они начнут допытываться: зачем туда ехать?

– Сделаю, Федор Иванович, – сказал Ломов. – Я все понял.

– За эту работу получишь отдельно. – Он выдержал небольшую паузу, а затем ласково спросил: – А ты уверен, что правильно меня понял?

– Уверен, Федор Иванович, – ответил Ломов и, подумав, добавил: – Я обязательно куплю три кассеты.

– Только постарайся сделать это внизу. Потом поймешь, почему, – уже по-деловому сказал Федор Иванович. – Ну давай, действуй, Женя. Как закончишь, позвони. Я скажу, что делать дальше.

О том, каким будет финал этой операции, Ломов начал догадываться еще вчера, после вопроса, не подружился ли он с Синеевым и Мокроусовым. Ему нисколько не жаль было этих двух бестолковых неудачников, каковыми он их считал. Они ему не нравились, не входили в круг его знакомых, не казались сколь-нибудь интересными и сами согласились на эту опасную работу, в которой изначально был заложен пусть маленький, но риск не вернуться домой. Кроме того, Ломов с пониманием относился к известному постулату: коль ты взял в руки оружие, будь готов к тому, что когда-нибудь его применят против тебя.

Ломов по очереди заехал за Синеевым и Мокроусовым и по дороге на дачу объяснил, зачем они туда едут.

– Ну вот, Саня, ты опять старший, – сосредоточенно глядя на дорогу, проговорил он. – Тебе и отчитываться. Потом торжественное вручение гонораров, маленький банкет – и по домам.

– Нашли где банкет устраивать, – недовольно пробурчал Синеев.

– А что, нормально, хорошая дача, – потягиваясь, сказал Мокроусов. – Костерок разведем, шашлычку пожарим. Там какая-то лужа есть. Черт, удочку не взял. Скоро лето кончится, а я так ни разу на рыбалку и не съездил.

– А последнего, этого, Калистратова, что, не будем брать? – поинтересовался Синеев.

– Его давно взяли, – ответил Ломов.

– Вообще я на них удивляюсь, – радуясь окончанию работы и близкому гонорару, воскликнул Мокроусов. – За неделю с такими бабками можно было успеть на карачках уползти. Я бы уж давно в белых портках по Америке разгуливал. Молодежь безголовая пошла. Чему их только в школе учат? – пошутил он и сам же расхохотался.

Ломова покоробило от этих слов, но он промолчал. Его же мысль, озвученная Мокроусовым, выглядела тошнотворно, и он подумал: «Никуда бы ты не убежал, козел. От судьбы и своей глупости не убежишь. А на тебе давно уже крест нарисован».

– Слушай, Лом, мне речей не говорить, останови у ларька, я пивка с собой возьму, – попросил Мокроусов. – Там-то небось одна водка будет да виски. Ненавижу эту самогонку. Один раз целую неделю после нее отходил.

– Ты же небось литра три выжрал, – по своему обыкновению ворчливо проговорил Синеев.

– Ну не три, а полтора точно, – рассмеялся Мокроусов. – Зато потом столько пива пришлось в себя влить…

Ничего не говоря, Ломов перестроился в правый ряд и снизил скорость, а Синеев осуждающе посмотрел на любителя пива и спросил:

– Сколько же ты его выпиваешь? Сдохнешь когда-нибудь от пива.

– Когда-нибудь все сдохнем, – весело ответил Мокроусов. – Только мы с тобой не от пива и даже не от водки. Наши пули уже у кого-то в стволе сидят. Кстати, Лом, а ты мог бы меня замочить?

– Мог бы, – не задумываясь, ответил Ломов. Фантазии Мокроусова больше походили на подозрения, и он занервничал. Он даже подумал, что сейчас Мокроусов достанет пушку и приставит к его затылку, но тот лишь рассмеялся и сказал Синееву:

– Понял? Мы с тобой, Синеич, теперь не под богом ходим, а под стволом. Закажут – и «Вы жертвою пали в борьбе роковой…».

– Кому ты на хрен нужен, придурок, – разозлился Синеев. – Иди за своим пивом.

Ломов остановил машину у придорожного кафе и, не заглушив двигателя, положил руки на руль.

– Мне колы возьми, – попросил он.

Этот разговор заставил Ломова пересмотреть свой план, который был предельно простым: войти в дом, два раза, не целясь, выстрелить, а потом уже, если понадобится, обоих добить. Он уже сообразил, что Мокроусов просто болтает. Возможно, он боится или как животное интуитивно чувствует приближение смерти, но этот треп мог насторожить мнительного Синеева, натолкнуть его на ту же самую мысль, и тогда пришлось бы иметь дело с двумя ко всему готовыми, сильными противниками. «Ерунда, – подумал Ломов. – У них нет с собой оружия. Что-то много в последнее время происходит странных вещей. Не к добру это».

Мокроусов вернулся с пакетом пива, сел в машину и, тут же начав открывать бутылку, шутливо скомандовал:

– Поехали, командир. Продуктами я отоварился, разрешения больше спрашивать ни у кого не надо, гуляю. Тебе открыть? – обратился он к Синееву.

– Отстань, – отмахнулся Синеев. Разговор о смерти вконец испортил ему настроение, и он подумал о скором возвращении домой как о чем-то далеком и почти несбыточном. Синеев даже пообещал себе, что больше никогда ни за какие деньги не согласится на подобную работу, и, если сегодня все закончится благополучно, на днях обязательно сходит в церковь и поставит десятка два самых дорогих свечей Николаю Чудотворцу. Других святых, как ни пытался, он вспомнить не мог.

Остаток пути они проехали под тихую музыку и неумолчную болтовню Мокроусова. Он наливался пивом, сыпал старыми анекдотами и все время пытался растормошить Синеева, но тот сидел с сумрачной физиономией и изредка огрызался. В конце концов Мокроусов так ему надоел, что Синеев повернулся к нему всем корпусом и с ненавистью прорычал:

– Заткнись, гнида! Я тебе сейчас!..

– Тихо-тихо-тихо… – вынужден был вмешаться Ломов. – Если кто-то кому-то хочет начистить харю, сейчас приедем, там и разбирайтесь. Только не вздумайте стрелять друг в друга, услышат. Рядом дачный поселок.

– А чего он… – по-детски начал оправдываться Мокроусов, но махнул рукой и замолчал.

– Отстань от него, Серега, – сказал Ломов. – Саня к отчету готовится. Пьешь и пей себе на здоровье. Сейчас тебе ворота открывать. Приехали.

Ломов сразу сообразил, что вспышка гнева у Синеева могла бы сослужить ему хорошую службу. Она заставила его позабыть о своих подозрениях, на время ослепила, и теперь его можно было брать голыми руками. Но вскоре он понял, что это далеко не так.

Пока Мокроусов закрывал ворота, Ломов подогнал машину к самому дому и выключил двигатель. Все это время он затылком чувствовал на себе насупленный взгляд Синеева, и наконец тот разродился очень неприятным вопросом:

– А почему больше никого нет?

– А кто еще должен быть? – пожал плечами Ломов. – Федор Иванович скоро подъедет, а мы пока сообразим кое-что на стол. Камин разожжем. Это же не презентация, Саня. Заказчик желает послушать, как мы с тобой поработали, и расплатиться. Или ты думал, нас будут встречать девки в сарафанах с хлебом солью?

– Я пока здесь посижу, покурю, – проговорил Синеев. – Мне и без камина тепло.

– Как хочешь, – с напускным равнодушием ответил Ломов. Он хотел было забрать ключи от машины с собой, но решил, что это будет выглядеть слишком подозрительно. В конце концов, ворота были заперты и, если бы Синеев задумал улизнуть, ему пришлось бы выбраться на улицу и открыть их. Но для побега нужна была очень веская причина, а покинув машину, Синеев больше никогда бы в нее не вернулся.

Они впервые попали сюда при свете дня, и Ломов удивился, заметив в углу двора обыкновенные детские качели. Усмехнувшись, он открыл багажник, достал большую спортивную сумку и вразвалочку двинулся к широкому деревянному крыльцу. Там он отворил замок, вошел в дом и огляделся. Сейчас ему нужно было потянуть время, дождаться прихода Мокроусова и успеть все сделать до того, как он поднимется наверх. Это дурацкое условие, изложенное в виде просьбы, раздражало его. Оно лишало Ломова возможности маневрировать, до поры до времени вести себя естественно и тем самым усыпить бдительность приговоренных. «Надо было Синеева сразу, в машине, – запоздало подумал Ломов. – Голову даю на отсечение, у него в кармане пушка. Осторожный, гад. Теперь выманить его оттуда будет трудно». Он открыл дверь на террасу, бросил туда сумку, и, когда Мокроусов с пакетом пива вошел в дом, сделал вид, что выходит.

– Только не напивайся, нам еще с хозяином разговаривать, – проходя мимо, сказал Ломов.

– Я только пиво, – для убедительности приподняв пакет, ответил Мокроусов. Он начал подниматься на второй этаж и успел преодолеть только три ступеньки, когда Ломов выхватил пистолет и с полутора метров выстрелил ему пониже затылка. Дальше Ломову пришлось совершить акробатический подвиг. Он бросился к Мокроусову, одной рукой успел поддержать падающее тело, а другой, чтобы не было грохота, перехватить пакет с бутылками. Все это произошло в течение нескольких секунд и абсолютно бесшумно. Ломов отволок тяжелого Мокроусова на террасу, а затем внимательно осмотрел куртку и джинсы. Он был отличным стрелком, и пуля попала точно в основание черепа, а потому крови было немного, и Ломов не стал снимать куртку – на рукаве появилась всего лишь одна темная полоска.

Что делать дальше, надо было решать очень быстро. Ломов не сомневался в том, что задание будет выполнено. Он мог бы попытаться застрелить Синеева через заднее стекло, но на этой машине ему предстояло вернуться в Москву. Добираться же до дома на попутке или автобусе, а затем на электричке Ломову не хотелось. В каком-то смысле для него это означало бы частичное поражение – он не любил идти на поводу у обстоятельств и предпочитал создавать ситуации, а не выкручиваться, как это делали все его жертвы.

Выйдя из дома, Ломов уверенно отправился к «жигулям». Стекло, за которым находился Синеев, бликовало на солнце, и все же Ломову удалось разглядеть заместителя начальника охраны банка. Не отрываясь, тот смотрел ему в глаза и будто ждал какого-нибудь сигнала или знака, который разрешил бы наконец его сомнения. Но Ломов с напускной ленцой подошел к багажнику, открыл его и только после этого громко обратился к Синееву:

– Так и будешь там сидеть? Пойдем, хоть поможешь порезать колбасу, а то Серега рубит ее как дрова. Жрать-то небось будешь?

– Нет, – каким-то изменившимся, придушенным голосом ответил Синеев. – Я получу деньги и уеду своим ходом.

– Ненормальный, – усмехнулся Ломов. Он понимал, что чем дольше будет прятаться за поднятой крышкой багажника, тем сильнее Синеев уверует в справедливость своих подозрений. Но возвращаться в дом и ждать не имело смысла, и Ломов решил идти напролом. Он подошел к передней дверце, потянул ее на себя, но та оказалась закрытой.

– Открой, там в бардачке должны быть спички, – попросил он.

Синеев дернулся было вперед, но неожиданно передумал и ответил:

– У Сереги есть зажигалка.

– Ты что, совсем сбрендил? – очень натурально разъярился Ломов и так дернул за ручку, что машина заходила ходуном. – Открой дверь. Мне бардачок нужен.

После недолгого колебания Синеев протянул вперед руку и нажал на кнопку. Ломов открыл машину, сунул голову внутрь, уперся коленом в переднее сиденье и взглянул на своего, теперь уже бывшего, помощника. Тот сидел с окаменевшим, бледным лицом, держал направленный на Ломова пистолет и нервно курил.

– Лом, я хочу живым добраться до своего дома, – тихо, но отчетливо проговорил он. – Я давно все понял: Федор Иванович сюда не приедет, тебе приказано нас убрать, только ты не хочешь портить машину. Тебе же на ней возвращаться.

– Что ты несешь? – так же тихо спросил Ломов. Он завороженно смотрел в черный глазок пистолетного дула, и в голове у него вихрем пронеслось: «Опять. Они что, все читают мои мысли? Бардачок. Надо лезть в бардачок».

– Ничего я не несу, Лом, – каким-то мертвым голосом ответил Синеев. – Мокроусов давно уже лежит в том самом чулане с дыркой в башке, а у тебя под мышкой «макаров» с глушителем. Если это не правда, позови Серегу. Когда он выйдет на крыльцо, я пойду в дом.

– Саня, ты больной, честное слово, – спокойно произнес Ломов. Умение владеть собой пока что спасало его. Он понял, что плохо подготовился и по легкомысленности налетел на серьезное препятствие. Правда, менее искушенный Синеев допустил роковую оплошность – даже не попытался разоружить его – и чтобы не дать ему опомниться, Ломов попятился из машины.

– Постой, Лом, – вдруг остановил его Синеев. – Сядь.

– Пошел ты!.. – взорвался Ломов. – Ты сам сказал, чтобы я позвал Серегу.

– Сядь, – твердо повторил Синеев и повел пистолетом из стороны в сторону. – Сядь, я не шучу. Слава богу, ты научил меня нажимать на курок.

Застонав от возмущения, Ломов плюхнулся на водительское кресло спиной к Синееву, поднял обе руки вверх и с издевкой спросил:

– Дальше что?

– Дальше – закрой дверь и брось свою пушку между сиденьями, мне под ноги. Только делай это очень осторожно. Я прошу тебя, Лом, очень осторожно. Жаль будет, если живой Серега там режет колбасу, а ты здесь по глупости помрешь.

– Ты больной, Саня, – повторил Ломов и посмотрел в зеркало на Синеева. – Я только хотел позвать…

– Закрой дверь, брось пушку и позови. Посигналь ему. Если Мокроусов жив, он выйдет, – сказал Синеев.

После этих слов Ломов окончательно понял, что ни хитрость, ни уговоры ему не помогут. Времени на раздумья у него не было, Синеев ждал и с каждой секундой все больше и больше убеждался в своей правоте. В любой момент он мог выстрелить, хотя бы для того, чтобы спасти собственную жизнь.

– Ладно, – наконец проговорил Ломов и с силой захлопнул дверцу. – От тебя забеременеть можно. Тебе не надо было соглашаться на эту работу, Саня. В таком возрасте поздно учиться. Ты же сам спортсмен, знаешь. Если не начал в детстве, из тебя получится только физкультурник.

– Ты что, с детства убиваешь? – серьезно спросил Синеев.

– Нет, я про спорт, – ответил Ломов.

– Хватит трепаться, Лом, давай пушку, – снова потребовал Синеев. – Считаю до трех, а потом стреляю. Раз…

– Уговорил, – рассмеялся Ломов и полез под куртку. Отмахнуться от здорового, вооруженного Синеева в тесной машине было невозможно. Отдать пистолет – означало лишиться последнего шанса. Пытаться что-то придумать не было времени, и Ломов пошел ва-банк. – Чтобы я когда-нибудь еще согласился с тобой работать! – глядя в зеркало заднего вида, сказал он. – Да пропади ты пропадом! Не знаю, что тебе сегодня заплатят…

– Два… – продолжил счет Синеев.

Демонстрируя расслабленность, Ломов лениво вытащил пистолет, резко мотнул головой влево к дверце и тут же упал вправо на сиденье. Синеев опоздал на какую-то десятую долю секунды. Он нажал на курок, но первая пуля пробила лобовое стекло перед водительским креслом, вторая – бардачок, и за то мгновение, пока рука его описывала в воздухе короткую дугу, Ломов сумел извернуться и выстрелить в него два раза.

Ломов не сразу посмотрел, попал или нет – все было и так ясно. Промахнуться в огромного заместителя начальника охраны банка с расстояния вытянутой руки он не смог бы даже если бы захотел. Сзади еще раздавался предсмертный хрип и горловой клекот, а Ломов лежал на сиденьях и прислушивался к ударам своего сердца. На душе у него было паршиво, как будто его публично унизили или напугали.

Он выбрался из «жигулей», убрал пистолет на место в кобуру и через стекло посмотрел на Синеева. Теперь его нужно было вытащить и до вечера спрятать в доме. Ломов не боялся, что кто-то слышал два синеевских выстрела – они прозвучали в закрытом автомобиле и не могли докатиться до дачного поселка. Поэтому он не торопился и даже позволил себе покачаться на скрипучих качелях.

После того как Ломов волоком оттащил труп на веранду, он достал из мокроусовского пакета бутылку пива и залпом выпил ее. Затем обыскал обоих, забрал только документы и сунул их во внутренний карман. Закончив с мертвецами, Ломов осторожно поднялся на второй этаж и еще со ступенек осмотрел гостиную. Со времени их отъезда здесь ничего не изменилось, разве что со стола исчезли бутылки и грязные фужеры. Это несколько озадачило Ломова, он не понимал, почему Синееву с Мокроусовым нельзя было появляться наверху. «Неужели пожалел ковер?» – подумал он и, усмехнувшись, проговорил:

– У богатых свои причуды.

Ломов прошелся по мягкому толстому ковру, уселся на диван и позвонил Федору Ивановичу.

– Все в порядке, – сообщил он. – Я здесь еще поработаю и в Москве буду только ночью.

– Молодец, Женя, – ответил заказчик. – Ты уже на втором этаже?

– Да, – ответил Ломов. Он хотел было легонько съязвить по поводу ковра, но пока искал необидные слова, Федор Иванович продолжил:

– Я хочу сделать тебе небольшой подарок. Видишь, на столе лежит бумажка с печатью? Прочитай ее.

Ломов поднялся с дивана, подошел к столу и взглянул на документ. Когда он разглядел, что там было написано, его прошиб холодный пот. Это была дарственная на дом и участок, в которую были занесены его настоящие фамилия, имя, отчество, год и место рождения и даже номер и серия паспорта.

– Ну что, прочитал, Королев Виктор? – спросил Федор Иванович. – Извини, лучше я буду называть тебя Женей. Я уже привык к этому твоему имени. Да и ты, наверное. Ты, надеюсь, не суеверный?

– Нет, – изменившимся голосом ответил Ломов.

– Ну тогда этот дом тебе подойдет, – рассмеялся Федор Иванович. – Там очень хорошо отдыхается. А я буду наезжать к тебе в гости. Не бойся, не часто.

– Спасибо, Федор Иванович, – кое-как справившись с изумлением, поблагодарил Ломов.

Такая обстоятельная осведомленность заказчика не просто удивила Королева-Ломова, она сильно напугала его. Его настоящего имени не знал никто в Москве, у него не было ни одной судимости, и он никогда не состоял на учете ни в милиции, ни тем более в уголовном розыске. Единственный человек в столице, который однажды видел его документы, да и те фальшивые, был заместитель директора банка «Золотой рассвет». И даже автор рекомендательной записки, директор филиала этого банка в его родном приуральском городе, знал Королева исключительно под фамилией Ломов.

– Ты не пугайся, Женя, – весело проговорил Федор Иванович. – Это не гонорар и даже не аванс. Это подарок за отличную работу. Дом оформлен на тебя. Захочешь – продашь, но я не советую. Все-таки какая-никакая, а недвижимость. Не дай бог, настанут тяжелые времена, будет на что перекантоваться.

Ломов не знал, что отвечать, он лишь растерянно хмыкал, топтался на месте и в процессе разговора пытался представить, чем грозят ему или какие преимущества могут дать такие вот доверительно-открытые отношения с этим могущественным человеком. Но на обдумывание нужно было время, а Федор Иванович не переставал говорить, и голос у него был таким мягким и завораживающим, словно он гипнотизировал его.

– А теперь, Женя, о деньгах: все три гонорара – твои, ты их заслужил. Повернись налево. Видишь бар?

– Вижу, – деревянным голосом ответил Ломов.

– Очень хорошо. За глухой крайней дверцей находится сейф, – продолжал Федор Иванович. – Подойди к нему и открой. Только поскорее, Женя, у меня осталось мало времени.

Ломов вдруг сделался удивительно послушным. Едва ли не бегом он бросился к бару и, стыдясь своей поспешности, поймал себя на мысли, что как-то разом растерял былую независимость, но почему-то был страшно рад этому.

– Да, Федор Иванович, подошел, – громко и подобострастно сообщил он. Еще десять минут назад от подобного проявления собачьей преданности его бы покоробило, но сейчас Ломов не обратил на это никакого внимания. Он лишь заметил, что страшно волнуется, удивился этому и попытался взять себя в руки, но вкрадчивый голос Федора Ивановича мешал сосредоточиться и необъяснимым образом лишал его воли.

– Там за дверцей ключ от сейфа, Женя.

– Да, Федор Иванович, – сипло проговорил Ломов. Руки у него сильно дрожали, и когда он торопливо раскрыл шкаф, на пол со звоном что-то упало, а за полированной дверцей обнаружилась стальная кованая дверь сейфа с уже знакомым ему по синему чемоданчику выдавленным вензелем в левом углу. Ломов поднял ключ, подивился его причудливой форме и сказал: – Я нашел его.

– Теперь набери код – семь, четыре, один – поверни ключ вправо и открой сейф, – продолжал Федор Иванович. – Все, что ты там найдешь, – твое. Ты теперь богатый человек, Женя.

Ломов торопливо выставил на сейфовом счетчике три названные цифры, воткнул замысловатый фигурный ключ в скважину и повернул его.

– Да, Федор Иванович, – совсем тихо сказал он в трубку.

– У меня мало времени, Женя. Открывай, – услышал Ломов. После этого он взялся за круглую полированную ручку, немного помешкал и даже провел пальцем по глубокой выемке незнакомого вензеля. Затем он резко дернул на себя дверцу и в самый последний миг успел подумать: «Я знал!..»

Взрыв был такой силы, что его услышали во всех окрестных деревнях в радиусе десяти километров. Два грибника из дачного поселка, которые случайно вышли в трехстах метрах от ограды особняка, оказались свидетелями этого необычного фейерверка. В воздухе будто что-то напряглось и пророкотало, словно где-то за горизонтом набирала силу летняя гроза. Затем черепичная крыша дома на мгновение вспучилась и вдруг с оглушительным грохотом разлетелась на тысячу мельчайших обломков. Тяжелые брусчатые стены ужасно содрогнулись, в ясное синее небо ударил многометровый столб огня и дыма, и в считанные секунды дача превратилась в груду обломков, которые со всех четырех сторон охватило ревущее пламя.