Из зала все вынесли. Кто-то украсил стены мрачного вида ветками вечнозеленых растений. Кто-то другой, вероятно, решил, что мишура немного поднимет настроение. Столы у стены, словно длинная, застеленная белой скатертью стойка бара, были уставлены тарелками с бутербродами, разноцветными пирожными, пирожками с сосисками, кувшинами с лимонным и апельсиновым соком, вазами с цветами и кофейниками. Сама же комната напоминала ожившую палитру. Издалека казалось, что целая стая скворцов распевает свои вечерние песни.

В колледже святого Меррина праздновали окончание семестра.

Мисс Бенбоу, преподавательница математики, слушая скучный рассказ Авроры Трегг о непревзойденных умственных способностях ее щенка, не спеша оглядывала комнату, мысленно составляя список тех, с кем обязательно следует поговорить сегодня вечером. В дальнем конце комнаты она заметила Диану Брекли, которая на несколько мгновений осталась одна. Диана, несомненно, была среди тех, кто заслуживал похвалы и самых теплых поздравлений, поэтому, воспользовавшись короткой паузой в восторженном повествовании Авроры, мисс Бенбоу похвалила сообразительного щенка, пожелала ему всего самого наилучшего в будущем и поспешно ретировалась.

Проходя по комнате, она неожиданно взглянула на Диану глазами постороннего человека. Школьница превратилась в прелестную девушку. Возможно, дело в том, как она одета. Простое голубое платье, казалось, ничем не выделяется среди остальных, но если рассмотреть его повнимательнее, совсем недорогое — мисс Бенбоу знала это совершенно точно, — и все же в нем есть стиль. Диана всегда одевалась со вкусом, а еще обладала качеством, благодаря которому вещь стоимостью в три гинеи казалась дорогой. Мисс Бенбоу улыбнулась, отметив, что, пожалуй, этот редкий дар достоин уважения. Неожиданно она подумала, что внешность является одним из талантов Дианы. Впрочем, ее нельзя, собственно, назвать хорошенькой. Хорошенькие девушки прелестны, как цветы в мае, но весной их такое множество! Ни один человек, владеющий чувством языка, не назвал бы Диану хорошенькой…

Восемнадцать — всего восемнадцать — было тогда Диане. Довольно высокая — пять футов и десять дюймов, — стройная и хрупкая. Темно-каштановые волосы с легким красноватым оттенком. Линии лба и носа не в чистом виде греческие, но их так и хотелось назвать классическими. Едва заметно подкрашенные губы — все-таки она пришла на вечеринку — выгодно выделяли их обладательницу среди множества пурпурных бутонов. Рот сам по себе ничего не обещал постороннему наблюдателю, однако при случае волшебно улыбался, не слишком часто, впрочем. А стоило вам подойти к Диане поближе, как вы окунались в ее чудесные серые глаза, оторваться от которых было почти невозможно. Они смотрели на вас и оценивали, поражая своей спокойной уверенностью. Поскольку обычно мисс Бенбоу обращала внимание на способности девушки, а не на ее внешность, она с некоторым удивлением вдруг поняла, что Диана стала настоящей «красавицей», как было принято говорить во времена молодости ее родителей.

Эта мысль вызвала приятные чувства — в школах вроде колледжа Святого Меррина не только ставили своей целью дать ребенку хорошее образование; здесь старались получше подготовить девушек к вступлению во взрослую жизнь — а у красивого, привлекательного человека всегда больше шансов выжить в суровых джунглях современного общества, где ты нередко оказываешься в окружении совершенно невежественных особей.

Всякие болваны предлагают дурацкую работу, вьются, словно бабочки с радужными крыльями из банкнот, стараются завлечь, в воздухе витают самые разные соблазны, клейкая паутина раннего замужества пытается заманить в свои сети, мамаши с куриными мозгами неожиданно выскакивают из кустов, а близорукие папаши неуверенно бредут по тропе жизни; прямоугольные мерцающие глаза гипнотически горят в темноте, тамтамы выбивают безумный ритм, и, перекрывая гвалт, кричат пересмешники: «Какое это имеет значение, пока она счастлива?.. Какое это имеет значение?.. Какое это имеет?..»

Поэтому вы, естественно, будете испытывать некоторую гордость, наблюдая за теми, коим помогли преодолеть все эти опасности.

Однако мисс Бенбоу была вынуждена напомнить себе, что Диана не особенно нуждалась в подобной помощи. Жизненные бури не слишком ее тревожили. С полнейшим равнодушием наблюдала Диана за различного рода искушениями, словно ей и в голову не приходило, что они могли быть направлены на нее. Девушка вела себя, как образованный путешественник, попавший в интересную страну. Возможно, конечная цель еще не совсем понятна, но она, несомненно, находится где-то впереди, а то, что кого-то привлекают остановки в маленьких придорожных городках, вызывает удивление да и только.

Можно радоваться, что Диана многого добилась, но ставить это себе в заслугу вряд ли будет правильно. Девушка напряженно трудилась и заслужила успех. Единственное, о чем можно пожалеть — впрочем, наверное, это неправильно, учитывая, с какими инертными и равнодушными детьми приходится иметь дело, — можно пожалеть, что у нее… ну, уж слишком яркая индивидуальность, что ли?..

К этому моменту мисс Бенбоу добралась до середины зала, и Диана заметила ее приближение.

— Добрый вечер, мисс Бенбоу.

— Добрый вечер, Диана. Я хочу тебя поздравить. Это замечательно, просто замечательно. Конечно, никто из нас и не сомневался — более того, мы были бы ужасно разочарованы, если бы обстоятельства сложились иначе. Однако такой полный успех — я даже боялась надеяться.

— Огромное вам спасибо, мисс Бенбоу. Но дело тут не во мне. Я хотела сказать, что без всех вас я бы не смогла ничего добиться. Ведь вы говорили мне, что нужно делать, не так ли?

— Ну, именно для того мы здесь и находимся, но и мы у тебя в долгу, Диана. Даже в нынешние времена стипендия, которую ты получила, делает нашей школе честь — а результаты, которые ты показала, едва ли не самые лучшие за все годы существования колледжа Святого Меррина. Я полагаю, тебе это известно.

— Мисс Фортиндейл была очень довольна.

— Ну, это еще мягко сказано. Она просто в восторге. Как и все мы.

— Благодарю вас, мисс Бенбоу.

— И, конечно, родители тоже восхищены твоими успехами.

— Да, — с некоторым сомнением согласилась Диана. — Папа рад. Ему нравится, что я буду учиться в Кембридже, потому что он сам мечтал об этом. Если бы я не получила стипендию, на это нельзя было и надеяться, мне пришлось бы поступить, — тут она вспомнила, что мисс Бенбоу заканчивала лондонский университет, и в последний момент успела поправиться: — в какой-нибудь «кирпичный университет»[3].

— В некоторых «кирпичных» очень даже неплохо учат, — заметила мисс Бенбоу с легким укором.

— О да, конечно. Просто когда ты уже что-то решила, любой другой вариант кажется неудачей. Вы понимаете, что я имею в виду?

Мисс Бенбоу не захотела вступать в дискуссию на эту тему.

— А что думает твоя мама? Она тоже должна тобой гордиться.

Диана посмотрела на мисс Бенбоу своими серыми глазами, которые, казалось, видели дальше и больше, чем глаза большинства других людей.

— Да, — ответила девушка равнодушно, — именно так она к этому и относится.

Мисс Бенбоу слегка приподняла брови.

— Я хотела сказать, что она, наверное, ужасно гордится моими успехами, — пояснила Диана.

— Но все так и есть, — запротестовала мисс Бенбоу.

— Она пытается. Мама и в самом деле вела себя очень мило, — сказала Диана, еще раз взглянув на мисс Бенбоу. — Только я никак не могу взять в толк, почему матери продолжают считать, что быть красивой, чтобы мужчины просто умирали от желания затащить тебя к себе в постель, гораздо важнее и достойнее, и что умной при этом быть совершенно не обязательно? По-моему, правильнее было бы как раз наоборот.

Мисс Бенбоу заморгала. Разговор с Дианой принимал неприятный оборот. Впрочем, есть ли у нее право пасовать перед трудностями?

— Я думаю, — серьезно проговорила она, — что следует заменить слово «достойнее» на слово «естественнее» Ведь мир «умников» для большинства матерей является таинственной книгой за семью печатями, они чувствуют себя в нем весьма неуверенно; зато большинство женщин, и это вполне понятно, считают, что являются крупными спедиалистами в другой области, что они прекрасно все понимают и могут оказать бесценную помощь своим дочерям.

Диана задумалась.

— И все же слова «достойно» и «прилично» все равно каким-то образом возникают — хотя я и не очень понимаю почему, — проговорила девушка, слегка нахмурившись.

Мисс Бенбоу чуть покачала головой:

— Тебе не кажется, что ты смешиваешь два совершенно разных понятия: приличия и конформизм? Родители, естественно, хотят, чтобы дети жили по понятным им правилам и законам. — Она поколебалась несколько мгновений, потом заговорила снова: — Тебе никогда не приходило в голову, что, когда дочь домохозяйки решает сделать карьеру, она тем самым подвергает критике жизненные принципы матери? Она словно говорит: «Та жизнь, что была вполне подходящей для тебя, мамочка, совершенно не годится для меня». Знаешь, матерям, как, впрочем, и всем остальным людям, такие идеи не очень-то по душе.

— Я никогда не думала об этой проблеме с такой точки зрения, — задумчиво призналась Диана. — Значит, получается так: в глубине души матери не перестают надеяться, что их дочери, решив сделать карьеру, потерпят неудачу и таким образом предоставят им еще одно доказательство извечной правоты старшего поколения?

— По-моему, это уж слишком прямолинейно, ты со мной не согласна?

— Но… ведь получается именно так, разве нет, мисс Бенбоу?

— Думаю, нам следует переменить тему разговора, Диана. Где ты собираешься провести каникулы?

— В Германии, — ответила Диана. — По правде говоря, гораздо больше я хотела бы побывать во Франции, но Германия гораздо полезнее.

Они еще немного поговорили о каникулах, а потом мисс Бенбоу снова поздравила Диану и пожелала ей успехов в университетской жизни.

— Я ужасно благодарна за все. И так рада, что вы мной довольны, — сказала ей Диана. — Вот что представляется мне ужасно забавным, — задумчиво продолжала она, — мне кажется, любая девушка способна стать желанной кандидаткой в жены, стоит ей только использовать свои мозги по назначению, даже если у нее их не так и много. Поэтому я никак не возьму в толк…

Однако мисс Бенбоу не дала ей снова втянуть себя в дискуссию.

— О, — воскликнула она, — вот и мисс Таплоу! Не сомневаюсь, что она просто сгорает от желания поговорить с тобой. Идите сюда.

Ей очень ловко удалось скользнуть в сторону, и в тот момент, когда мисс Таплоу начала довольно скучным голосом поздравлять Диану, мисс Бенбоу развернулась — и тут же оказалась лицом к лицу с Брендой Уоткинс. Пока она поздравляла Бренду, на пальчике которой красовалось совсем маленькое и совсем новенькое колечко, знаменующее помолвку и являющееся гораздо более значительной ценностью, чем все стипендии во всех университетах мира, она услышала голос Дианы у себя за спиной:

— Ну, быть просто женщиной и больше ничем кажется мне совершенно бессмысленным и бесперспективным занятием, мисс Таплоу. Я хочу сказать, что рассчитывать на повышение по службе тут ведь не приходится, не так ли? Если только ты не станешь содержанкой или чем-нибудь в таком же роде…

Диана так никогда и не узнала, что новое платье чуть не стоило ей желаемой работы. Нет, с ним все было в порядке — в полном порядке. Оно было сшито из тонкой шерсти мягкого зеленого цвета, который так шел к ее каштановым волосам, и, как и все, что носила Диана, казалось немного дороже своей настоящей цены. Но несмотря на то, что молодые ученые, в отличие от представителей мира искусства, не носят никакой специальной одежды, выделяющей их среди простых смертных, они, тем не менее, имеют тенденцию принадлежать к двум основным типам: те, кто носят не очень хорошо скроенную аккуратно-приличную одежду, и те, кто вообще не считают нужным обращать внимание на такие пустяки. Диана, вне всякого сомнения, не относилась ни к тому, ни к другому типу. Ее внешний вид вызвал у Френсиса Саксовера опасения.

Его вполне удовлетворили характеристики Дианы, ее оценки и рекомендации говорили сами за себя, да и письмо, которое девушка написала руководителю «Дарр Девелопментс», произвело на него благоприятное впечатление. Вполне можно было бы сказать, что все обстоятельства складывались в пользу Дианы, пока она не предстала перед Френсисом Саксовером собственной персоной — вот тогда-то в его сознании и загорелся тревожный сигнал.

Потому что за десять лет управления «Дарр Девелопментс» Френсис Саксовер научился быть даже немного слишком осторожным. Намереваясь стать — и добившись в этом успеха — вдохновителем и разумным руководителем удачного предприятия, Френсис не предполагал, что судьба уготовила ему роль патриарха, возглавляющего некую общину, созданную его собственными стараниями. Так что он рассматривал кандидатов, оценивая их сразу с нескольких сторон. Как раз сейчас патриарх с сомнением поглядывал на симпатичную и со вкусом одетую мисс Брекли.

Она выглядела так, что вполне могла стать причиной возникновения одной из тех ситуаций, которые уже не раз заставляли Френсиса обращаться к жене Кэролайн с предложением заменить слово «Девелопментс» в названии их предприятия на «Лагерь отдыха, или место, где утешаются одинокие сердца».

Сама Диана никак не могла понять, почему после целого ряда благоприятных предзнаменований и весьма многообещающего начала она стала опасаться за исход собеседования. Конечно же, причина колебаний Френсиса Саксовера была бы ей ясна, если бы она смогла хотя бы краешком глаза заглянуть в сознание своего возможного начальника — там проносились воспоминания о нескольких инцидентах, произошедших за десятилетнюю историю мирного существования «Дарра».

Вот, например, волоокая и страстная мисс Трегарвен. Она была способным биологом, но, к сожалению, обладала одним недостатком — главным украшением ее комнаты были крошечные фарфоровые сердечки, которые она, одно за другим, разбивала специальным церемониальным молотком, когда, по ее мнению, обстоятельства складывались благоприятным образом для увеличения счета. Или мисс Блю, похожее на хорошенькую куколку существо, являвшееся юным химическим гением. Ее удивительные глаза излучали ангельскую невинность (что было абсолютным обманом, естественно) и рождали в особях противоположного пола рыцарские замашки сэра Галахада. Охватившее всех, словно эпидемия, желание помогать мисс Блю привело в конце концов к дуэли — химик и биолог, абсолютно ничего не сведущие в этих делах, встретились ранним росистым утром на поляне у опушки леса, в результате чего химик прострелил биологу левую руку. Тот ужасно рассвирепел от такого поворота событий и, бросив оружие, решил разобраться с химиком при помощи честного кулачного боя. А мисс Блю, которая, одевшись весьма легкомысленно, потихоньку выбралась из теплой постели и отправилась понаблюдать из каких-нибудь кустов за тем, как будут разворачиваться события, подхватила ужасающую простуду. Или вот еще мисс Котч. Она просто виртуозно разбиралась в аминокислотах, зато абсолютно не справлялась со своими собственными проблемами, поскольку обладала чересчур нежным сердечком. Мисс Котч настолько боялась задеть чьи-либо чувства, что каким-то образом умудрилась тайно согласиться выйти замуж сразу за троих молодых людей, являвшихся ее коллегами, а затем, не в состоянии найти выход из безвыходного положения, посчитала, что ей остается только бегство. Она исчезла, оставив у себя за спиной полнейшую эмоциональную неразбериху, впрочем, и в ее рабочих делах царил совершеннейший беспорядок.

Учитывая этот опыт и некоторые похожие инциденты, сомнения Френсиса были вполне понятны и объяснимы. С другой стороны, в пользу Дианы говорило то, что она держалась совершенно спокойно, рассчитывая только на свои собственные силы и не делая ни малейших попыток очаровать Френсиса, чтобы получить работу. Стараясь быть справедливым, Френсис решил, что этот случай требует консультации — а так как именно Кэролайн приходилось время от времени заниматься эмоциональными травмами, являвшимися результатом нарушения размеренного течения жизни «Дарра», он обратился за помощью к ней. Поэтому вместо того, чтобы представить Диану будущим коллегам во время обеда в общей столовой — как Френсис собирался сделать сначала — он решил пригласить девушку на ланч в кругу своей семьи.

Во время ланча его опасения несколько уменьшились. Диана легко и разумно отвечала на вопросы хозяев, поделилась с Полом, которому недавно исполнилось двенадцать лет, своими соображениями по поводу сроков предстоящей успешной экспедиции на Марс; сделала все, что было в ее силах, чтобы вытянуть несколько слов из Стефани, рассматривавшей гостью широко раскрытыми глазами, в которых застыло почти благоговейное восхищение, лишившее девочку дара речи.

Позже он спросил у жены:

— Ну что, рискнем или опять нарвемся на неприятности?

Кэролайн грустно посмотрела на мужа:

— Френсис, дорогой, тебе давно следует перестать рассчитывать на то, что здесь все будет действовать с четкостью машины… пустая трата сил да и только.

— Мне кажется, я уже начинаю это понимать, — признал Френсис. — Тем не менее, когда возникает обычный кризис — это одно, а когда ты сам, собственными руками создаешь все условия для возникновения более серьезных проблем — это совсем другое.

— Ну, если ты считаешь, что, устраивая для желающих работать у нас что-то вроде конкурса красоты наоборот, ты дашь возможность тем, кому не очень везет в жизни, попробовать прыгнуть выше собственной головы и проверить свои силы, тебе следует еще раз хорошенько все обдумать. Мне нравится эта девушка. Она необычна, умна, и мне кажется, у нее есть здравый смысл, а это не одно и то же. Поэтому, если она действительно обладает необходимыми знаниями и способностями, ее следует принять на работу.

Так Диана стала сотрудником «Дарра».

Ее появление вызвало немалый интерес — у кого-то проснулись новые надежды, другие расстроились. Любители молниеносных побед сразу попробовали свои силы, но на них просто не обратили внимания. Тогда за дело принялись более тонкие стратеги, однако и они довольно быстро поняли, что этой крепости им не взять. В результате после тщательной разведки в «Дарре» сложилось определенное мнение о Диане.

— Красивая, но глупенькая, — печально поставил диагноз один из химиков.

— Глупенькая! Побойтесь бога!.. — возразил биолог. — Но даже если вы и правы, с каких пор это считается недостатком? Кстати сказать, она весьма охотно разговаривает — только вот результата никакого.

— Именно это я и имел в виду, — терпеливо продолжал химик. — Она глупа совсем не в тех областях, в которых положено быть глупой хорошенькой девушке; такого просто не должно быть, — добавил он для ясности.

Жены и незамужние женщины позволили себе немного расслабиться.

— Ледышка! — говорили они друг другу, и в их голосах слышалось удовлетворение.

Однако некоторые сомнения оставались, поскольку мысль о том, что их мужчины кого-то могут не интересовать, не слишком радовала благородных дам. Тем не менее большинство вполне удовлетворила подобная классификация, за одним исключением: уж слишком хорошо Диана одевалась — дамы никак не могли взять в толк, зачем тратить на это столько сил, если не стремишься получить хоть что-нибудь в награду…

Когда Елена Дэйли, жена Остина Дэйли, биохимика, который фактически был заместителем Саксовера, в одном из разговоров с мужем обмолвилась об этом, он высказал иную точку зрения.

— Всякий раз, когда в коллектив попадает новый человек, начинаются разговоры. Ползут слухи. Я не понимаю почему, — пожаловался он. — Юные существа появляются среди нас, считая себя замечательными во всех отношениях, уверенные, что мир вращается вокруг них, — как это считали их родители, бабушки и дедушки, — а потом они сталкиваются с теми же проблемами и с тем же упрямством повторяют ошибки, которые в свое время совершали их родители. Здесь нет ничего интересного: каждый из нас относится к одному из четырех, максимум пяти типов; единственное, что можно ожидать нового, — попытаться прожить свою молодость еще раз — но тут на страже стоит Бог.

— Мне очень нравилось быть молодой, — сказала его жена.

— Тебе раньше нравилось быть молодой — и мне тоже, — уточнил Остин. — А сейчас — нет уж, спасибо, больше не надо.

— Но мне и правда нравилось! Бесконечные волнения, прелестные платья, вечеринки, прогулки при луне, предчувствие нового романа…

— Как чудесное лето нашего детства? Когда забылись все разочарования, ненависть соперников, горечь поражений, ощущение одиночества, жестокость равнодушного мира, сомнения и муки, слезы в подушку? Даже воспоминания о юности не вызывают у меня радости. Золотые мальчики и девочки жили лишь в золотом веке.

— Только не надо прикидываться циником передо мной, Остин.

— Любовь моя, я совсем не циник. Но и мечтателем, который сожалеет об утраченной молодости, меня не назовешь. Поэтому я сочувствую юношам и девушкам, которым предстоит болезненное расставание с иллюзиями и взросление. Однако я продолжаю считать, что наблюдать за этим процессом со стороны — довольно скучное занятие.

— Ну хорошо, а к какому типу относится наша новая сотрудница?

— Молодая Диана? Еще слишком рано об этом судить. Она, как это принято говорить, поздний фрукт. В настоящий момент бедняжка страдает от детского увлечения Френсисом.

— О, брось…

— Тут не может быть никаких «брось». Возможно, он и не является для тебя идеалом, но Френсис отлично соответствует подобному образу. Я это и раньше замечал. И не сомневаюсь, что история еще не раз повторится. Он сам, конечно, ничего не видит; Френсис никогда не отличался особой наблюдательностью в подобных вопросах. Тем не менее Диана очень необычная молодая женщина, и я не могу себе представить, какой она станет, когда повзрослеет.

Был Остин Дэйли прав или нет, но в первые несколько недель в «Дарре» в поведении Дианы не произошло никаких изменений. Она продолжала вести себя дружелюбно, однако совершенно независимо. Ее отношения с коллегами-мужчинами носили или товарищеский характер, или постепенно приняли несколько холодноватый оттенок, что достаточно быстро привело к тому, что Диана подружилась с рядом молодых женщин. Таким образом почти с самого начала она заняла необычное положение. То, что она уделяла своему внешнему виду столько времени, было воспринято, как причуда, как нечто искусственное, вроде увлечения декоративными цветами или акварельными пейзажами — Диана занималась этим ради собственного удовольствия. Вскоре выяснилось, что она охотно рассказывает о своем увлечении и даже готова помочь овладеть некоторыми тайнами. Несколько необычное, хоть и дорогое хобби — впрочем, оно никому не доставляло неприятностей, ведь Диана занималась этим, не выходя из дома. Считалось, что все свои деньги Диана тратит на одежду.

— Странная девушка, — заметила Кэролайн Саксовер. — Способности Дианы предполагают образ жизни, не соответствующий некоторым ее вкусам. В настоящий момент она, как мне кажется, похожа на спокойное море — полный штиль — и не слишком стремится выйти из этого состояния. Но наступит момент, когда она проснется, — и это будет весьма неожиданно.

— Ты хочешь сказать, что последует очередной эмоциональный взрыв и мы потеряем еще одного хорошего работника? — мрачно проговорил Френсис. — Я начинаю превращаться в реакционера и сомневаться в том, можно ли разрешать хорошеньким девушкам получать первоклассное высшее образование. Наша экономика тратит на это слишком много денег — и все зря. Правда, боюсь, что даже если исключить из всех высших учебных заведений всех красоток, гарантий это не даст никаких. Тем не менее я надеюсь, что придет день, когда у нас будут работать девушки, чье стремление добиться научных результатов будет сильнее стадного чувства.

— Может быть, ты имеешь в виду секс, а не стадный инстинкт? — предположила Кэролайн.

— Да? Не знаю. Разве тут есть какая-нибудь разница, когда речь идет о молодых женщинах? — проворчал Френсис. — Ладно, будем рассчитывать на то, что она продержится хотя бы пару месяцев.

Миссис Брекли в разговоре с мужем высказала противоположную точку зрения.

— Кажется, Диана вполне довольна местом своей работы, — заметила она после того, как дочь навестила их. — Жаль только, что она там долго не продержится. Такая девушка, как Диана, — нет, ни в коем случае!

Подобного рода заявления не нуждались в комментариях, поэтому мистер Брекли промолчал.

— Похоже, она восхищается этим доктором Саксовером, — добавила его жена.

— Как и многие другие люди, — ответил мистер Брекли. — Среди ученых он пользуется уважением. Когда я рассказал своим знакомым, что Диана у него работает, они ей даже немного позавидовали. По-видимому, попасть в «Дарр Девелопментс» не так-то просто.

— Он женат, двое детей. Мальчику двенадцать, а девочке почти десять, — сообщила миссис Брекли.

— Ну, тогда все в порядке. Или ты хочешь сказать, что в этом и заключается проблема?

— Какие глупости, Гарольд! Он почти в два раза старше ее.

— Ладно, — мирно согласился он. — Тогда о чем же мы говорим?

— На данный момент все в порядке, но из ее слов следует, что это совсем не подходящее место для такой привлекательной девушки, как Диана. Не может же она похоронить себя там навечно! Ей необходимо подумать о будущем.

На это мистеру Брекли опять нечего было сказать. Он пытался понять, решила ли Диана, стремившаяся найти общий язык с матерью, и в самом деле обмануть ее, или убежденность Мальвины Брекли в том, что всякая дочь должна быть выдана замуж, причем как можно быстрее, является полной и окончательной.

Тем временем Диана устраивалась в «Дарре». Френсис Саксовер убедился в том, что получил хорошего работника; более того, он с облегчением заметил, что в ней нет никаких проявлений стадного инстинкта, за которыми всегда следует миграция. Отношения с коллегами сложились у Дианы в основном ровные, хотя и несколько отстраненные. Она изредка позволяла себе выпустить стрелу, которая заставляла иных вздрагивать и бросать на нее внимательные взгляды. Однако после того, как Диана отразила все наскоки завзятых сердцеедов и повела себя достаточно разумно, на нее перестали обращать внимание, как не обращают внимания на красивую, но в общем ничем не примечательную деталь ландшафта.

— Среди нас, но не с нами, — заметил Остин Дэйли, когда подошли к концу два месяца пребывания Дианы в «Дарре». — В этой девушке есть нечто неуловимое. У нее странная манера улыбаться совсем не в те моменты, когда следует. Рано или поздно она обязательно преподнесет нам какой-нибудь сюрприз.

Однажды утром дверь комнаты, в которой работала Диана, резко распахнулась. Она оторвалась от микроскопа и увидела, что в дверях с блюдцем в руках стоит расстроенный Френсис Саксовер.

— Мисс Брекли, — сказал он, — мне сказали, что вы добровольно взяли на себя обязанность следить за тем, чтобы Фелиция могла ночью перекусить. Если в этом действительно есть необходимость — в чем лично я сильно сомневаюсь, поскольку она даже не притронулась к вашему дару, — не будете ли вы так любезны ставить это блюдце в сторону от того места, где ходят люди? Я уже в третий раз чуть не наступил на него!

— Ой, мне очень жаль, доктор Саксовер, — извинилась Диана. — Как правило, я не забываю убрать его, когда прихожу на работу. К тому же она обычно все съедает, вы же знаете. Возможно, ее испугала гроза, которая разразилась прошлой ночью.

Она взяла блюдце и поставила на скамейку.

— Я обязательно позабочусь…

Когда Диана ставила блюдце, оно разбилось, и девушка наклонилась, чтобы посмотреть, что случилось.

Видимо, из-за грозы молоко свернулось. Во всяком случае, почти все молоко свернулось, осталось одно пятнышко диаметром чуть меньше полудюйма, в центре которого находился какой-то темный сгусток. Казалось, в этом месте молоко не скисло.

— Как странно, — пробормотала Диана.

Френсис бросил небрежный взгляд на молоко, а потом посмотрел внимательнее.

— Над чем вы вчера работали непосредственно перед тем, как налили молоко в блюдечко? — спросил он.

— Над новой популяцией лишайников Макдональда. Почти весь день занималась с ними, — ответила Диана.

— Гм-м, — сказал Френсис.

Он нашел чистое смотровое стекло, вытащил из молока сгусток и положил его туда.

— Вы можете это идентифицировать? — спросил он.

Диана поставила стекло под микроскоп. Френсис бросил взгляд на заросли серо-зеленых «листьев» под разнообразными стеклянными колпаками. Все они были похожи друг на друга. Диана довольно быстро справилась с задачей, которую задал ей Френсис.

— Это из той серии, — уверенно заявила она, показывая на кучу рассеченных кусочков, покрытых желтыми пятнышками вдоль разрезов. — Пока, — пояснила она, — я назвала его «Lichens imperfectus tertius mongolensis secundus Macdonaldi».

— Вот это да, — усмехнулся Френсис.

— Ну, — сказала она, оправдываясь, — вы же знаете, не так-то просто придумать хорошее название. Почти все лишайники оказываются imperfecti, а этот был третьим, во второй серии Макдональда.

— Ладно, будем помнить, что название носит временный характер, — утешил ее Френсис.

— Антибиотик? Как вы думаете? — спросила Диана, снова посмотрев на блюдце.

— Может быть. Очень многие лишайники обладают свойствами антибиотиков, так что это вполне вероятно. Конечно, существует всего один шанс из сотни, что мы получим полезный антибиотик. И все же я возьму ваш образец, а о результатах сообщу позже.

Френсис взял пустую колбочку, наполнил ее лишайником, оставив половину под стеклянным колпаком. Потом он повернулся к двери. Однако выйти из комнаты Френсис не успел — его остановил голос Дианы.

— Доктор Саксовер, как сегодня чувствует себя миссис Саксовер?

Он повернулся; теперь на Диану смотрел совсем другой человек, словно с его лица сдернули маску спокойной уверенности. Френсис медленно покачал головой:

— Врач говорит, что утром у нее было хорошее настроение. Надеюсь, это правда. Больше они ничего не могут сказать. Понимаете, она не знает — и думает, что операция прошла успешно. Наверное, так лучше. Да, действительно так лучше — но, о господи!..

Он снова повернулся к двери и вышел, прежде чем Диана успела как-нибудь отреагировать на его слова.

Саксовер унес с собой лишайник, и прошло очень много времени, прежде чем Диана снова о нем вспомнила.

— Я рад, что вам обоим удалось выбраться, — сказал Френсис своим детям.

— Мне не следовало бы здесь находиться, но твое приглашение звучало достаточно настойчиво, — проговорил Пол.

— Дело очень важное, однако у меня есть сомнения относительно его срочности. Я рассчитывал, что к настоящему моменту все прояснится, только вот четвертый участник нашего квартета задерживается. Не знаю, помните ли вы ее. Она рассталась с «Дарром» около пятнадцати лет назад — Диана Брекли.

— Мне кажется, я ее помню, — ответил Пол. — Высокая, довольно красивая, не так ли?

— А я помню ее прекрасно, — перебила его Стефани. — Я была влюблена в Диану. Мне казалось, что она самая красивая и самая умная, после тебя, конечно, папочка. Я так горевала, когда она уехала.

— Все это произошло ужасно давно. Не знаю, что у нее может быть такого срочного для нас. Что она собирается нам сказать? — спросил Пол.

— Тут я должен вам кое в чем признаться, — сказал Френсис — Это даже лучше, что она задерживается. У меня будет возможность разъяснить вам ситуацию.

Саксовер оценивающе посмотрел на сына и дочь. Пол, которому уже исполнилось двадцать семь лет и который работал инженером, по-прежнему напоминал озорного мальчишку, несмотря на бороду — специально отрастил, чтобы выглядеть посолиднее. Стефани стала гораздо красивее, чем он ожидал, у нее золотистые вьющиеся волосы, унаследованные от матери, и его черты лица, смягченные женственностью, темно-карие глаза — ни у него, ни у Кэролайн таких не было. Она сидела в его кабинете в легком летнем платье, волосы немного растрепаны после поездки в машине… — Стефани скорее напоминала девушку, заканчивающую школу, чем выпускницу университета.

— Вы наверняка посчитаете, что я должен был рассказать вам об этом раньше. Возможно, оно и так, однако существует немало серьезных причин, которыми я руководствовался. Надеюсь, вы со мной согласитесь, когда обдумаете услышанное.

— О господи, это звучит так страшно, папочка. Неужели мы найденыши или еще что-нибудь такое же отвратительное? — спросила Стефани.

— Нет. Ни в коем случае. Но история довольно длинная, и чтобы вам все было ясно, я начну сначала и постараюсь рассказать покороче. В июле того года, когда умерла ваша мама…

Он поведал о том, как был найден кусочек лишайника в блюдце с молоком, а потом продолжил:

— Я отнес колбу с лишайником в лабораторию, чтобы заняться ею позже. Вскоре после этого умерла ваша мама. Мне кажется, я совершенно расклеился — теперь мне трудно вспомнить, как все происходило, только однажды утром я проснулся и неожиданно понял, что, если не займусь какой-нибудь работой и не уйду в нее с головой, мне придет конец. Тогда я отправился в лабораторию, где меня поджидали разные дела, в которые и погрузился, забыв о смене дня и ночи, стараясь не думать ни о чем другом. Среди прочего я занялся лишайником, на который Диана обратила внимание.

Лишайники — довольно странная штука. Они не являются единым организмом, на самом деле две формы жизни существуют в симбиозе — грибы и водоросли, зависящие друг от друга. Довольно долгое время их никак не применяли — лишь один вид шел в пищу оленям, а другой использовался для производства красителей. Затем, сравнительно недавно, было обнаружено, что некоторые из них обладают свойствами антибиотиков, самым распространенным элементом которых является усниковая кислота, но здесь еще остается много неясного и требуется проделать серьезную работу.

Естественно, как и любой на моем месте, я считал, что ищу антибиотик. Этот лишайник до определенной степени обладал всеми необходимыми свойствами, однако… ну, подробно я вам объясню в другой раз… дело в том… В общем, через некоторое время я понял, что это не антибиотик… нечто, для чего еще даже имени не существует. Так что мне пришлось его изобрести. Я назвал эту штуку антигерон.

У Пола сделался озадаченный вид. А Стефани прямо спросила:

— И что же это значит, папочка?

— Анти — против; герон — возраст, или, в буквальном смысле, старик. Теперь никого не смущает смешение латинских и греческих корней, отсюда — антигерон. Конечно, можно было бы придумать что-нибудь более подходящее, но меня вполне устраивало и это название. Активное вещество, которое мне удалось выделить из лишайника, я назвал просто «лишанин». Детали физико-химического воздействия лишанина на живой организм чрезвычайно сложны и требуют серьезных исследований, но окончательный эффект можно сформулировать в нескольких словах: скорость метаболических процессов в организме существенно замедляется.

Сын и дочь некоторое время молчали, осмысливая услышанное. Первой заговорила Стефани.

— Папочка, неужели… нет, этого не может быть!

— Все это правда, дорогая. Дело обстоит именно так, — сказал Френсис.

Стефани застыла на месте, не сводя с отца глаз, не в силах выразить словами охватившие ее чувства.

— Ты, папочка, ты!.. — только и смогла воскликнуть она.

Френсис улыбнулся:

— Ну, я, моя дорогая, — хотя ты не должна приписывать весь этот успех только мне. Рано или поздно кому-нибудь удалось бы сделать аналогичное открытие. Мне просто повезло больше других.

— «Просто повезло»!.. Боже мой! Как просто повезло Флемингу, когда он открыл пенициллин. Папочка, я… все это так странно…

Стефани встала и неуверенной походкой подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу и выглянула в парк.

Пол растерянно проговорил:

— Мне очень жаль, папа, но, боюсь, я не все понял. Похоже, твои слова потрясли Стеф, так что, наверное, ты сделал нечто грандиозное, однако не забывай, я всего лишь обычный инженер.

— Ну, это совсем не трудно понять, вот поверить — гораздо труднее, — начал объяснять Френсис. — Тут дело в процессе деления и роста клеток…

Стефани, продолжавшая стоять у окна, вдруг замерла, а потом резко повернулась. Ее взгляд застыл на профиле отца, затем она перевела глаза на большую фотографию в рамке, на которой он был снят рядом с Кэролайн; снимок сделали за несколько месяцев до ее смерти. Когда Стефани снова взглянула на отца, ее глаза округлились. Словно сомнамбула, она медленно подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

Френсис прервал на полуслове свои объяснения и повернул голову к дочери. Несколько секунд они стояли в полной неподвижности. Продолжая смотреть в зеркало, Стефани негромко спросила:

— Как долго?

Френсис не ответил. Казалось, он ее не слышит. Его взгляд скользнул к стене, где висел портрет его жены. Стефани наконец пришла в себя, к ней вернулась способность говорить. Она быстро повернулась к отцу, и в ее голосе зазвучали жесткие нотки.

— Я спросила тебя, как долго? — повторила она. — Как долго я буду жить?

Френсис поднял голову. Их глаза встретились, но через несколько секунд он не выдержал и отвернулся. Некоторое время внимательно рассматривал свои руки, а потом снова взглянул на дочь. Бесцветным голосом, словно читая скучную лекцию, он ответил:

— Предположительная продолжительность твоей жизни, дорогая, по моим прикидкам, составит около двухсот двадцати лет.

Наступившую тишину нарушил стук в дверь. Мисс Берчетт, секретарша Френсиса, заглянула в комнату.

— Звонит мисс Брекли из Лондона, сэр. Она говорит, что это очень важно.

Френсис кивнул и вышел вслед за ней из кабинета, дети проводили его изумленными взглядами.

— Он что, это все всерьез? — воскликнул Пол.

— Ой, Пол! Неужели папа может сказать что-нибудь подобное и не быть при этом абсолютно серьезным?

— Нет, конечно, нет. И мне тоже? — потрясенно проговорил он.

— Естественно. Только немного меньше, — пояснила Стефани.

Она подошла к одному из кресел и устало опустилась в него.

— Что-то не могу взять в толк, как тебе удалось так быстро понять, в чем тут дело, — с подозрением поинтересовался Пол.

— Понятия не имею. Знаешь, похоже на головоломку. Он просто встряхнул ее, и все части встали на место.

— Что встало на место?

— Ну, части. Разные мелочи.

— Все равно не понимаю. Он ведь только сказал…

Пол замолчал, потому что дверь открылась и Френсис вернулся в кабинет.

— Диана не приедет, — сказал он. — Она говорит, что все образовалось.

— А в чем была проблема? — спросила Стефани.

— Пока не очень в курсе — она боялась, что может подняться шумиха, поэтому посчитала своим долгом предупредить меня. А я решил, что пришла пора рассказать вам.

— Не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет Диана? Она что, выступает в роли твоего агента или что-нибудь в этом же роде? — поинтересовалась Стефани.

Френсис покачал головой:

— Она не является моим агентом. Еще несколько дней назад я не имел ни малейшего представления о том, что кому-нибудь, кроме меня, известно про эти свойства лишайника. Тем не менее она вполне однозначно дала мне понять, что все знает, причем уже довольно давно.

Пол нахмурился:

— Никак не могу уразуметь. Она что, украла твое изобретение?

— Нет, — ответил Френсис — Не думаю. Диана говорит, что сама работала над изучением активного вещества и что может показать мне свои записи в качестве доказательства. Я ей верю. Являются ли результаты экспериментов законной собственностью Дианы, уже другой вопрос.

— А какие проблемы у нее возникли? — продолжала настаивать Стефани.

— Насколько я понял, Диана применяла лишанин. Что-то произошло, и ее привлекли к ответственности за нанесение ущерба. Она боится, что если дело передадут в суд, то в процессе слушания наше изобретение перестанет быть тайной.

— А она не может или не хочет платить, поэтому решила одолжить у тебя денег, чтобы не доводить дело до суда? — предположил Пол.

— Я был бы тебе очень признателен, Пол, если бы ты постарался не делать скоропалительных выводов. Ты плохо помнишь Диану, в отличие от меня. Дело возбуждено против какой-то фирмы, в которой она работает. Они вполне в состоянии заплатить, в этом можешь не сомневаться, так она, по крайней мере, говорит. Но они оказались в очень тяжелом положении. Утверждается, что нанесен серьезный урон, так что все это напоминает шантаж. Если они заплатят, другие тоже захотят предъявить столь же возмутительные требования; а если они откажутся платить, возникнет шумиха. Очень неприятное положение.

— Не понимаю… — начала Стефани и тут же смолкла. Глаза у нее широко раскрылись. — Ты хочешь сказать, что она давала это вещество…

— Лишанин, Стефани.

— Лишанин. Неужели Диана давала его людям, которые ничего про него не знали?

— Конечно, а как могло быть иначе? Как ты думаешь, если бы они знали, эта новость не разнеслась бы по всему свету за какие-нибудь пять минут? Почему, ты думаешь, я вел себя настолько осторожно, что до сих пор даже вам ничего не говорил?.. Чтобы спокойно пользоваться полученным веществом, мне пришлось прибегать к разным уловкам; вероятно, и ей тоже.

— Прививки! — вдруг воскликнул Пол. — Так вот что это было такое.

Он вспомнил: когда ему исполнилось семнадцать лет, отец довольно подробно объяснил, что определенные бактерии развили в себе свойство, позволяющее им оказывать сопротивление антибиотикам, и уговорил его согласиться на прививку нового активного вещества, повышающего иммунитет организма.

Кроме того, Френсис сказал, что это вещество еще несколько лет не станет достоянием широкой публики. У Пола не было причин отказываться, поэтому они отправились в лабораторию. А там отец сделал надрез у него на предплечье, вложил туда миниатюрный шарик, а потом наложил несколько швов и забинтовал руку.

— Этого хватит на год, — сказал тогда Френсис. И с тех пор процедура стала ежегодной и происходила примерно в районе дня рождения Пола. Позже, когда Стефани исполнилось шестнадцать, Френсис подверг ее такой же процедуре.

— Вот именно. Прививка, — согласился Френсис.

Сын и дочь смотрели на отца несколько секунд, потом Стефани нахмурилась.

— Все это очень хорошо, папа. Мы это мы, а ты это ты, так что с нами все было очень просто. Но ведь Диана — совсем другое дело. Как ей удалось?..

Она замолчала, неожиданно вспомнив Диану, когда та сидела, прислонившись спиной к стогу сена, и смеялась как безумная. Что она тогда сказала? «… я знаю, что стану делать…»

— Что это за фирма, в которой работает Диана, папочка? — спросила она.

Френсис с сомнением посмотрел на дочь.

— Что-то ужасно необычное, — проговорил он. — Египетское какое-то смешное название… нет, нет, не Клеопатра.

— Случайно, не «Нефертити»? — поинтересовалась Стефани.

— Да, да, именно. «Нефертити Лимитед».

— О господи! А Диана… неудивительно, что она так тогда смеялась, — воскликнула Стефани.

— С моей точки зрения, назвать фирму «Нефертити» — настоящее безобразие, и ничего в этом нет смешного, — возмутился ее отец. — Чем они там занимаются?

— Ой, папочка! Ну ты даешь! Где ты живешь? Это один из, ну, это салон красоты в Лондоне. Ужасно дорогой и престижный.

Френсис не сразу понял значение ее слов, а когда до него постепенно дошел смысл сказанного, у него на лице отразилась вся гамма чувств. Сначала он молча уставился на Стефани, не в состоянии произнести ни единого слова, затем глаза его лишились осмысленного выражения, он неожиданно наклонился вперед, спрятав лицо в руках, и принялся смеяться… или всхлипывать?

Стефани и Пол несколько мгновений удивленно смотрели друг на друга. Пол явно не знал, что следует делать в подобной ситуации. Он подошел к отцу и положил руки ему на плечи. Казалось, Френсис этого не заметил. Тогда Пол сжал руки и немного встряхнул отца.

Стефани вышла из лифта и принялась искать в сумочке ключ от своей квартиры. На неудобном стуле, поставленном на площадке исключительно для уюта, а не для того, чтобы на нем сидели, устроился кто-то очень большой. Когда Стефани подошла к двери, человек встал и приблизился к ней. Задумчивость мгновенно покинула лицо девушки, она узнала человека, вспомнила свое обещание и ужасно расстроилась — и все за единую долю секунды.

— О господи! — не к месту воскликнула она.

— Вот уж это точно, — мрачно произнес молодой человек. — Я должен был зайти за тобой час назад. Что я и сделал.

— Мне страшно стыдно, Ричард. На самом деле я…

— Только ты забыла.

— Да нет, вовсе нет, Ричард… по крайней мере сегодня утром я помнила. Но с тех пор столько всего произошло. Поэтому… у меня просто вылетело из головы.

— Вот уж это точно, — снова проговорил Ричард Треверн.

Он стоял на площадке — высокий, светловолосый, довольно плотный молодой человек — и внимательно смотрел на Стефани. Искреннее смущение девушки немного остудило его возмущение.

— Что произошло? — поинтересовался он.

— Да… семейные проблемы, — неопределенно ответила Стефани и положила руку на лацкан его пиджака. — Пожалуйста, Ричард, не сердись. От меня ничего не зависело. Нужно было срочно съездить домой. Ты же знаешь, иногда возникают неотложные дела… Мне ужасно жаль, что все так получилось… — Она принялась снова шарить в сумочке, пока наконец не нашла ключ. — Заходи, садись. Дай мне минут десять — я приму душ, переоденусь и буду готова.

Ричард фыркнул, следуя за Стефани в квартиру.

— Через десять минут занавес уже будет поднят вот уже пять минут. Если ты действительно уложишься в десять минут.

Стефани остановилась и с сомнением посмотрела на своего приятеля.

— Ой, Ричард, а ты очень расстроишься, если мы совсем не пойдем? Может быть, лучше отыщем какое-нибудь тихое место, пообедаем и все? Я знаю, с моей стороны это страшное свинство, но сегодня мне совсем не хочется идти в театр. Я думаю, если ты им позвонишь, они смогут продать наши билеты…

Ричард пристально посмотрел на нее.

— Семейный скандал? Кто-нибудь умер? — спросил он.

Стефани покачала головой:

— Просто я пережила некоторое потрясение. Это пройдет… если ты поможешь мне справиться.

— Ладно, — согласился Ричард. — Позвоню. Все в порядке, только я есть хочу.

Стефани положила руку ему на плечо, подставила щеку для поцелуя и, сказав: «Ты такой милый, Ричард», — умчалась в спальню.

После столь неудачного начала вечер продолжал катиться под гору. Стефани решила прибегнуть к искусственному способу улучшения настроения. Прежде чем уйти из дома, она выпила две порции мартини и еще две в ресторане. Это не очень помогло, и тогда она сообщила Ричарду, что только шипучее вино в состоянии поднять ей настроение — так и случилось, но в такой форме, что Ричард был несколько обеспокоен. Впрочем, продолжалось это недолго. В конце обеда Стефани принялась так настойчиво требовать двойную порцию бренди, что Ричард, несмотря на сомнения, посчитал нужным уступить. После этого Стефани раздумала пить и решила поплакать. Похлюпав несколько минут носом, она потребовала еще бренди. Получив категорический отказ, она почувствовала себя несчастной жертвой жестокого обращения и со слезами на глазах воззвала к милосердию официанта, который с удивительным тактом помог Ричарду вывести ее протестующее тело из ресторана.

Доставив Стефани домой, Ричард помог ей снять пальто, после чего посадил девушку в уголок дивана, стоящего в гостиной, где она, устроившись поудобнее, принялась тихонько плакать. Сам же отправился на кухоньку и поставил чайник. Через некоторое время Ричард вернулся в гостиную с чашкой дымящегося крепкого кофе в руках.

— Давай, всю чашку, — приказал он, когда Стефани на время перестала плакать.

— Не буду! Что это ты тут раскомандовался?!

— Будешь! — настаивал на своем Ричард и оставался возле Стефани, пока она не допила кофе до конца.

После этого девушка снова откинулась на спинку дивана. Она больше не плакала, слезы пролились, не оставив никаких следов: сияющие глаза, чуть покрасневшие веки, а в остальном ясное, чистое лицо — такое могло бы быть у ребенка. Действительно, подумал Ричард, внимательно глядя на Стефани, именно так: у нее лицо ребенка. Трудно было поверить, что расстроенной девушке, сидящей на диване с мокрым платочком в руках, больше семнадцати лет.

— Ну, — ласково промолвил он, — что происходит? В чем дело?

Стефани молча покачала головой.

— Перестань дурить, — мягко проговорил Ричард. — Люди вроде тебя обычно не напиваются без причины. А те, у кого к этому делу привычка, нуждаются в гораздо большем количестве спиртного.

— Ричард! Ты что, хочешь сказать, будто я напилась? — с возмущенным видом поинтересовалась Стефани.

— Именно. Ну-ка, выпей еще чашку кофе, — велел он.

— Нет!

— Да, — Ричард был непреклонен.

Стефани с обиженным видом выпила полчашки.

— А теперь давай выкладывай, — сказал он.

— Нет. Это тайна, — ответила Стефани.

— Ну и черт с ним. Я умею хранить секреты. Разве я смогу тебе помочь, если не буду знать, что произошло?

— А ты не сможешь, и никто не сможет. С-секрет, — заявила она.

— Иногда помогает просто поговорить, — посоветовал Ричард.

Стефани долго смотрела на него, потом глаза у нее заблестели, и в них снова появились слезы.

— О господи! — сказал Ричард. Поколебавшись, он подошел к ней, уселся рядом на диван и взял за руку. — Послушай, Стефи, милая, иной раз кажется, будто весь мир ополчился против тебя… когда ты один. Все это так на тебя не похоже, Стефи.

Она вцепилась в его руку, по щекам потекли слезы.

— Я б-боюсь, Ричард. Я не хочу этого. Не хочу.

— Чего ты не хочешь? — ничего не понимая и беспомощно глядя на Стефани, спросил Ричард.

Она покачала головой.

Неожиданно он весь напрягся, задумчиво посмотрел на нее, а потом сказал:

— О! — И после короткого молчания добавил: — Ты только сегодня узнала?

— Сегодня утром, — объяснила Стефани. — Но я, на самом деле… ну, сначала мне это показалось таким восхитительным.

— О! — снова выдохнул Ричард.

Повисло молчание, которое продолжалось почти целую минуту. Затем он неожиданно повернулся к Стефани и обнял ее за плечи.

— Господи, Стефи… милая… почему ты не подождала меня?

Стефани печально и удивленно посмотрела на него.

— Кто? — сердито спросил он. — Ты только скажи мне, кто это, и я… я… Кто это сделал?

— Как кто? Папа, конечно! — ответила Стефани. — Он хотел как лучше, — прибавила она, стараясь быть справедливой.

У Ричарда отвисла челюсть и сами собой опустились руки. В течение нескольких секунд он выглядел так, словно его треснули по голове каким-то очень тяжелым предметом. Ему явно нужно было время, чтобы прийти в себя. Наконец он мрачно заявил:

— Похоже, мы говорим о разных вещах. Давай-ка выясним: чего это ты так страстно не хочешь иметь?

— Ричард, почему ты такой злой? — жалобно проговорила Стефани.

— Я злой? Проклятье, я тоже только что пережил потрясение. А теперь я бы хотел, черт побери, знать, о чем мы с тобой говорим? И больше ничего.

Стефани растерянно посмотрела на него:

— Как о чем, обо мне, конечно. Обо мне и о том, что я буду продолжать, и продолжать, и продолжать. Ты только подумай об этом, Ричард. Все постареют, устанут от жизни, умрут, а я буду продолжать одна, продолжать и продолжать. Теперь мне это уже не кажется восхитительным, Ричард, я боюсь. Я хочу умереть, как все остальные. Не продолжать и продолжать — а просто любить и жить, а потом стать старой и умереть. Больше мне ничего не надо. — Она умолкла, и слезы снова потекли по щекам.

Ричард внимательно ее разглядывал.

— Началась стадия мрачных рассуждений, — констатировал он.

— Это и правда ужасно мрачно — продолжаешь, и продолжаешь, и продолжаешь. Кошмар, — уверенно заявила она.

Ричард же твердо сказал:

— Знаешь что, Стефи, хватит этой чепухи — «продолжаешь и продолжаешь». Кончай, пора отправляться в постельку. Попытайся утешиться размышлениями о грустной стороне данного вопроса: «Утром все зеленое и растет — а вечером его срубают и высушивают». Лично я предпочитаю, чтобы оно продолжалось и продолжалось, а высушивание можно было бы отложить.

— Но двести лет — это слишком много, чтобы продолжать, и продолжать, и продолжать, — так я думаю. Это такой длинный, длинный путь, чтобы идти по нему в полном одиночестве. Двести лет… — Она вдруг замолчала, глядя на Ричарда широко раскрытыми глазами. — Ой-ой-ой! Нельзя говорить. Забудь, Ричард. С-секрет. Ужасно важный.

— Да ладно, Стефи, милая. Со мной твой секрет в безопасности. А теперь давай отправляйся спать.

— Не могу. Помоги мне, Ричард.

Он поднял ее на руки, отнес в спальню и положил на кровать. Стефани крепко обняла его за шею.

— Останься, — попросила Стефани. — Останься со мной. Пожалуйста, Ричард.

Он с трудом расцепил ее руки.

— Ты перебрала, милая. Постарайся расслабиться и заснуть. Утром все будет в порядке.

На глазах Стефани снова появились слезы.

— Мне так одиноко, Ричард. Я боюсь. Совсем одна. Ты умрешь, все умрут — кроме меня, а я буду продолжать, и продолжать, и продолжать…

Ричарду удалось высвободиться, и он решительно опустил руки Стефани на кровать. Девушка отвернулась и заплакала, уткнувшись лицом в подушку. Он постоял несколько минут около ее постели, затем наклонился и нежно поцеловал в ухо. Оставив дверь в спальню слегка приоткрытой, Ричард вернулся в гостиную и закурил. Не успел он докурить свою сигарету, как рыдания начали стихать, а потом и вовсе прекратились. Когда Ричард погасил свет, Стефани уже тихонько посапывала.

Ричард осторожно прикрыл дверь, взял шляпу и пальто и вышел из квартиры.

— Я бы хотел написать об этом статью. Там происходит что-то интересное. Не сомневаюсь, — сказал Джеральд Марлин.

— Очень модное заведение, «Нефертити». Тут нужно быть абсолютно уверенным в своих источниках, — ответил редактор «Санди Проул».

— Естественно. Именно такое заведение и заинтересует наших читателей, в особенности скандал. Скандал из жизни богатых.

— М-м, — с сомнением промычал редактор.

— Послушайте, Билл, — продолжал настаивать на своем Джеральд. — Эта женщина по фамилии Уилберри вытрясла из них пять тысяч фунтов. Пять тысяч — я сильно сомневаюсь, что ей удалось бы получить столько же, обратись она в суд. Конечно, крылышки ей малость подрезали: она хотела получить десять тысяч. Вы же не станете спорить: это дурно пахнет.

— Роскошные заведения вроде «Нефертити» готовы оплатить баснословные суммы, чтобы только их не стали таскать по судам. Такая слава им не нужна.

— Но ведь пять тысяч!

— Всего лишь обычные расходы, вроде налогов, что нужно платить министерству финансов. — Редактор немного помолчал. — По правде говоря, Джеральд, я очень сомневаюсь, что тут что-то нечисто. У этой Уилберри всего лишь аллергия. С любым может случиться.

И очень даже часто случается. Раньше было очень модно снимать под этим предлогом денежки с парикмахеров, пользующихся разными новыми красками для волос. Одному Богу известно, что кладут во всякие кремы, лосьоны, примочки и что там еще они применяют в этих заведениях. Предположим, у тебя аллергия на китов.

— Если бы у меня была аллергия на китов, точнее, на китовый жир, мне не нужно было бы идти в шикарный салон красоты, чтобы об этом узнать.

— Представь себе, пришел кто-нибудь и сказал: «Вот последнее достижение науки, которое будет верой и правдой служить Красоте! Потрясающая вещь, редкий дар Природы, которую можно обнаружить только в июне в левом желудочке осы, откуда опытные ученые, посвятившие всю свою жизнь тому, чтобы подарить ВАМ новую красоту, извлекают драгоценное вещество по капле!» Ну и как ты узнаешь, есть у тебя аллергия именно на эту муть или нет, пока не попробуешь ее на собственной шкуре? Кроме того, большинство будут чувствовать себя прекрасно, и лишь время от времени, в одном случае из тысячи найдется кто-нибудь, у кого этот препарат вызывает, скажем, сыпь. Несколько неудач — всего лишь несчастный случай на производстве, коим и можно считать эту Уилберри. Она что-то вроде предусмотренного профессионального риска, как, например, процент брака на заводе. Однако, естественно, шумиха никого не устраивает, и они стараются ее избежать.

— Да, но…

— Знаешь, старик, мне кажется, ты не понимаешь, что значит связываться с подобными заведениями — со всеми вытекающими последствиями.

— Билл, мы с вами явно не о том говорим. Я не сомневаюсь, что здесь дело нечисто; не знаю, в чем это заключается, просто чувствую. Эта Уилберри с радостью согласилась бы на триста или даже двести фунтов, но ее адвокаты твердо стояли на пяти тысячах и получили их. Должна быть какая-то причина — ясно, наркотики тут ни при чем — по крайней мере, Скотленд-Ярд не нашел ничего, указывающего на применение наркотиков; они ведь присматривают за подобными заведениями, это всем известно.

— Ну, если они удовлетворены…

— Следовательно, раз дело не в наркотиках, значит, в чем-то другом.

— Предположим, однако дорогостоящие салоны красоты кричат на всех углах, что владеют баснословно ценными секретами, — только я не понимаю вот чего: если то, что они говорят, правда, почему же тогда все женщины поголовно не превратились давным-давно в ослепительных красоток.

— Ну хорошо, будем считать, что дело всего лишь в профессиональном секрете, который позволил создать заведение высокого класса, приносящее его владельцам немалый доход… Тогда почему бы нам не попытаться разнюхать, в чем там у них дело, и не порадовать наших читателей, приоткрыв завесу тайны?

Редактор задумался.

— В этой идее что-то есть, — признал он наконец.

— Конечно, есть! Что-то в ней точно есть. Если дело тут нечисто или нам удастся выведать потрясающий рецепт, дарующий всем и каждому неувядаемую красоту, мы в любом случае окажемся в выигрыше.

Оба задумались.

— Кроме того, эта Брекли — владелица заведения — очень странная особа. Совсем не типичная. Умна — я имею в виду не обычную деловую хватку. Я немного тут покопался, кое-что узнал про нее.

Марлин нащупал в кармане несколько сложенных листков бумаги и протянул их своему шефу.

Редактор развернул листки и прочитал заголовок: «Диана Присцилла Брекли — предварительные заметки». Заметки были напечатаны на машинке кем-то, кого гораздо больше занимала скорость, чем правильность написания. Не обращая внимания на опечатки, ошибки и сражаясь изо всех сил с дикими с точки зрения здравого смысла сокращениями, редактор прочитал:

— Гм-м, — проворчал редактор, дочитав до конца. — Портрет не вырисовывается.

— Ну, это же всего лишь предварительное исследование, — проговорил Джеральд. — Можно узнать поподробнее. Я считаю, что это интересно. Работа в «Дарре», например. Туда принимают только самых толковых — это своего рода знак отличия. Так вот мне страшно интересно, что может заставить исследователя такого калибра оставить серьезные занятия наукой и с головой погрузиться в мир косметики?

— Вполне естественное желание иметь «роллс-ройс» со всеми надлежащими аксессуарами, — предположил редактор.

Джеральд покачал головой:

— Нет, этого недостаточно, Билл. Если бы она хотела заработать побольше денег, реклама была бы поставлена по-другому. Обычно они стараются переплюнуть конкурентов и править бал в одиночку. Давайте посмотрим на дело с иной стороны. Брекли, полнейший чужак, врывается в этот парфюмерный мир, где каждый источает яд, а за улыбками скрывается желание воткнуть нож в спину. И что же? Она не только сумела выжить, но и добилась успеха, настоящего, классического успеха — не воспользовавшись при этом обычным оружием. Как? Есть только один ответ на этот вопрос, Билл, — изобретение. У нее есть то, чего нет у других. Судя по ее досье, я полагаю, что она наткнулась на что-то во время работы в «Дарре» и решила сделать на этом деньги. Носит ли это изобретение сомнительный характер, сейчас сказать трудно, но я считаю, нам следует попытаться выяснить.

Редактор еще немного подумал, а потом кивнул:

— Ладно, Джерри, попробуй разнюхать, что же там все-таки происходит. Только действуй крайне осторожно. Многие очень известные женщины посещают «Нефертити». Если дело выльется в серьезный скандал, в нем могут оказаться замешанными жены высокопоставленных особ. Не забывай об этом, пожалуйста.

— Я передам мадам, что вы пришли, мисс, — сказала молоденькая горничная и удалилась, прикрыв за собой дверь.

Комната была чересчур строгой, на вкус Стефани, ей она даже показалась немного старомодной, слишком застывшей по современным стандартам, но в этом был особый шарм — вкус декоратора не вызывал сомнений, и после первой реакции отторжения вам даже начинало нравиться. Стефани подошла к окну. Она увидела, что через прозрачную стеклянную дверь можно выйти на крышу в маленький садик. На нескольких клумбах уже расцвели карликовые тюльпаны. В тени тщательно подстриженных кустов росли фиалки. В одном из углов миниатюрной лужайки был устроен красивый фонтан. Сбоку от ветра сад защищала стеклянная стена. За невысокой изящной железной оградой виднелись теряющиеся в тумане очертания зданий и свежая зелень парка.

— Вот это да! — воскликнула Стефани с откровенной завистью.

Услышав, что дверь открылась, она обернулась. На пороге стояла Диана в простом, но отлично сшитом костюме из серого шелка. Единственными украшениями служили простой золотой браслет на запястье, золотая булавка на лацкане пиджака и тонкая золотая цепочка на шее.

Они молча смотрели друг на друга.

Диана почти не изменилась. Стефани знала, что ей сейчас около сорока; выглядела она, ну, скажем, лет на двадцать восемь, никак не больше.

Стефани смущенно улыбнулась:

— У меня такое ощущение, что я снова стала маленькой девочкой.

Диана улыбнулась ей в ответ.

— Ну, сейчас ты выглядишь так, словно с нашей последней встречи прошло совсем немного времени, — сказала она Стефани.

Они продолжали разглядывать друг друга.

— Это правда. Оно действует, — прошептала Стефани, скорее для себя, чем для Дианы.

— Посмотри в зеркало, — сказала Диана.

— Ну, этого недостаточно. Моя внешность еще ничего не доказывает. А вот ты — ты такая же красивая, Диана, и совсем не постарела.

Диана взяла ее за руки, а затем обняла.

— Ты, наверное, была потрясена, когда все узнала.

Стефани кивнула.

— Сначала да, — призналась она. — Я чувствовала себя такой одинокой. Теперь начинаю привыкать.

— По телефону твой голос звучал немного напряженно. Я посчитала, что лучше встретиться здесь, где мы сможем спокойно поговорить, — объяснила Диана. — Впрочем, об этом позже. Сначала я хочу услышать о тебе, как ты и твой отец жили все это время, расскажи и про «Дарр» тоже.

Они заговорили, и постепенно Диане удалось успокоить Стефани. Девушка уже не чувствовала, что неожиданно вернулась в прошлое. К тому моменту, когда наступило время ужина, впервые после того, как Френсис во всем признался, внутреннее напряжение немного отпустило Стефани. Однако, когда они вернулись в гостиную, Диана обратилась наконец к причине ее визита.

— Ну а теперь, моя дорогая, что ты хочешь, чтобы я сделала? В чем проблема? С твоей точки зрения.

Стефани неуверенно ответила:

— Ну, некоторые мои сомнения ты уже развеяла. Разговор с тобой придал мне уверенности. У меня было ощущение, что я стала каким-то уродом, — не знаю даже, как поточнее выразиться. Я действительно хочу понять, что происходит. В голове у меня все перепуталось. Папочка сделал открытие, которое должно… ну, оказать влияние на все последующие века. Он станет так же знаменит, как Ньютон, Дженнер[4] и Эйнштейн, ведь правда? И вместо того чтобы насладиться славой первооткрывателя, он просто затаился. И считал, что тайна известна ему одному, а оказалось, ты все знала — но почему-то тоже молчала все эти годы. Не понимаю. Конечно, папа говорит, что лишанина совсем немного, чтобы с ним можно было что-нибудь делать, но ведь с новыми открытиями так часто бывает. Как только становится известно, что это возможно, считай, полдела уже сделано: все как безумные начинают заниматься исследованиями, и на свет рождаются альтернативные варианты. Да и вообще, если даже этого лишайчика действительно совсем мало, какой может быть вывод, если взять и предать гласности открытие, чтобы люди занялись поисками другого антигерона, как его называет папа? Но потом я подумала, а вдруг он имеет какой-нибудь побочный эффект, ну, вроде… например, если ты принимаешь лишанин, у тебя не будет детей, или что-нибудь в таком же духе.

— Тут можешь быть совершенно спокойна, — ответила Диана. — Никакого воздействия — только, естественно, тебе вряд ли захочется, чтобы беременность продолжалась так же долго, как у слонов, поэтому придется на время отложить прием лишанина. Что же касается других побочных эффектов, скрытых — насколько мне известно, их нет. Возникает совсем незаметное замедление реакций, которое можно зафиксировать только при помощи специальных исследований, гораздо менее чувствительное, чем после двойной порции джина. Остальное лежит на поверхности — по крайней мере для тебя.

— Прекрасно, — сказала Стефани, — одним опасением меньше. Но все равно, Диана, у меня такое чувство, будто я попала в полутемную комнату. Мне не понятно, какое ты имеешь к этому отношение и при чем тут «Нефертити», твой салон красоты, и о каких проблемах ты говорила — они возникли, а потом вдруг разрешились, ну и…

Диана взяла сигарету и стала внимательно ее разглядывать.

— Хорошо, — сказала она. — Знание наполовину — опасная штука. Пожалуй, начну с самого начала. — Диана закурила и принялась рассказывать про то, как Френсис принес блюдечко с молоком, и про то, что из этого получилось. — Итак, по закону, — сказала она в заключение, — правда не на моей стороне, хотя с точки зрения справедливости я имею на это открытие столько же прав, сколько и твой отец. Впрочем, сейчас это не имеет значения. Дело в том, что мы оба завязли в одной и той же проблеме — что делать с нашим изобретением. Я поняла это далеко не сразу. Мне казалось, пройдет время и выход найдется, но чем больше я об этом размышляла, тем отчетливее понимала, какие могут возникнуть трудности. Только тогда я сообразила, что все очень серьезно. Я не могла придумать, как следует поступить, — а потом ты кое-что сказала, и я увидела выход из положения.

— Я что-то сказала? — удивленно переспросила Стефани.

— Да. Мы говорили о том, как в нашем обществе манипулируют женщинами, помнишь?

— Помню. Ты любила порассуждать на эту тему, — улыбнувшись, проговорила Стефани.

— И сейчас просто обожаю, — призналась Диана. — А тогда ты сказала, что говорила об этом со своей учительницей и она заявила, что мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы хорошо жить в тех обстоятельствах, в которые попадаем, потому что жизнь слишком коротка, чтобы пытаться изменить мир, или что-то в таком же духе.

— Не очень помню.

— Конечно же, эти идеи бродили и у меня в голове, в том или ином виде. Нам с твоим отцом удалось сделать новый шаг в эволюции. Возможно, единственный шаг вперед по эволюционной лестнице, сделанный человеком за миллион лет. Он совершенно изменит историю.

Если бы жизнь не была такой короткой, имело бы смысл попытаться навести в ней порядок. Но когда я услышала твои слова, на меня снизошло озарение. Я вдруг поняла, как.

— Что «как»? — с недоумением спросила Стефани.

— Я представила себе, как женщины начнут жить дольше, сначала сами того не сознавая. Позднее они, конечно, узнают правду, но к тому времени их будет достаточно, чтобы оказать существенное влияние на дальнейшее развитие событий. Необходимо было каким-то образом собрать группу людей — любую группу, — убедить их в реальности продления жизни и заставить бороться за признание нового человека — Homo superior. И я знала, как это можно сделать. Люди, получившие долгую жизнь, никогда не смогут от нее отказаться. Они будут отчаянно сражаться за право ее сохранить.

Стефани нахмурилась.

— Я не совсем понимаю, — призналась она.

— А следовало бы, — сказала Диана. — Сейчас ты смущена и расстроена, но в конечном счете ты не станешь отказываться от долгой жизни, верно? И постараешься защитить свое право на нее, если кто-нибудь захочет у тебя его отнять, ведь так?

— Да, пожалуй, ты права. Однако лишайника недостаточно…

— Ну, как ты сама только что сказала, ученые скоро решат эту проблему — будет спрос, будет и предложение. Если вложить достаточное количество денег…

— Но папа говорил, что может начаться настоящий хаос.

— Конечно, хаос возникнет обязательно. Появление Homo superior невозможно без родовых мук. Но это неизбежно. Главное, чтобы его не задушили при рождении. Вот в чем проблема.

— Тут я тебя не понимаю. Как только открытие станет достоянием широкой публики, люди начнут бороться за то, чтобы получить долгую жизнь.

— Ты говоришь об отдельных личностях, дорогая, но они подчиняются различным учреждениям. Соль проблемы заключается в том, что именно эти учреждения не захотят применения лишанина.

В конечном счете есть две основные причины существования учреждений: одна состоит в том, что производится крупномасштабное управление, другая заключается в обеспечении преемственности, смягчении проблем, возникающих оттого, что наша жизнь слишком коротка. Эти системы — продукт реальных обстоятельств, они создавались так, чтобы преодолеть недостатки человеческой природы, постоянно заменяя изношенные части новыми. Иначе это называется продвижением по служебной лестнице.

Понятно? Прекрасно, а теперь попытайся представить себе, многие ли люди согласятся получить долгую жизнь, если в результате им придется двести, а то и триста лет оставаться на вторых ролях? Неужели кому-нибудь понравится мысль о том, что в течение двух столетий во главе их компании, например, будет стоять один и тот же директор, президент, судья, комиссар полиции, правитель, лидер партии, папа или ведущий модельер? Подумай немного, и ты поймешь: все наши учреждения рассчитаны на определенную продолжительность жизни — семьдесят лет или около того. Как только это условие перестанет соблюдаться, большинство из них потеряет rasion d’etre[5].

— Ну, это уж слишком, — с сомнением заметила Стефани.

— А ты подумай как следует. Возьми какой-нибудь конкретный пример. Скажем, ты поступила на государственную службу и стала каким-то мелким клерком; конечно, ты не откажешься от продления жизни — пока не сообразишь, что в результате тебе придется оставаться таким клерком лет пятьдесят-шестьдесят: тогда ты уже не будешь так уверена, что тебе хочется принимать антигерон.

Или ты окажешься на месте одной из множества молоденьких девушек, которые мчатся вперед, словно лемминги, стараясь побыстрее выскочить замуж, — не думаю, что тебя вдохновит перспектива провести следующие сто лет с одним и тем же партнером.

А что произойдет с образованием? Запаса знаний с трудом хватает на пятьдесят лет — что будет потом?

Так что интересы человека и общества могут сильно разойтись — твой отец прав: начнется повальная шизофрения.

И тут нельзя понадеяться на свободу выбора, поскольку всякий человек, избравший долгую жизнь, автоматически блокирует продвижение по службе тому, кто этого не сделал.

Поэтому все эти учреждения есть нечто большее, чем сумма составляющих их частей, а каждое является частью общественных или профессиональных организаций; получается, что будет предпринята решительная попытка запретить применение лишанина.

Стефани покачала головой:

— Нет, я не могу в это поверить. Подобное поведение противоречит инстинкту самосохранения!

— Неважно. Все цивилизованные люди постоянно подавляют множество инстинктов. Я считаю, что вероятность отказа от лишанина весьма велика.

— Но даже если будут приняты соответствующие законы, что может помешать сотням и тысячам людей тайно делать прививки? — не сдавалась Стефани.

— Ну, это уж совсем несерьезно. За колоссальные деньги, и всего лишь крошечная группа людей — не более того. Нечто вроде черного рынка на продление жизни. Не думаю, что у них что-нибудь получится, — ведь скрыть это не удастся, не так ли? Во всяком случае, на длительный срок.

Стефани повернулась к окну. Некоторое время она наблюдала за маленькими, залитыми солнцем белыми облачками, плывущими по голубому небу.

— Когда я шла сюда, мне было немного страшно — за себя, — сказала она. — Но и взволнована я была тоже, мне показалось, что я начинаю понимать значение папиного открытия — ну, твоего и папиного, — как одного из грандиозных шагов вперед, сделанных человеком. Нечто полностью изменившее течение истории, чудесная новая эра… Однако он считает, что люди начнут сражаться за обладание лишанином — а ты полагаешь, что будет сделана попытка помешать его распространению. Какая же тогда от него польза? Если это изобретение принесет только войны и страдания, лучше уж было совсем его не делать.

Диана задумчиво посмотрела на нее:

— Но ты ведь так не думаешь, моя дорогая. Ты ведь не хуже меня знаешь, что мир и без того с каждым днем все глубже погружается в неразрешимые проблемы. Лишь с колоссальным трудом нам удается сдерживать силы, которые мы сами же и вызвали к жизни, — и при этом мы пренебрегаем решением действительно необходимых проблем. Взгляни на нас — каждый день рождаются тысячи… Пройдет сотня лет, и наступит Столетие Голода. Нам удается немного отсрочить его приближение, но нельзя же назвать это решением — когда начнется решающий кризис, водородная бомба покажется нам проявлением милосердия.

Меня никогда не привлекали пустые рассуждения. Я говорю о том неизбежном времени, когда люди будут охотиться друг за другом среди руин, пытаясь раздобыть пищу. Мы демонстрируем полную несостоятельность и безответственность, а мир все дальше сползает в пропасть — каждый рассчитывает, что его жизнь слишком коротка и он не увидит последствий. Разве наше поколение беспокоится о будущем своих детей? Нет. «Это их проблемы, — говорим мы. — Нам плевать на наших внуков, с нами ведь все в порядке».

А вот если хотя бы какая-то часть людей будет жить достаточно долго, чтобы начать бояться за себя… А еще мы имеем возможность больше узнать. Нельзя так жить дальше: мы познаем мудрость лишь на пороге смерти. Нам необходимо время, чтобы обрести знания, без которых мы не сможем разобраться с множеством проблем. Если этого не произойдет, то, как и всякое животное, которое слишком быстро размножается, мы станем жертвами голода. Миллионы будут голодать — Средневековье покажется настоящим раем.

Вот почему нам необходима долгая жизнь, пока еще не поздно. Чтобы выиграть время и обрести мудрость, которая наконец позволит нам стать хозяевами своей судьбы, чтобы мы перестали быть самыми талантливыми из всех животных и окончательно создали цивилизованное общество.

Диана замолчала и печально улыбнулась Стефани.

— Извини за напыщенность, моя дорогая. Ты не представляешь, какое облегчение — иметь возможность поговорить об этих проблемах. Я хочу сказать: какие бы катаклизмы ни вызвало к жизни наше открытие, альтернатива может быть неизмеримо ужаснее.

Стефани довольно долго молчала.

— Работая в «Дарре», ты тоже так считала?

Диана покачала головой:

— Нет, я только сейчас стала так думать. Тогда я рассматривала наше открытие как дар, который мы должны обязательно использовать, мне казалось, что это следующий шаг в эволюции, дающий человеку возможность действительно подняться над животными. Лишь значительно позднее я начала понимать, насколько наше открытие необходимо людям. Если бы я с самого начала думала так же, то многое сделала бы иначе. Возможно, мне следовало просто-напросто опубликовать результаты — и больше в этом не участвовать.

Однако я считала, что торопиться некуда. Мне казалось, что необходимо создать группу людей, которые поначалу не будут знать о том, что их жизнь очень существенно удлинилась, и которые потом, когда придет время, приложат все силы, чтобы защитить наше открытие.

По ее лицу скользнула быстрая улыбка.

— Я знаю: то, что сделано, выглядит довольно странно. А твой отец, я уверена, был возмущен — все равно как налить шипучего лимонада в чашу Святого Грааля или что-то в этом роде. Но я и сейчас продолжаю считать, что у меня не было другой возможности успешно выполнить поставленную задачу. Понимаешь, теперь они проглотили наживку. Почти тысяча женщин, большинство из них либо замужем, либо приходятся родственницами очень влиятельным людям. Как только они все поймут, мне будет очень жаль тех, кто попытается лишить моих женщин дополнительных лет жизни.

— А как ты это делаешь? — поинтересовалась Стефани.

— Едва у меня появилась идея, я начала ее обдумывать, она мне ужасно понравилась. Тут я как раз и вспомнила историю о человеке, который занимался контрабандой жемчуга, так вот, он прятал нитки с настоящим жемчугом среди большого количества фальшивых…

В любой женской газете полно предложений «сохранить вашу юность». Никто, естественно, не верит ни единому слову, но людям нравится мечтать, всякий раз они надеются на лучшее. Поэтому, если я смогу продемонстрировать положительные результаты, они будут в восторге, но в то же время их так часто обманывали, что никто еще долгие годы не сможет окончательно мне поверить. Они будут просто радоваться тому, что оказались более удачливыми, чем другие. Припишут успехи диете. Возможно, даже придут к выводу, что я действительно более талантлива, чем мои конкуренты. Однако поверить, что им предлагают настоящий товар после тысяч лет фальшивых рецептов вечной молодости… Нет, нет и нет!

Должна признаться, поначалу эта идея меня несколько шокировала. Тогда я сказала себе: «Это двадцатое столетие со всеми плюсами и минусами. Не век здравого смысла и даже не девятнадцатое столетие — эра пустых обещаний и дьявольских обманов. Здравый смысл удалился за кулисы, где строят козни и придумывают способы заставить людей двигаться в заданном направлении. И когда я говорю „люди“, я имею в виду женщин. К дьяволу здравый смысл! Задача состоит в том, чтобы любым способом заставить их купить то, что нам хочется». Таким образом оказалось, что мой план очень хорошо соответствует принципам современной торговли.

Как только я поняла, как это можно сделать, я решила начать с того, что позаботилась о запасах. Мне хотелось быть уверенной в постоянных поставках материала, который твой отец назвал лишанином — я дала ему имя тертианин. Вот тогда-то я и заявила, что решила предпринять кругосветное путешествие.

Сказано — сделано, хотя большую часть времени мне пришлось провести в Восточной Азии. Сначала я направилась в Гонконг, где вошла в контакт с поставщиком твоего отца. Он, в свою очередь, познакомил меня с мистером Крейгом. Мистер Крейг был другом мистера Макдональда, который и присылал нам лишайник tertius, однако мистер Макдональд умер за год до этого. Тем не менее мистер Крейг свел меня с несколькими людьми, работавшими с мистером Макдональдом, а через некоторое время я встретилась с мистером Макмэрти — он участвовал в экспедиции, во время которой удалось найти тот самый лишайник. Я без проблем сумела договориться с этим Макмэрти, он даже получил разрешение от китайцев.

Наверное, отец говорил тебе, что в названии «лишайник» присутствует слово mongolensis, так я назвала первую партию, только это оказалось неправильным. На самом деле он поступает из Хокианга, в Маньчжурии, севернее Владивостока. К счастью, разрешение прибыло весной, так что мы смогли заняться добычей сразу.

Макмэрти доставил нас на место без каких бы то ни было проблем, но там я испытала настоящее разочарованне. Тертиуса оказалось совсем мало. Он рос вокруг небольшого озера на территории, равняющейся примерно тысяче акров, причем небольшими полянами. Все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала. Мы нашли человека, чья семья занималась сбором и поставками лишайника, и, когда мы с ним поговорили, мне стало ясно, что если я договорюсь с ними собирать лишайник в этом месте, он очень скоро кончится. Однако этот человек предполагал, что есть и другие места, поэтому мы организовали экспедицию и прочесали довольно большую территорию. Нам никто не мешал — это пустынная болотистая местность, где в основном растет жесткая трава. Всего удалось обнаружить еще пять районов с тертиусом. Три из них были гораздо больше того, откуда получал лишайник твой отец, а два меньше, все они располагались в радиусе двадцати пяти миль.

Это нас порадовало, но, если лишайник не растет где-нибудь в совершенно другом месте, вне всякого сомнения, его запасы весьма ограничены. Тем не менее удалось договориться с местными властями, что я буду ежегодно получать определенное количество лишайника, а мистер Макмэрти все устроил таким образом, что грузы отправляются в Дайрен, после чего через Нагасаки прибывают сюда на пароходе. Я прикинула, какое количество лишайника можно собирать, чтобы его количество не уменьшилось до критических размеров, но тертиус растет очень медленно, так что особенно тут не разгуляешься. К сожалению, не существует другого надежного способа узнать, как там обстоят дела, — только поехать и посмотреть собственными глазами. Мы не можем рассчитывать на увеличение поставок, пока не обнаружим какие-нибудь новые районы, где растет лишайник, или не откроем новые виды, из которых можно получать лишанин.

Если честно, положение с запасами меня всегда беспокоило. Пока все в порядке — только потому, что, кроме нас, никто тертиусом не интересуется. Но стоит возникнуть каким-нибудь неприятностям в тех местах, и мы будем полностью отрезаны от всех поставок. Более того, дело не только в том, что китайцы контролируют территорию, где растет наш лишайник. Русские могут о нем узнать и начать исследовать: это место в Маньчжурии находится совсем недалеко от русской границы, до нее не более двухсот миль.

Я рассказываю тебе все это, поскольку считаю, что кто-то должен знать. У меня такое ощущение, что нам не удастся хранить тайну долго, а когда все выяснится, ни в коем случае не следует разглашать местонахождение источника лишанина. Не сомневаюсь, что твой отец тоже это понимает, но все же я бы хотела, чтобы ты еще раз это ему повторила. Я сама сделала все, чтобы направить поиски по ложному следу, и, надеюсь, он тоже. Что касается тебя, ты всего лишь один из пациентов, получивших препарат. Если тебе когда-нибудь станут задавать вопросы, ты должна, во-первых, сказать, что ничего не знаешь ни про какие лишайники, во-вторых, что не имеешь ни малейшего представления, где их берут. Тайна источника должна быть сохранена — это жизненно необходимо; но так же важно, чтобы это знание не пропало. Я, или твой отец, или мы оба станем, естественно, главными мишенями — как дело обернется, никто не ведает. Возможно, речь пойдет о жизни и смерти.

— Кажется, я начинаю понимать, — произнесла Стефани.

— Так вот, когда проблема добычи была решена, — продолжала Диана, — я вернулась сюда и занялась делом. И, — добавила она, оглядывая комнату и сад, видневшийся за окном, — я неплохо справилась. Как по-твоему?

Стефани молчала. Девушка сидела, глубоко задумавшись, остановив невидящий взгляд на картине, висевшей на стене. Затем она повернулась и посмотрела на Диану.

— Зря ты мне это сказала — про источник лишайника.

— Если б только ты знала, как часто я жалела о том, что этот лишайник вообще попался мне на глаза, — горько произнесла Диана.

— Нет, просто мне нельзя доверять, — призналась Стефани и рассказала про Ричарда.

Диана задумчиво посмотрела на нее:

— Ты пережила потрясение, и немалое. Не думаю, что подобное может повториться.

— Да, пожалуй. Теперь я понимаю ситуацию гораздо лучше. Раньше у меня в голове была полнейшая путаница. Мне казалось, что я осталась совсем одна. Одна лицом к лицу со всеми сомнениями. Но сейчас, когда я знаю, что нас много, все совсем по-другому. И все же меня это не извиняет, мне не следовало так поступать.

— А он тебе поверил или просто посчитал, что ты говоришь глупости?

— Я… я не уверена. Он, наверное, подумал: что-то в этом есть.

Диана задумалась.

— Этот молодой человек, Ричард, что он из себя представляет? Ум или сила?

— И то и другое, — ответила Стефани.

— Повезло парню. Ты ему доверяешь?

— Я собираюсь за него замуж, — резко ответила Стефани.

— Это не ответ. Женщины частенько выходят за мужчин, которым не доверяют. Чем он занимается?

— Он адвокат.

— Ну, тогда он должен уметь хранить тайны. Если ты в нем уверена, приведи его к отцу и поговорите начистоту. Если же у тебя есть сомнения, скажи мне об этом сейчас…

— Я в нем уверена, — твердо заявила Стефани.

— Вот и отлично. Тогда не жди, что он начнет сам интересоваться этим вопросом.

— Но…

— А какие еще есть варианты? Ты можешь либо рассказать ему все, либо попытаться заставить его молчать.

— Да, — кротко согласилась Стефани.

— Прекрасно, — вздохнула Диана, давая понять, что вопрос решен. — Теперь я хочу побольше узнать о тебе. Какой коэффициент использует для тебя отец?

— Какой что?

— Коэффициент. Он увеличивает твое время в три, четыре или пять раз?

— А-а, понятно. Он сказал, в три раза, для Пола и для меня.

— Ясно. Осторожничает… ну, с вами он не мог поступить иначе. Могу спорить, что для себя он использует куда больший коэффициент.

— Ты хочешь сказать, что можно жить еще дольше? Я об этом не знала.

— Я использую коэффициент пять. Это достаточно надежно, но более заметно. Для моих клиентов эта цифра изменяется от двух до трех.

— Как тебе удается сделать это без их ведома?

— О, совсем просто. Ради сохранения красоты они с готовностью подвергаются самым разнообразным процедурам — и кто может знать, что именно дает искомый результат… Да и потом, кого это интересует, если все довольны? — Диана нахмурилась. — Меня беспокоят только те женщины, которые не сообщают о своей беременности, чтобы мы вовремя успели прекратить делать инъекции лишанина. Я всегда опасалась, что настанет день, когда доктора сообразят: клиенты «Нефертити» почти всегда дольше вынашивают детей. Это может привести к неприятностям, будет довольно трудно все объяснить. К счастью, до сих пор ничего подобного не случалось…

Все шло отлично, пока мы не связались с миссис Уилберри и ее проклятой аллергией. Тут и нам, и ей не повезло, бедняжке крепко досталось. Ее раздуло, вдобавок вся она покрылась ярко-красной сыпью; из-за астматических явлений затруднилось дыхание. Несомненно, ей пришлось несладко, но она вполне согласилась бы на компенсацию в несколько сотен фунтов и была бы даже этим довольна, если бы в дело не вмешался ее адвокат. Он убедил миссис Уилберри потребовать компенсацию в десять тысяч фунтов! Десять тысяч — и это из-за того, что всякий раз, когда она поест грибов, возникают те же симптомы, хотя и в не ярко выраженной форме. Разве можно было такое предположить! И этот тип уперся на пяти тысячах, как настоящий мул — а у нас могли возникнуть серьезные неприятности, если бы в дело вмешалась пресса. Грибы, черт бы их побрал!..

Диана помрачнела, потом решительно тряхнула головой.

— Может быть, нам удастся с этим справиться, — сказала она. — А если нет — что ж, нельзя же убегать до бесконечности…

Секретарша остановила Пола, когда он уже собирался уйти из офиса.

— Вас просит к телефону доктор Саксовер, сэр.

Пол вернулся и взял трубку.

— Это ты, Пол? — голос Френсиса звучал холодно.

— Да, отец.

— Меня сегодня утром навестила твоя жена, Пол. Мне кажется, ты мог бы сообщить мне, что все ей рассказал.

— Я же тебе говорил, что должен поставить ее в известность, отец. И объяснил, как понимаю сложившуюся ситуацию. Я не изменил своего мнения.

— Ты когда ей сказал?

— На следующее утро.

— Пять дней назад, да? А она говорила, что собирается меня навестить?

— Ну да, говорила. Только я не был уверен, что она это сделает. Мы… ну… обсуждение было довольно бурным. А потом, когда она не отправилась в «Дарр» сразу, я решил, что она передумала и хочет немножко подождать.

— Не очень-то она долго ждала.

— А чего она хотела?

— Ну знаешь, Пол! Как ты думаешь, чего она хотела… нет, потребовала?

— А ты?..

— Да, сделал. Я посчитал, что будет лучше, если ты об этом узнаешь.

Послышался щелчок, Френсис закончил разговор. Пол продолжал еще несколько секунд держать трубку в руке, а потом медленно положил ее на место.

Когда он пришел домой, Джейн не было. Она вернулась после девяти и направилась прямо в спальню. Через некоторое время Пол услышал, как она пустила в ванной воду. Через полчаса она появилась в гостиной в белом стеганом халате. Пол, который уже допивал третий стакан виски, сердито на нее посмотрел, но Джейн не обратила на него ни малейшего внимания.

— Я была в «Дарре», — сообщила она, прежде чем Пол успел открыть рот.

— Знаю. Почему ты мне не сказала, что собираешься туда?

— А я сказала.

— Да, только не уточнила когда.

— А что, это имеет какое-нибудь значение?

— Существуют разные способы делать дела. Я бы предупредил отца заранее.

— А я не хотела, чтобы ты его предупреждал. Совершенно ни к чему было давать ему время придумать причины, по которым меня исключат из всего этого — заставят прожить короткую жизнь, в то время как вам всем будет обеспечена длинная. Я знала, что хочу получить — и получила.

— Я это понял. Отец разговаривал со мной по телефону довольно сухо.

— Да, мой визит не доставил ему удовольствия. А как ты думаешь, мне понравилось то, что он сознательно исключил меня?

— Это не было сознательным действием — по крайней мере не так, как ты это понимаешь. Он же должен соблюдать осторожность, неужели тебе не ясно? Ему приходится делать все, чтобы информация не просочилась. Ведь он понимает, какой хаос может возникнуть даже при малейшем намеке на это открытие. Ответственность… Почему ты так на меня смотришь? Это же не смешно, Джейн, совсем не смешно.

— А мне все это кажется забавным. Знаешь, ты такой наивный и даже немного трогательный. Благослови тебя боже, дружок, ты и вправду веришь тому, что говорит тебе твой умник папаша, не так ли? Может, пора немножко повзрослеть, радость моя, или этот ваш препарат действует на мозги так, что они тоже остаются в младенческом состоянии?

Пол вытаращил на нее глаза:

— О чем, черт побери, ты тут рассуждаешь?

— О твоем папочке, миленький, о его чувстве ответственности, сознании и долге перед человечеством. Наверное, тебя ужасно удивит, если я сообщу, что твой великий папаша, кроме всего прочего, еще и потрясающий лицемер?

— Ну знаешь, Джейн, я не…

— Да, кажется, тебя это удивляет.

— Джейн, я не собираюсь…

Джейн не обратила ни малейшего внимания на его слова. Она продолжала:

— Ты всему поверил, что тебе сказали, не так ли? Тебе даже в голову не пришло поинтересоваться, кто такая эта Диана Брекли и чем она занимается.

— Мне известно, чем она занимается. Она хозяйка «Нефертити Лимитед».

На мгновение на лице Джейн появилась растерянность.

— Мне ты про это не сказал.

— А зачем?

Она сердито посмотрела на него:

— Мне кажется, твой отец тебя загипнотизировал или еще что-нибудь в этом духе. Ты знал — и тебе даже не пришло в голову, что все эти годы твой папаша поставлял ей свой препарат. Нет, она, конечно, не употребляет его как антигерон. Она просто содержит роскошный салон красоты. Берет за свои услуги столько, сколько пожелает, вот так-то. Именно это и происходит с секретом, являющимся слишком взрывоопасным, чтобы он стал достоянием широкой публики. Неплохо они обстряпали это дельце и уж наверняка немало получили за эти годы!

Пол не сводил с нее глаз:

— Я не верю.

— Тогда почему он ничего не отрицал?

— Он отрицал, когда Стефани спросила, является ли Диана его представителем. Он категорически это отрицал.

— Со мной обстояло иначе.

— Что он сказал?

— Да ничего особенного. Даже если бы он и стал отрицать, вряд ли это имело бы какой-нибудь смысл. По крайней мере теперь, когда я все узнала.

— Да, я начинаю понимать, как он ко всему этому отнесся, — медленно проговорил Пол. — Что он сделал?

— Он сделал то, что я просила. — Она погладила правой рукой левое предплечье. — Он не мог мне отказать, правда?

Пол не сводил с нее глаз, он думал.

— Пойду-ка позвоню ему.

— Зачем? — резко спросила Джейн. — Он лишь подтвердит мои слова.

— Я рассказал тебе все, так как считал, что, будучи моей женой, ты имеешь право узнать истину сразу же, едва она стала известна мне. Ты ведь знала, что я так этого не оставлю. Ты знала, что я сделаю все, чтобы отец ввел тебе препарат. Почему же ты не могла подождать несколько дней, а вместо этого прибегла к шантажу?

— Шантаж! Знаешь что, Пол…

— А как это иначе называется? Что ты прикидываешься? Одному Богу известно, к чему могут привести твои расспросы о Диане.

— Я не идиотка, Пол.

— Но ведь ты же задавала вопросы, а имя твоего мужа — Саксовер. Мне следует позвонить в «Дарр».

— Я же сказала тебе, что произошло. Он был холоден, на грани приличий — но все сделал.

— Ты думаешь, будто он это сделал. Я хочу знать, что произошло в действительности.

— В каком смысле? — с опаской спросила Джейн.

— Ну, если бы ко мне кто-нибудь пришел и стал угрожать и требовать, я совсем не уверен, что сделал бы именно требуемое — в особенности учитывая, что этот человек все равно не сможет ничего проверить. Заменить препарат совсем несложно…

Он неожиданно замолчал, потрясенный тем, как побледнела Джейн, и тем, как она на него посмотрела.

— Не волнуйся, — попытался успокоить ее Пол. — Ничего опасного он тебе не стал бы вводить.

— А как… откуда мне это знать? — спросила Джейн. — Если он может такое сотворить… Нет, у него не было времени. Он же не знал о моем приезде, — неуверенно добавила она.

Пол поднялся на ноги:

— По крайней мере, нужно увидеть, похоже ли это на то, что он вшивал мне. Дай-ка я посмотрю на размер.

— Нет! — воскликнула она, и ее тон удивил Пола.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил он. — Разве ты не хочешь узнать, ввел отец тебе то, что нужно, или нет?

Он протянул руку в сторону Джейн, но она отодвинулась от него, прижавшись к спинке кресла.

— Нет! — повторила она. — Естественно, все в порядке. Отойди от меня! Оставь меня в покое.

Пол остановился и удивленно посмотрел на нее.

— Бессмыслица какая-то, — медленно проговорил он. — Чего ты боишься?

— Боюсь? Что ты имеешь в виду?

Пол стоял, не шевелясь и не сводя с нее глаз.

— Меня тошнит от всего этого. Я же рассказала тебе, что произошло, и вообще, я устала. Пожалуйста, отвяжись от меня. Я хочу спать.

Однако Пол приблизился к ней:

— Ты что, все наврала, Дженни? Не было никакой имплантации?

— Была, конечно.

— В таком случае я хочу посмотреть.

Она покачала головой:

— Не сейчас, я смертельно устала.

Пола охватил гнев, он быстрым движением сдернул рукав халата с левого предплечья своей жены — и увидел аккуратную белую повязку. Пол внимательно на нее посмотрел.

— Понятно, — сказал он.

— Жаль, что ты не веришь мне на слово, — холодно проговорила Джейн.

Он опять медленно покачал головой.

— Ты делаешь все, чтобы тебе было трудно верить, — сказал он ей. — Я прекрасно знаю, как мой отец накладывает повязки. Это не его рук дело.

— Не его, — согласилась Джейн. — Кровь просочилась, и мне пришлось наложить новую повязку.

— И тебе удалось сделать это так аккуратно одной рукой? Да ты просто настоящая умелица. — Пол помолчал, а затем сердито продолжал: — Итак, мне это уже все смертельно надоело. Что еще ты задумала? Что ты от меня скрываешь?

Джейн попыталась не выпускать инициативы, но у нее ничего не получилось. Пол еще никогда не вел себя с ней так, и она начала сомневаться в своей способности манипулировать им.

— Скрываю? — растерянно повторила она. — Не понимаю, о чем ты. Я только рассказала тебе…

— Ты только что мне рассказала, что угрожала моему отцу. Я хочу знать, что еще ты задумала, и можешь не сомневаться, я это узнаю, — заявил Пол.

Среди почты, полученной Френсисом Саксовером в понедельник утром и лежащей возле его тарелки с завтраком, выделялся пухлый конверт, адрес на котором был написан незнакомым почерком. Вскрыв конверт, он обнаружил вырезку из газеты и короткое письмо:

Сильно озадаченный, Френсис взял сложенную газетную вырезку, помеченную буквой А. Оказалось, что это целая страница из «Санди Радар»; некоторые абзацы были помечены красными крестиками, а наверху страницы красовалось четыре фотографии и заголовок.

Внизу было напечатано:

Проходя через приемную в свой кабинет, Диана остановилась.

— Доброе утро, Сара. Есть сегодня что-нибудь интересное?

— В почте нет, мисс Брекли, — ответила мисс Толлуин, — а вообще есть. Вы, наверное, еще не видели этого.

Она держала в руках номер «Рефлектора». Как и обычно, журнал был скорее похож на слоеный пирог, чем на информационное издание. Жирные заголовки, набранные шрифтами разных размеров и видов, сразу привлекали внимание. А вот объявление, на которое указывала пальцем мисс Толлуин, не бросалось в глаза.

В нем говорилось:

— Отлично, — заявила Диана. — И это всего лишь через месяц после пробного выстрела. Совсем неплохо.

— Насколько мне известно, по-прежнему запрещено добывать и вывозить любые водоросли из залива Голуэй, ирландское правительство все еще пытается выяснить, какой именно вид водорослей интересует англичан, ну и, конечно, определить размер пошлины, — сказала мисс Толлуин.

— Сара, дорогая, сколько лет вы уже в этом бизнесе? — поинтересовалась Диана.

— А я вовсе не в этом бизнесе, — заявила мисс Толлуин. — Я всего лишь ваш секретарь.

— Вряд ли вы захотите заключить пари на то, что через пару дней после снятия запрета появятся «специалисты», которые станут утверждать, что они применяют в своей практике только настоящие водоросли из залива Голуэй?

— Я не играю в азартные игры, — объявила мисс Толлуин.

— Многие так считают, — сказала Диана. — Ладно, еще что-нибудь?

— С вами хотела поговорить мисс Брендон.

Диана кивнула:

— Скажите ей, чтобы зашла, как только освободится.

— Леди Тьюли хотела бы записаться к вам на прием.

— Но… ко мне? Зачем?

— Она сказала, что по личному делу. Леди была очень настойчива. Я предварительно договорилась на три часа. Могу позвонить и отменить встречу.

Диана покачала головой:

— Нет, наоборот, подтвердите ее, Сара. Леди Тьюли не стала бы настаивать без серьезной на то причины.

Диана зашла в свой кабинет, занялась письмами, которые мисс Толлуин сложила у нее на столе. Минут через пятнадцать к ней вошла мисс Брендон.

— Доброе утро, Люси. Садитесь. Как идут дела в секретной службе тайного агента Брендон?

— Ну, мисс Брекли, одним из самых интересных открытий было то, что наша секретная служба не единственная, действующая на данной территории. Я считаю, вам следовало сказать мне об этом — а им обо мне. Пару раз возникли весьма неприятные ситуации.

— Понятно, вы столкнулись с агентами Тани, да? Не беспокойтесь. У них другие задачи. Они скорее выполняют разыскные функции. Я поговорю с Таней. Я не хочу, чтобы вы тратили время, играя друг с другом в шпионов. Еще что-нибудь?

Мисс Брендон слегка нахмурилась.

— Тут довольно сложно разобраться, — неуверенно начала она, — столько людей проявляет к нам интерес. Ну, во-первых, этот тип, Марлин, из «Проула». Появился снова и предложил мне пятьдесят фунтов за образец водоросли, которую мы используем…

— Он начинает действовать опрометчиво, — перебила ее Диана. — Откуда он может знать, что мы не используем какой-нибудь обычный вид водорослей?

— Ну, на его месте я бы просто выяснила, какие виды водятся в заливе Голуэй, а какие распространены в других местах. Таким образом, можно было бы сузить круг до нескольких вариантов. И если я передам ему что-нибудь другое, он сразу сообразит, что мы пытаемся его обмануть.

— Да, следует подумать об этом. Продолжайте, — попросила Диана.

— От него мне удалось узнать, что этим делом заинтересовалась полиция. Инспектор расспрашивал его о нас и о женщине, ставшей жертвой аллергии, о миссис Уилберри. Его фамилия Эверхаус — репортер «Проула» по уголовным делам утверждает, что он специализируется на наркотиках. Инспектора сопровождал сержант Мойн — так получилось, что Эверил Тодд, которая работает на верхнем этаже, рассказала мне, что за ней ухаживает молодой человек по имени Мойн, утверждающий, что состоит на государственной службе.

— Итак, «Проул» и полиция. Кто еще? — спросила Диана.

— Журналист из «Радара», Фредди Раммер, продолжает обрабатывать Бесси Холт, но она ничего не может рассказать и продолжает вешать ему лапшу на уши, не отклоняя приглашений в дорогие рестораны. Кое-кто из девушек завел себе новых поклонников, часть из них определенно связана с косметическими фирмами, остальные, возможно, тоже, но я еще не успела выяснить наверняка.

— Они слетаются к нам как мухи на мед, — усмехнулась Диана. — И все хотят выяснить, какие именно водоросли мы используем?

— Большинство, — подтвердила ее догадку мисс Брендон. — Только мне не совсем понятно, почему нами заинтересовалась полиция. Кстати, через пару дней после того, как инспектор Эверхаус посетил миссис Уилберри, она направилась к кому-то на Харли-стрит, очевидно, на обследование.

— Ребята из полиции ведут себя традиционно. Не думаю, что нам следует опасаться обвинения в распространении наркотиков. Мне удалось нагнать на наших девушек страху, объяснив, что с ними будет, если они, не дай бог, возьмут в руки наркотики; к тому же Танина команда следит за ними, как коршуны за цыплятами, — да и не только за персоналом. — Диана сделала небольшую паузу. — С другой стороны, существует возможность, что кто-нибудь смог придумать нечто, отличное от наркотиков. Если бы удалось узнать, что именно интересует полицию, я была бы вам очень признательна.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, мисс Брекли, — заверила мисс Брендон, собираясь уходить.

Диана остановила ее жестом. Она долго и внимательно смотрела на девушку, пока та не покраснела.

— Если вы закончили… — начала она.

Диана резко ее прервала:

— Мы не закончили, Люси. Осталось еще кое-что, очень важное. Приближается время, когда мне понадобится человек, близкий мне человек, которому я смогу доверять. Я хочу сделать тебе предложение. Мне многое о тебе известно, гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Ты рассказала мне о том, почему пришла к нам; и, надеюсь, я знаю, что именно ты думаешь о нашем заведении. Того, что я расскажу тебе сейчас, никто здесь не знает… никто, кроме меня. После этого я сделаю тебе предложение.

Диана встала и закрыла дверь на задвижку. Затем вернулась за свой стол и взяла телефонную трубку.

— Пожалуйста, Сара, ни с кем меня не соединяйте, — попросила она и положила трубку на место.

— А теперь… — начала она…

Их обогнал черный фургон. На боку крупными буквами было написано «Полиция». Из окошка высунулась рука и решительным жестом показала, что им следует остановиться.

— Какого дьявола?.. — спросил Ричард, притормаживая.

— Ну мы же ничего плохого не сделали? — удивленно проговорила Стефани.

Как только они остановились, подъехал другой фургон, на котором ничего не было написано. Дверца распахнулась, и из фургона вышел человек. Он посмотрел назад и спросил:

— Все правильно, Чарли?

— Полный порядок, — ответил чей-то голос.

Человек засунул руку в карман. В следующую секунду он одной рукой распахнул дверь со стороны Ричарда, а другой навел на него пистолет.

— Выходи! — коротко приказал он.

С такой же неожиданностью дверь распахнулась с другой стороны, и второй мужчина предложил Стефани выйти из машины.

— В фургон, — добавил он, угрожающе ткнув ей в спину пистолетом.

Стефани хотела было что-то сказать.

— Заткнись. Залезай, — снова приказал мужчина.

Послышался сухой щелчок выстрела с той стороны автомобиля, где стоял Ричард.

— Видишь? Он стреляет. Пошли, нечего время тянуть, — сказал первый мужчина.

Ричарду и Стефани, к спинам которых были приставлены дула пистолетов, ничего не оставалось, как забраться в фургон. Оба незнакомца быстро залезли в машину вслед за ними и захлопнули за собой дверцы. Вся операция заняла чуть меньше минуты.

В четверг утром Диана взялась за пачку газет с нетерпением восходящей звезды на следующий день после премьеры. Однако по мере того как она просматривала их, ее энтузиазм заметно убавлялся.

«Таймс» вообще проигнорировала ее пресс-конференцию — ну, откровенно говоря, трудно было рассчитывать на интерес со стороны консерваторов. В «Гардиан» — тоже ничего. И в «Телеграф»… А вот это уже несколько странно: ведь на встрече было немало людей с громкими титулами.

В маленькой заметке на женской страничке «Нью Кроникл» говорилось, что знаменитый косметолог с улицы Мейфер заявила о новом виде лечения, позволяющем сохранить красоту юности.

«Мейл» писала:

«Экспресс» сделала следующее заявление:

Заголовок к небольшой статье в «Миррор» гласил:

«Геральд» поместил похожую заметку:

«Скетч» писал:

— Очень огорчительно, — сказала мисс Толлуин, в ее голосе звучало сочувствие. — Если бы только вы могли придать этим новостям вес, — добавила она.

Диана удивленно посмотрела на нее:

— Силы небесные, Сара! Что это значит? Речь идет о самой величайшей новости со времен сотворения мира!

Мисс Толлуин снова покачала головой.

— Новость и то, как ее воспринимают, — это разные вещи, — заметила она. — Все решили, что это рекламные штучки. А британская пресса до смерти боится оказаться обвиненной в том, что она делает кому-нибудь бесплатную рекламу.

— Они просто притворились, что до них ничего не дошло. А большинство клиентов все прекрасно поняли. Я же изо всех сил старалась говорить попроще, — запротестовала Диана.

— Вы жили с этим долгое время и привыкли. А они — нет. Что же до клиентов… ну знаете, большинство из них и сами уже начали задумываться — они были готовы к вашему объяснению, даже ждали его. Однако журналисты. Поставьте себя на их место, мисс Брекли. Их посылают составить отчет о лекции, посвященной проблеме сохранения красоты, они могут рассчитывать на пару абзацев на женской странице. Наверное, ваши слова заставили некоторых из них задуматься; вы подготовили почву для дальнейшего. Ну хорошо, а теперь представьте себе, что они станут говорить своим многоопытным редакторам? Я-то знаю. Мне уже приходилось сталкиваться с подобными вещами. Сейчас вам нужна настоящая сенсация…

— Ради всего святого, Сара, если то, что я им сказала, не является…

— Вам нужна сенсация в газетном смысле, вот что я имела в виду. Хороший импульс на эмоциональном уровне. Вы дали нам факты; чтобы осознать их, требуется время.

— Возможно, с моей стороны было наивно рассчитывать на немедленный взрыв, — с надеждой проговорила Диана. — Но ведь будут еще воскресные выпуски. У них достаточно времени, чтобы все переварить, ведь это как раз то, что нужно газетам, не так ли? Мне абсолютно все равно, как они станут обращаться с полученной информацией, главное, чтобы они ее не проигнорировали. Ну и, конечно же, не следует забывать о женских еженедельниках и журналах. Некоторые из них обязательно должны раздуть эту историю.

Но все сложилось таким образом, что Диане не пришлось ждать ни еженедельников, ни воскресных газет, потому что вечером в четверг, после того как закрылась биржа, страховая компания «Треднидл и Вестерн» объявила мораторий на ежегодные выплаты и гарантированные доходы — на неопределенный срок. Они заявили, что этот шаг является «временной мерой, на которую Компания вынуждена пойти до выяснения законности обязательств Компании в тех случаях, когда были применены определенные средства для продления обычного срока жизни». С точки зрения многих, в особенности держателей акций этой самой компании и некоторых других страховых компаний, эта мера, временная или нет, была абсолютно разумной. «Зачем, — раздавались возмущенные голоса, — зачем идиоты, входящие в правление, вообще раскрывали рты? Даже если во всем этом что-то и есть, им следовало хранить молчание до тех пор, пока они не узнают мнение Совета, бездарные кретины».

В пятницу акции «Треднидл и Вестерн» опустились на пять шиллингов. На биржу просочился слух, что накануне вечером некий член Королевского Совета заявил в Национальном либеральном клубе, что в обязанности врача входит продление жизни пациентов, которым грозит смерть, подобные вещи происходят ежедневно, и он не понимает, какие здесь могут возникнуть вопросы. Ни Бог, ни закон не говорят о том, какой должна быть продолжительность жизни. В то время как о термине «естественная продолжительность жизни» можно спорить, соотнося его с «неестественной продолжительностью жизни», любому здравомыслящему человеку очевидно одно: жизнь длится до тех пор, пока ее не пресечет смерть.

Акции страховых компаний упали еще ниже.

Споры о том, есть ли какой-нибудь резон в разговорах о пресловутом «продленном сроке жизни», ни к чему не привели. Постепенно стало распространяться мнение, что слухи эти сильно преувеличивают истину.

Падение акций страховых компаний прекратилось.

Три небольшие компании последовали примеру «Треднидл и Вестерн» и объявили о моратории на все выплаты. Значит, слухи имеют под собой некоторую почву.

Акции страховых компаний снова начали падать.

Около двух часов дня появились первые выпуски вечерних газет. В разделе городских новостей было напечатано:

Один молодой человек, слегка нахмурившись, показал на этот абзац своему коллеге.

— Иными словами, она чего-то добилась. «Существенное увеличение продолжительности жизни» — не слишком исчерпывающая информация, но этого оказалось достаточно, чтобы напугать «Треднидл» и других. Полагаю, стоит продать наши акции, пока они не упали совсем.

Он не был оригинален в своих суждениях.

Все словно с цепи сорвались.

Воскресные газеты словно прорвало. Заголовки в понедельник гласили:

Практически только «Таймс», прежде чем вынести окончательный приговор, постаралась уделить проблеме серьезное внимание.

Без какой бы то ни было на то причины, просто потому, что газета оказалась под рукой, Диана взяла «Трампетер» первым и принялась читать передовую статью:

Потом Диана открыла «Мейл».

«Телеграф» писал:

А в «Миррор» появилась такая статья:

А в «Газетт» писали:

Диана просмотрела остальные газеты, а потом несколько минут раздумывала над прочитанным. Затем подняла телефонную трубку и набрала номер.

— Доброе утро, Сара, — сказала она.

— Доброе утро, мисс Брекли. Хорошо, что вы воспользовались нашей внутренней линией. Коммутатор уже, по-моему, дымится. Бедняжке Вайолет крепко достается. У меня такое впечатление, что все газеты, все придурки, какие только есть в нашей стране, и практически представители всех торговых организаций одновременно пытаются добраться до вас.

— Скажите ей, пусть передаст на телефонную станцию, чтобы с нами никого не соединяли, — сказала Диана. — Кто дежурит в холле?

— Кажется, Хиксон.

— Хорошо. Пусть Хиксон закроет двери и пропускает только клиентов, записанных на сегодня, ну и, конечно, персонал. Он может взять кого-нибудь в помощь, а если снаружи соберется толпа, пусть вызовет полицию. Возле служебного и черного входов поставьте водителей и упаковщиков. Скажите, что они получат сверхурочные.

— Понятно, мисс Брекли.

— И еще, Сара, вы не могли бы позвать к телефону мисс Брендон?

Через некоторое время Диана услышала голос Люси Брендон.

— Люси, — сказала Диана, — я просматривала газеты. Во всех чувствуется предубеждение, в той или иной степени. Я бы хотела знать, что на самом деле думают и говорят самые разные люди. Выбери пять или шесть толковых девушек из нашего персонала и поручи им это выяснить. Вам следует отправиться в кафе, бары, общественные прачечные, ну и тому подобное в места, где люди общаются, и попытаться понять, как они ко всему этому относятся. Договоритесь между собой, чтобы охватить как можно больше таких мест.

Не выбирай тех, кто может перебрать спиртного. Мисс Трэффорд выдаст каждой из девушек по четыре фунта на расходы. Ты все поняла?

— Да, мисс Брекли.

— Хорошо. Тогда давай действуй, и постарайтесь организовать все как можно быстрее, не теряя времени. Скажи, пожалуйста, мисс Толлуин, чтобы она соединила меня с мисс Трэффорд.

Диана решила несколько финансовых проблем с мисс Трэффорд, а затем снова позвонила мисс Толлуин.

— Пожалуй, мне сегодня следует уйти в подполье, Сара.

— Вне всякого сомнения, — согласилась мисс Толлуин. — Хиксон говорит, что в холле собралось около полудюжины человек — они отказываются покинуть здание, пока не повидают вас. Мне кажется, тут может возникнуть нечто вроде осады. Во время перерыва на ланч будут проблемы.

— Посмотрите, нельзя ли устроить так, чтобы персонал мог входить и выходить через соседнее здание. Я не хочу распускать всех по домам, потому что, если кому-нибудь из клиентов удастся к нам прорваться, они должны быть уверены, что у нас все в порядке, какие бы глупости ни болтали за нашими стенами. Все должно идти по-прежнему и как можно дольше.

— Да-а-а, — с сомнением протянула мисс Толлуин. — Я постараюсь.

— Я очень на вас рассчитываю, Сара. Если я вам понадоблюсь, позвоните мне по этому, внутреннему, телефону.

— Они попытаются добраться до вас дома, мисс Брекли.

— Об этом не беспокойтесь. У нас там есть два очень больших швейцара, они получили самые подробные инструкции. Желаю удачи.

— Она мне понадобится, — проворчала мисс Толлуин.

— Вы где? — спросила леди Тьюли.

— Здесь. Заходите, Дженет, — донесся голос Дианы.

Дженет Тьюли подошла к окну:

— Ой, Диана, какой прелестный сад, и прямо тут. Кто бы мог подумать?

— Я люблю мой садик, — сказала Диана, выпрямляясь и снимая перчатки. — Хорошо, что вы смогли до меня добраться.

— Дорогая, без вашего специального разрешения меня бы и на километр к вам не подпустили. Такое впечатление, что вас тут охраняет целый полк швейцаров.

— К сожалению, это совершенно необходимо, — объяснила Диана. — Мне пришлось потихоньку забраться в грузовик, чтобы попасть на ту передачу, в понедельник, и послать в своей машине к парадному входу в дом другую девушку, чтобы иметь возможность спокойно сюда вернуться. С тех пор я нахожусь в заточении. Заходите, садитесь. Вы мне расскажете, что происходит в мире, а я угощу вас кофе.

— Я к вам совсем ненадолго. У меня куча дел.

— Все в порядке?

— Вас интересует Лига? Да. Лидия Вашингтон избрана председателем. Она очень подходит для этой роли, потому что готова положить все силы ради нашего дела, а еще — никого и ничего не боится. Она уже создала надежное ядро — Совет — и получает от всего этого колоссальное удовольствие.

— Глядя на вас, можно сказать, что и вы тоже, Дженет.

— О да. Только вот спать совершенно некогда. Впрочем, неважно, потом наверстаю. Диана, дорогая, я снимаю перед вами шляпу. Мы тут взяли и внимательно на себя посмотрели — мы ведь и в самом деле жены или дочери половины Больших Людей. Нашими мужьями являются четыре министра, входящие в состав кабинета, еще три министра, два епископа, три графа, пять виконтов, дюжина глав больших компаний, около полудюжины банкиров, двадцать три члена правительства, восемь представителей оппозиции и многие другие. Кроме того, мы тесно связаны с массой влиятельных людей. Так что вряд ли есть что-нибудь, чего мы не знаем или не можем узнать.

— Это как раз то, что мне нужно. За последние три дня я практически ничего не узнала, кроме того, что печатается в газетах и что мне сказали на Би-би-си. Ну, и кое-какую информацию мне сообщила Сара, которая возглавляет оборону в офисе. Насколько я понимаю, главные проблемы возникли из-за «рампетера»?

— Да, там была такая чудесная драчка. В понедельник они узнали, что с партийной точки зрения поставили не на ту лошадку, и бедняге редактору пришлось ох как несладко А на следующий день они напечатали оппозиционную статью. Эксплуатация рабочих. Перспектива провести три срока жизни у станка. Неизбежный рост безработицы, невозможность выплаты нормальных пенсий, даже если возраст выхода на пенсию будет изменен на сто лет. Никаких возможностей продвижения по службе. Преимущества богатым. Преимущества интеллектуалам. Преимущества всем высшим административным и управляющим структурам. Посягательство на монархию (впрочем, это была уж совсем идиотская идея, и они от нее быстро отказались). Молодые лишаются перспективы. Рост цен из-за повышения численности населения. Проблемы в системе здравоохранения — опять же из-за изменения численности… Ну и тому подобное. Призыв ко всем союзам объединиться и заявить единогласный мощный протест. Намеки на всеобщую забастовку до тех пор, пока использование антигерона не будет признано противозаконным.

По дороге сюда я проходила мимо какой-то стены, по-моему, в Нотинг-Хилле[11]. На ней красовалась надпись:

За них многие проголосуют, можете не сомневаться. Вам же известно, как ловко они умеют манипулировать цифрами. Кроме того, никому не нравится, когда угрожают или бойкотируют. Никакого тайного голосования; предки, участники чартистского движения, проливали за это кровь, но они… Да и вообще, голосование все равно не будет иметь никакого значения. Жены против запрещения антигерона, что бы они там ни говорили своим мужьям. Во-первых, было неуместное выступление в адрес королевы; во-вторых, им не очень нравится мысль, что мужья станут голосовать за более короткую жизнь для них.

— А церковь? Я слышала в субботу проповедь…

— Беспокоиться не о чем. Тот проповедник струхнул, и его понесло не в ту сторону. Кентерберийский епископ — профессионал. В Йорке церковь возглавляет опытный профессионал. В Уэльсе и Бате тоже, по правде говоря, они все в той или иной степени профессионалы, хотя Ньюкасл и Ландафф вызывают некоторые опасения. Но ведь выступать против антигерона и лишать человека возможности жить дольше — все равно что санкционировать самоубийство, не так ли? Существуют какие-то небольшие секты, которые утверждают, что следуют, как они сами это называют, принципиальной линии. Похоже, Рим все еще не знает, как ко всему этому относиться, — тут, по вполне очевидным причинам, наши связи не отличаются надежностью и прочностью.

Биржа совершенно запуталась и была вынуждена закрыться на неопределенное время. Впрочем, думаю, вам это известно.

В целом я считаю, что дела идут совсем неплохо. Наши представители вовсю занимаются тем, что создают пятую колонну у себя дома и в обществе, складывается впечатление, что нам даже и не понадобится организовывать полноценную партию под названием «Партия новой жизни», но мы пока на это не очень рассчитываем. Я уже вам говорила, Лидия Вашингтон занимается организацией, которая готова начать действовать в любой момент, как только возникнет такая необходимость.

До нас дошли сведения, что премьер-министр ужасно огорчен, бедняжка. Если он санкционирует применение антигерона, повсюду возникнет хаос, а левые устроят самое настоящее безобразие. Если же он попытается его запретить, начнут раздаваться вопли протеста и разразится нечто, похожее на революцию, инспирированную Партией новой жизни, которая мгновенно станет очень могущественной силой. В настоящий момент в клубах ставят четыре против одного, что премьер санкционирует употребление антигерона на том основании, что рано или поздно он все равно появится снова, так зачем же отдавать право приоритета иностранцам? В результате возникнет население, имеющее солидный опыт и, следовательно, способное на гораздо более серьезные достижения на благо своей родины; таким образом, мы только выиграем, разрешив применение антигерона.

— По крайней мере, они начинают понимать значение нашего препарата, — кивнув, сказала Диана.

— Но это только часть проблем, которые мучают беднягу, — продолжала Дженет Тьюли. — Если он решит вопрос в пользу антигерона, возникает вопрос отношений с Китаем.

— С Китаем? — удивленно воскликнула Диана.

— Дорогая, не следует делать круглые глаза… для меня, — заявила Дженет.

— Но я и в самом деле удивлена, — призналась Диана. А потом она вспомнила о том, что произошло с Ричардом и Стефани. Стефани говорила, что, когда она выдала источник поступления лишайника, в комнате присутствовало три человека. Утечка информации могла произойти по вине любого из них. — А при чем тут Китай?

— Говорят, он является единственным местом, где растет лишайник, из которого получают антигерон, — ответила Дженет, не сводя с Дианы глаз.

— Понятно, — проговорила Диана. Ее голос и выражение лица стали не очень дружелюбными.

— Так вот, как только китайцы узнают, почему мы хотим покупать их лишайник… ну, всему придет конец. Они его оставят только для себя, а если даже этого и не произойдет, мы окажемся в самом конце списка покупателей.

Диана снова кивнула.

— Все может быть гораздо сложнее, — сказала она. — Стоит китайцам пронюхать про лишайник, тут же все станет известно русским. Дело в том, что лишайник поступает не совсем из Китая. Он растет в Северной Маньчжурии, совсем рядом с русской границей. Если русские сочтут, что он обладает достаточной ценностью для того, чтобы приложить серьезные усилия и захватить его, может начаться черт знает что.

— В любом случае мы его не получим, — сделала вывод Дженет. — И что тогда? Имеет ли вообще смысл затевать кампанию в защиту антигерона?

Диана колебалась.

— Я ведь не сказала, что это единственный источник, — заметила она.

— Ну хорошо. Соблюдайте осторожность, если вам угодно. Я ведь только пересказываю, что говорят другие — лишайник импортируется из Китая и обрабатывается для вас в «Дарре», где и получают антигерон.

Диана неожиданно выпрямилась в своем кресле.

— Но это же полнейшая чепуха! Я импортирую лишайник, и он действительно проходит обработку, но «Дарр» тут абсолютно ни при чем. Натуральное вранье.

— Дорогая, прекратите так сердиться. Это же не я придумала.

— Да нет, конечно, не вы, Дженет. Но из всех гнусных глупостей, случившихся… Подождите здесь, пожалуйста, несколько минут, Дженет. Мне нужно подумать.

Диана вернулась к окну, затем вышла в небольшой сад. Она постояла там, глядя на деревья, растущие в парке, а потом вернулась в комнату. Ее манера изменилась, она стала более резкой.

— Дженет, я хочу сделать заявление по радио. Мне все равно, в какой передаче, лишь бы это было в субботу вечером. Подойдет любая информационная программа, которая состоит из самых разнообразных новостей. Десять минут. Впрочем, пяти будет достаточно. Я расскажу все про антигерон — отвечу на вопросы, на которые отказывалась отвечать раньше. Как вы думаете, это можно организовать?

— В данных обстоятельствах, — улыбнувшись, ответила Дженет, — любое колебание со стороны любой информационной службы очень маловероятно. Только я не понимаю, что же такое можно сказать, чтобы заметно повлиять на сложившееся положение. По крайней мере… если только у вас и в самом деле есть другой источник?..

— Сейчас это не имеет значения. Сделайте то, о чем я вас попросила, будьте умницей. И проследите, чтобы все узнали о передаче — организуйте хорошую рекламу.

— Ну, они сами займутся рекламой. Только я не понимаю…

— Все в порядке, Дженет. Я знаю, что делаю. Просто выполните мою просьбу, а потом займитесь созданием Лиги. У меня такое ощущение, что она нам довольно скоро потребуется.

Дженет Тьюли ушла через несколько минут. Как только дверь за ней закрылась, Диана позвонила в свой офис.

— Сара, найдите, пожалуйста, мисс Брендон и пришлите ее сюда. Выдайте ей пропуск, чтобы она могла войти… Да, это очень важно. Сейчас я ничего не могу вам объяснить, тут кое-что произошло. Нам придется запустить машину… Да, думаю так, только у нас очень мало времени. Именно поэтому Люси нужна мне немедленно.

— Хорошо, мисс Брекли. Да, кстати, у меня здесь телеграмма из Америки. Адресовано в «Нефертити». В ней говорится:

«Прекратите все переговоры по продаже прав на антигерон до рассмотрения нашего предложения. Оно семизначно».

Подписано: «Бен Линденбаум, президент корпорации „Искатели Лекарства Счастья“». Что мне отвечать?

Диана проснулась оттого, что зазвонил телефон, стоявший рядом с кроватью. Она неохотно подняла трубку:

— Алло.

— Доброе утро, мисс Брекли, — услышала она голос телефонистки. — Мне очень не хотелось будить вас, но с вами хочет поговорить мисс Саксовер. Девушка утверждает, что это очень важно, к тому же она в вашем списке.

Диана сразу проснулась.

— Хорошо. Соедините меня с ней.

— Диана? Это Стефани.

— Что случилось, Стефани?

— О Диана! Опять «Дарр». Снова пожар, но на этот раз все сгорело до основания. Папу отвезли в госпиталь и…

Сердце Дианы сжалось. Пальцы на телефонной трубке побелели.

— О Стефи! Что с ним? Что… что?..

— Ничего страшного, Диана. Он несильно пострадал. У него нет ожогов, я хотела сказать. Ему пришлось выпрыгнуть в окно, и он немного ушибся. Он ночевал в той квартире, ты знаешь…

— Да, да. Это все? Ничего себе не сломал?

— Нет. Несколько синяков — так, во всяком случае, сказали в госпитале.

— Слава Богу… Так что же произошло, Стефи?

— Мы сами точно еще не знаем. Похоже, в этой акции участвовало много людей. Они появились со всех сторон одновременно. Один из работников «Дарра» не спал, он ничего не слышал до тех пор, пока со всех сторон сразу не раздался звон бьющегося стекла. Судя по всему, они бросали в окна бутылки с зажигательной смесью. Не просто с бензином, а с чем-то более горючим. Заполыхал жилой дом и лаборатории — и все практически одновременно.

Телефоны не работали, поэтому Остин сел в машину, чтобы вызвать подмогу. Но его автомобиль налетел на провод, натянутый у выезда на шоссе. Машина разбилась и загородила дорогу. Бедняга тоже попал в госпиталь — множество глубоких порезов и ссадин, сломано ребро.

И милый старый Тимпсон — ты помнишь старину Тимми, нашего сторожа? Его тело нашли в конюшне. Полиция говорит, что его ударили чем-то тяжелым по голове. Такого старого человека! Всего один удар, слава богу! Он даже не успел понять, что произошло.

Ничего не осталось, Диана. Дом, лаборатории, склад — все сгорело. Только несколько домиков персонала, стоящих чуть в стороне. И никто ничего не мог поделать. К тому моменту, когда выяснилось, что произошло с Остином, все уже успело сгореть. Папа сумел отползти подальше от дома, а иначе его завалило бы обломками, когда здание рухнуло.

— Благодарение Богу, — пробормотала Диана. — Полиция кого-нибудь подозревает?

— Не думаю. Они сказали Рейксу, который временно руководит «Дарром», что у них «есть основания предполагать», что нападение совершила группа бандитов, приехавших откуда-то на грузовике. Рейкс говорит, что это просто потрясающие чудеса дедукции.

— Стефи, ты уверена, что твой отец серьезно не пострадал?

— Он немного растянул левое запястье, но на данный момент, до рентгена, мы уверены, что никаких серьезных повреждений у него нет. Вот только мне страшно интересно, быстрее ли он придет в себя — я хочу сказать, быстрее ли, чем люди, которые не получали ты знаешь что?

— Понятия не имею, Стефи. Запястье, конечно, будет заживать дольше, синяки и царапины, если они имеются, тоже. Но общее потрясение, которое он пережил… Не знаю. Не думаю, чтобы все это было особенно заметно. Ты ведь именно это имеешь в виду?

— Не хотелось бы, чтобы доктора совали нос в наши дела.

— Естественно. За этим нужно будет проследить. Тебе. Передай ему… сердечный привет от меня.

— Обязательно. Кстати, Диана, что там болтают о том, что ты собираешься завтра вечером снова выступить по радио? Это правда?

— Да. Как ты узнала?

— Сообщили сегодня утром перед сводкой новостей. Все звучало… Что ты собираешься им сказать?

— Правду, Стефи. Если не выступить публично и прямо сейчас, меня вполне могут заставить сделать это силой где-нибудь в тихом месте. Уж лучше пусть узнают все.

— Но ты ничего не скажешь про папу?

— Можешь спросить у него, но я думаю, он по-прежнему считает, что его авторитет поможет нам позже, в дальнейшей борьбе. Да и вообще, сейчас ему и без того хватает проблем.

— Ладно, я у него спрошу. И сообщу тебе.

— Хорошо. И не забудь передать ему… сказать ему, что я…

— Не забуду, Диана. Пока.

Френсис Саксовер остановил машину в том месте, где проселочная дорога кончалась белыми воротами. На верхней перекладине было аккуратно выведено:

Немного левее виднелся дом, который казался уютным и прекрасно вписывался в окружающий пейзаж. Он был построен из серого камня, вероятно, около трех веков назад — создавалось впечатление, что дом является прямым продолжением холма, на котором стоит. Он примостился на небольшом уступе, сразу за ним начинался лес, а сияющие, с белыми рамами окна выходили на озеро. В маленьком саду пышно цвели хризантемы. С северной стороны какие-то низкие строения соединяли дом с большим сараем. Из трубы поднимался голубой дымок, который ветер относил к лесу. Вне всякого сомнения, самая настоящая ферма; и совершенно очевидно, что на этой ферме никто не работает.

Френсис некоторое время разглядывал дом, потом выбрался из машины, открыл ворота, медленно проехал по дорожке, оставил машину в том месте, где дорожка немного расширялась, неподалеку от дома, и, прежде чем выйти из машины, посидел несколько минут.

Он не отправился сразу к дому, а подошел к краю уступа, где остановился и принялся задумчиво смотреть в тихий сад и на неподвижные воды озера. Так прошло несколько минут. Потом, когда Френсис повернулся, чтобы покинуть это место, нечто у самых ног привлекло его внимание. Он несколько минут смотрел на землю, затем наклонился и поднял то, что его заинтересовало. Целую минуту разглядывал лишайник, лежащий на ладони, усмехнулся, бросил его и направился прямо к дому.

Дверь открыла сурового вида деревенская девушка.

— Миссис Инглз? — спросил Френсис.

— Она, по-моему, в сарае, сэр. Я доложу о вас. Ваше имя?

— Ну, скажите, что я представитель администрации округа, — ответил он.

Его провели в большую, удобную гостиную: белая краска, серые стены, несколько великолепных натюрмортов, камин, в котором разожжен огонь, отполированная до блеска медная каминная решетка. Когда дверь открылась, Френсис смотрел в окно.

— Доброе утро… — услышал он знакомый голос.

Френсис повернулся.

— О! — воскликнула она. А затем чуть слышно повторила: — О!.. Как глупо, — дрожащим голосом проговорила Диана. — Я сейчас расплачусь. — И тут же выполнила свое обещание. — Вообще-то я не из тех, кто любит это дело, вовсе нет, — бормотала она сквозь слезы. — Никто, кроме вас, не может заставить меня плакать. Вот проклятье!

Минут через десять она немного пришла в себя и проговорила:

— Как вы узнали, Френсис?.. И как догадались, где искать?

— Дорогая, я ведь не вчера родился на свет, кажется, так говорят? Вы проделали все просто великолепно. Но тем не менее всякие мелочи — ваш неожиданный визит в «Дарр», например, то, как вы держались, несколько отдельных слов и фраз… Узнать про миссис Инглз, живущую здесь, было гораздо сложнее, да и я сначала искал даму, которая совсем недавно инкогнито отправилась за границу.

— Я потратила немало сил, чтобы устроить миссис Инглз здесь и со всеми удобствами, — сказала Диана. — Все оказалось гораздо проще, чем могло бы показаться, потому что миссис Инглз — это я.

Потрясенный Френсис, не в силах произнести ни слова, уставился на нее.

— Ну уж такое мне и в голову не могло прийти. У меня было такое впечатление… вы говорили, что не замужем. Он… вы?..

Диана покачала головой:

— Когда я говорю, что являюсь миссис Инглз, это означает, что я могла бы ею быть в общепринятом смысле — хотя должна сказать, что практика сохранения фамилии мужа после развода кажется мне абсолютным идиотизмом. — Она помолчала немного, а потом заговорила снова: — Это было очень давно. Когда вы молоды, когда испытали потрясение, когда то, о чем вы мечтаете, абсолютно недостижимо, вы отчаянно ищете возможность начать новую жизнь. Не очень подходящий повод для замужества. Оно было коротким и несчастливым — пока продолжалось… Так что я и не пыталась снова выйти замуж. Занялась работой, она отнимала у меня почти все время.

— А теперь ваша работа приносит вам удовлетворение? — спросил Френсис.

Диана внимательно посмотрела на него:

— Я знаю, вы меня осуждаете. Вы только что дали мне это понять в весьма мягкой форме, особенно если представить себе, что сказали бы обо мне многие, узнав правду..

Ну хорошо, это действительно было не очень красиво, самый настоящий обман. Впрочем, мне все равно, как это назвать. Существуют гораздо более важные вещи, гораздо более необходимые, чтобы несколько традиционных принципов могли помешать их существованию; и, что касается меня, в данном случае речь идет об одной из таких вещей. Не могу сказать, что горжусь тем способом, которым действовала, но меня удовлетворяет результат — пока. Могла пролиться кровь, могла начаться гражданская война — пока нам удалось этого избежать.

Если бы людям дали возможность как следует все обдумать, вот тут-то и возникли бы основные неприятности; впрочем, теперь беспокоиться об этом уже поздно — детям пообещали конфетку, и они устроят настоящий ад, если им ее не дадут. Но конфетку дадут рано или поздно. Американцы и русские уже сделали огромные капиталовложения в исследования, гораздо более серьезные, чем мы: они наверняка были просто в ярости, что им приходится это делать, но у них не оставалось выбора — мы это затеяли, и, следовательно, их наука должна быть на уровне.

Настоящие проблемы встанут гораздо позже. Может быть, даже удастся обойтись без кровопролития, но это будет ох как непросто. Если уже сейчас мы займемся проблемой увеличения запасов продуктов питания, чтобы не возникло голода, если можно будет придумать способ снизить нынешний безумный уровень рождаемости, мы справимся с грозящими нам неприятностями, лишь испытав временные трудности и неудобства. Посмотрим. В данный момент меня волнует только то, что за кулисами готовится к своему выходу на сцену homo diuturnus, или homo vivax, или как там они его назовут.

Диана помолчала немного, почти целую минуту всматривалась в лицо Френсиса, а затем отвернулась.

— Вы потрясены! Вы! — воскликнула она. — Интересно, можно ли сравнить ваше потрясение с шоком, испытанным молодой женщиной, которая обнаружила, точнее, думает, что обнаружила, как… ну, я и сейчас не совсем понимаю… она узнала, что… главный этический принцип ее призвания… нарушен человеком, человеком… О Френсис, неужели вы вынудите меня это сказать?..

Когда солнце село за дальние холмы и тени окутали озеро, машина Френсиса все еще стояла на ферме Глен. В доме было принято по-настоящему важное решение, а на кушетке рядом с камином по-прежнему продолжали возникать мелкие вопросы, которые тоже следовало урегулировать.

— Десять миллионов, — задумчиво проговорила Диана. — Не доверяю я политикам.

— Тут, мне кажется, все в порядке, — попытался успокоить ее Френсис. — Во-первых, многие выиграют от этого лично. Но что еще важнее, Лидия Вашингтон добилась того, что они с Дженет Тьюли стали членами Комитета. Мне трудно поверить, что они потерпят какие-нибудь безобразия.

— У тебя есть запас лишанина?

— Достаточно для того, чтобы обеспечить на некоторое время Стефани, Пола, Ричарда и себя. Остальное я отдал тебе для исследовательских целей. А у тебя?

— Совсем немного. Хватит для Сары, Люси и еще нескольких человек. Ну и, конечно, для Дженет и Лидии. Я должна о них позаботиться, если ученые не добьются положительных результатов в ближайшие два-три года. Не могу же я бросить их в беде.

— И таким образом, они узнают, что ты жива.

— Ну, рано или поздно они это все равно узнают.

— А когда ты собиралась сообщить об этом мне?

— Френсис, не нужно! Это было самой трудной частью моего плана. Не думаю, что я смогла бы продержаться долго.

— Ну а если, допустим, за три года никому не удастся добиться положительных результатов, у тебя будет новый запас лишайника? — спросил Саксовер.

— Ты заметил, не так ли? Похоже, он здесь неплохо прижился, но, конечно, получить можно будет только совсем небольшое количество — так что старая проблема по-прежнему висит в воздухе.

Они сидели и смотрели, как пламя лижет поленья в камине, а потом Френсис сказал:

— За все время я ни разу не слышал, чтобы предполагаемый срок увеличенной жизни превысил двести лет — и никаких намеков на что-нибудь другое. Почему?

— А почему ты выбрал для Стефани и Пола коэффициент три?

— Главным образом потому, что более высокий коэффициент рано или поздно вызвал бы у них подозрения. Позже можно было внести изменения, если бы мне удалось синтезировать лишанин и опубликовать результаты своих исследований.

— Именно по той же причине я использовала коэффициент два в работе со своими клиентками. Ну а когда встал вопрос о предании гласности нашего открытия… я посчитала, что двести — вполне понятная и приемлемая цифра. Достаточно для того, чтобы вызвать желание ее заполучить, но не настолько большая, чтобы напугать.

— А тебя пугает долгая жизнь, Диана?

— Порой пугала. Теперь нет. Теперь меня ничто не пугает, Френсис — разве что перспектива, что мне может не хватить времени…

Френсис взял ее за руку.

— Это будет совсем не просто, — сказал он ей. — Ты же не можешь взять и снова появиться после всей этой шумихи. Трудно себе представить, чем тебе это грозит. Так что, даже если бы я и решил восстановить «Дарр», мы не смогли бы туда поехать. Наверное, нам придется отправиться куда-нибудь за границу, где…

— Ну, это я устроила, — сообщила ему Диана. — Останемся здесь. Дом тут просто замечательный. Ты женишься на миссис Инглз. Без лишнего шума, потому что, если станет известно, что миссис Инглз является младшей сестрой Дианы Брекли, естественно, возникнет шумиха, а она никому не нужна. По той же причине мы оба решили пожить тихо, без лишнего шума несколько лет, пока все не уляжется. Тут полно места, Френсис; я тебе покажу после обеда. Знаешь, из комнаты над столовой получится отличная детская. А потом, когда ты снова станешь общественным деятелем, нам придется придерживаться истории о сестре бедняжки Дианы. Постепенно к этому все привыкнут и…

— Кстати, в бедняжку Диану выстрелили три раза. Расскажи про ее раны.

— Холостые патроны, милый, — и кое-что еще, чем принято пользоваться в телесериалах. Надевается под одежду, стоит нажать — и красные чернила создают пятна отвратительного вида. Ну так вот, я говорила…

— Ты говорила что-то о том, что я снова стану «общественным деятелем». Ну, во-первых, я им никогда не был, насколько мне известно…

— Тебя же все знают, Френсис. Я подумала… Ладно, не будем спорить по этому поводу. Только не можем же мы оба сидеть здесь и ничего не делать целых двести или триста лет, разве я не права? С этой проблемой столкнутся все. На самом деле это самое интересное в эксперименте. У меня в сарае оборудована отличная лаборатория, так что мы сможем там работать. Именно там ты найдешь молекулу, определяющую антигерон, — а следовательно, станешь общественным деятелем… Пойдем, милый, я тебе покажу…