— Подавай, пацан, подавай! — орал щербатым ртом Рябошапка, давя на гашетку установленного на тачанке пулемёта. В сотне метрах впереди по выходящему к майдану[1] проулку, гикая и вертя над головами шашками, неслись ворвавшиеся в город белоказаки. «Максим» прицельно бил в их сторону, вышибая из седел. Через несколько минут атака захлебнулась, оставшиеся в живых казаки ускакали назад.

Бой переместился от центра на окраину, а спустя полчаса стих — белогвардейскую конницу отбили.

Рябошапка привстал за пулемётным щитком, утёр лоб рукавом выбеленной солнцем гимнастерки, потом протянул руку лежавшему рядом мальчишке.

— Держи пять, пацан. Без тебя нам бы тут хана!

Когда ранним утром на окраине началась пальба, пулемётчик Семён Рябошапка вместе со вторым номером Машковым спал на сене в тачанке, стоявшей перед штабом. Оба успели развернуть в проулок пулемёт, а потом напарнику в висок тюкнула шальная пуля, и тот, обливаясь кровью, мешком свалился под колеса.

— В три бога мать! — выругался Рябошапка. Одному вести огонь было несподручно. Но в тот же миг рессоры чуть качнулись, вставленную в патронник ленту придержали грязные ребячьи руки…

— Тебя как кличут? — свернув чуть дрожавшими пальцами козью ножку, послюнил бумажку пулемётчик.

— Пашка, — шмыгнул облупленным носом мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, черноголовый и худой он чем-то напоминал грача.

Рябошапка уже видал его раньше в Мелитополе, тот просил взять ездовым на тачанку.

— Мал еще, — сказал тогда взводный Кульбацкий, — подрасти немного.

Потом их полк остановился в Никополе, и вот парень объявился снова.

Между тем из штаба высыпало отделение охраны, бойцы принялись ловить казачьих лошадей и собирать оружие убитых, а к тачанке, сунув маузер в колодку, подошел комиссар Трибой.

— Молодец, Рябошапка! Считай, спас штаб. Объявляю тебе революционную благодарность, — комиссар тряхнул руку пулемётчику.

— Если бы не этот пацан, — кивнул тот на Пашку, — всё могло быть хуже. — Когда убили Машкова, сработал за второго номера.

— Шутишь? — недоверчиво хмыкнул комиссар.

— Какие могут быть шутки.

— Тебя как зовут, сынок? — оглядел мальчишку Трибой.

— Пашка Судоплатов, — почесал тот босую ногу второй ногой.

— В таком разе и тебе благодарность, — комиссар протянул ладонь.

— Не, — повертел вихрастой головой мальчишка.

— Чего «не»?

— Возьмите лучше, дяденьки, меня с собой. Хочу воевать с беляками.

— Гм, — подкрутил рыжий ус Трибой, — а тебе сколько лет?

— Четырнадцать, — соврал Пашка.

— А чего не взять, товарищ комиссар? — положил ему руку на плечо Рябошапка. — Хлопец, судя по всему, боевой и к тому же проверен в деле. Можно сказать, готовый второй номер.

— Ладно, — чуть подумал Трибой. — Но только, Семен, под твою ответственность.

Так мелитопольский мальчишка стал бойцом 1-го ударного рабоче-крестьянского полка. Этим же вечером он с удовольствием уплетал из котелка сваренный на конине кулеш в кругу новых знакомых.

— Давай, малый, наедай шею, — подмигивали красноармейцы.

— А родители у тебя есть? — спросил один, пожилой и бородатый.

— Батька помер два года назад от чахотки[2], есть мамка, две сестры и два брата. Оба в Красной Армии, я — младший.

— Получается, сбежал из дома?

— Ага, разобьем беляков и вернусь, — облизал ложку.

В городе полк простоял три дня, за это время Рябошапка обучил парнишку обращаться с пулемётом. Показал, как разбирать и собирать, набивать и заправлять ленту, вести огонь. Мальчишка оказался башковитым, схватывал всё на лету, и Семён не преминул уколоть ездового, флегматичного и ленивого.

— Учись, Лелека, — сказал он. — Парнишка освоил машинку любо-дорого, а ты у меня полгода и, считай, дуб-дерево.

— Моё дело кони, — сладко зевнул тот. — «Максим» дюже хитрая штуковина.

А ещё, проникаясь к ученику любовью (у него тоже был сын), Рябошапка подарил Пашке бельгийский карманный браунинг. Небольшой, умещавшийся в ладони, с двумя запасными магазинами. Один они вечером расстреляли на реке, и учитель остался доволен. Четыре из шести пуль мальчишка положил точно в цель.

На четвертый день, с утренней зарёй полк выступил в направлении Одессы, но дойти туда оказалось не судьба.

Через сутки в степи они попали в засаду, завязался бой с казачьими частями, и полк был разбит наголову. Прикрывая бегство остатков полка, Рябошапка с Пашкой вели пулемётный огонь, пока не закончился боезапас. А потом Семен заорал Лелеке: «Гони!», и тот стал бешено нахлёстывать упряжку.

Они вынеслись к краю неглубокой балки[3], там в коренника[4] попала пуля, жеребец грянулся о землю, пристяжные встали на дыбы, и тачанка, кувыркаясь, полетела в яр, разбросав людей по сторонам.

Пашку хряснуло о землю, зазвенело в голове. Когда же в глазах прояснилось, он увидел, как вниз сигают, с винтовками и без, красноармейцы. А наверху трещали выстрелы, шла рубка, казаки добивали полк.

Тяжело дыша, Пашка огляделся. Семёна рядом не было, в метре, подплывая кровью, раскинул руки неподвижный ездовой. А потом сверху донёсся конский топот, на кромку вынесся десяток конных с шашками наголо.

— Вылазьте, краснопузые! — наклонился с седла усатый вахмистр. — И быстро, а то бомбами закидаем!

Полтора десятка красноармейцев и Пашка, оскальзываясь в траве, поднялись вверх. У кого были, побросали винтовки. Казаки, окружив всех, погнали к недалекому шляху, на котором другие грабили полковой обоз. В степи с разбросанными тут и там телами верховые добивали раненых.

К понуро стоявшим красноармейцам подскакал офицер в ремнях и с золотыми погонами на плечах, осадил солового[5] жеребца.

— Так что захватили пленных, вашбродь! — отрапортовал урядник. — В распыл прикажете? — и выпучил рачьи глаза.

— Давай их к Карнауховским хуторам, — указал тот в сторону рукой с витой плеткой. — Завтра прилюдно расстреляем.

— Вперед, убогие! — погнали казаки пленных по шляху. Заклубилась белесая пыль, сверху палило солнце.

Хутора утопали в садах, там у колодцев уже поили лошадей и дымили полевые кухни. Пленных загнали в пустой амбар на окраине, рядом с кукурузным полем, выставили у двери часового. Внутри было прохладно, из небольшого окошка в торце проникали лучи света.

Одни опустились на земляной пол, другие привалились спинами к рыжим стенам из сырца, тихо стонал раненый.

— Да, братцы, — вздохнул один из пожилых бойцов, сидевший у двери, — завтра беляки наведут нам решку[6].

— А может, покаяться, глядишь, и простят? — откликнулся второй, моложе, с русым чубом.

— Это ж казаки, дура, — пренебрежительно сказал сосед Пашки, борцовского вида крепыш в тельняшке. — Они тебя причастят шашками, как морковку.

— Точно, — добавил кто-то из полумрака. — Что-что, а позверствовать казачки любят.

Все замолчали, потянулась резина ожидания.

Между тем луч света, пробивавшийся в амбар, стал меркнуть, наступил вечер, а на хуторах запиликала гармошка.

— пьяно орали хриплые голоса.

Когда песня закончилась, гармонист врезал танец Шамиля[7], перемежающийся лихим свистом, выкриками «ора да райда» и ружейной пальбой.

— Веселятся, твари, — скрипнул зубами сосед Пашки.

— Мне бы воды, братцы, жжет внутри, мочи нет, — завозился в своем углу раненый, баюкая перевязанную обмоткой руку.

Матрос (так назвал его про себя Пашка) молча встал, прошел к двери и громко постучал кулаком:

— Открой, дядя!

Снаружи звякнул запор, дверь, скрипнув, отворилась, возник силуэт в папахе и с винтовкой в руках:

— Чего надо?

— Будь другом, принеси воды, у нас раненый.

— Подохнет и так, — пробурчал страж. — Ишо постучишь, застрелю как собаку.

Дверь снова закрылась, лязгнул засов.

— Гад, — харкнул матрос на пол и заходил меж ног товарищей по амбару. Остановился у окошка в конце, встав на цыпочки, просунул туда голову.

— Маловато, — сказал кто-то. — Хрен пролезешь.

— Это да, — вернувшись назад, уселся на место.

— Дядя матрос, — придвинулся к нему Пашка. — Я могу, если надо. И ещё у меня во что есть, — оглядевшись по сторонам, достал из кармана штанов браунинг.

— Молоток, пацан, — тихо сказал тот, повертел в руках пистолет и вернул обратно. — Тебя, кстати, как звать?

— Пашка.

— А меня Иван. — Он наклонился к Пашке, и они немного пошептались. Потом оба встали и снова прошли в конец амбара. Никто не спал, все молча наблюдали.

Матрос опустился на карачки, мальчишка влез ему на спину, через минуту в светлом пятне окна мелькнули босые пятки.

На другой стороне Пашка упал в крапиву и зашипел от боли. Затем, тихо взведя затвор, прислушался. В хуторе по-прежнему шла гульба, раздавались пьяные крики, иногда в небо полыхали выстрелы.

Ужом Пашка прополз к углу амбара, осторожно выглянул. Часовой дремал сидя на колоде у стены. Встав на ноги, паренёк начал к нему красться. Сердце едва не вылетало из груди, было страшно. В метре от беляка под ногой треснул бурьян. Часовой поднял голову… и тут же в лоб ему ударила пуля.

— Хек, — дернувшись, беляк повалился набок, а мальчишка был уже у двери.

Отодвинув засов, распахнул дверь настежь. Из амбара первым выскочил матрос, схватил винтовку часового и сдернул с него пояс с подсумками. Вслед за матросом выбежали и остальные.

— Ходу, — махнул Иван рукой, и все нырнули в кукурузу. По лицам захлестали перистые листья, запахло ночной прохладой.

Сопя и спотыкаясь, пробежали версту, и здесь Пашка, оступившись, упал, ногу пронзила боль.

— Ой, — закусил он губу, но звать на помощь не стал, а беглецы меж тем удалялись. Потом шелест листьев стих, где-то затрещал сверчок, в небе пушисто дрожали звезды.

Понимая, что может быть погоня, мальчишка стал на ноги и поковылял по полю под уклон, в сторону от основного следа. Пару раз, присев, он отдыхал, а к утру вышел к небольшой сонной речке, поросшей осокой и кувшинками.

Жадно напившись, перебрел на другой, поросший верболозом[8] берег, и там, забившись под куст, уснул. Разбудил его веселый щебет птиц, на востоке вставало солнце, над рекой клубился легкий туман.

Пашка протер глаза, пощупал стопу на ноге, боли почти не было.

Спустившись к воде, умыл чумазое лицо, утерся подолом серой рубахи и почувствовал, как засосало под ложечкой. В последний раз ел сутки назад, следовало пополнить силы. Как всякий местечковый мальчишка тех лет, он знал немало пригодных в пищу растений. Нашлись такие и здесь: конский щавель и рогоз[9]. Нарвав их, с удовольствием подкрепился.

Куда идти дальше, вопрос у Пашки не стоял, нужно было возвращаться в Никополь, мальчишка твердо решил остаться в Красной Армии. Вот только в каком направлении теперь город, он не знал, следовало определиться. Решил пойти по течению вниз, надеясь встретить кого-нибудь и расспросить. И не ошибся.

Прошагав пару верст по травянистому берегу с раскидистыми вербами у кромки, наткнулся на сивого деда в брыле[10], сидящего с удочкой у воды.

— День добрый, дедушка, — остановился рядом.

— И тебе не хворать, — обернулся к нему старик. — Ты откуда взялся?

— Отстал от своих и заблудился. В какой стороне Никополь?

— Вон в той, — махнул дед рукой на восток. — Ниже по речке будет гребля, перейдешь, впереди увидишь шлях. Токмо до города далековато, верст двадцать с гаком.

— Спасибо, — поддернул штаны Пашка и замелькал пятками дальше. Гребля оказалась каменной запрудой, под которой шумела вода. Малец перешёл на другую сторону, откуда открылся вид на зелёный простор и на рыжий шлях, над которым в небе парил ястреб.

Через час Пашка выбрался на шлях. Кругом стояла тишина. Он двинулся по пыли на запад. Когда солнце поднялось к зениту и над степью задрожало марево, свернул к высившемуся справа кургану, поднялся наверх. Оттуда взгляду открылся туманный горизонт, на шляху далеко впереди темнели точки.

Спустившись, Пашка пошагал по обочине в сторону замеченых точек на шляху, раскалившаяся на солнце мучнистая пыль жгла босые ноги. Когда подошел ближе, увидел на шляху и в степи вокруг брошенные повозки, опрокинутые тачанки и раздутые трупы коней и людей, многие из которых были раздеты. Это было то самое место, где они попали в засаду.

Мальчишка ускорил шаги, стремясь побыстрее уйти от страшного места. Под колесами разбитой двуколки увидел валявшийся вещмешок. На ходу подобрал его и почти побежал — подальше от всего увиденного, от липкого запаха смерти.

Заход солнца он встретил в степной балке с тихо побулькивающим родником, у малиново светящихся углей костра. На углях, тихо потрескивая и шипя, пеклись кукурузные початки. В мешке нашлись три черных сухаря, пачка махорки и коробок спичек.

Вскоре от костра вкусно запахло, Пашка выкатил прутом на траву зарумянившиеся початки, дуя на них, с аппетитом сгрыз. Сухари трогать не стал. «Брюхо добра не помнит, завтра опять спросит», — вспомнил где-то услышанную пословицу. После еды разморило, мальчишка улегся на прошлогодние листья под дубом и, свернувшись калачиком, уснул.

К вечеру следующего дня Пашка входил в город.

На окраине его остановил конный разъезд, один из бойцов которого признал мальчишку и направил в штаб, где собирали остатки разбитого полка. Первыми из знакомых, кого малец встретил на площади, был матрос. Последний вместе с несколькими дымившими махоркой бойцами сидел на лавке у колодца. Теперь он был в гимнастерке с расстегнутым воротом, сквозь который синела тельняшка, ремень оттягивала кобура с наганом.

— Твою мать, Пашка — ты?! — удивлённо выпучив глаза, вскочил и облапил мальчишку.

— Я, дядя Иван, я, — засмущался тот. — Вот, вернулся обратно.

— Это тот пацан, что я рассказывал, — обернулся матрос к бойцам. — Настоящий герой, — хлопнул по плечу. — Шамать хочешь?

— Хочу, — сглотнул тот голодную слюну, и они направились к дымившей в стороне полевой кухне…

За неделю остатки части переформировали и влили во 2-й ударный полк 5-й Заднепровской дивизии. Новый знакомец Судоплатова Иван Бубнов оказался шифровальщиком и был определен в штаб. Он взял Пашку к себе в помощники.

— Сделаю из тебя классного связиста, — пообещал матрос. — Но для начала следует обмундироваться, а то смотришься как босяк.

Выглядел Пашка действительно «не того»: в ветхой домотканой рубахе, таких же обтрепанных штанах и с давно не стриженными патлами.

Выписав в канцелярии требование, Бубнов сводил подчиненного на вещевой склад, где разбитной интендант выдал мальчишке почти новую гимнастёрку с шароварами и ношеные сапоги по ноге.

— А по росту ничего нема? — критически осмотрел матрос обновки.

— Откуда? — развел руками интендант. — И так выдал что поменьше.

— Ладно, — связал всё в узел Бубнов. — Айда, Пашка, на базар, там подгоним.

Как все южные базары, местный был шумным и многолюдным. Несмотря на то, что в стране шла гражданская война, здесь можно было купить многое, начиная от съестного и всевозможного барахла до самогона-первача и пулемёта. Кругом слышался разноголосый говор на русском, суржике и идише[11], торговля шла за николаевки, керенки и советские дензнаки, а ещё процветал натуральный обмен.

Потолкавшись в толпе, нашли в ряду лавок портняжную, вошли внутрь, где матрос договорился с хозяином в пейсах о подгонке обмундирования.

— Через час, пан товарищ, будет готово, — сказал портной, обмерив Пашку.

Выйдя наружу, они отправились к находившемуся рядом рундуку, за которым молодая баба в сарафане торговала гречишными блинами. Иван взял по два, сжевали. Со стороны донеслись крики: «Кручу, верчу, запутать хочу!»

— А ну, айда глянем, — смял матрос масляную бумажку.

Протолкались туда. У перевернутого ящика в окружении зевак мордастый малый в лихо заломленном картузе ловко орудовал тремя наперстками, предлагая угадать, под которым шарик. Сбоку лежала мятая пачка ассигнаций.

На их глазах очередной пытавший счастья проиграл поставленную сумму и расстроенный отошел.

— Ставка? — поинтересовался Бубнов у мордастого.

Тот назвал, матрос, вынув из кармана, шмякнул на ящик радужную ассигнацию. Под весёлые крики зевак он трижды сорвал банк, а когда малый предложил сыграть на всё, отказался.

— В эту туфту никогда не играй, — сказал Иван, когда отошли в сторону. — Обдерут как липку.

— А как же ты? — удивился Пашка.

— Я другое дело, — подмигнул матрос. — А теперь пошли на Днепр, искупаемся.

Когда спустя час вернулись назад, всё было готово. Иван расплатился с портным, тот завернул обнову в бумагу и вручил Пашке…

Новая служба мальчишке понравилась. Для начала матрос рассказал, что есть в войсках связь и какая она бывает. Потом стал обучать азбуке Морзе и работе на телеграфном аппарате. Вскоре ученик достаточно уверенно мог стучать на ключе, получать и отправлять необходимые сообщения.

А ещё матрос, служивший до флота борцом в цирке, научил мальчишку нескольким приемам джиу-джитсу. Мол, в жизни пригодится.

Чуть позже красноармейца Судоплатова стали посылать с пакетами и донесениями в штаб дивизии, что ему весьма нравилось. У парнишки в заведовании появилась резвая кобылка Ласточка, а ещё — австрийский карабин.

Как-то доставив в штаб очередной пакет и собираясь возвращаться, он услышал знакомый голос: «Пашка!»

Обернулся. К коновязи спешил лет двадцати статный красноармеец, перетянутый ремнями, на боку шашка и наган. Пашка бросился ему навстречу, они крепко обнялись. Это был старший брат Николай, с которым не виделись два года.

— Ты как здесь? — брат удивлённо оглядел младшего.

— Да вот, служу связистом при штабе Второго рабоче-крестьянского полка.

— Сбежал из дому?

— Ага. Хочу бить беляков, как ты.

— А не рано? — нахмурил брови Николай.

— В самый раз.

— Ладно, давай отойдем в сторону, поговорим.

Направились от коновязи к дубовой колоде, лежавшей в конце обширного двора, там присели. Пашка рассказал брату, что нового дома, а тот о себе. Был Николай командиром отделения конной разведки, сутки назад вернулся из рейда.

Разговор братьев прервал появившийся на крыльце штабной, который проорал:

— Судоплатов, к начальнику!

— Ладно, Пашка, бывай, — взъерошил волосы младшему Николай. — Я тебя обязательно найду.

И поспешил на зов, придерживая шашку. Мальчишка проводил его взглядом, потом вернулся к коновязи, отвязал Ласточку, вскочил в седло и наметом поскакал обратно.

«Да, брат у меня что надо», — думал по дороге. Старшего он глубоко уважал. До революции Николай работал слесарем на заводе и состоял в марксистском кружке, о чем «малой» знал и, держа в секрете, выполнял мелкие поручения, участвовал в стачках, а с началом Гражданской войны ушел на фронт.

От брата Пашка и набрался революционных идей о построении нового общества, где все будут равны, а управление страной перейдет к пролетариату.

Вернувшись в полк, он рассказал Бубнову о встрече с братом.

— Познакомишь при встрече, — сказал Иван.

Служба в свою очередь продолжалась. В боях Пашка участия не принимал, но во время одной поездок в штаб дивизии едва не сложил голову.

В тот августовский день он доставил туда очередное донесение и возвращался назад знакомой дорогой. Спустившись в неглубокую долину, легкой рысью поднялся наверх и наткнулся в степи на казачий разъезд. Казаки бросились в погоню. Когда до города оставалось верст пять, беляки начали догонять и открыли стрельбу. И попали в Ласточку. Кобыла взвилась на дыбы, сбросила Пашку, тот покатился в промоину.

Понимая, что бежать бесполезно, сорвал с плеча карабин и открыл стрельбу по налетавшим казакам, выбив одного из седла. Тут бы мальчишке и конец, но спас случай. Из-за недалекого увала[12] вымахнул полуэскадрон[13] красных. Донцы, развернув коней, унеслись обратно.

— Ты чей будешь, хлопец? — подъехал к вставшему на ноги парнишке загорелый командир в буденовке, бросив в ножны шашку.

— Связной из Второго ударного полка, — отряхнул тот от земли колени.

— Молодца, не испугался, а как зовут?

— Судоплатов Пашка.

Подскакал ещё один, ведя в поводу Ласточку. Та оказалось цела, лишь на крупе ссадина.

— Ну, живи долго, Пашка, — улыбнулся командир и отдал команду: — Полуэскадрон! Рысью марш-марш!

Дробно зацокали копыта.

Проводив взглядом исчезающих в лазоревой степи конников, Пашка забросил за спину карабин, подтянул подпругу на испуганно косящей глазом Ласточке, взобрался в седло, тронул лошадиные бока шенкелями[14] и иноходью направился к городу.

Николай слово сдержал, за это время он дважды навещал брата. В первый раз познакомился с Бубновым (оба понравились друг другу), а во второй завез Пашке подарок — короткий кожушок с выпушкой и кубанку.

— Скоро осень, а потом зима, не будешь мерзнуть, — потрепал по худому плечу.

Между тем обстановка на Южном фронте ухудшалась. После начавшегося в мае наступления армий Деникина[15] красные части отошли из Донской области, оставив Донбасс с Харьковым, а с тыла их теснила белоказачья конница Мамонтова и Шкуро. Когда последняя стала подходить к Никополю, дивизия с боями отошла в Кременчуг, а оттуда двинулась на Николаев.

У горизонта гремела канонада, моросил дождь, полк по осенней грязи отступал на Одессу. Бойцы в обхлестанных шинелях сапогами месили грязь, за ними понуро шла конница, вихлялись тачанки и катились трёх дюймовки в упряжках, позади скрипел обоз.

— Но! — нахлестывали ездовые тощих коней, те из последних сил натягивали постромки.

Под брезентом одной из санитарных повозок в числе других метался в тифу Пашка. Он захворал четыре дня назад, температура поднялась за сорок, губы обметало сыпью. Изредка у повозки возникал Иван, поил его из фляжки и снова уходил вперед, к связистам.

Хмурым утром вошли в город, сапоги, подковы и колеса загремели по булыжнику.

— Подтянись! — хрипло орали командиры, в ответ — звяк амуниции, хрип лошадей и тяжелое дыхание. Наконец где-то в центре раздалось желанное «Стой!», начали размещаться в брошенных казармах. В одной наскоро организовали лазарет, перетаскали туда раненых и тифозных. К вечеру Пашка очнулся на соломенном тюфяке, рядом стояли брат и Бубнов.

— Ну как ты? — наклонился Николай.

— Ничего, — бледно улыбнулся мальчишка. — Только голова кружится и жар сильный.

От соседнего больного, выслушав того стетоскопом, подошел фельдшер в застиранном халате.

— Вы кем будете мальчишке?

— Я брат, — ответил Николай.

— Сослуживец, — буркнул Бубнов.

— Ну, так вот, товарищи, — отвел их чуть в сторону фельдшер. — По возможности нужно определить его в больницу, иначе погибнет. У меня ни лекарств, ни условий.

— Ясно, — переглянулись оба и, попрощавшись с больным, вышли из лазарета.

На следующее утро Пашка очнулся в светлой палате на койке и попросил воды.

— Где я? — оторвавшись от поилки, спросил у сестры милосердия в белой косынке и фартуке.

— Ты, мальчик, в городской инфекционной больнице, — ровным голосом ответила она и сунула ему под мышку градусник. Затем появился благообразный старик в таких же белых шапочке и халате, присел у койки.

— Нутес, посмотрим вас, батенька.

Завершив осмотр, сказал сестре несколько слов по латыни (та кивнула), вслед за чем перешёл к следующему больному, а таких в палате был десяток. Началось лечение. Спустя месяц, в первых числах октября, похудевший и с бритой головой, Пашка был выписан из больницы.

У кастелянши он получил свою пахнувшую дезинфекцией одежду, попрощался с лечащим врачом и сёстрами, которые за ним ухаживали, и вышел из дверей больницы в новую жизнь. А новой она была потому, что на третий день после его госпитализации красные части оставили Одессу, её заняли белые. Встал вопрос, что делать дальше?

Куда отошел фронт, мальчишка не знал, да и сил его догонять не было, а в городе он никого не знал, следовало как-то определяться. Про Одессу он немало слышал от Бубнова, матрос был из этих мест, и запомнил, что самым интересным местом в городе на Чёрном море был центральный рынок, именуемый Привоз.

— Если желаешь найти кого из знакомых или узнать свежие новости, топай туда, — рассказывал мальчишке матрос. — Да и вообще, бойкое место, там не заскучаешь.

У первого же встречного прохожего он спросил, как туда пройти, и тот очень удивился: «Ты мальчик шо, с луны упал?» Когда выяснилось, что нет, не упал, прохожий подробно рассказал, куда и как, и, бормоча: «Это ж надо, не знает де Привоз!», удалился.

Пашка направился по указанному маршруту, с интересом рассматривая город. «Да, это не Мелитополь или Никополь», — впечатлялся красивыми особняками и архитектурным ансамблями, золотом листвы скверов и многолюдьем. При этом обратил внимание на большое число военных: белогвардейских офицеров и солдат, казачьих, на лошадях, пикетов[16]. В городе работали лавки, кафе и рестораны, откуда-то доносились звуки оркестра.

Спустя полчаса впереди открылся огромный шумный рынок, каких мальчишка не встречал.

Начинался он коваными воротами на чугунных литых столбах, за которыми высились крыши четырех двухэтажных корпусов, расположенных попарно, под ними в два ряда тянулись торговые помещения, а дальше, насколько хватало глаз, меж возов рундуков и лавок шумела многоголосая толпа.

«Да, — мелькнуло в голове. — Тут народу побольше, чем в дивизии».

Миновав распахнутые ворота, у которых сидели нищие и инвалиды, Пашка влился в людской поток, и тот понёс его дальше. Все кругом что-то продавали, покупали, слышались смех и ругань, где-то пиликала гармошка.

Поток вынес мальчишку к съестным рядам, где на прилавках лежали всевозможные продукты. Здесь же, у громадных корзин, торговки продавали горячие лепешки и пирожки. Потянуло мясным духом, и у Пашки засосало под ложечкой.

В больнице кормили не ахти, на завтрак он сжевал черствую горбушку с пустым чаем, а время сейчас близилось к полудню. Когда одевался в кастелянной, в кармане гимнастерки обнаружил несколько смятых купюр, наверное, оставил брат или Бубнов, а в потайной прорези кожушка нащупал браунинг. «Сохранился», — подумал, засунув глубже.

Направившись к одной из торговок, приценился и купил четыре пирожка с ливером, которые ему завернули в газетный кулёк. Повертев головой по сторонам, увидел неподалеку закрытый на перемёт рундук, подошел к нему и, прислонившись спиной, стал есть.

Когда, умяв первый, принялся за второй, почувствовал чей-то взгляд.

Из-за угла на него смотрел голодными глазами оборванный, лет шести, конопатый пацан.

— Иди сюда, — откусил кусок Пашка и протянул кулёк.

Тот взял, быстро сжевал, похлопал себя по впалому животу — мол, порядок. Затем достал из кармана драного клифта окурок и чиркнул спичкой о подошву.

— Ширмачишь? — выпустил носом прозрачную струйку дыма.

— Чего? — не понял Пашка.

— Ну, в смысле, тыришь по карманам, — ухмыльнулся конопатый.

— Не, — Пашка повертел головой в кубанке.

В это время неподалеку появился наряд солдат с повязками на рукавах, конопатый пацан заорал: «Атас!», одновременно одна из торговок завизжала: «Рятуйте, обокрали!»

От неё, мелькая в толпе, улепётывали два оборванца, стоявший на стрёме конопатый припустил в другую сторону.

— Вон, вон их главный! — ткнула баба в Пашку пальцем, он не стал дожидаться, когда схватят и метнулся за конопатым.

Тот ловко уворачивался от зевак, ныряя под прилавки и возы, а потом сиганул в узкий проход в стене. Пашка за ним. Остановились в каком-то глухом дворе-колодце, отдышались.

— Нехило бегаешь, — цыкнул слюной на землю конопатый и протянул руку, — будем знакомы. Шкет.

— Выходит, ты воришка? — хмыкнул Пашка, пожав грязную узкую ладонь.

— А что тут такого? — пожал худенькими плечами Шкет. — Жить ведь как-то надо.

— Ну и где ты живешь?

— Тут рядом, на Молдаванке, — шмыгнул носом Шкет. — А тебе зачем?

— Понимаешь, я не местный, желательно где-нибудь на время приютиться.

— Чего проще, — рассмеялся новый знакомый. — Хиляй за мной.

Они вышли на улицу, которую Шкет назвал Молдаванкой, и углубились в мешанину домов. Все они были разные, в один-два этажа, некоторые с выносными балконами, по пути встречались небольшие магазины и лавки. Покружив с полчаса, вышли на заросший бурьяном пустырь и направились к полуразрушенному сараю.

Через дырявую крышу туда проникал дневной свет, в задней, из песчаника стене темнел широкий проем.

— Пришли, — обернулся Шкет и нырнул туда, Пашка следом.

Внутри оказалась полого уходящая во мрак галерея, высотой аршина три, запахло подвалом.

— Давай руку, — сказал новый знакомый, пошли в сгустившейся темноте. Затем куда-то свернули, вдали неясно забрезжило.

— Ну, вот мы и дома, — отпустил ладонь Шкет. — Как тебе фатера?

В свете дымившего в расщелине факела открылся вырубленный в камне просторный грот с высоким закопченным потолком и со стенами в прожилках кварца.

— Так, щас разведем огонь и будем ждать пацанов, — остановился у каменного очага в центре конопатый.

Через несколько минут в гроте потрескивал костер, разожжённый из сваленной сбоку охапки дров. Огонь лучше высветил помещение. Оно было квадратным, с гладким полом и подобием нар у стен. Между заваленными тряпьем нарами лежал плоский обломок ракушечника, на котором стояли закопченный медный чайник и несколько жестяных кружек.

— Да, интересное место, — Пашка, оглядевшись, присел на ящик у костра.

— А то, — рассмеялся Шкет, подняв на него глаза. — Это тебе не хухры-мухры. Одесские катакомбы.

— Что ещё за катакомбы?

— Ну, типа место, где раньше ломали камень, из которого строили дома. Из него сделан весь наш город.

— Вон оно что, понятно.

— Эти самые катакомбы везде, под всей Одессой, и тянутся на тыщу вёрст, — Шкет подбросил в огонь обломок доски.

— Иди ты!

— Век воли не видать, — конопатый щелкнул по зубам ногтем и прислушался. — Не иначе наши идут, щас будем шамать.

Издалека послышались шарканье и смех, донеслись звуки песни:

Затем из темного проема появилась группа оборванных мальчишек, и кто-то закричал:

— О! Шкет уже на месте!

При виде незнакомца все замолчали, а самый рослый, передав соседу газетный сверток, подошел к нему:

— Ты хто такой?

— Он, Марко, хочет определиться к нам на постой, — поднялся Шкет на ноги.

— На постой говоришь? — недобро ухмыльнулся. — А чем будешь платить?

По виду он выглядел лет на пятнадцать, с большими выпуклыми глазами и шапкой курчавых волос.

— У меня ничего нету, хлопцы, — тоже встал Пашка.

— А это? — кивнул курчавый на кожушок.

— Грубой[17] клифт, — поцокал языком второй, в драном морском бушлате.

— А ну снимай! — схватил Марко Пашку за воротник.

В тот же момент тот уцепил его руками за запястье и, вывернув наружу, швырнул в угол.

— Ах, ты ж, сука, — прошипел Марко, вскочив на ноги, в руке блеснула финка.

Пашка отпрыгнул назад, вырвав из кармана браунинг:

— Брось, а то убью!

— Ладно, проехали, — Марко спрятал нож. — Убери пушку.

Остальные стояли, открыв рты.

— Считай, ты у нас живешь, — протянул руку Марко. Пашка пожал жесткую ладонь. Вскоре все сидели вокруг «стола», с удовольствием поедая украденные на Привозе пахнущую чесноком колбасу и ржаной каравай хлеба.

Компания, к которой примкнул Пашка, оказалась интернациональной. Самый старший, Марко, был из цыган, тринадцатилетний Циклоп (у него косил левый глаз) — еврей, а мелюзга, Шкет и Клоун, русские.

Они промышляли на Привозе, умыкая всё, что плохо лежит, и тырили по карманам. Заниматься этим Пашка категорически отказался, став искать в городе работу, но такой не имелось даже для взрослых. Заводы и фабрики стояли, народ бедствовал, шиковали только буржуи со спекулянтами да деникинские офицеры.

Вскоре пришлось продать кожушок с кубанкой, быть нахлебником у ребят Пашка не хотел, а потом и сапоги — стал ходить в обносках. По вечерам все возвращались из города в грот, делили еду, которую удавалось стырить беспризорникам, и пили из кружек морковный чай. А ещё развлекались, как могли, и вели разговоры.

Развлечения сводились к игре в карты, засаленная колода которых хранилась у Циклопа, и пению блатных песен. Новичка быстро обучили играть в рамс и стос «под интерес», в которых тот вскоре превзошел наставников. В разговорах же обсуждались услышанные на Привозе новости, случившиеся там разборки и похождения Мишки Япончика.

То был знаменитый одесский налетчик, успешно грабивший при всех режимах и считавшийся неуловимым. Заветной мечтой новых Пашиных друзей было попасть в его банду, чтобы повысить квалификацию.

Кроме того, прихватив самодельные факелы из тряпок, вымоченных в нефти, все вместе часто путешествовали по катакомбам, где проживало немало народу. В разветвленных галереях ютились другие группы шпаны, дезертиры и бандиты. Наведывались туда контрабандисты, пряча товары, и другой темный люд. Впрочем, сосуществовали все мирно, никто никому не мешал. Все жили по интересам.

Как ни странно, лучше других знал катакомбы Шкет, обладавший особым чутьем выбирать правильный путь и возвращаться обратно. Однажды он даже нашел выход за городом в степи, чем тут же воспользовались. Ночью из катуха[18] расположенного неподалеку хутора Марко с Циклопом сперли барана, из которого вся компания неделю варила наваристую шурпу.

Пашка же, раздобыв чистый тетрадный лист и огрызок химического карандаша, попросил Шкета изобразить план лабиринта.

— Так это ж не весь, — послюнявил тот грифель.

— Ничего, давай малюй.

Когда тот всё сделал (получилось наглядно), Пашка аккуратно свернул листок и спрятал в карман — на всякий случай.

Спустя месяц Пашка нашёл работу. Помог случай.

Тем ясным ноябрьским днем (осень выдалась долгой и теплой) он, как обычно, навестил морской порт. У стенки ржавели оставленные командами суда, на рейде дымил трубами британский миноносец, а у одного из причалов разгружался французский пароход. По сходням вверх-вниз бегали с мешками и ящиками на плечах грузчики.

До начала разгрузки Пашка было туда ткнулся, надеясь примкнуть к артели, но его не взяли.

— Гуляй, пацан, дальше! — хмуро сказал старший.

Сидя на бухте канатов в стороне и нежась на солнце, мальчишка с завистью наблюдал за их спорой работой. Внезапно один из грузчиков, молодой парень, спускавший очередной мешок, оступился и покатился по сходне вместе с мешком вниз.

Товарищи бросились к упавшему и подняли. У бедолаги оказалась вывихнута нога.

— Слышь, пацан, иди сюда! — махнул Пашке рукой старший. Парень, спрыгнув с бухты, подбежал.

— Отвези его домой, — протянул купюру, — сдача твоя.

Сунув деньги в карман, Пашка закинул руку парня себе на шею, и оба заковыляли к выходу из порта. Там Судоплатов нанял пролетку, спросив: «Куда везти тебя, дядя?». Авдей, так звали грузчика, назвал Ланжерон. Этот район Одессы находился в десяти минутах езды от порта, на побережье.

Остановились у небольшой мазанки[19], окруженной садом. Мальчишка расплатился с извозчиком, помог слезть Авдею, поддерживая, завел во двор, а оттуда в хату. Там их встретили его родители, мать стал хлопотать над сыном (нога у того посинела и распухла), а отец сокрушенно крякнул: «Незадача». Потом окинул мальчишку взглядом:

— Беспризорник?

— Не, — повертел тот головой. — Ищу работу.

— Ко мне на шаланду пойдешь?

— С радостью, — часто закивал малец.

Так Пашка стал рыбаком.

Семья оказалась греками по фамилии Васалаки и имела шаланду, на которой отец с братом и сыном ловили ставриду, продавая ее на Привозе. До этого Пашка любил порыбачить у себя в Мелитополе, ловя на удочку в местных ставках окуньков и пескарей. Здесь же рыбалка была совсем другая, сетью. Ранним утром шаланда Васалаки в числе других выходила в море, возвращаясь оттуда под вечер.

Вскоре новый работник научился грести на веслах, выметывать и выбирать снасть, управляться с рулем и парусом. Поскольку наступил зимний сезон, уловы были не богаты, но на жизнь рыбакам хватало.

На базаре дары моря шли нарасхват. Зенон, так звали старшего Васалаки, расплачивался с мальчишкой частью улова и кукурузной мукой, все ходившие в Одессе дензнаки стремительно дешевели.

Жить Пашка продолжал с ребятами, которые теперь регулярно варили уху, мамалыгу[20] и запекали в углях ставриду.

— Лафа, — чавкая душистым сочным куском, щурил кошачьи глаза Шкет.

— Угу, — соглашались остальные.

В конце января ударили сильные морозы, а потом за городом неделю гудела канонада и полыхали зарницы у горизонта, подходила Красная Армия. В центре города спешно эвакуировались военные учреждения, с рейда исчезли французские и английские миноносцы, а вечером 7-го февраля в Одессу входила кавалерийская бригада Котовского[21]. Буржуи с интеллигенцией тут же попрятались по домам, простой люд радостно встречал освободителей.

Был в толпе и Пашка с друзьями, радостно швырявшие вверх шапки. Потом он расспрашивал определявшихся на постой бойцов о брате, но никто о нем не слышал. Николай как в воду канул.

Из центра Пашка тут же отправился на Ланжерон, где получил у Васалаки расчет, а утром направился записываться в Красную Армию.

— И на хрена тебе это надо? — почесываясь и зевая в свете чадящей плошки, спросил Марко. — Мне что красные, что белые — один черт.

— А чтоб такие пацаны, как вы, не жили в катакомбах, — чуть подумав, сказал Пашка. Затем пожал всем руки и исчез во мраке.

— Ты того… Если не возьмут, возвращайся! — крикнул вслед Шкет.

Добравшись в центр города, уже расцвеченный красными флагами, парнишка поозирался и подошел к группе бойцов, гревшихся у дымного костра в сквере. У них выяснил, что запись идет на Канатной. Эту улицу он знал, там находились казармы бывшего юнкерского училища, двинул туда.

Часовой на территорию казарм не пустил и кивнул на особняк напротив: «Топай туда, там набирают». Пашка перешёл булыжную мостовую. Над входом в особняк висел плакат: красный боец в буденовке и с винтовкой тыкал вперёд пальцем и слова «Ты записался добровольцем?»

— Это мы враз, — потянул на себя дверную ручку мальчишка.

Очередь, вопреки ожиданиям, внутри была небольшая, человек пятнадцать.

— Кто крайний?

На него удивлённо уставились, а потом один, по виду студент в форменной фуражке и кургузой шинели, сказал: «Я».

— Зря пришел, хлопче, годами не вышел, — пробасил здоровенный дядька в домотканой свитке.

— Тебя не спросил, — огрызнулся Пашка и пристроился сзади. Очередь продвигалась быстро, зачисленные выходили одни с радостными, другие с решительными лицами, держа в руках бумажки.

— Следующий, — вышел студент, пряча свою бумажку в карман.

В кабинете с высоким потолком и широкими окнами за столом сидели двое в перетянутых ремнями гимнастерках, сбоку в красной косынке — девушка, перед ней — пишущая машинка «Ундервуд».

— Ты чего пришел, пацан? — не предлагая сесть, поднял бритую голову на Пашку старший.

— Как чего? Записаться в Красную Армию, — сдернул с головы картуз.

— Тебе сколько лет?

— Четырнадцать, — прибавил себе год Пашка.

— Рано тебе ещё в армию, топай домой и пригласи следующего.

— И ничего не рано, — упрямо выпятил подбородок. — Я уже раньше служил у красных.

— И где ж это ты служил? — недоверчиво хмыкнул второй, с перевязанной рукой и в кубанке.

— В первом, а потом втором полку Пятой Заднепровской дивизии.

— Кем?

— Сначала вторым номером на пулемёте, а потом связным.

После этого оба рассмеялись:

— Ну и здоров же ты врать, парень!

— И ничего я не вру, — обиделся Пашка. — В первом полку у нас был комиссар Трибой, а вторым командовал товарищ Бельский.

— Трибой, говоришь? — переглянулся лысый со вторым, а затем, покрутив ручку, снял трубку стоявшего рядом телефона.

— Алло, барышня, мне восемь-шестнадцать. Петр Иванович? — сказал через минуту. — Здорово, это Смирнов. У нас тут пацан, просится добровольцем, говорит, служил с тобой. Что, подойдешь сам? Добро, ждем, — дал отбой.

— Посиди вон там, у окна, — лысый ткнул пальцем на короткий ряд стульев. — Варя, пригласи следующего.

Минут через пятнадцать, когда военком с помощником отпустили очередного добровольца, поздравив с зачислением, дверь открылась и в кабинет вошел Трибой. Был он в будёновке со звездой, в длинной кавалерийской шинели и с маузером через плечо.

— Где тут ваш боец? — пожал военным руки.

— Вон он, сидит у окна.

Обернулся, сделал два шага туда.

— Судоплатов? Паша? — широко открыл глаза.

— Я, товарищ комиссар, — встав, заулыбался мальчишка.

— Живой! — тряхнув, обнял за плечи. — Это, товарищи, — оглянулся назад, — можно сказать, геройский парень. Ну, рассказывай, — присел рядом, — как тут оказался?

И Пашка коротко рассказал всё, что с ним случилось.

— Да, досталось тебе, — нахмурился Трибой. — А меня в том бою под Карнауховскими хуторами ранило, вынесли ребята. Два месяца провалялся в госпитале, а потом направили комиссаром в новую часть, она рядом в казармах.

— О Рябошапке ничего не слыхали? — спросил с надеждой Пашка.

— Ничего, вздохнул Трибой. — Думаю, погиб Семён. Хороший был пулемётчик. Значит так, Смирнов, — подошел к столу. — Выписывай парню направление к нам. Он — достойное пополнение.

— Варя, — повернул голову военком к девушке.

Та вставила в машинку бумагу и застучала по клавишам.

— Готово, — через минуту протянула военкому. Тот взял, пробежал глазами и, хукнув на стоящую рядом в коробке печать, сделал на справке гербовый оттиск.

— Держи, Павел. Поздравляю, — протянул мальчишке. — Теперь ты боец 123-й стрелковой бригады 41-й дивизии 14-й Красной Армии.

Аккуратно свернув документ, Пашка спрятал его в карман фуфайки. Простившись с работниками военкомата, они с Трибоем покинули кабинет.

— В последнем полку кем служил? — спросил тот по дороге.

— Связистом при штабе, там освоил радиотелеграф.

— Растёшь, Паша, молодец, — потрепал его по плечу комиссар.

Миновав КПП с часовым, прошли по мощённому булыжником плацу между казарм, к отдельно стоявшему зданию. Там находился штаб. Поднялись на второй этаж, Трибой вызвал к себе начальника роты связи.

— По вашему приказанию прибыл, — козырнул средних лет подтянутый командир.

— Знакомься, Корнев, — представил Пашку комиссар. — Твой новый боец — Судоплатов.

— Что-то больно молодой, — недоверчиво оглядел тот мальчишку.

— Молодой, но уже воевал пулемётчиком на тачанке, а ещё знает телеграф.

— Точно знаешь?

— Угу, — кивнул Пашка.

— На каком аппарате работал?

— «Морзе», умею и на «Бодо».

— Вопросов больше нет, — удивлённо сказал ротный.

— Тогда забирай парня, вымой в бане и обмундируй, а потом доложишь.

— Слушаюсь, товарищ комиссар. Так, Судоплатов, пошли со мною.

Выйдя из штаба, они направились к одной из казарм, на первом этаже которой жили связисты. Там Корнев вызвал к себе старшину роты, вместе с которым Пашка отправился на вещевой склад, а оттуда, получив обмундирование, в баню.

Спустя час, розовый, в новом английском х/б цвета хаки и таких же бутсах[22], он стоял перед ротным.

— Значит так, — оглядел его командир. — Телеграфистов у меня два, будешь резервным, основная служба — на линии.

Так Пашка стал линейным надсмотрщиком[23]. Бойцы роты приняли мальчишку доброжелательно, отделенный выделил койку на втором ярусе и карабин из оружейки. Теперь в его обязанности, как и у других бойцов, входило обслуживание средств связи между бригадой и её полками, прокладка телефонных линий и их ремонт. Приходилось часто выезжать на места, служба была интересной.

В Одессе дивизия не задержалась и спустя месяц выдвинулась в Бессарабию[24]. За сутки до этого Пашка, отпросившись у ротного, навестил в катакомбах ребят, доставив фунт сахара, осьмушку чая, два фунта пшена и бутылку льняного масла. Их купил на своё первое денежное довольствие, составлявшее триста рублей в советских дензнаках. Задерживаться долго не стал, передал гостинцы и сказал:

— Прощевайте, хлопцы, не поминайте лихом.

Потом были бои на Днестре с бандами петлюровского атамана Юрка Тютюнника, наступления в районе Волочиск — Кременец — Каменец-Подольский, форсирование рек Збруч, Серет и Золотая Липа, освобождение городов Чертков, Галич и Рогатин.

— Так, Судоплатов, зашифруешь этот документ, — протянул начальник Пашке грифованную[26] бумагу, — и передашь телеграфом в штаб армии.

— Слушаюсь, — Павел взял его в руки и вышел из кабинета.

Шёл август двадцать первого, Судоплатов служил в секретной части Особого отдела ВЧК 44-й Киевской советской дивизии. Туда была влита отведенная из Бессарабии бригада.

В контрразведку попал случайно.

Дивизия зачищала Киевскую и прилегающие к ней области от националистических банд, самой крупной из которых, численностью в девятьсот сабель, была банда атамана Струка. Он громил советские учреждения и небольшие местечки, захватывал речные пароходы, курсирующие по Днепру, зверски уничтожая захваченных пассажиров — коммунистов, красноармейцев и евреев.

В одном из боев с атаманом Особый отдел попал в засаду, потеряв двух сотрудников — телефониста и шифровальщика. Телефонисту быстро нашли замену, а второго следовало подбирать. Начальник по фамилии Потажевич обратился к комиссару, и Трибой, не задумываясь, порекомендовал Судоплатова, дав ему лучшую характеристику.

Когда Павла пригласили в контрразведку, он немного забеспокоился, с чего бы это? Грехов за собой не знал, вот только разве браунинг. С оружием в частях наводили порядок, неучтённое требовалось сдавать. Но он не сделал этого, храня память о товарище.

Начальник принял кандидата лично, для начала поинтересовавшись: «Сколько лет?» Пришлось отвечать честно — четырнадцать.

— А по виду не скажешь, выглядишь старше, — оглядел его начальник. — На фронте давно?

— Третий год.

— Как насчёт продолжить службу в ЧК?

— А я справлюсь? — удивлённо расширил глаза.

— Там поглядим.

— Ну, я, в принципе, не против, — порозовел Павел.

— Тогда пиши биографию с указанием всех родственников, где живут и чем занимаются, — подвинул чернильницу с ручкой и лист бумаги.

Когда тот написал, начальник внимательно прочел написанное.

— Значит, брат тоже в Красной Армии?

— Да, в последний раз встречался с ним в Одессе. Жив ли теперь, не знаю.

— Хорошо, иди. О решении сообщим.

Павел встал и вышел из кабинета.

Чуть позже Потажевич вызвал к себе оперуполномоченного Ивашова.

— Держи! — протянул биографию. — Дашь запрос по месту жительства его родни и через агентуру проверь, что за парень.

Через неделю начальник снова вызвал Павла к себе и сказал:

— Поздравляю, зачисляем тебя в штат Особого отдела. Кстати, твой брат Николай жив и продолжает службу в погранвойсках на польской границе.

— Спасибо, товарищ начальник, — повлажнел глазами Павел.

— Не за что, а теперь иди в канцелярию. Получишь удостоверение и револьвер…

Зашифровав в отдельном помещении спец-сообщение и отстучав его на ключе, Судоплатов получил квитанцию-подтверждение, сделал в журнале отметку и положил документы в сейф. А из сейфа достал тоже грифованную брошюру под названием «Основы агентурно-оперативной деятельности».

Ему нравилась новая служба, но хотелось стать оперативником.

Наставник Павла, старший оперуполномоченный Крамаренко, понемногу приобщал парня к розыскному делу. Тот уже знал, кто такие секретные сотрудники, именовавшиеся агентами, с которыми работают на конспиративной основе, имел представление об их подборе и вербовке, а также явочных квартирах и местах, где негласно проходят встречи.

А как-то Крамаренко взял его на одну такую встречу. Парень изрядно волновался, поскольку представлял агентов какими-то особыми людьми, непохожими на прочих. Как выяснилось, ошибся. Секретный сотрудник оказался самым обычным человеком, с невыразительной внешностью и к тому же заикой. Но информация, которую сообщил агент, была интересной. Она касалась банды Струка, куда был внедрен этот человек.

Павел уже знал, что в отделе ведётся разработка по уничтожению банды, но, увы, пока безуспешно. О чекистских и военных планах Струк узнавал заранее, устраиваемые засады обходил, оставаясь неуловимым.

«Бриль» (такой псевдоним носил агент) сообщил, что у Струка в штабе дивизии есть свой человек, и дал его подробное описание. Судя по всему выходило, таким являлся старший писарь по фамилии Черемисов, за ним решили установить наблюдение. А поскольку Судоплатов в Особом отделе служил недавно и не успел примелькаться, это дело под контролем наставника поручили ему.

Для начала оба изучили распорядок дня объекта, установив, что значительную часть времени тот проводит на службе, добросовестно исполняя штабные документы, а по воскресеньям ходит в город. Проследили маршрут. И установили, что потолкавшись на Подоле[27], объект заходит в шинок[28], где обычно пьет пиво, оттуда следует на старое кладбище, раположенное по соседству, и там под плитой одной из могил делает закладку[29].

После очередной закладки, когда Черемисов, перекрестившись, удалился, Крамаренко с Судоплатовым изъяли её и доставили начальнику.

В бумажке, спрятанной в патронной гильзе, значилось время проведения очередного рейда подразделений дивизии в отношении банды Струка, маршрут и численный состав.

— Хорошо подготовленная сволочь, — прочтя, хмыкнул Потажевич. — Немедленно арестовать по-тихому и ко мне.

Чуть позже бледный писарь сидел в его кабинете под охраной двух сотрудников.

— Что скажешь на это? — достав из ящика стола, начальник продемонстрировал гильзу с запиской.

— Я всё расскажу, всё. Только не губите! — брякнулся Черемисов со стула на колени.

— Сядь на место, подлец, — сжал Потажевич губы. — Слушаю.

И Черемисов, сбиваясь, сообщил, что работает на банду несколько месяцев, в чём глубоко раскаивается.

— На твоё раскаяние мне наплевать, — подался вперёд начальник. — Жить хочешь?

— Хочу, — хлюпнул писарь носом.

— Тогда слушай меня внимательно.

Спустя ещё час, под негласным контролем особистов[30] предатель оставил в том же месте вторую закладку. В послании, исполненном его рукой, сообщалось, что в следующую субботу, утром по Днепру в Кременчуг отправляется речной буксир «Незаможник» с грузом конфискованной в Киево-Печорской Лавре золотой утвари. Охрана — несколько сотрудников ЧК и отделение красноармейцев.

— Такое явно заинтересует атамана, — сказал начальник, когда послание было готово. — И, думаю, он лично возглавит нападение.

В указанное время буксир отвалил от пристани и, дымя трубой, двинулся вниз по течению. По палубе прохаживались несколько человек в кожанках, на полу рубки стоял «льюис»[31] (рядом сидел расчёт), в трюме укрылся стрелковый взвод ещё с двумя пулемётами и гранатами.

По бортам поплыли широкие, поросшие густыми лесами берега, над простором вод звонили колокола Лавры, призывая паству к заутрене. По мере удаления от города колокола становились тише, спустя час вокруг установилась тишина, нарушаемая лишь стуком двигателя в машинном отделении.

Операцией руководил лично Потажевич, прихвативший с собой Крамаренко с тремя оперативниками и Павла, напросившегося вторым номером к пулемёту.

На втором часу, когда берега стали чуть уже и обезлюдели (лишь изредка встречались рыбачьи лодки), справа на берегу заметили дым, а затем из протоки, шлепая по воде шлицами, на речной фарватер перед буксиром выполз небольшой колесный пароход. На палубе и надстройках темнела вооруженная толпа, а с мостика проорали в рупор: «Стоп-машина! Я атаман Струк!»

Буксир замедлил ход, пароход начал подворачивать к нему. Когда расстояние сократилось до трёх трёх десятков метров, а на носу «колесника» скопилась основная масса нападавших, из рубки буксира ударил пулемёт. Из трюма стали выскакивать бойцы (заработал второй пулемёт), на нос встречного судна полетели гранаты.

Свинцовый ливень и осколки сметали бандитов в воду, крушили мостик и деревянные надстройки, затем суда столкнулись, красноармейцы ворвались на палубу. Спустя пятнадцать минут всё было кончено. В числе захваченных бандитов атамана не оказалось, зато имелся его заместитель — чубатый, в гайдамацких шароварах и с волчьим взглядом.

— Где Струк? — шагнул к нему Поташевич, ткнув револьвером в зубы.

— Та пишов ты, — харкнул тот на палубу и отвернулся.

— Крамаренко, займитесь, — обернулся начальник к своим. Чубатого, заломив руки, потащили в ближайшую каюту. Пока собирали оружие и загоняли пленных вниз, пленного с пристрастием допросили. Выплевывая зубы и хлюпая разбитым носом, самостийнык[32] сообщил, что Струк в нападении не участвовал, а ещё назвал место дислокации штаба. Село Гусинцы в семи верстах выше по реке. Чубатого тут же сопроводили на буксир (туда попрыгали чекисты), и «Незаможник» на полных парах отправился вниз по течению.

Вскоре из города в Гусинцы выдвинулся конный эскадрон с тачанками, штаб изрубили в капусту, но атаман сбежал. Лишенные же управления отряды к осени разгромили полностью.

Начальник оценил сметливого и смелого парнишку, назначив Судоплатова младшим оперуполномоченным. Павел принял в обслуживание стрелковый батальон. Там уже имелась агентура, оставленная предшественником. Он стал приобретать новую. Пригодились знания, полученные от наставника и почерпнутые в «основах», первая вербовка прошла удачно. Заимел Павел и явочную квартиру в городе, с ней помог оперативник, ранее обслуживавший батальон. Звали его Ван Фа, по национальности китаец.

Дивизия была интернациональной, в ней помимо русских с украинцами служили латыши, бессарабцы, греки и немало китайцев. До революции многие работали на шахтах Донбасса, оттуда был и Ван Фа. Он был на шесть лет старше Павла, отлично знал русский, а ещё владел приемами рукопашного боя под названием «ушу». На этой почве подружились, и за месяц коллега обучил Судоплатова основным приемам этого восточного единоборства.

Между тем соединение передислоцировалось в Житомир, где главной задачей Особого отела стала помощь местному ЧК по выявлению проникнувших в партизанское подполье украинских националистов, руководимых Петлюрой и Коновальцем. Их вооруженные отряды устраивали диверсии против органов советской власти на местах, убивали активистов, терроризировали и грабили местное население.

Потажевичу с начальником губернской ЧК Савиным удалось установить диалог с самостийниками и начать ведение переговоров. А для этого в селе Левкове близ Житомира Судоплатову поручили организовать явочную квартиру.

Задание он выполнил — подобрал такую явку на краю села, близ леса, став ее содержателем[33]. Встречи петлюровских атаманов и руководителей ЧК проводились конспиративно, Павел был на подхвате. Он познакомился с несколькими «батьками» и их адъютантами, постигая тактику заговора в подполье.

Переговоры закончились компромиссом — главари приняли амнистию от советской власти, правда, лишь после того, как кавалерийский отряд в две тысячи сабель, посланный Коновальцем в Житомир, был окружен частями РККА, потерпел сокрушительное поражение и сдался. В этих боях погиб старший брат Павла — Николай, служивший в погранвойсках на польской границе.

В октябре 1922-го Гражданская война закончилась, пятимиллионная Красная Армия стала сокращаться, и весной следующего года Павел подал рапорт о переводе в Мелитополь, чтобы нести службу поблизости от семьи и оказывать ей помощь.

Особый отдел армии просьбу удовлетворил, Судоплатов был назначен младшим оперуполномоченным окружного отдела ГПУ в родной город. На прощание товарищи устроили ему теплые проводы, а начальник вручил на память хромовую куртку: «Носи, Паша, и пусть дрожат враги революции!»

Мелитополь, в котором Павел Судоплатов не был четыре года, практически не изменился. Окраины утопали в кипени цветущих садов, на солнце блестели маковки церквей, но заводы и фабрики не работали.

Стоял воскресный день, на улицах было много народу. Выйдя с железнодорожного вокзала, Павел отправился на базар купить домашним гостинцев. Был он в фуражке со звездой, в летнем обмундировании и куртке, на плече — тощий вещмешок.

Мелитопольский базар, как и все базары на юге, отличался многолюдностью. Торговали тут в основном селяне из окрестных сёл, спекулянты и цыгане. В воздухе стоял разноголосый шум, меж покупателей шныряли беспризорники. Потолкавшись среди палаток и лотков, Павел купил матери пуховый платок, сёстрам яркие шали, а в съестном ряду приобрёл три фунта шинки[34], вязку бубликов и паляницу[35]. Затягивая горловину мешка, обратил внимание на молодого хлюста[36] в вышиванке и со скользким взглядом — тот сразу же исчез.

На выходе с базара, рядом с которым находился участок милиции, Павел купил у старушки горсть насиння[37] и, лузгая на ходу, направился дальше. А чтобы сократить расстояние до дома, пошел заросшими молодой травой переулками. Когда свернул в очередной, из-за куста сирени нарисовались двое. Тот самый хлюст и второй, постарше, широкоплечий, с рябой рожей.

— Тпру, военный, — оскалил зубы хлюст, — разблокайся, — и потянул из-за пазухи обрез. Но не успел. Жертва прыгнула вперед, рубанув ладонью по шее. Захрипев, хлюст повалился набок. Второй сиганул через плетень, замелькал пятками меж деревьев.

Нагнувшись, Павел взял обрез, передернул затвор и пнул рябого сапогом в бок:

— Вставай, гад!

Повел, толкая куцым стволом обратно. В участке сдал его милицейским, те составили протокол. Спустя час Павел подходил к родительскому дому. Точнее не к родительскому, а съемному, его семья арендовала у местного богатея Хроленко.

Стоял дом на окраине, в мешанине улиц спускавшихся к реке, окруженный небольшим садом. В огороде копалась женщина. На скрип калитки обернулась и, охнув, побежала навстречу.

— Ну, вот я и вернулся, мама, — обнял её сын. — Здравствуй.

Спустя час прибежали сёстры, работавшие у немецкого колониста, Павел вручил всем гостинцы, семья собралась за столом. Домашние засыпали вопросами: кем воевал и в каких местах, а мать спросила о брате — пришлось рассказать. Женщины расплакались, а сын, нахмурившись, поиграл желваками на щеках: «Будет. Давайте лучше помянем Николая».

На следующее утро, начистив сапоги, отправился в окружное ГПУ. Оно находилось в центре города в здании бывшей гимназии, у двери стоял часовой. Войдя внутрь, Павел предъявил дежурному направление, и тот сопроводил в кабинет начальника на втором этаже.

Начальник оказался мужчиной лет тридцати, с орденом Красного Знамени на гимнастёрке, чем-то похожий на Будённого.

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы, — козырнув, Судоплатов прошёл вперед и положил направление на стол.

— Садись, — начальник взял документ и внимательно прочёл. — Твоё личное дело уже у нас, — подняв глаза, отложил бумагу в сторону. — Значит, успел повоевать и послужить в Особом отделе?

— Успел, — снял фуражку Судоплатов.

— А на вид выглядишь старше шестнадцати.

Павел молча пожал плечами.

— Поскольку ты человек военный, примешь в обслуживание греческие, болгарские и немецкие поселения в округе, — начальник потянулся к телефону и, покрутив рукоятку, снял трубку: — Маневич, зайди.

Через несколько минут дверь кабинета открылась, появился смуглый парень, чуть старше Павла, в галифе и с наганом на боку.

— Знакомься, это наш новый оперативник Судоплатов, — кивнул на Павла начальник. — Передашь ему литерные дела[38] по поселенцам и введёшь в курс дела.

Передашь ему литерные дела[38] по поселенцам и введёшь в курс дела.

— Слушаюсь, — тряхнул тот смоляным чубом, — пошли со мной.

Так началась служба на новом месте.

Окружной отдел ГПУ включал в себя сорок человек, коллектив молодой, но спаянный, начальник по фамилии Решетняк был опытным чекистом. Обстановка же в округе, входящем в состав Екатеринославской губернии, была сложной. В Гражданскую войну здесь шли кровопролитные бои, а в Гуляй-поле была вотчина Нестора Махно[39]. В лесах, степных буераках и плавнях до сих пор скрывались мелкие банды всевозможных петлюровских «батек» и атаманов, нападавших на советские учреждения, на продотряды с хлебом, сельскохозяйственные коммуны и небольшие местечки.

Принимая от Маневича дела, Павел удивился их состоянию. Документы исполнялись безграмотно и не систематизировались, из них невозможно было уяснить оперативную обстановку на объектах. Агентуры и доверенных лиц было явно недостаточно, а их сообщения напоминали бред сивой кобылы.

— Как же ты работаешь? — возмутился Судоплатов.

— Нормально, — ухмыльнулся тот. — Вот мой главный помощник, — вынув из кобуры, Маневич потряс в кулаке револьвером. — Чуть что, рукояткой по зубам и любой сообщает всё, что знает.

Докладывать начальнику Павел не стал, принялся восполнять пробелы.

Основную часть дня, заседлав в конюшне выделенную лошадку, проводил в посёлках колонистов. В отличие от украинских, разорённых войной сёл, они были в основном зажиточными — на полях колосились хлеба, бродила тучная скотина, имелись бахчи с виноградниками и пасеки.

Там Павел знакомился с людьми, подбирая и вербуя негласных сотрудников, а вернувшись в отдел, до поздней ночи просиживал в кабинете, работая с документами.

Спустя месяц он получил заслуживающую внимания информацию.

Вновь приобретенный агент «Фёдор» из немецких колонистов сообщил, что их староста Шварц снабжает продуктами банду атамана Лютого. По непроверенным данным банда насчитывала от трёх трёх до семи десятков сабель при двух тачанках. Банда была дерзкая и опасная. Лютый, в прошлом сотник у Петлюры[40], нападал на сёла, вырезая сельский актив, убивал милиционеров и грабил местное население.

— Добровольно помогает? — спросил осведомителя на явке Судоплатов.

— Нет, по принуждению. В противном случае банда грозит сжечь мельницу и село.

— Где она скрывается, знаешь?

— То ведает только староста и два его работника.

О полученной информации Павел тут же доложил начальнику, тот вызвал заместителя, всё обсудили и приступили к реализации.

Для начала в следующее воскресенье на базаре по-тихому задержали приехавшего туда по делам старосту и допросили на явочной квартире. Шварц сначала запирался, а когда пригрозили расстрелом за помощь «самостийныкам», всё признал.

Банда пряталась на Литовских хуторах в двадцати верстах от города, откуда совершала налёты. Хутора считались покинутыми и находились в степной балке, скрытно подойти к ней днем было невозможно.

— Сколько народу у Лютого? — спросил у старосты Решетняк.

— Точно не знаю, пан-товарищ, — староста утёр картузом потный лоб. — Может, человек сто или больше.

— Когда везешь провиант в очередной раз? — поинтересовался заместитель.

— В ночь на Ивана Купала.

— А что именно?

— Воз фуража и второй — с салом, мукой и горилкой.

— Ладно, теперь езжай домой и никому ни гу-гу, — наклонился к Шварцу начальник. — Или сам понимаешь, — похлопал по кобуре нагана.

Когда Павел вывел старосту с явочной квартиры и вернулся, втроем стали думать, что предпринять дальше…

Ночь на Ивана Купала наступила. В фиолетовом небе висела луна, пушисто мерцали звезды, у далекого горизонта мерцали костры. По ночному шляху катили две груженые пароконные телеги. На передней сидели староста и Павел в свитке и полотняных штанах, на задней — немой работник Шварца Клаус.

У древнего кургана обоз свернул дальше в степь, двинувшись по бездорожью. Изредка всхрапывала лошадь, да побрякивала уздечка. Проехали ещё пару верст, спустились в поросшую бурьяном низину, впереди затемнела балка. Внезапно из-за ближайшего куста возникли две тени, клацнули затворы.

— Стоять!

— Тпру, — натянул Шварц вожжи.

— А, цэ ты нимыць, — материализовалась одна из теней, подойдя ближе. — Доставляешь провиант?

— Как приказано, — кивнул картузом староста.

— А горилки привиз?

— Само собой.

— Оцэ гарно, бо хлопци заждалысь, — и исчез.

Двинулись дальше, на опушке замигали огни хутора, въехали в короткую улицу. Посередине ярко горел костер, вокруг сидели и стояли люди с винтовками.

— Разговление[41] прывэзлы, хлопци! — радостно загоготал кто-то.

Обоз окружили. Хлопнула дверь ближайшей хаты, появился человек в сопровождении второго.

— Ша, бисовы диты! — рявкнул он густым голосом. Хлопцы расступились. Человек подошёл к телегам.

«Вот ты какой, Лютый», — подумал Павел, а староста слез с седелки и поклонился.

— Всё привёз, пан атаман, как велели.

Атаман выглядел впечатляюще: рослый, черноусый, в офицерском френче, широких шароварах, через плечо маузер, сбоку шашка.

— А цэ хто такый? Раниш у тэбэ був инший? — подозрительно уставился на Судоплатова.

— Тот захворал, а это мой племянник. Надежный парень, — заверил Лютого Шварц.

— Ну-ну, — поиграл Лютый темляком шашки. — Нэхай хлопци разгружають, а ты зи мною до хаты.

Староста достал из сена четверть горилки и оклунок[42] с закуской. Втроем ушли в дом. Бандиты стали таскать мешки и кадки в недалекий сарай, а Павел, отойдя к колодцу, присел на лежавшую там колоду, стал незаметно осматриваться. За мазанкой напротив виднелся загон, там стояли десятка четыре лошадей, под вербами угадывалась пулемётная тачанка.

— Шо, цикаво? — выйдя из тени, грузно уселся рядом чубатый гайдамак[43].

— Да, серьезный у вас отряд, — восхищенно сказал Павел.

— Був побильше, — вздохнул тот. — Тэпэр полусотня.

— Гляжу, и тачанка есть?

— Дви, — поднял собеседник два пальца. — Слухай, хлопэць, купы у мэнэ годыннык, нэдорого виддам, — достал из шаровар карманные часы.

— Рад бы, да грошей нема, — пожал тот плечами.

— Ну бувай, — снова вздохнул чубатый и заорал на грузчиков: — Скориш тягайтэ!

Спустя ещё час пустые телеги катили обратно.

— О чем говорили? — спросил Павел старосту.

— Интересовался, много ли войск в городе, и ещё наказал привезти кузнеца. У них половина лошадей расковались.

— Ясно.

Через сутки из Мелитополя в ночь ушел десяток чекистов и конный отряд ЧОНа[44]. Возглавил операцию Решетняк, в прошлом лихой рубака, Павел был за проводника.

Секрет у хутора незаметно сняли, а затем молча пошли в атаку. Бой был жестокий и короткий. Практически всю банду вырубили, захватив десяток пленных вместе с атаманом. Три чоновца и два оперативники погибли.

— Так, говоришь, «племянник»? — скривился разбитыми губами Лютый, увидев Судоплатова, когда связанного атамана везли обратно.

— Молчи, сволочь, застрелю, — побелел глазами Павел. В бою погиб Маневич, с которым они стали друзьями.

После были другие операции, успешные и не очень. Судоплатов нарабатывал оперативный опыт и участвовал в борьбе с националистическим подпольем, в которое ушли недобитые петлюровцы и сечевые стрельцы гетмана Скоропадского[45], а ещё изучал их идеологию. Главным её посылом являлось отделение от советской России и создание враждебного националистического украинского государства «без большевиков и коммунистов», лютая ненависть ко всему русскому.

Особенно поразил Павла один случай. За войну он повидал немало, но этот случай был вопиющим. В селе Заречном банда «самостий-ныкив» напала на продотряд мелитопольских рабочих, уничтожив его поголовно. Прибывшая туда оперативно-следственная группа, в которой был и Судоплатов, увидела страшную картину. Животы у всех были распороты и набиты зерном, на груди двоих вырезаны красные звезды, ещё пришпилены листки: «Так будэ з кожным москалем»[46].

В перестрелках, стычках с бандитами и задержаниях пролетели три года, а летом 27-го года в окружное ГПУ приехала республиканская проверка. Её возглавлял один из заместителей Председателя, была она плановой. Работу отдела комиссия оценила положительно, а затем её руководитель захотел встретиться с лучшими оперативниками. В их число попал и Судоплатов, имевший довольно высокие результаты.

— Давно служите? — пообщавшись с другими, задал он вопрос Павлу.

— С девятнадцатого, — одёрнув гимнастерку, встал тот.

— И сколько же вам сейчас лет?

— Двадцать.

— Получается, начали в двенадцать? — вскинул брови республиканский начальник.

— Да. Сначала в РККА, затем в Особом отделе, а теперь здесь, — доложил Павел.

— Интересно, — покачал головой тот, что-то чиркнув карандашом в блокноте. На следующий день комиссия уехала, а спустя неделю из Харькова пришла шифровка: «Откомандировать оперуполномоченного Судоплатова Павла Анатольевича в распоряжение ОГПУ Украинской ССР».

В воздухе серебрились нити паутины, по небу тянул журавлиный клин, с деревьев, кружась, опадали листья. Павел шел по центральной аллее сквера на службу. Навстречу из боковой аллеи вывернула рота красноармейцев, в уши ударила песня:

— выводили молодые голоса, Павел посторонился.

— отбивая ботинками шаг, прошел рядом строй, обдав запахом ваксы и махорки.

Павел проводил бойцов глазами, хотелось вот так шагать вперед к новым победам и боям, но служба на новом месте не позволяла. Как-никак ответственный работник.

Уже третий месяц Павел служил уполномоченным информационного отдела республиканского ОГПУ, занимался аналитической и агентурной деятельностью. А помимо этого обслуживал спецколонию под Харьковом, в которой воспитывались малолетние преступники.

Это направление считалось не менее важным и осуществлялось по личному указанию Дзержинского. Тот придавал особое значение борьбе с детской беспризорностью и её искоренению.

Работать приходилось много: с десяти утра до восемнадцати вечера в кабинете, а после этого до глубокой ночи с агентурой. На первых порах было нелегко, но Павел привык к трудностям. Жил он в ведомственном общежитии, в получасе ходьбы от службы, питался в ведомственной столовой.

Сквер закончился, Паша вышел на улицу Карла Либкнехта с ходившими по ней трамваями, пересёк и вошел в подъезд серого, в четыре этажа здания. Там, предъявив дежурному служебное удостоверение, поднялся на последний и отпер дверь одного из служебных кабинетов. Он был небольшой, с двумя столами у противоположных стен, сейфами в углах и вешалкой.

Повесив на крючок фуражку, прошёл к окну и распахнул форточку — в кабинет хлынул шум города. Сняв мастичную печать, открыл сейф, достал оттуда агентурное дело и принялся оформлять справку о встрече с агентом.

Когда заканчивал, в кабинет зашел начальник отделения Козельский. Это был лет сорока человек с породистым лицом и седыми висками, начинавший службу ещё с Кедровым[47].

— Доброе утро, Судоплатов, — пожал руку. — Будьте добры, сходите в секретно-политический отдел к товарищу Кагановой, получите у неё документы и занесите мне.

— Слушаюсь, — Павел запер в сейф дело и спустился двумя этажами ниже.

У встретившегося в коридоре работника спросил номер нужного кабинета. Найдя, постучал в дверь.

— Да, — донесся изнутри звонкий голос.

Открыв переступил порог и замер на месте. Из-за стола с пишущей машинкой и кипой документов, к нему обернулась девушка. Круглолицая, с золотыми волосами и голубоглазая.

— В-вы Каганова? — сглотнул слюну Павел.

— Да, — кивнула она. — Чем обязана?

— Я от товарища Козельского, за документами.

— Новый сотрудник? Что-то вас раньше не встречала, — гибко встав, прошла к сейфу.

— Ага, — покраснел Павел. — Работаю в управлении третий месяц.

— Ясно, — извлекла папку с грифом «сов. секретно», — распишитесь.

Он расписался в журнале получения и, пробормотав: «Спасибо», вышел.

Двинулся по коридору в другую сторону, а потом остановился, поняв, что влюбился. Именно о такой девушке мечтал, хотя других не знал, было не до этого.

Когда доставил папку начальнику, тот спросил:

— Вы какой-то не такой. Что-то случилось?

— Нет, всё нормально. Разрешите идти?

— Да, пожалуйста.

Несколько дней он ходил под впечатлением от встречи, а в конце недели она состоялась вновь. Павла вызвал к себе Козельский и попросил вернуть в СПО полученные документы. Тот с замирающим сердцем понёс — девушка была на месте. Она стояла на стуле у окна, пытаясь отворить створки, на подоконнике рядом находилась банка с клейстером, лежала кисть и длинные полосы бумаги.

— О! Это снова вы? — девушка ловко спрыгнула вниз.

— Вот, принёс папку, — смущенно бормотнул Павел.

Она сделала отметку в журнале, а потом кивнула на окно:

— Не поможете открыть? Хочу заклеить на зиму.

— Конечно, помогу, — шагнул вперёд и с хряском открыл обе половины.

— Спасибо, — улыбнулась, — а то дёргаю, дёргаю, не получается.

— А давайте помогу заклеить? — решился парень. — Я умею.

— С удовольствием.

Через полчаса работа была выполнена, а когда Павел собирался уходить, девушка предложила выпить чаю. Вскоре оба прихлебывали из чашек заваренный на липовом цвете кипяток, куда она опустила по кусочку сахара. Познакомились ближе.

Как выяснилось Эмма, так её звали, была на два года старше Павла и родом из Гомеля. Там с золотой медалью закончила гимназию и работала в губернской организации большевиков. Затем переехала в Одессу, поступив на службу в ГПУ. Зная языки, занималась оперативной работой в среде немецких колонистов и румын, год назад была с повышением переведена в республиканский аппарат, где, являясь старшим уполномоченным, руководила агентурной сетью осведомителей из числа творческой интеллигенции.

— А что вы делаете в это воскресенье? — набравшись храбрости, тихо спросил Павел.

— С утра занимаюсь на курсах главполитпросвета[48], — сказала Эмма, — а после домашними делами.

— Может, где-нибудь погуляем?

— А почему нет? — порозовела щеками. Договорились о встрече в двенадцать в выходной день.

В этот день с самого утра Павел тщательно готовился к свиданию. Отутюжил в бытовке бриджи, потом гимнастерку, подшив свежий подворотничок, до блеска надраил сапоги. А поскольку свидание было первым, спросил у соседа по комнате Гордиенко (он был на несколько лет старше), стоит ли купить девушке цветы?

Тот наморщил лоб, подумал и изрёк:

— Ни в коем разе. Это буржуазная отрыжка.

— А что же тогда?

— Лучше угости её мороженым, а потом куда-нибудь своди. Например, в синематограф или цирк. Это лучшие из искусств, как учит товарищ Ленин.

— Точно! — хлопнул Судоплатов Гордиенку по плечу. — Как я сам не догадался?

За пятнадцать минут до указанного времени он стоял у исторического музея, где была назначена встреча. День был солнечным и погожим, по площади гуляла публика, из сквера поблизости доносились звуки оркестра.

— А вот и я, — раздалось сзади. Павел обернулся, перед ним стояла Эмма. До этого Павел видел девушку только в форме, в гражданской одежде она выглядела ещё более привлекательной.

— Ну, куда пойдем? — спросила, помахивая дамской сумочкой.

— Для начала хочу угостить тебя мороженым, — предложил Павел.

Тележка мороженщицы виднелась перед входом в сквер, в ней среди битого льда стояло несколько бидонов с розовым, зеленым и кофейным лакомством.

— Какое возьмем? — спросил Павел. Девушка назвала, заказал два.

Продавщица в белом фартуке намазала мороженое на формочку, зажала в две круглых вафельки и протянула Эмме, а потом ему. Расплатился, прошли к скамейке на аллее, присели. Мороженое Павел пробовал впервые, очень понравилось. Когда съели, предложил девушке еще, та отказалась.

— Ну, тогда давай сходим в синематограф или цирк.

— Люблю кино, — тут же согласилась девушка, — давай.

Встав, прошли к остановке, сели на подошедший трамвай и вышли на Екатеринославской у кинотеатра имени Карла Маркса, в который пару лет назад переименовали электробиограф братьев Ломмер[49]. На тумбе рядом красовалась афиша «Броненосец Потемкин», на которой был изображен революционный матрос. Потолкавшись в кассе, взяли два билета и скоро сидели в полном зрителей зале, где стрекотал кинопроектор, а на немом экране разворачивалась драма.

Фильм обоим понравился, тем более что всё происходило в Одессе, которая каждому по-своему была дорога. Когда он закончился и молодые люди, обсуждая картину, вышли из фойе, нежаркое солнце клонилось к западу. До заката гуляли по Гимназической набережной, любуясь рекой и беседуя о разном, а когда стало смеркаться, Павел проводил Эмму домой. Она жила с мамой и сёстрами на улице Платова, в получасе ходу от управления.

Попрощались во дворе дома, Элла, простучав каблучками, исчезла в подъезде, а Павел закурил и неспешно пошел обратно, находясь под впечатлением от встречи.

Утром, предупредив начальника, направился в обслуживаемую им колонию. Она находилась под Харьковом, официально именовалась коммуной имени Дзержинского, и руководил ею интересный человек по фамилии Макаренко. Ранее он трудился в наркомпросе[50], где разработал новую систему воспитания безнадзорных детей, успешно внедрив в аналогичной колонии под Полтавой. Однако наркоматовские бюрократы признали её вредной, стали преследовать новатора, с чем не согласился председатель республиканского ОГПУ Балицкий. Он взял Макаренко к себе, назначив заведующим одной из патронируемых чекистами колоний.

В ней было девяносто воспитанников, в прошлом беспризорников, воров и бандитов, не успевших попасть в «места не столь отдаленные». Главными воспитательным факторами были труд и полувоенная дисциплина.

Спустя час Судоплатов входил на территорию коммуны. Она была обширной, в несколько гектаров, с жилыми одноэтажными домами, учебными и производственными корпусами. По периметры росли деревья, внутри разбиты цветники и клумбы.

Направился к административному зданию в центре, вошёл внутрь и проследовал в кабинет заведующего. Навстречу из-за стола поднялся сухощавый мужчина в полувоенной форме и очках, крепко пожали друг другу руки.

С первого дня знакомства оба пришлись друг другу по душе, между ними установились доверительные отношения. Тем более что Судоплатов знал «предмет», поскольку сам когда-то беспризорничал.

— Ну, как дела, Антон Семенович, что нового? — уселся на предложенный стул.

— Дела идут, контора пишет, — улыбнулся заведующий. — А из новостей: неделю назад привезли из ДОПРа[51] трёх ребят. Два спокойные, а третий бузит, сидит у меня под арестом.

— Так у вас же карцера нет! — рассмеялся Судоплатов.

— В подсобке сидит, определил ему трое суток.

— Интересно на него взглянуть.

Макаренко, встав из-за стола, прошёл к двери, открыл и крикнул:

— Дежурный!

В коридоре простучали ботинки, возник лет семнадцати парень с нарукавной повязкой.

— Я здесь, Антон Семенович!

— Приведи ко мне Гончарова.

— Есть!

Через несколько минут дверь снова отворилась, порог переступил… Шкет.

При виде знакомого лица он открыл рот и, вынув из карманов руки, бросился навстречу.

— Пашка!

Тот вскочил со стула, обнялись.

— Здорово, чёрт, — расчувствовался старый приятель. — Вот уж не думал тебя тут встретить.

— А я тебя, — держа за плечи, оглядывал его Судоплатов.

Шкет здорово подрос, был худым, но крепким, и с косой чёлкой. Одет был в мятый пиджак, широченные клеша и ботинки «джимми»[52].

— Так. Ты чего бузишь? — спросил Павел.

— Не хочу одевать ихнее шматье, — покосился на заведующего. — Оно всё одинаковое, как у малахольных.

— А чего ещё не хочешь?

— Учиться и работать. От неё кони дохнут.

Всё это время Макаренко молча наблюдал, поблескивая очками.

— Антон Семенович, — обернулся уполномоченный, — я возьму пока этого орла на беседу.

Тот не возражал, оба вышли в коридор и прошли в другой конец, где у Судоплатова было что-то вроде рабочего кабинета.

— Присаживайся, — кивнул на табуретку у стола, вслед за чем, снял кожанку и повесил на крючок.

— О! Так ты теперь гепеушник? — уставился арестант на малиновые петлицы.

— Да, и обслуживаю коммуну, — уселся за стол напротив. — Ну а ты как здесь оказался? Как ребята?

— Меня определили сюда из ДОПРа, — вздохнул Шкет, — засыпался по мелкому. А насчёт пацанов не знаю. Через месяц как ты ушел, лягавые[53] прошмонали катакомбы, нас повязали и распихали по детским домам. Я попал в Черкассы, оттуда подорвал[54] и уже второй год как в Харькове.

— Воруешь?

— Случается. Жить-то на что-то надо, — надул губы.

— Тебе сейчас сколько лет?

— Пятнадцать.

— Ну, так вот, через год стукнет шестнадцать, засыплешься и пойдешь ты брат по этапу. Оно тебе надо?

— Не, — пробурчал бывший приятель.

— Тогда мой тебе совет, — наклонился к нему Павел. — Кончай бузить и вперёд, к новой жизни. В коммуне дают образование и профессию. А захочешь снова подорвать, чёрт с тобой. Но будет, как я сказал, плохо кончишь. Кстати, фамилия твоя, как теперь знаю, Рубан. А имя?

— Юрка, — потупил Шкет голову.

Они проговорили ещё час, после чего расстались. Гончаров отправился отбывать арест, а Судоплатов снова зашел к заведующему.

— Ну и как профилактика? — поднял тот глаза от бумаг.

— Всё нормально, Антон Семенович, парень будет учиться и работать.

— А я в этом и не сомневался, — по-доброму прищурился заведующий.

Весь день уполномоченный провел в коммуне, где и пообедал, кормили там лучше, чем в столовой управления (имелся свой подхоз), а к вечеру вернулся в город, где предстояли встречи с агентурой.

Между тем дружба с Эммой продолжалась, чувства стали взаимными. Как и Павел, девушка материально помогала своей семье, оставшейся без отца, что ещё больше сблизило, у них были одинаковые взгляды на жизнь. А ещё Эмма отлично разбиралась в литературе, особенно в поэзии, а также в музыке и драматургии, что требовалось по роду её деятельности, и имела множество знакомых в этих кругах.

Они побывали на творческом вечере Маяковского, любившего навещать Харьков, а ещё Павел впервые посетил театр, посмотрел «Ревизора» Гоголя, и от пьесы остался в восторге.

Девушка познакомила Павла и со своими близкими знакомыми, в числе которых оказался первый секретарь ЦК ВКП(б) Украины Косиор с женой, у которых пара несколько раз побывала в гостях.

Следующей весной они поженились. Свадьба была большевистская, без венчания в церкви, и прошла в кругу родных Эммы и сослуживцев. Новобрачным подарили граммофон, а ещё трёх томник «Капитала» Маркса.

Несмотря на окончание гражданской войны и переходу к мирной жизни, обстановка на Украине оставалось сложной и главным образом из-за националистического подполья, где первую скрипку играли анархисты, а именно — махновцы. Хотя это движение и было разгромлено, а идейный вождь бежал за границу, значительная часть гуляйполевцев[55] осталась на родине. Здесь они создали нелегальную организацию «Набат», которая ставила своей целью свержение советской власти и имела разветвленную сеть практически во всех губерниях. К подрывной деятельности переходили и анархисты, освобождавшиеся после заключения в период Гражданской войны, а также отбывшие ссылку.

В этой связи ОГПУ республики выпустило совершенно секретный циркуляр «О махновцах». Там говорилось, что «Махно возобновляет свои попытки идейного руководства над кулацкими элементами села», в связи с чем перед чекистами ставилась задача выявления бывших махновцев и осуществление контроля за ними, особенно в тех районах, где в период войны действовала революционная повстанческая армия Украины. На этом направлении в той или иной мере был задействован весь оперативный состав без исключений.

Одним таким днем, в очередной раз навестив коммуну Дзержинского, Павел как обычно встретился с Гончаровым. Тот вполне освоился в новом коллективе, занялся учебой и осваивал профессию фрезеровщика. Их дружба продолжалась, Шкет несколько раз бывал у Судоплатовых в гостях (они к тому времени получили комнату в коммуналке).

Встретились они в цеху во время перерыва, и Юрка предложил прогуляться на свежем воздухе — есть разговор. Прошли в березовую аллею неподалёку, сели на скамейку.

— Слышь, Паша, тут один из мастеров контра, — зыркнул по сторонам Гончаров.

— В смысле?

— Рассказывает старшим пацанам про Махно, мол, это герой и нужно быть на него похожим.

— Вот как? А что еще? — вскинул Павел бровь.

— Мол, после колонии, научив профессии, всех отправят в кацапию[56] работать на москалей.

— Как его зовут?

— Фоменко. Мордатый и с усами, как у таракана.

— Значит так, Юра, — Павел положил руку на плечо друга. — О нашем разговоре никому. Ты меня понял?

— Ага, — кивнул друг. — Могила.

В этот же вечер Судоплатов доложил о полученной информации Козельскому, мастера взяли в разработку, а спустя месяц негласно задержали. На допросах он показал, что является членом харьковской ячейки «Набата», выдал организаторов и явки.

После этого в городе прошёл ряд арестов, махновская сеть в столице перестала существовать. Участников разработки поощрили, Судоплатов получил благодарность от республиканской Коллегии ОГПУ[57]. А спустя ещё месяц его приняли в партию большевиков, Эмма вступила туда двумя годами раньше.

Она оказалась любящей и внимательной женой, в квартире царили тепло и уют, поздно возвращавшегося со службы мужа всегда ждал вкусный ужин. Кроме этого Эмма побудила Павла заняться изучением права в Харьковском государственном университете. Тот с интересом прослушал ряд лекций и даже сдал экзамен по экономической географии, но вскоре учебу пришлось оставить, на неё хронически не хватало времени. В короткие часы досуга пришлось заняться самообразованием — уголовным правом, психологией и криминалистикой.

За это время чета побывала в коротких отпусках, навестив сначала родителей Эммы, а затем — Павла. Незаметно летели годы. Молодое пролетарское государство выходило из разрухи, строило фабрики и заводы, возрождало сельское хозяйство и организовывало колхозы. Всё это шло по плану первой пятилетки, предусматривающему индустриализацию страны, на повестке дня стоял лозунг — «Догоним и перегоним Запад». На Украине вводилась в эксплуатацию первая очередь Днепрогэса, закладывалась «Запорожсталь» и «Харьковский тракторный».

Не оставались в стороне и украинские чекисты. Остатки контрреволюционных банд и националистическое подполье были разгромлены, борьба с детской безнадзорностью шла успешно. Опекаемый Судоплатовым Юрка Гончаров выпустился из колонии и поступил на рабфак, а оттуда в херсонскую мореходку.

В 1933 году председатель республиканского ОГПУ Балицкий был назначен заместителем Менжинского[58] и, переезжая в Москву, взял с собой нескольких работников.

В их числе был и Судоплатов.

На новом месте Павла назначили старшим инспектором управления кадров, курировавшим перемещение по службе и новые назначения в Иностранном отделе (закордонной разведке ОГПУ). Работа была для него незнакомая, пришлось больше работать с документами и общаться с руководством, в том числе с начальником отдела Артузовым, начинавшем при Дзержинском.

Это был интеллигентный, средних лет человек с университетским образованием, знавший несколько иностранных языков, ранее возглавлявший Контрразведывательный отдел. Он провел ряд блестящих операций, в том числе «Трест» и «Синдикат-2», по ликвидации белоэмигрантского контрреволюционного подполья в СССР и операцию по аресту резидента британской разведки в Москве Сиднея Рейли.

Спустя несколько месяцев Артузов вызвал молодого сотрудника к себе.

— Как служится, товарищ Судоплатов? — спросил, предложив сесть, Артур Христианович.

— Спасибо, товарищ начальник, всё нормально.

— Насколько помню из личного дела, вы по национальности украинец?

— Наполовину — мама у меня русская.

— Оттуда же следует, что занимались ликвидацией петлюровщины и махновщины, — продолжил начальник.

— Приходилось, — согласно кивнул головой Павел.

— В таком случае имеется предложение. Один из моих сотрудников, работающих по линии украинской националистической эмиграции за рубежом, увольняется по состоянию здоровья. Как вы смотрите на то, чтобы занять эту должность?

Сразу предупреждаю, работа ответственная и опасная. Возможны командировки за рубеж.

— Опасностей я не боюсь, — чуть помолчав, ответил Павел. — Вот только языков, кроме русского с украинским, не знаю, — поднял на начальника глаза.

— Это дело наживное, — чуть улыбнулся тот. — Даю вам время подумать до следующего утра.

Домой Павел вернулся в противоречивых чувствах, что сразу же заметила жена. (Вскоре после переезда мужа в столицу её тоже перевели в центральный аппарат. Жили они теперь в однокомнатной служебной квартире на Малой Бронной. Элла получила назначение в Секретно-политический отдел и в её обязанности входила работа с сетью осведомителей в только что созданном Союзе писателей и в среде творческой интеллигенции). За ужином Павел рассказал ей о поступившем предложении, жена посоветовала согласиться.

— Оперативную работу ты знаешь и это направление тоже. А в командировку сразу не пошлют. Поверь, дорогой, моему опыту.

— У меня такое же мнение, — отодвинул пустую тарелку муж. — Тем более работа в кадрах не по мне. Бумаги, собеседования, хождение по кабинетам.

На том и порешили.

Ровно в девять следующего дня Судоплатов постучал в кабинет Артузова.

— Ну как? — предложив сесть, поднял тот глаза от папки с бумагами.

— Согласен, — решительно сказал Павел. — Готов продолжить службу в новом качестве.

— В таком случае поздравляю, — Артур Христианович пожал ему руку. — Уверен, вы справитесь.

Далее было именно так, как сказала Элла. После того как Павел принял дела и заместитель Артузова Слуцкий подробно ознакомил его с предстоящей деятельностью, началась кропотливая работа.

После трагического убийства советского дипломата Майлова во Львове, совершенного террористом ОУН[59] Лемеком председатель ОГПУ Менжинский издал приказ о разработке плана действий по нейтрализации террористических акций украинских националистов. Украинское ГПУ сообщило, что в их подпольную военную организацию в изгнании чекистам удалось внедрить проверенного агента — Лебедя. Это явилось крупным достижением.

Назначенный на место Артузова Слуцкий вызвал Судоплатова к себе и предложил стать сотрудником-нелегалом[60], работающим за рубежом. Как и прежде, было давно время на размышление.

В этот раз тоже возникли сомнения — поскольку опыта такой деятельности у Судоплатова не было, и что там за жизнь, Павел не представлял. К тому же знания немецкого (предстояла работа в Германии и Польше) равнялись нулю. Однако чем больше он над этим думал, тем заманчивее казалось предложение. Взвесив все «за» и «против», необходимое согласие дал. Эмма восприняла всё спокойно, пожелав мужу удачи.

Со следующего дня на конспиративной квартире началось интенсивное изучение немецкого языка, занятия проходили пять раз в неделю. Вдобавок опытные инструкторы на спецобъекте приступили к обучению Судоплатова рукопашному бою, владению холодным оружием и стрельбе. Задача облегчалась тем, что определенные навыки и опыт в этом деле он имел.

Появился у Павла и опытный наставник в лице заместителя начальника отдела Шпигель-глаза. У последнего имелся большой опыт работы в качестве нелегала в Китае и Западной Европе. В начале тридцатых «крышей» разведчика служил рыбный магазин по продаже омаров, расположенный на Монмартре[61].

Завершив восьмимесячное обучение, Судоплатов был готов выехать в свою первую зарубежную командировку. Целью являлось внедрение в подпольную военную организацию ОУН, которую возглавлял Коновалец, знакомство с ним и получение сведений о работе против СССР. По имеющимся на Лубянке материалам организация тесно сотрудничала со спецслужбами Польши, Германии и Литвы, строя планы свержения советской власти на Украине, забрасывала туда своих эмиссаров[62], совершала диверсии и возрождала агентурную сеть.

С Павлом отправлялся и прибывший из Харькова агент Лебедь. В годы Первой мировой войны они с Коновальцем воевали в качестве офицеров австро-венгерской армии против России на Юго-Западном фронте в составе корпуса «Сичёвых стрельцов». В Гражданскую Лебедь стал его заместителем и командовал пехотной дивизией, сражавшейся против частей Красной Армии. После отступления в Польшу Коновалец направил Лебедя на Украину для организации подпольной сети ОУН, однако тот попал в руки чекистов и, не желая быть расстрелянным, согласился на сотрудничество.

В борьбе с бандитизмом на Украине в двадцатые годы Лебедь стал ключевой фигурой. Его репутация в националистических кругах за рубежом оставалась высокой, Коновалец рассматривал своего представителя как человека, способного провести подготовительную работу для захвата власти в Киеве в случае войны.

Именно от этого агента, которому разрешалось выезжать на Запад по нелегальным каналам, чекистам и стало известно об устремлениях националистов. В Берлине Лебедь встречался с руководством Абвера[63], от которого узнал, что Коновалец дважды виделся с Гитлером, а ряд его сторонников прошли обучение в нацистской партийной школе в Лейпциге.

За границу Судоплатов отправлялся в качестве «племянника» Лебедя, а связным между ним и Центром являлась Эмма, тоже прошедшая специальную подготовку. Она выступала в роли студентки из Женевы, что позволило контактировать с агентами в Западной Европе.

Участвовал в операции ещё один агент — Полуведько, главный представитель Коновальца в Финляндии. Он жил по фальшивому паспорту в Хельсинки, организовывал контакты между украинскими националистами в изгнании и их подпольной организацией в Ленинграде. Общее руководство осуществляла резидентура ОГПУ в этой стране, возглавляемая Рыбкиным.

По прибытии в Хельсинки Лебедь передал «племянника» на попечение Полуведьки и вернулся обратно. Спустя два месяца ожидания на встречу прибыли связные от Коновальца, вместе они отправились пароходом в Стокгольм, а оттуда в Германию. Там, в Берлине, в июне 36-го Судоплатов познакомился с Коновальцем. Встреча проходила на квартире, предоставленной полковнику Абвером и находившейся в здании музея этнографии.

Молодой человек, неплохо говоривший на немецком и пронизанный идеями национализма, пришелся по душе керивныку[64]. Последний с пристрастием расспрашивал его о нём самом, об участии в борьбе с Советами и положении дел на Украине.

Результатом стало направление Судоплатова на три месяца в нацистскую школу в Лейпциге, где он познакомился с рядом оуновских руководителей. Их тоже заинтересовал новый сподвижник, пришлось рассказать легенду[65]. По ней достойный племенник своего дяди состоял на Харьковщине в банде, сражаясь против большевиков с комиссарами, а потом находился в подполье, сжигая сильрады[66] и убивая коммуняк.

— Настоящий герой, — переглядывались эмигранты.

Встречи же с Коновальцем продолжились, последний поделился планами. К ним относилась подготовка административных органов для ряда областей Украины, которые предполагалось освободить в ближайшем будущем, причем украинские националисты должны были выступать в союзе с немцами.

Помимо этого Павел знал, что в их распоряжении уже имеются две бригады, в общей сложности около двух тысяч человек, которые предполагалось использовать в качестве полицейских сил в Галиции, входившей тогда в состав Польши.

— Мы наведем на исконно украинских землях порядок! — выпячивал Коновалец подбородок. — А всех москалей, пшеков и жидов возьмем к ногтю! — грозно потрясал он кулаком.

В эти моменты Павлу хотелось дать ему в морду, но приходилось изображать восторг.

Оуновцы всячески пытались вовлечь нового соратника в борьбу за власть, которая шла между двумя их главными группировками: «стариков» и «молодежи». Первых представляли Коновалец и его заместитель Мельник, а «молодежь» возглавляли Бандера с Костаревым. Но вовлечь никак не удавалось.

Судоплатов убеждал своих «соратников» в том, что террористическая деятельность на Украине не имеет никаких шансов на успех, а власти немедленно разгромят небольшие очаги сопротивления. При этом настаивал, что надо держать национальные силы и подпольную сеть в резерве, пока не начнется война между Германией и СССР, а в этом случае немедленно их использовать.

Особо тревожили его террористические связи ОУН, в частности сотрудничество с хорватскими националистами и участие в убийстве югославского короля Александра, а также министра иностранных дел Франции Луи Барту. Для Павла явилось открытием, что все эти акции финансировались германской разведкой. Полной неожиданностью для него явилась и новость, что убийство польского министра генерала Перацкого в 1934-м году украинским террористом Мацейко было проведено вопреки приказу Коновальца, и стоял за этим Бандера, соперничавший с последним за власть. Руководитель «молодежи» стремился к контролю над организацией, играя на естественной неприязни украинцев к Перацкому, который нёс ответственность за репрессии против украинского меньшинства в Польше.

Коновалец рассказал Павлу, что к этому времени между Польшей и Германией был подписан договор о дружбе, так что немцев категорически не устраивали любые враждебные акции по отношению к полякам. Немцы были так взбешены, что выдали Польше скрывавшегося в Германии Бандеру, непосредственный же убийца сумел сбежать.

— Поляки приговорили эту гниду к пожизненному заключению, с чем я вполне согласен, — гадливо скривил губы Коновалец.

Между тем Судоплатов ещё больше вошёл к нему в доверие, передав содержание конфиденциального разговора одного из сподвижников Бандеры Костарева с несколькими молодыми националистами. Суть состояла в том, что Коновалец устарел, чтобы руководить организацией, и его следует использовать в качестве декоративной фигуры. Узнав это, полковник побледнел, что говорило о его ярости, а вскоре Костарев отдал Богу душу.

Показывая своё расположение, Коновалец стал приглашать Судоплатова на прогулки по городу, на которых выражал восхищение европейской культурой. Однажды они даже посетили Берлинскую оперу, где вместе послушали вагнеровского «Тангейзера»[67]. А ещё они вместе снялись у уличного фотографа, хотя Павел и категорически возражал, ссылаясь на свою не-фотогеничность.

— Ничего, дружэ, нужно же дать заработать бедному немцу, — рассмеялся главарь.

За время учебы в нацистской школе и общения с «коллегами» Павел обратил внимание, что украинская община живет очень бедно, пользуясь незначительными подачками своих хозяев, и лелеет мечту о скорейшем нападении Германии на СССР. Главная её цель — вернуть маетки[68] и земли на Украине, заставив работать на себя быдло, как они называли простой народ.

Побывал Судоплатов с Коновальцем и в Париже, где оуновец показал ему французскую столицу и свозил на обед в Версаль. Центр был осведомлен о поездке и воспользовался этим для организации встречи со связником. Им выступала Эмма. Одетая по последней моде, она сидела в обусловленном месте, в бистро на углу Плас-де-Клиши, и пила кофе.

Не подав виду, что они знакомы, Павел на немецком попросил разрешение присесть и заказал рюмку аперитива, а поскольку место оказалось выбранным неудачно — малолюдное и просматривается с нескольких сторон, Эмма дала ему знак следовать за собой. Далее, подозвав официанта, расплатилась и вышла, через пару минут Павел сделал то же самое. Они прошли квартал и продолжили встречу в номере гостиницы, где остановилась связная. Там Павел подробно изложил полученную информацию, получил соответствующие указания из Москвы и, расцеловав жену на прощание, конспиративно покинул номер.

Он вышел из подъезда на улицу и, проверившись, стал удаляться… Эмма долго глядела вслед из окна, понимая, что может потерять его в любую минуту. То же думал о ней и Павел, неспешно шагая по тротуару. Лоточницы продавали фиалки и каштаны, бродячий музыкант перебирал клавиши аккордеона, наигрывая мелодии Монмартра.

Из Парижа они с Коновальцем заехали в Вену, где Павел по его просьбе выполнил оперативное задание, а затем оба вернулись в Берлин. Там в течение нескольких месяцев шли безуспешные переговоры о возможном развертывании сил подполья на Украине в случае начала войны.

Исполняя поручения «кэривныка», Судоплатов ещё дважды выезжал из Германии во Францию, где встречался с представителями украинского правительства в изгнании. Все это время скрупулезно запоминал фамилии и приметы тех, с кем обучался, контактировал и встречался, анализировал полученную информацию.

Тем временем его «дядя» — Лебедь, используя свои связи, прислал через Финляндию распоряжение о возвращении «племянника» на Украину, где его должны были оформить радистом на советское судно, регулярно заходившее в иностранные порты. Это давало возможность поддерживать постоянную связь между подпольем ОУН на Украине и националистическими организациями за рубежом.

Коновальцу идея пришлась по душе, и он согласился с возвращением Павла в Советский Союз.

С фальшивыми документами, в сопровождении заместителя Коновальца Сушко (тот оказывал помощь) Судоплатов добрался до советско-финской границы, где в безлюдной местности имелось специально подготовленное «окно», однако при попытке перехода Павел был схвачен финскими пограничниками и препровожден в тюрьму. Там его допрашивали почти месяц, в результате подследственный сознался, что, являясь украинским националистом, возвращается в советскую Россию для выполнения задания своей организации.

Всё это время атмосфера в Центре была весьма напряженной, поскольку от советской резидентуры в Хельсинки поступило сообщение об исчезновении Судоплатова. Для выяснения этого вопроса на границу выехал Шпигельглаз с ещё одним работником. На Лубянке считали, что, скорее всего, Сушко ликвидировал разведчика.

По истечении трёх недель после ареста Павла официальному украинскому представителю в Хельсинки Полуведько поступил запрос от финской полиции и офицеров Абвера о некоем украинце, пытавшемся пробраться в Советский Союз.

Между германской и финской разведкой существовало соглашение о контроле над советской границей — любые перебежчики проверялись ими совместно. В итоге Судоплатова передали Полуведько, который сопроводил его до Таллинна. Там Павлу выдали фальшивый литовский паспорт, а в советском консульстве оформили краткосрочную туристическую визу для поездки в Ленинград.

На этот раз с пересечением границы проблем не было: пограничник проштемпелевал паспорт, а затем «литовец» улизнул от интуристского гида, ожидавшего его в Ленинграде.

Успешная командировка Судоплатова в Западную Европу изменила его положение в разведке. О результатах работы было доложено Сталину с Косиором, а также Петровскому — председателю Верховного Совета республики.

В кабинете Слуцкого, где Судоплатов докладывал в деталях о своей поездке, Павла представили двум людям. Один из них был Серебрянский, начальник Особой группы при наркоме внутренних дел — самостоятельного и в то время неизвестного Судоплатову Центра закордонной разведки органов безопасности, а другой — Васильев, сотрудник секретариата Сталина.

Позднее Судоплатова наградили орденом Красного Знамени, который вручил глава государства Калинин. Вместе с ним в Кремле такую же награду получил и выдающийся нелегал советской разведки Зарубин, тоже вернувшийся из-за рубежа после выполнения задания. Павел встретился с ним тогда в первый раз. Позднее они сблизились, и эта дружба продолжалась всю жизнь.

Затем состоялся дружеский ужин на квартире Слуцкого. По такому случаю Павлу пришлось выпить рюмку водки, которую он хронически не терпел. Он стал было отказываться, но начальство приказало принять «норму» за боевой орден, и на следующий день Судоплатов лежал пластом.

После этого он неоднократно выезжал на Запад в качестве курьера. Крышей служила должность радиста на грузовом судне. Встретившись с Коновальцем, Судоплатов узнал, что ОУН передала немцам дезинформацию в отношении военачальников Красной Армии из числа украинцев — Федько, Дубового и других, которые якобы выражали симпатии их делу. А позднее Судоплатову довелось прочесть в эмигрантской прессе, что они якобы делили свою лояльность между советской властью и украинским национализмом. Впоследствии эти командиры были репрессированы.

Одним таким днем, после очередного возвращения Павла из командировки в квартире Судоплатовых раздался звонок. Павел открыл дверь, на пороге стоял Гончаров в морской форме.

— Юрка! Пашка, здорово черт! — приятели крепко обнялись. Всё это время они переписывались. Бывший беспризорник Шкет, закончив рабфак, поступил в Херсонскую мореходку, по окончании которой трудился штурманом в Черноморском пароходстве.

В Москве он был проездом, привез с собой ящик фруктов, балык и плетёнку вина. Эмма накрыла стол, душевно посидели, а из открытого окна напротив лились слова старого романса:

В ноябре 1937 года, после празднования двадцатилетия Октябрьской революции Судоплатова вызвали вместе со Слуцким к Ежову, тогдашнему наркому внутренних дел. Павел встретился с ним впервые и поразился неказистой внешности. Генеральный комиссар государственной безопасности был тщедушным недомерком с нездоровым цветом лица и колючим взглядом.

Задаваемые им вопросы касались самых элементарных для любого разведчика вещей и звучали некомпетентно. Чувствовалось, что нарком не знает самих основ работы с источниками информации. Более того, похоже, его вообще не интересовали раздоры внутри организации украинских эмигрантов.

Павел искренне считал, что просто не в состоянии оценить те интеллектуальные качества, которые позволили этому человеку занять столь высокий пост. Хотя к этому времени Павел был уже достаточно опытным профессионалом разведслужбы, но во всём, что касалось карьеры в высших эшелонах власти, оставался наивным человеком. Руководители, с которыми он сталкивался до сих пор, с такими, как возглавлявшие компартию Украины Косиор и Петровский, были высокоинтеллектуальными людьми широкого кругозора.

Выслушав его сообщение относительно предстоящих встреч с украинскими националистами, Ежов внезапно предложил, чтобы Судоплатов сопровождал его в ЦК.

Павел был поражен, когда их машина въехала в Кремль, допуск в который имел весьма ограниченный круг лиц. Его удивление ещё больше возросло, когда Ежов объявил, что их примет лично Сталин. Это была первая встреча Судоплатова с вождем. Ему было тридцать, и он не верил, что руководитель страны захотел встретиться с рядовым оперативным работником. После того как Сталин пожал Павлу руку, последний никак не мог собраться, чтобы четко ответить на вопросы. Улыбнувшись, Генеральный секретарь заметил:

— Не волнуйтесь, молодой человек. Докладывайте основные факты. В нашем распоряжении имеется двадцать минут.

— Товарищ Сталин, — последовал ответ, — для рядового члена партии встреча с вами — величайшее событие в жизни. Я понимаю, что вызван сюда по делу. Через минуту возьму себя в руки и смогу доложить основные факты вам и товарищу Ежову.

Хозяин кабинета, кивнув, спросил об отношениях между политическими фигурами в украинском эмигрантском движении. Судоплатов вкратце описал бесплодные дискуссии между украинскими националистическими политиками по вопросу о том, кому из них какую предстоит сыграть роль в будущем правительстве. Реальную угрозу, однако, представлял Коновалец, поскольку он активно готовился к участию в войне против СССР вместе с немцами. Слабость этой позиции заключалась в постоянном давлении на него и возглавляемую им организацию со стороны польских властей, которые хотели направить украинское национальное движение в Галиции против Советской Украины.

— Ваши предложения? — спросил Сталин. Ежов хранил молчание. Судоплатов тоже. Потом, собравшись с духом, Павел сказал, что сейчас не готов ответить.

— Тогда через неделю представьте свои предложения.

Аудиенция окончилась, Сталин пожал чекистам руки, оба вышли из кабинета.

Вернувшись на Лубянку, Ежов тут же дал Судоплатову указание — вместе с Шпигельглазом немедленно приступить к работе.

На следующий день Слуцкий как начальник Иностранного отдела направил докладную записку наркому. Там был подробно изложен план интенсивного внедрения в ОУН, прежде всего на территории Германии. Для этого, в частности, предлагалось направить трёх сотрудников украинского НКВД под прикрытием в качестве слушателей в нацистскую партийную школу. А для подстраховки — одного истинного националиста, не особо сообразительного.

— Ну что же, — ознакомившись с докладной запиской, заявил нарком Ежов. — Лично у меня нет вопросов. Но товарищ Сталин дал указание посоветоваться на этот счет с товарищами Коси-ором и Петровским, у которых могут быть свои соображения. Вам, Судоплатов, надлежит немедленно выехать в Киев, переговорить с ними и на следующий день вернуться в Москву.

Спустя два часа курьерским поездом Павел отправился по назначению. Вскоре позади растаяли окраины столицы, за окнами замелькали перелески, реки и поля…

Беседа проходила в кабинете Косиора, где присутствовал и Петровский. Оба проявили интерес к предложенной чекистами двойной игре. Однако более всего их заботило предполагавшееся тогда провозглашение независимой Карпатской Украинской республики.

Ровно через неделю после возвращения в Москву Ежов в одиннадцать вечера вновь доставил Судоплатова в кабинет к Сталину. На этот раз там находился Петровский, что не удивило Павла. За десять минут Судоплатов изложил план оперативных мероприятий против ОУН, подчеркнув главную цель — проникновение в Абвер через украинские каналы, поскольку германская разведка являлась главным противником в предстоящей войне.

Сталин попросил Петровского высказаться.

— План с товарищем Косиором мы полностью одобряем, — согласно кивнул тот. — Но попросил бы акцентировать внимание на Коновальца, играющего в ОУН первую скрипку. Этот ярый враг советской власти заочно приговорен к смертной казни за тягчайшие преступления в отношении украинского пролетариата. Он отдал приказ и лично руководил казнью революционных рабочих киевского «Арсенала» в январе восемнадцатого года.

Генсек, чуть помолчав, добавил:

— И это не акт мести, товарищи, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинских националистов накануне войны и заставить этих бандитов уничтожать друг друга в борьбе за власть. А каковы вкусы, слабости и привязанности Коновальца? — обратился вождь к Судоплатову. — Постарайтесь их использовать.

— Весьма любит сладости, — ответил Павел. — Куда бы мы ни ездили, везде первым делом покупал шикарную коробку конфет.

— Обдумайте это, — предложил Сталин.

За всё время беседы Ежов не проронил ни слова. Прощаясь, вождь спросил Павла, правильно ли тот понимает политическое значение поручаемого боевого задания.

— Да, — последовал ответ. — И я заверяю, что если потребуется, отдам жизнь для выполнения задания партии.

— Желаю успеха, — пожал в ответ руку Сталин.

Итак, Судоплатову было приказано ликвидировать Коновальца. После возвращения на Лубянку Слуцкий с Шпигельглазом разработали несколько вариантов операции.

Первый предполагал расстрелять Коновальца в упор. Правда, его всегда сопровождал охранник Барановский по кличке Пан инженер. Выбрать момент, чтобы остаться с объектом[69] наедине, представлялось маловероятным.

Второй заключался в том, чтобы передать ему «ценный подарок» с вмонтированным взрывным устройством. Этот вариант казался наиболее приемлемым: если часовой механизм сработает штатно, исполнитель успеет скрыться.

Сотрудник оперативно-технического отдела Тимашков получил задание изготовить взрывное устройство, которое внешне выглядело бы как коробка шоколадных конфет, расписанная в традиционном украинском стиле. Вся проблема заключалась в том, что Судоплатову предстояло незаметно запустить часовой механизм. Ему этот вариант не особо нравился, так как яркая коробка сразу привлекла бы внимание Коновальца. А ещё тот мог передать её постоянно сопровождавшему его охраннику.

В конце концов мина была изготовлена, причем часовой механизм не надо было приводить в действие особым переключателем. Взрыв должен был произойти спустя полчаса после изменения положения коробки из вертикального в горизонтальное. Коробку надлежало держать в первом положении в большом внутреннем кармане пиджака. Предполагалось, что Судоплатов передаст «подарок» объекту и покинет помещение до того, как прогремит взрыв.

Шпигельглаз сопроводил его в кабинет Ежова, который лично захотел принять сотрудника перед отъездом. Когда вышли оттуда, нарком сказал:

— В случае провала операции и угрозы захвата ты ни при каких при каких условиях не должен попасть в руки полиции.

Фактически это был приказ умереть, воспользовавшись пистолетом «Вальтер», который Судоплатов получил в отделе.

Заместитель начальника провел с ним более восьми часов, обсуждая различные варианты ухода с места акции. Он снабдил Павла сезонным железнодорожным билетом, действительным на два месяца на всей территории Западной Европы, а также вручил фальшивый чехословацкий паспорт и три тысячи американских долларов, что по тем временам составляло значительную сумму. По совету наставника Судоплатов должен был обязательно изменить свою внешность после «ухода»: купить шляпу и плащ в ближайшем магазине.

О предстоящей операции знал только узкий круг лиц, не было известно о ней и Элле. Жене Павел сообщил, что отправляется в Европу с очередным курьерским заданием.

Используя своё прикрытие, он был зачислен радистом на грузовое судно «Шилка», которое спустя неделю вышло из Мурманска и взяло курс на Скандинавию. А перед отплытием Павел с грустью прочел в «Правде», что Слуцкий скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Зимнее море штормило, иллюминаторы захлестывали волны, на сухогрузе шла обычная работа: штурман вел прокладку, отбивались склянки, менялись ходовые вахты. В свободное от них время команда собиралась в кают-компании, где возникала морская травля. Обычно начинал кто-нибудь из палубной команды, а потом непременно обращались к боцману, начинавшему службу ещё в царском флоте. Тот поначалу отнекивался, а потом выдавал очередную, как правило, смешную историю и никогда не повторялся.

Слушая вместе с другими, Павел чувствовал себя обычным моряком. Будучи по природе общительным, сам что-либо рассказывал и тем отвлекался от тяжелых мыслей. Заступая на вахту, уединялся в радиорубке, осуществляя связь с другими судами и берегом, там тоже было не до раздумий. Когда же наступало время отдыха и он укладывался в кубрике на подвесную койку, сон не приходил, в голову лезли тревожные мысли: удастся ли выполнить задание, погибнет он или останется жив, а также всякая другая чертовщина.

Тогда он применял средство, которому научил Шпигельглаз — представлял идущих по пустыне верблюдов и считал их. На сотом, как правило, засыпал, глубоко и без сновидений.

По прибытию в Антверпен состоялась первая встреча с Коновальцем, а затем встречи проходили в Роттердаме и Гавре, куда Павел приезжал по фальшивому литовскому паспорту на имя господина Новака. Литовские власти в тридцатых годах регулярно снабжали функционеров ОУН поддельными документами.

Европа благоденствовала, в Германии набирал обороты нацизм. Гитлеровская Германия предъявляла территориальные претензии к Чехии, Британия с Францией шли на уступки, не желая допустить нового конфликта. Шла весна 1938 года, война казалась неизбежной. Чекисты знали, во время её Коновалец возглавит ОУН и будет на стороне Германии. Поэтому начатая Лубянкой игра, продолжавшаяся более двух лет, вот-вот должна была завершиться.

По пути, отправляясь на встречу с Коновальцем, Судоплатов проверил работу сети советских нелегалов в Норвегии, в задачу которых входила подготовка диверсий на морских судах Германии и Японии, базировавшихся в Европе и используемых для поставок оружия и сырья режиму Франко в Испании. Возглавлял эту сеть Эрнст Волльвебер, известный Павлу под кодовым именем «Антон». Под его началом находилась, в частности, группа поляков, которые обладали опытом работы на шахтах со взрывчаткой. Эти люди ранее эмигрировали во Францию и Бельгию из-за безработицы в Польше, где чекисты и привлекли их к сотрудничеству для участия в диверсиях на случай войны. Судоплатову было приказано провести проверку польских подрывников.

Волльвебер почти не говорил по-польски, однако его западноукраинский диалект был вполне достаточен для общения. С группой из пяти польских агентов они встретились в норвежском порту Берген. Разведчик заслушал отчет об операции на польском грузовом судне «Стефан Ба-торий», следовавшем в Испанию с партией стратегических материалов для Франко. До места своего назначения оно так и не дошло, затонув в Северном море из-за возникшего в трюме пожара в результате взрыва подложенной людьми «Антона» бомбы.

Волльвебер произвел на Павла сильное впечатление. Немецкий коммунист, ранее служил в германском флоте, возглавлял восстание моряков против кайзера в 1918 году. Военный трибунал приговорил Волльвебера к расстрелу, но тому удалось бежать сначала в Голландию, а затем в Скандинавию.

Павел самым внимательным образом изучил все возможные маршруты побега в тех городах, где могли произойти его контакты с Коновальцем. Для каждого из них у него имелся детально разработанный план. Однако перед последней поездкой на встречу с полковником возникли неожиданные проблемы. В ответ на звонок Судоплатова из Норвегии Коновалец вдруг предложил встретиться в Киле (Германия) или прилететь к нему в Италию на немецком самолете, который при необходимости будет выслан.

Павел в свою очередь сообщил, что не располагает временем: хотя капитан судна и является членом украинской организации, но ему нельзя на сей раз отлучаться во время стоянок более чем на пять часов. Тогда состоялась договоренность о встрече в Роттердаме, в ресторане «Атланта», находившемся неподалеку от центрального почтамта, всего в десяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала.

Прежде чем сойти на берег в Роттердаме, Судоплатов сообщил капитану, который получил инструкции выполнять все его распоряжения, что, если он не вернется на судно к четырем часам дня, надлежит отплыть без него. Тимашков, изготовитель взрывного устройства, сопровождавший разведчика в этой поездке, за десять минут до его схода на берег привел мину в боевое положение, сам оставшись на судне.

Тем майским днем после прошедшего дождя погода была солнечной и теплой. Время без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана «Атланта», Павел увидел сидящего за столиком у окна Коновальца — полковник ожидал его прихода. На этот раз главарь был один.

Судоплатов вошёл в малолюдный зал, подсел к нему. После непродолжительного разговора они условились снова встретиться в центре Роттердама в семнадцать часов.

— А цэ панэ Евгэн вам подарунок з риднои нэньки Украины, — улыбнулся Павел, достав из кармана пиджака яркую коробку и положив её на стол. — Цукэркы «Червоный мак».

— Дякую, покуштую, — ответил Коновалец, подав на прощание руку.

Сдерживая инстинктивное желание бежать, Судоплатов неторопливо покинул заведение и свернул на боковую улочку, по обе стороны которой располагались многочисленные магазины. В одном из них, торговавшем мужской одеждой, Павел, примерив, купил шляпу и светлый плащ. Выйдя на улицу, услышал звук, напоминавший хлопок лопнувшей шины. Люди вокруг побежали в сторону ресторана.

Павел же поспешил на вокзал и сел на первый же поезд, отправлявшийся в Париж, где утром в метро должен был встретить лично знакомого ему человека. Чтобы не запомниться поездной бригаде, сошел на остановке в часе езды от Роттердама. Там, возле бельгийской границы, разведчик заказал обед в местном кафе, но был не в состоянии притронуться к еде из-за страшной головной боли.

Границу пересек на такси — пограничники не обратили на его чешский паспорт ни малейшего внимания. На том же такси доехал до Брюсселя, где обнаружил, что ближайший поезд на Париж только что ушел. Следующий, к счастью, отходил довольно скоро, и к вечеру Судоплатов был уже в Париже. Всё прошло без сучка и задоринки.

Он решил не останавливаться в отеле, чтобы не проходить регистрацию: голландские штемпели в паспорте, поставленные при пересечении границы, могли заинтересовать полицию. Служба контрразведки станет проверять всех, кто въехал во Францию из Голландии. Ночь Павел провел, гуляя по цветущим бульварам, окружавшим центр Парижа. Чтобы убить время, пошёл в кино. В небольшом зале непрерывного показа шла кинокомедия с участием Чарли Чаплина «Огни большого города». Публика от души хохотала над приключениями незадачливого бродяги, но Судоплатову было не до смеха.

Затем он пил зеленый чай в бистро, где певичка под аккордеон исполняла шансон, а с первыми лучами солнца зашел в парикмахерскую, где побрился и вымыл голову. После чего спустился в метро. Там в обусловленном месте на платформе Сен-Поль Павла ждал сотрудник разведки Агаянц, работавший под прикрытием третьего секретаря советского посольства во Франции. Заметив коллегу, дал знак следовать за собой, и оба поднялись наверх. Там дипломат остановил проезжавшее такси, сели, доехали до Булонского леса.

— А теперь позавтракаем, — улыбнулся дипломат. Они зашли в один из ресторанов. Здесь Судоплатов незаметно передал Агаянцу пистолет и короткую записку, содержание которой следовало отправить в Москву шифром. А содержание было такое: «Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, на котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам».

После этого дипломат, подозвав официанта, заказал овощной салат, мясо по-бургундски и кофе с круассанами, а после завтрака отвез нелегала на явочную квартиру в пригороде Парижа, где тот оставался в течение двух недель.

В газетах не было ни строчки об инциденте в Роттердаме. Однако эмигрантские русские газеты вовсю писали о будущей судьбе Ежова, по их мнению, он обречен как очередная жертва кампании чисток. Читая это, Павел смеялся про себя: «До чего же глупы все эти статьи. Ведь всего два месяца назад этот человек желал ему успеха в выполнении задания и к тому же явно был в фаворе у Сталина».

На квартире имелся радиоприёмник, по которому Павел слушал и другие новости: в Австрии был проведён плебисцит, подтвердивший присоединение страны к Третьему Рейху, вслед за чем Европа признала аншлюс; в Испании продолжаются кровопролитные бои республиканцев с режимом Франко[70]; между Японией и Китаем назревает очередной военный конфликт.

Днем Павел сам с собой подолгу играл в шахматы, развивая логический ум и тренируя память, что было основным в разведке, а по вечерам, укладываясь спать, вспоминал Эмму. После его отъезда жена тоже собиралась в командировку, но в какую страну, он не знал. Так требовала служба.

Из Парижа по подложным польским документам его отправили сначала машиной, а затем поездом в Барселону. Местные газеты сообщали о странном происшествии в Роттердаме, где украинский националистический лидер Коновалец, путешествовавший по фальшивому паспорту, погиб при взрыве на улице. Выдвигались три версии: его убили либо большевики, либо соперничающая группировка украинцев, или, наконец, его ликвидировали поляки в отместку за гибель генерала Перацкого. Судьбе было угодно, чтобы Барановский, прибывший через час после взрыва в Роттердам из Германии на встречу со своим шефом, был арестован голландской полицией, которая заподозрила его в совершении этой акции. Однако, когда охранника доставили в госпиталь и показали тело убитого, он воскликнул: «Мой фюрер!», и этого вкупе с железнодорожным билетом оказалось достаточно, чтобы убедить полицию в полной невиновности сподвижника.

На следующий день после взрыва полицейские в сопровождении Барановского провели проверку экипажей всех советских судов, находившихся в роттердамском порту. Они искали человека, запечатленного на фото, которое имелось в их распоряжении. Это была та самая фотография Павла с Коновальцем, сделанная уличным фотографом в Берлине.

«Пану инженеру» было известно, что его шеф собирался встретиться с курьером-радистом советского судна, появлявшимся в Западной Европе. Однако он вовсе не был уверен, что это именно Судоплатов. Голландской полиции было известно о телефонном звонке главе ОУН из Норвегии, и, естественно, она подозревала, что на связь выходил его агент. Правда, никто не знал наверняка, с кем именно Коновалец встречался в тот роковой день. Когда произошел взрыв на улице, рядом с ним никого не было. Личность исполнителя оставалась не выясненной криминалистами до позднего вечера, тогда как советское судно «Шилка» давно уже покинуло роттердамскую гавань.

Гибель Коновальца вызвала раскол в рядах ОУН. В ходе борьбы за власть внутри организации между Бандерой, освобожденным немцами, и официальным преемником Коновальца — Мельником погибли видные боевики и соратники прежнего вождя. Единство организации было значительно подорвано…

Барселона встретила Павла южным зноем, многолюдьем и ночными налетами франкистской авиации. Уже третий год в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь, а на смерть. В первой схлестнулись националистические силы, руководимые генералом Франко, которому помогал Гитлер, и силы испанских республиканцев, помощь которым оказывал Советский Союз. Другая, совершенно отдельная война шла внутри республиканского лагеря. С одной стороны Сталин в Советском Союзе, а с другой — Троцкий, находившийся в изгнании: оба хотели предстать перед миром спасителями и гарантами дела республиканцев, подчинив своему руководству испанское революционное антифашистское движение.

СССР направлял в Испанию как своих молодых оперативников, так и опытных инструкторов-профессионалов. Эта страна являлась своего рода полигоном, где опробовались и отрабатывались его будущие военные и разведывательные операции. Многие из последующих ходов советской разведки опирались на установленные в ней контакты и на выводы, которые сумели сделать из своего испанского опыта.

В Испании Павел оставался в течение трёх недель как польский доброволец в составе руководимой НКВД интернациональной партизанской части при республиканской армии. Здесь произошла его встреча с Эйтингоном, одним из видных руководителей советской разведки в те годы. Его Павел знал с 1933-го, когда тот возглавлял одно из подразделений Иностранного отдела. Тогда старший майор госбезопасности[71] руководил созданием агентурной сети за границей, состоящей из разведчиков-нелегалов. В свою очередь Эйтингон познакомил коллегу с лейтенантом Рамоном Меркадером дель Рио, только что возвратившимся после выполнения партизанского задания в тылу франкистов. Это был обаятельный молодой человек — в ту пору ему исполнилось всего двадцать лет. Старший брат Рамона геройски погиб в бою: обвязав себя гранатами, он бросился под прорвавшийся к позициям республиканцев немецкий танк. Их мать, Каридад, также пользовалась большим уважением в партизанском подполье, показывая чудеса храбрости в боевых операциях.

У республиканцев Эйтингон отвечал за ведение партизанских операций в тылу франкистов и внедрение агентуры в верхушку фашистского движения. Его псевдоним был «Генерал Котов», а в Центре он проходил под именами «Том» и «Пьер». Выполняя инструкции Центра, старший товарищ организовал возвращение Судоплатова в Москву, для чего сопроводил до Гавра и посадил на борт советского судна.

«Вот и закончилась моя Одиссея», — думал Павел, наблюдая с пассажирской палубы за исчезающими в туманной дали берегами Франции. В голубой воде за кормой резвилась стая дельфинов…

Спустя неделю судно, на котором находился Судоплатов, пришвартовалось в ленинградском порту, и он тут же выехал ночным поездом в Москву.

Когда за окнами купе растаяли городские огни, проводник стал разносить пассажирам чай с лимоном в подстаканниках, и Павел за всё время впервые расслабился — он был на родине. Утром на вокзале его встречали Пассов, назначенный вместо Слуцкого, Шпигельглаз и Эмма. Посыпались поздравления, стали обниматься.

— Да ты, брат, загорел как мулат, — шутливо потрепал разведчика по плечу Шпигельглаз.

— Ещё бы, — улыбнулся тот. — Как-никак почти месяц отдыхал на южном море.

Надо ли говорить о том, как он был счастлив вернуться в Москву к прежней жизни?

Ликвидацию Коновальца Судоплатов считал оправданной со всех точек зрения и гордился тем, что при взрыве не пострадали невинные люди. Ни у Абвера, ни в ОУН не было улик, чтобы раскрыть истинные причины гибели их лидера. Конечно, они могли подозревать курьера или связника, прибывшего на встречу в Роттердам, но на этот счёт не было никаких доказательств.

Имелось ещё одно важное обстоятельство, убеждавшее, что дело выполнено правильно. Те националистические лидеры, с которыми Павел сталкивался в Берлине и Варшаве, принадлежали к так называемым «прозападным» украинцам. Они уже плохо владели родным языком, мешая украинскую речь с немецкой, их часто приходилось поправлять. Эти отщепенцы, как искренне считал Судоплатов, были обречены самой историей.

Полностью отрезанные от реальной жизни на Украине, они не понимали сущности и силы советской системы. Не знали и о подъеме украинской литературы и искусства. Образование своё они получили в основном в Вене или Праге. Украинская культура и язык в польской Галиции в то время безжалостно подавлялись местными властями. Регулярно следя за периодикой, «кэривныки» тем не менее не могли объяснить разницы между колхозами и совхозами или понять взаимоотношения различных государственных и общественных организаций, отвечавших за социальную политику в стране. «Свидоми»[72] утверждали, что их взгляды имеют поддержку среди сельского населения и потребкооперации, не зная, что в действительности потребкооперация там уже давно стала неотъемлемым атрибутом колхозного строя.

Новый начальник разрешил Судоплатову не являться на службу в этот день, и они с женой, взяв такси, отправились домой.

— Ну как ты тут без меня? — когда сели в машину, приобнял Павел Эмму.

— Да я сама вернулась неделю назад, — доверчиво прижалась к нему супруга. — Ты был на западе, я на востоке, пшепрашам пане, — смешно наморщила носик.

«Находилась в Польше», — понял супруг.

За время его отсутствия Москва явно похорошела: по широким проспектам катили автомобили, блестели витрины магазинов, в скверах били фонтаны, вокруг которых, веселясь, бегала ребятня. По пути навестили «Елисеевский», купили всё для праздничного стола. Вечером заехал Шпигельглаз с букетом цветов для Эммы, тортом и бутылкой марочного вина. Славно посидели.

На следующий день с утра Павла вызвали к Берии, новому начальнику Главного управления государственной безопасности НКВД, первому заместителю Ежова. До этого о Берии Судоплатов знал, что тот возглавлял ГПУ Грузии в 20-х годах, а затем стал секретарем ЦК Компартии Грузии.

Пассов отвел Судоплатова в кабинет заместителя рядом с приёмной наркома. Первая встреча с Берией продолжалась около четырех часов. Всё это время начальник отдела хранил молчание, зато Лаврентий Павлович задавал разведчику вопрос за вопросом, желая знать обо всех деталях операции против Коновальца и об ОУН с начала её деятельности. Спустя час Берия распорядился, чтобы Пассов принес папку с литерным делом «Ставка», где были зафиксированы все детали операции. Из вопросов заместителя наркома стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее Судоплатов понял — Берия задавал свои вопросы, чтобы лучше понять, каким образом он смог вписаться в западную жизнь. Особенное впечатление на Лаврентия Павловича произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных сезонных билетов, позволивших беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Замнаркома интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и на зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному — и только после звонка дежурного. Пришли к мнению, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты. Далее Берия поинтересовался, обратил ли Судоплатов внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что нелегал этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого Павел заключил, что собеседник обладал опытом работы в подполье, приобретенным в закавказской ЧК.

Одет Берия был в весьма скромный костюм. Судоплатову показалось странным, что он был без галстука, а рукава рубашки, кстати, довольно хорошего качества, закатаны. Это обстоятельство заставило Судоплатова почувствовать некоторую неловкость, так как на нем была прекрасно сшитая «тройка»: во время своего краткого пребывания в Париже Павел заказал три модных костюма, пальто, а также несколько рубашек и галстуков. Портной снял мерку, а за вещами зашел Агаянц и отослал их в Москву дипломатической почтой.

Помимо названного Берия проявил большой интерес к диверсионному партизанскому отряду, базировавшемуся в Барселоне. Он лично знал Василевского, одного из партизанских командиров — в своё время тот служил под его началом в контрразведке грузинского ГПУ. Собеседник Павла хорошо говорил по-русски с небольшим грузинским акцентом и по отношению к Судоплатову вёл себя предельно вежливо. Однако ему не удалось остаться невозмутимым на протяжении всей беседы. Берия пришел в сильное возбуждение, когда подчиненный рассказывал, какие приводил аргументы Коновальцу, чтобы отговорить того от проведения ОУН террористических актов против представителей советской власти на Украине — ссылался на то, что это могло привести к гибели всего украинского подполья, поскольку НКВД быстро нападет на след террористов. Коновалец же полагал, что подобные акты могут совершаться изолированными группами. Это, настаивал он, придаст им ореол героизма в глазах местного населения, послужит стимулом для начала широкой антисоветской кампании, в которую вмешаются Германия и Япония.

— Да, большая сволочь был этот Коновалец, — сжал губы замнаркома. — А ваши действия, расцениваю правильными, — он экспрессивно взмахнул рукой.

Будучи близоруким, Берия носил пенсне, что делало его похожим на скромного служащего. «Вероятно, — подумал Павел, — специально выбрал для себя этот образ: в Москве его никто не знает, и люди, естественно, при встрече не фиксируют своё внимание на столь ординарной внешности, а это дает возможность, посещая явочные квартиры для бесед с агентами, оставаться неузнанным». В те годы некоторые из подобных квартир в столице, содержавшихся НКВД, находились в коммуналках.

Позднее Судоплатов узнал: первое, что сделал Берия, став заместителем Ежова, это переключил на себя связи с наиболее ценной агентурой, ранее находившейся в контакте с руководителями ведущих отделов и управлений центрального аппарата, которые подверглись репрессиям.

— Ну что же, товарищ Судоплатов, вы отлично справились с заданием, — сказал в конце разговора Берия. — Буду иметь вас в виду, — пожал руку.

Затем Павлу с Эммой дали пятидневный отпуск — навестить родителей в Харькове и Мелитополе. Предполагалось, что, вернувшись оттуда, Судоплатов получит должность помощника начальника Иностранного отдела. Пассов и Шпигельглаз оценили его встречу с курирующим заместителем и, провожая на Киевском вокзале, заверили, что по возвращении в Москву на Судоплатова будет также возложено непосредственное руководство разведывательно-диверсионной работой в Испании.

С собой у отпускников был чемодан подарков, ехали по литерным билетам[73] в двухместном купе, весело и беззаботно. На промежуточных станциях во время стоянок Павел покупал у местных торговок мясистые помидоры, сметану с золотистой корочкой и душистый белый налив. Погостив два дня у родных Эллы, направились в Мелитополь к его родным. Август стоял погожим, выпадали теплые дожди. Сходили в недалекую балку, набрали корзину маслят, а потом искупались в ставке и немного позагорали. Здесь жена рассказала Павлу о трагических событиях, произошедших в стране и органах безопасности. Во второй половине 1937-го года Ежов стал проводить жесточайшие репрессии, арестовав весь руководящий состав контрразведки, а теперь репрессии докатились и до Иностранного отдела. Жертвами стали многие их друзья, которым супруги полностью доверяли и в чьей преданности не сомневались.

— Да, дела, — нахмурил брови Павел. — Такого никогда не было.

— В том-то и дело, — вздохнула Эмма. — Уму непостижимо.

— Интересно, что думает об этом всём Сталин? — он вынул из лежавшей рядом пачки папиросу и закурил.

— Сложно сказать, про это не принято говорить. — Замолчали.

Павел считал, что всё стало возможным из-за преступной некомпетентности наркома, которая была известна даже рядовым сотрудникам. До прихода Ежова в НКВД там не имелось подразделения, занимавшегося следствием. Оперработники при Дзержинском, а затем при Менжинском, работая с агентами и осведомителями курируемого участка, сами вели уголовные дела, проводили по ним допросы и готовили обвинительные заключения. При Ежове же была создана специальная следственная часть, которая буквально выбивала показания у арестованных о «преступной деятельности», не имевшие ничего общего с реальной действительностью.

Оперативники, обслуживавшие конкретные объекты промышленности и госаппарата, имели более или менее ясные представления о кадрах этих учреждений и организаций. Пришедшие же по партпризыву, преимущественно молодые, без жизненного опыта кадры следственной части с самого начала оказались вовлеченными в порочный круг. Они руководствовались признаниями, выбитыми у подследственных. Не зная азов оперативной деятельности, не делая проверки реальных материалов, следователи оказались соучастниками преступной расправы с невинными людьми, учиненной по инициативе высшего и среднего звена руководства страны. Как результат прошла целая волна арестов, вызванных воспаленным воображением следователей и выбитыми из их жертв «доказательствами».

Из поездки вернулись в Москву немало озадаченные слухами о творившихся на Украине жестокостях, о которых услышали от своих родственников. Оба не могли заставить себя поверить, к примеру, в то, что Хатаевич, ставший к тому времени секретарем республиканской ЦК, являлся врагом народа, а Косиор якобы состоял в контакте с распущенной Коминтерном компартией Польши (за что был арестован в Москве). Подлинной причиной всех этих арестов, как считал тогда Павел, были действительно допущенные ими ошибки. В частности, Хатаевич во время массового голода дал согласие на продажу муки, составлявшей неприкосновенный запас на случай войны. За это в 1934 году он получил из Москвы выговор по партийной линии. Может быть, думал Судоплатов, он совершил ещё какую-нибудь ошибку в том же роде.

Увы, он глубоко заблуждался.

В Москве Пассов с Шпигельглазом сообщили Павлу, что его ожидает новое назначение — должность помощника начальника Иностранного отдела. Назначение подлежало утверждению ЦК партии, поскольку речь шла о руководящей должности, входившей в номенклатуру. И хотя приказа пока не было, с августа по ноябрь 1938 года Судоплатов исполнял эти обязанности.

Начало новой работы нельзя было назвать удачным. Судоплатов быстро понял, что его новый начальник Пассов не имел никакого опыта оперативной работы за границей. Для него вопросы вербовки агентов на Западе и контакты с ними были «темным лесом». Он полностью доверял любой информации, полученной от агентуры, и не имел представления о методах проверки донесений зарубежных источников. Опыт же оперативной работы в контрразведке и в области следственных действий против «врагов народа» не мог помочь. Павел пришел в ужас, узнав, что начальник подписал директиву, позволявшую каждому оперативному сотруднику закордонной сети использовать свой собственный шифр и в обход резидента посылать сообщения непосредственно в Центр, если у того имелись причины не доверять своему непосредственному начальнику.

Лишь позднее стало понятным, почему такого рода документ появился на свет. Годом ранее на Пленуме ЦК партии от НКВД потребовали «укрепить кадры» Иностранного отдела. Преступность этого требования заключалась в том, что им прикрывалось желание руководства страны избавиться от ставшего неугодным старого руководства органов советской разведки.

С началом войны в Испании республиканцы согласились сдать на хранение в Москву большую часть национального золотого запаса общей стоимостью более полумиллиарда долларов. Кроме того, весной 1939 года республиканцами были вывезены в Мексику пароходом из Франции также и большие ценности. В свою очередь, Агаянц прислал в Центр из Парижа телеграмму, в которой сообщал, что в Москву отослано далеко не всё испанское золото, драгоценные металлы и камни. Там, в частности, указывалось, что якобы часть этих запасов была разбазарена республиканским правительством при участии руководства резидентуры НКВД в Испании.

О телеграмме немедленно доложили Сталину с Молотовым[74], которые приказали Берии провести проверку информации. Однако когда Лубянка обратилась к Эйтингону, резиденту в Испании, за разъяснением обстоятельств этого дела, тот прислал в ответ возмущенную телеграмму, состоявшую почти из одних ругательств. «Я, — писал он в ответ, — не бухгалтер и не клерк. Пора Центру решить вопрос о доверии Долорес Ибаррури[75], Хосе Диасу, мне, и другим испанским товарищам, каждый день рискующим жизнью в антифашистской войне во имя общего дела. Все запросы следует переадресовать к доверенным лицам руководства ЦК французской и испанской компартий, а также другим. При этом надо понять, что вывоз золота и ценностей проходил в условиях боевых действий».

Телеграмма Эйтингона произвела большое впечатление на Сталина и Берию, последовал приказ разобраться во взаимоотношениях сотрудников резидентур НКВД во Франции и Испании. Судоплатов получил также личное задание от Берии ознакомиться со всеми документами о передаче и приеме испанских ценностей в Гохран СССР[76].

— Изучите всё лично, — сказал Лаврентий Павлович, расхаживая по кабинету. — Мне кажется, они там заигрались.

Но легче было сказать, чем сделать, поскольку разрешение на работу в Гохране должен был подписать Молотов. Его помощник между тем отказывался подавать документ на подпись без визы Ежова, подписи одного Берии тогда было недостаточно. Кроме того, Судоплатов был совершенно незнаком со всеми этими бюрократическими правилами и передал документ наркому через его секретариат. На следующее утро он всё ещё не был подписан. Берия отругал исполнителя за медлительность, но тот ответил, что не может найти Ежова — его нет на Лубянке. Берия раздраженно бросил:

— В таком случае захватите курьера и езжайте к нему на дачу. Он там.

Взяв машину, Павел вместе с курьером отправился в подмосковные Озеры, где находилась наркомовская дача. Выглядел Ежов странно, показалось, что документ подписывает либо больной, либо всю ночь напролет пьянствовавший человек. Скорее второе — от недомерка на метр несло перегаром. Нарком безразлично завизировал бумагу, не задав ни одного вопроса и никак не высказав отношения к делу.

— Разрешите идти? — сунул подписанную бумагу в папку Судоплатов. Ежов молча махнул рукой и пошаркал в другую комнату.

Павел тут же отправился в Кремль, чтобы передать документ в секретариат правительства, а оттуда в Гохран в сопровождении двух ревизоров, один из которых, Берензон, был главным бухгалтером ВЧК-НКВД ещё с 1918 года. До революции он занимал аналогичную должность в Российской страховой компании, помещение которой занял Дзержинский.

Комиссия работала в Гохране в течение двух недель, проверяя всю имевшуюся там документацию. Никаких следов недостачи обнаружено не было. Ни золото, ни драгоценности в 1936–1938 годах для оперативных целей резидентами НКВД в Испании и во Франции не использовались. Именно тогда Судоплатов узнал, что документ о передаче золота подписали премьер-министр Испанской республики Франциско Ларго Кабальеро и заместитель народного комиссара по иностранным делам Крестинский, расстрелянный позже как враг народа вместе с Бухариным после показательного процесса в 1938 году. Золото вывезли из Испании на советском грузовом судне, доставившем сокровища из Картахены, испанской военно-морской базы, в Одессу, а затем поместили в подвалы Госбанка. В то время его общая стоимость оценивалась в 518 миллионов долларов. Другие ценности, предназначавшиеся для оперативных нужд испанского правительства республиканцев с целью финансирования тайных операций, были нелегально вывезены из Испании во Францию, а оттуда доставлены в Москву — в качестве дипломатического груза.

Испанское золото в значительной мере покрыло расходы СССР на военную и материальную помощь республиканцам в их войне с Франко и его союзниками, Гитлером и Муссолини, а также для поддержки испанской эмиграции. Эти средства пригодились и для финансирования разведывательных операций накануне войны в Западной Европе.

Между тем атмосфера на Лубянке была пронизана страхом, в ней чувствовалось что-то зловещее. Шпигельглаз с каждым днем становился всё мрачнее, он оставил привычку проводить воскресные дни с Судоплатовыми и другими друзьями по службе.

В сентябре секретарь Ежова застрелился в лодке, катаясь по Москве-реке. Это для всех явилось полной неожиданностью. А затем появилось озадачившее всех распоряжение, гласившее, что ордера на арест без подписи Берии, первого заместителя наркома, недействительны. Нервозная обстановка в аппарате росла, сотрудники уклонялись от любых разговоров, в НКВД работала специальная проверочная комиссия из ЦК.

Накануне октябрьских праздников, в четыре часа утра Павла разбудил настойчивый телефонный звонок. На проводе был Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычайное волнение.

— Павел Анатольевич, вас срочно вызывает к себе первый заместитель начальника Управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждёт. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов.

Эмма, охнув, закрыло лицо руками. Павел решил, что настала и его очередь.

— Ничего, родная, думаю, всё обойдется, — быстро оделся и прошёл в другую комнату. Там достал из ящика стола браунинг, сунул в карман, вернулся к стоявшей в прихожей жене и отпер дверь.

— Запрись и без меня никому не открывай, — поцеловал в щёку. Сняв с вешалки шляпу с плащом, вышел на лестничную клетку. У подъезда отсвечивала черным лаком «эмка», внутри — два незнакомых офицерах в синих фуражках.

— Трогай, — сказал старший сидевшему за рулём, когда Судоплатов опустился на заднее сидение. Автомобиль выехал со двора, в голове мелькнула мысль: «Может, перестрелять их и скрыться? Но как Эмма, как родня? Тогда их точно арестуют». Отбросил, будь что будет.

На Лубянке встретил Козлов, сопроводил в кабинет Меркулова. Тот приветствовал Судоплатова в своей обычной вежливой манере и предложил пройти к Берии. Нервы были напряжены до предела. Представил, как будут допрашивать о связях с Шпигельглазом.

Однако никакого допроса Берия учинять мне не стал. Вместо этого, холодно блестя стеклами пенсне, объявил, что Пассов и Шпигельглаз арестованы за обман партии и Судоплатову надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела. По всем наиболее срочным вопросам докладывать непосредственно ему.

— Вас понял, — бесцветно ответил Судоплатов. — Но кабинет Пассова опечатан, и войти туда я не могу.

— Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову подобной ерундой! Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы!

Через десять минут Павел разбирал документы в сейфе Пассова. Некоторые были просто поразительны. Например, справка на Хейфеца, тогдашнего резидента в Италии. В ней говорилось о его связях с элементами, симпатизирующими идеологическим уклонам в Коминтерне, где тот одно время работал. Указывалось также на подозрительный характер его контактов с бывшими выпускниками Политехнического института в Йене (Германия) в 1926 году. Запомнилась резолюция Ежова на ней: «Отозвать в Москву. Арестовать немедленно».

Следующий документ — представление в ЦК ВКП (б) и Президиум Верховного Совета о награждении его, Судоплатова Павла Анатольевича, орденом Красного Знамени за выполнение важного правительственного задания за рубежом в мае 1938 года, подписанное Ежовым. Тут же находился и неподписанный приказ о его назначении помощником начальника Иностранного отдела. Судоплатов отнес эти документы Меркулову.

Улыбнувшись, тот, к немалому удивлению Павла, разорвал их прямо на глазах и выкинул в корзину для бумаг, предназначенных к уничтожению. Судоплатов молчал, но в душе возникло чувство обиды — ведь к награде представили за то, что, рискуя жизнью, выполнил опасное задание. В тот момент не понимал, насколько повезло. Если бы приказ о назначении был подписан, то Судоплатов автоматически (согласно Постановлению ЦК ВКП (б)) подлежал аресту как руководящий оперативный работник аппарата НКВД, которому было выражено политическое недоверие.

Позднее в кабинете, где работал, зазвонил телефон.

Это был Киселев, помощник Маленкова[77] в Центральном Комитете. Он возмущенно принялся выговаривать Судоплатову за задержку в передаче средств из специальных фондов, предназначавшихся для финансирования тайных операций Коминтерна в Западной Европе. Ещё больше был взбешен тем, что на заседании Испанской комиссии в Центральном Комитете не было представителя от Лубянки.

Павел ответил, что не знает ни о каких фондах и не в курсе, кто именно занимается их передачей.

— А на совещании в ЦК, — добавил Судоплатов, — от нас никто не присутствовал потому, что Пассов и его заместитель только что арестованы как враги народа. К тому же я приступил к исполнению своих обязанностей всего два часа назад.

— Вон оно что, — сбавил обороты Киселев и положил трубку.

За три недели своего пребывания в качестве исполняющего обязанности начальника отдела Судоплатов смог узнать структуру и организацию проведения разведывательных операций за рубежом.

В рамках НКВД существовали два подразделения, занимавшиеся разведкой за рубежом. Это Иностранный отдел, которым руководили сначала Трилиссер, потом Артузов, Слуцкий и Пассов. Задача — собирать для Центра разведданные, добытые как по легальным (через наших сотрудников, имевших дипломатическое прикрытие или работавших в торговых представительствах за границей), так и по нелегальным каналам.

Особо важными являлись сведения о деятельности правительств и частных корпораций, тайно финансирующих направленную против Советского Союза подрывную работу русских эмигрантов и белогвардейских офицеров в странах Европы и в Китае.

Иностранный отдел был разбит на отделения по географическому принципу, а также включал подразделения, занимавшиеся сбором научно-технических и экономических разведанных. Они обобщали материалы, поступавшие от советских резидентур за границей — как легальных, так и нелегальных. Приоритет отдавался последним, поскольку за рубежом тогда было не так много советских дипломатических и торговых миссий.

Одновременно существовала и другая разведывательная служба — Особая группа при наркоме внутренних дел, непосредственно находящаяся в его подчинении и глубоко законспирированная. В её задачу входило создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, Китае и США в случае войны. Учитывая характер работы, Особая группа не имела своих сотрудников в дипломатических и торговых миссиях за рубежом. Её аппарат состоял из двадцати оперативных работников, отвечавших за координирование деятельности закордонной агентуры. Все остальные сотрудники работали за рубежом в качестве нелегалов. В то время их число составляло порядка шестидесяти человек.

Вскоре Павлу стало ясно, что руководство НКВД могло по своему выбору использовать силы и средства Иностранного отдела и Особой группы для проведения особо важных операций, в том числе диверсий и ликвидации противников СССР за рубежом. Особая группа иногда именовалась «Группа Яши», потому что более десяти с лишним лет возглавлялась Яковом Серебрянским. Именно его люди организовали похищение в Париже главы белогвардейского РОВСа[78] генерала Кутепова.

До революции Серебрянский был членом партии эсеров и принимал личное участие в ликвидации чинов охранки, организовавших еврейские погромы в Могилеве. «Группа Яши» создала мощную агентурную сеть в 20-30-х годах во Франции, Германии, Палестине, США и Скандинавии.

Агентов вербовали из Коминтерновского[79] подполья — тех, кто не участвовал в пропагандистских мероприятиях и чье членство в национальных компартиях держалось в секрете. Это же подразделение блестяще проявило себя в тайных поставках новейших самолетов из Франции в республиканскую Испанию в 1937 году. В следующем году Серебрянский в числе целого ряда руководителей НКВД оказался под арестом — его приговорили к смертной казни, но держали в тюрьме.

Осенью 1938 года Ежов сняли с должности, наркомат возглавил Берия, а новым начальником Иностранного отдела стал некто Деканозов. У него имелся опыт работы в Азербайджанском ГПУ в качестве снабженца. Позднее в Грузии Деканозов был народным комиссаром пищевой промышленности, где прославился своей неумеренной любовью к роскоши.

На следующий день Берия представил Деканозова сотрудникам разведслужбы и суровым тоном сообщил о создании специальной комиссии во главе с ним по проверке всех оперативных работников. Комиссия должна была выяснить, как разоблачаются изменники и авантюристы, обманывающие Центральный Комитет партии. Помимо этого нарком объявил о новых назначениях Гаранина, Фитина, Леоненко и Лягина. При этом подчеркнул, что все остающиеся сотрудники будут тщательно проверены.

Новые руководители пришли в разведку по партийному набору. Центральный Комитет наводнил ряды НКВД партийными активистами и выпускниками Военной академии имени Фрунзе. Что касается Судоплатова, его понизили до заместителя начальника испанского отделения. Подобным же образом поступили и с другими ветеранами разведслужбы, которые также были понижены в должности до помощников начальников отделений.

В беседе с каждым сотрудником, присутствовавшим на встрече, Берия пытался выведать, не является ли тот двойным агентом, сообщая, что под подозрением сейчас находятся все. Жена Павла была одной из четырех женщин — сотрудниц разведки. Нагло смерив её взглядом, нарком поинтересовался, кто она по национальности, немка или украинка?

— Еврейка, — ответила она.

— Вот как? — удивлённо вскинул тот брови. — А по виду не скажешь. Настоящая славянка.

С того самого дня Эмма постоянно предупреждала Павла, чтобы тот опасался нового наркома. И, предполагая, что их квартира может прослушиваться, она придумала для него кодовую кличку, чтобы не упоминать имени в домашних разговорах. Она называла его князем Шадиманом по имени героя романа «Великий Моурави», павшего в борьбе за власть между грузинскими феодалами. Как оказалось впоследствии, дальновидность жены в отношении судьбы Берии и её постоянные советы держаться подальше от наркома и его окружения оказались пророческими.

Между тем после представления нового руководства у Берии, последовало партсобрание — это был следующий этап кампании. На нём бывший сослуживец Судоплатова по Харькову армянин Гукасов неожиданно предложил партийному бюро рассмотреть подозрительные связи Судоплатова. Он сообщил, что того перевел в Москву враг народа Балицкий. А потом обвинил в близких отношениях с разоблаченными врагами народа Шпигельглазом, Ревзиным и целым рядом других. Бюро тут же создало комиссию по этому вопросу и под диктовку Деканозова подготовило проект решения: «Исключить из рядов коммунистической партии за связь с врагами народа и не разоблачение Шпигельглаза». Оно подлежало утверждению на общем партсобрании разведслужбы, назначенном на январь следующего года.

А пока Судоплатов приходил на работу и сидел у себя в кабинете за столом, ничего не делая. Новые сотрудники не решались общаться с Павлом, боясь скомпрометировать себя. В ожидании свой участи, дабы чем-нибудь заняться, он решил пополнить знания и стал изучать архивные разработки.

Эмма также сильно переживала, понимая — над ними нависла серьезная угроза. Оба были уверены, что на них уже есть компромат, сфабрикованный и выбитый во время следствия у попавших в застенки друзей. Но Павел всё-таки надеялся, что, поскольку был лично известен руководству НКВД как преданный делу большевик, его арест не будет санкционирован.

Зная, что в отношении него совершается чудовищная несправедливость, решил обратиться в Комиссию партконтроля ЦК с просьбой разобраться в его деле, но жена считала, что надо подготовить письмо на имя Сталина, которое она сама отправит, а если её арестуют, отправит её мать.

И тут произошло неожиданное.

Собрание, на котором должны были утвердить его исключение, отложили. Был арестован отстраненный от службы Ежов.

Наступил март, с крыш закапала капель, и в один из таких дней Павла вызвали в кабинет Берии.

— Присаживайтесь, — кивнул нарком на стул, пару минут помолчал, а затем укоризненно покачал головой: — Нехорошо.

— Что именно? — поинтересовался Судоплатов.

— Вы бездельничаете последние два месяца, — Берия повертел большими пальцами сцепленных ладоней, — нехорошо.

— Исполняю приказ товарища Деканозова, — пожал плечами Судоплатов.

Нарком никак не отреагировал на это и приказал сопровождать на важную, по его словам, встречу. Павел полагал, что речь идет о встрече на конспиративной квартире с одним из агентов, которых нарком лично курировал. В сентябре прошлого года он дважды сопровождал Берию на подобные мероприятия.

Одевшись, спустились лифтом вниз, на выходе козырнула охрана, сели в уже стоявший у главного подъезда вороненый наркомовский «паккард»[80]. «Что-то здесь не то», — подумал Павел, на встречу с агентурой обычно ездили на «эмках», в том числе и Берия, но лишних вопросах задавать не стал.

Между тем, негромко урча мотором, лимузин миновал Старую площадь и Ильинку и въехал в ворота Спасской башни Кремля. Остановился в тупике возле Ивановской площади. Здесь Павел с волнением понял — они приехали на встречу с вождем.

Вход в здание Кремля, где работало высшее руководство, был знаком по прошлым встречам. Миновав вытянувшуюся охрану, оба поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по алой ковровой дорожке длинного безлюдного коридора, мимо кабинетов с высокими, похожими на музейные дверьми. Нарком открыл одну из них, они вошли в приёмную столь внушительных размеров, что стоявшие внутри три письменных стола с телефонами выглядели совсем крошечными. Там находилось трое: двое в кителях того же покроя, что носил Сталин, и один в военной форме.

Берию приветствовал невысокий, коренастый с виду человек в зеленом кителе, голос которого звучал тихо и бесстрастно. Уже позже Павел узнал, то был Поскребышев — начальник секретариата Сталина. Ему показалось необычным отсутствие внешних проявлений каких-либо эмоций. И действительно, таков был неписаный и раз и навсегда утвержденный порядок в этом здании.

Поскребышев сопроводил обоих в кабинет вождя, бесшумно закрыв за ними дверь.

В этот момент Павел испытывал те же чувства, что и в прежние встречи со Сталиным: волнение, смешанное с напряженным ожиданием и охватывающим восторгом. Казалось, биение его сердца могут услышать окружающие.

При их появлении Сталин поднялся из-за стола, неспешно прошёл навстречу, встал посередине кабинета. Обменялись рукопожатиями. Далее вождь жестом пригласил сесть за второй стол, длинный и покрытый зеленым сукном. Всё в кабинете выглядело таким же, как и при первой встрече. Но сам хозяин казался другим: внимательным, спокойным и сосредоточенным. Слушая собеседника, он словно обдумывал каждое сказанное ему слово, похоже, имевшее для него особое значение. И собеседнику вождя просто не могло прийти в голову, что этот человек мог быть неискренним.

Было ли так на самом деле, Павел не знал, но Берию Сталин выслушал с большим вниманием.

— Товарищ Сталин, — обратился к вождю нарком, — по указанию партии мы разоблачили бывшее руководство закордонной разведки НКВД и сорвали их вероломную попытку обмануть правительство. Теперь же вносим предложение назначить товарища Судоплатова заместителем начальника разведки НКВД с тем, чтобы помочь молодым партийным кадрам, мобилизованным на работу в органах, справиться с выполнением правительственных заданий.

Вождь нахмурился. В руке он держал трубку, не раскуривая ее. Затем, чиркнув спичкой, подвинул к себе пепельницу.

Ни словом не обмолвившись о назначении Судоплатова, Сталин попросил Берию вкратце рассказать о главных направлениях разведывательных операций за рубежом. Пока Берия говорил, Иосиф Виссарионович встал из-за стола и начал мерить шагами кабинет, двигаясь медленно и неслышно в своих мягких кавказских сапогах. Однако внимание не ослабил. Наоборот, стал более сосредоточен. Его замечания отличались некоторой жесткостью, которую он и не думал скрывать. Подобная резкость по отношению к приглашенным на приём, была, пожалуй, самой типичной чертой в поведении Сталина, составляя неотъемлемую часть его личности — такую же, как оспины на лице, придававшие ему суровый вид.

По словам Берии, закордонная разведка в современных условиях должна изменить главные направления своей работы. Её основной задачей должна стать не борьба с эмиграцией, а подготовка резидентур к войне в Европе и на Дальнем Востоке. Гораздо большую роль, считал он, будут играть агенты влияния, то есть люди из деловых правительственных кругов Запада и Японии, которые имеют выход на руководство этих стран и могут быть использованы для достижения целей СССР во внешней политике. Таких людей следовало искать среди деятелей либерального движения, терпимо относящихся к коммунистам. Между тем, по мнению наркома, левое движение находилось в состоянии серьезного разброда из-за попыток троцкистов подчинить его себе. Тем самым Троцкий и его сторонники бросали серьезный вызов Советскому Союзу. Они стремились лишить его позиции лидера мирового коммунистического движения.

— А поэтому, товарищ Сталин, — Берия предано уставился на вождя, — предлагаю нанести решительный удар по центру троцкистского движения за рубежом и назначить товарища Судоплатова ответственным за проведение этих операций.

Наступила пауза, разговор продолжил вождь.

— В троцкистском движении, товарищ Берия, нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого, — вождь окутался табачным дымом. — Если с ним будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена.

Сталин сел напротив собеседников и начал неторопливо высказывать неудовлетворенность тем, как ведутся разведывательные операции.

— По моему глубокому убеждению, товарищи, в ваших действиях отсутствует должная активность. В тридцать седьмом устранение этого перевёртыша поручалось Шпигельглазу, однако он провалил это важное правительственное задание, — вождь колюче блеснул глазами.

И, чеканя слова, проговорил:

— Троцкий или, как вы его именуете в ваших делах, «Старик» должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война.

Далее почмокал чубуком и продолжил:

— Без его устранения, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены в случае нападения империалистов на Советский Союз в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну.

Затем Сталин перешел к вопросу, непосредственно касавшемуся Судоплатова. Последнему надлежало возглавить группу боевиков для ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике. При этом он предпочитал обтекаемые слова вроде «акция» вместо «ликвидация», отметив, что в случае успеха «партия никогда не забудет тех, кто в ней участвовал, и позаботится не только о них самих, но и обо всех членах их семей». Павел попытался было возразить, сославшись на незнание испанского языка, на что вождь никак не отреагировал.

— В таком случае я прошу разрешения привлечь к делу ветеранов диверсионных операций в гражданской войне в Испании, — заявил Судоплатов.

— Это ваша обязанность и партийный долг находить и отбирать подходящих и надежных людей, чтобы справиться с поручением партии. Вам будет оказана любая помощь и поддержка, — вождь махнул зажатой в руке трубкой. — Докладывайте непосредственно товарищу Берии и никому больше, но помните, вся ответственность за выполнение этой акции лежит на вас. Вы лично обязаны провести всю подготовительную работу и лично отправить специальную группу из Европы в Мексику. ЦК санкционирует представлять всю отчетность по операции исключительно в рукописном виде.

Аудиенция закончилась, чекисты попрощались и вышли из кабинета.

После встречи с вождем Судоплатова немедленно назначили заместителем начальника разведки. Ему был выделен кабинет на седьмом этаже главного здания Лубянки под номером 755 — ранее занимаемый Шпигельглазом.

Партийное собрание так и не рассмотрело персональное дело. Через два дня после беседы в Кремле Павлу сообщили, что партбюро пересмотрело своё решение об исключении его из партии и вместо этого вынесло выговор с занесением в учетную карточку за потерю бдительности и не разоблачение вражеских действий бывшего руководства Иностранного отдела.

На следующий день, как только Судоплатов пришел в свой новый кабинет, ему позвонил из дома Эйтингон, недавно вернувшийся из Франции.

— Павлуша, я уже десять дней как в Москве, ничего не делаю. Оперативный отдел установил за мной постоянную слежку. Уверен, телефон прослушивается. Ты ведь знаешь, как я работал. Пожалуйста, доложи своему начальству: если хотят арестовать, пусть сразу это и делают, а не устраивают игру в кошки-мышки.

Судоплатов ответил, что он первый день в новой должности, ни о каких планах ареста его не знает, и тут же предложил зайти. А затем связался с Меркуловым, доложив о поступившем звонке. Тот рассмеялся:

— Эти идиоты взяли его под наружное наблюдение, не понимая, что имеют дело с корифеем.

А ещё через десять минут Павлу позвонил Берия, заявив, поскольку Эйтингон подходящая для известного ему дела кандидатура, он ждет обоих к концу дня с предложениями.

Затем появился Эйтингон, они обнялись, и Павел рассказало о замысле операции в Мексике. Старшему майору отводилась в ней основная роль.

— Я не возражаю, — без колебаний заявил тот. — Очень уж тут нервозная обстановка.

— Что есть, то есть, — согласился Павел.

Опытный разведчик был идеальной фигурой для того, чтобы возглавить специальную нелегальную резидентуру в США и Мексике. Подобраться к Троцкому можно было только через агентуру, осевшую в Мексике после окончания войны в Испании. Никто лучше Эйтингона не знал этих людей. Работая вместе, они стали близкими друзьями.

Приказ о ликвидации Троцкого не удивил ни Эйтингона, ни Судоплатова. Уже больше десяти лет чекисты вели против бывшего сподвижника Ленина и его организации настоящую войну. Вынужденный покинуть Советскую Россию десять лет назад, Троцкий сменил несколько стран (Турцию, Норвегию и Францию), прежде чем обосновался в 1937 году в Мексике. Ещё до своей высылки он, по существу, проиграл Сталину в борьбе за власть и, находясь в изгнании, прилагал немалые усилия для того, чтобы расколоть, а затем возглавить мировое коммунистическое движение: вызывал брожение в рядах коммунистов, ослаблял позицию СССР в Западной Европе и в особенности в Германии.

Операция против Троцкого по предложению Эйтингона получила кодовое название «Утка».

Первоначальный план состоял в том, чтобы использовать завербованную им агентуру среди троцкистов в Западной Европе и в особенности в Испании. Такими, к примеру, были лидеры испанских троцкистов братья Руаны. Имелись на связи и симпатизировавшие Троцкому бывшие анархисты — министры республиканского правительства Испании Оливеро и Амундсени.

Однако Эйтингон настоял на том, чтобы использовать только тех агентов в Западной Европе, Латинской Америке и США, которые никогда не участвовали ни в каких операциях против объекта и его сторонников. В соответствии с его рекомендациями необходимо было создать две самостоятельные группы. Первая именовалась «Конь», она была под началом известного мексиканского художника Сикейроса, лично известного Сталину, вторая — «Мать» под руководством Каридад Меркадер. Это была испанка-аристократка из высших кругов, принимавшая активное участие в гражданской войне на стороне республиканцев и отличавшаяся беззаветной храбростью. По её стопам пошли и сыновья — старший погиб в боях с франкистами, а средний, Рамон, воевал в партизанском отряде.

Поскольку он был абсолютно неизвестен среди троцкистов, Эйтингон, в то время резидент в Испании, послал его летом 1938 года из Барселоны в Париж под видом молодого бизнесмена, искателя приключений и прожигателя жизни.

Тот время от времени материально поддерживал политических экстремистов, якобы из-за своего враждебного отношения к любым властям.

Осенью того же года по наводке братьев Руа-нов Рамон познакомился с Сильвией Агелоф, находившейся тогда в Париже, и супругами Розмерами, дружившими с семьей Троцкого. Следуя инструкциям Эйтингона, Рамон воздерживался от любой политической деятельности, иногда помогал друзьям и тем, кому симпатизировал, деньгами, но не вмешивался в политику. Рамон не интересовался делами этих людей и отвергал предложения присоединиться к их движению.

Имелся и ещё один важный агент под кодовым именем «Гарри» — англичанин Моррисон. Он работал по линии Особой группы Серебрянского и сыграл ключевую роль в похищении в декабре 1937 года архивов Троцкого в Европе. Гарри также имел прочные связи в седьмом округе управления полиции Парижа. Это помогло ему раздобыть подлинные печати с бланками французской полиции и жандармерии для подделки паспортов и видов на жительство, позволявших сотрудникам разведки оседать во Франции.

— Я считаю, — отметил Эйтингон, — все эти агенты должны действовать абсолютно независимо от наших резидентур в США и Мексике. Это позволит исключить какую бы то ни было утечку информации.

— Умная мысль, — согласился Судоплатов, — но предупреждаю, мы не сможем перебазировать всех нужных людей из Западной Европы в Америку, полагаясь лишь на обычные источники финансирования. По моим прикидкам для этого понадобится не менее трёх сот тысяч долларов.

Кроме того, для создания надежного прикрытия Эйтингон предложил использовать в операции свои личные семейные связи в США. Его родственники имели большие льготы от советского правительства при участии в пушных аукционах-ярмарках в Ленинграде.

Оговорив все вопросы, оба доложили свои соображения Берии, подчеркнув, что в окружении Троцкого у них нет агентуры, имеющей на того прямой выход. При этом не исключили, что резиденцию объекта придется брать штурмом.

— Если нет, организуйте — нахмурился нарком, — а штурм только в крайнем случае. Лишний шум нам не нужен. Финансовая сторона дела пусть вас не беспокоит, валюту найдем. И ещё. Когда сформируете группу, я добавлю в неё нескольких агентов, известных мне лично. Вопросы имеются?

— Нет.

— Продолжайте работу.

Когда подготовительная часть операции была закончена, Берия приказал Судоплатову с Эйтингоном выехать в Париж для оценки и инструктажа группы, направляемой в Мексику. Георг Миллер, австрийский эмигрант, занимавший пост начальника отделения «паспортной техники», снабдил их фальшивыми документами.

Когда уезжали из Москвы, Эйтингон как ребенок радовался, что одна из его сестёр, хроническая брюзга, не пришла проводить его на вокзал. В их семье существовало поверье — любое дело, которое она благословляла своим присутствием, заранее обрекалось на провал.

Из Москвы пара отправилась в Одессу, а оттуда морем в Афины, где сменила документы и на другом судне отплыла в Марсель. До Парижа добрались поездом, там Судоплатов встретился с Рамоном и Каридад Меркадер, а затем отдельно с членами группы Сикейроса. Обе группы не общались и не знали о существовании друг друга. Павел посчитал их достаточно надежными, а помимо этого узнал — все агенты участвовали в диверсионных операциях за линией фронта у Франко. Этот опыт наверняка должен был помочь в акции против Троцкого.

Судоплатов предложил Эйтингону в течение месяца оставаться с Каридад и Рамоном, обучая их основам оперативной деятельности. К сожалению, те не обладали знаниями в таких элементарных вещах, как методы разработки объекта, вербовка агентуры, обнаружение слежки или изменение внешности. А между тем это было необходимо, чтобы избежать ловушек контрразведывательной службы троцкистов в Мексике.

Задержка едва не стала фатальной для Эйтингона.

Судоплатов вернулся в Москву в июле, а спустя месяц Каридад с Рамоном отплыли из Гавра в Нью-Йорк. Эйтингон должен был вскоре последовать за ними, но к тому времени польский паспорт, по которому он прибыл в Париж, стал опасным документом. После немецкого вторжения в Польшу, положившего начало Второй мировой войне, его собирались мобилизовать во французскую армию как польского беженца или же интернировать в качестве подозрительного иностранца. В это же время были введены новые, более жесткие ограничения на зарубежные поездки для поляков, так что разведчику пришлось уйти в подполье.

Павел проклинал себя за задержку, вызванную подготовкой агентов, но другого выхода в той ситуации не имелось. Пришлось связаться с советским резидентом в Париже Василевским (кодовое имя «Тарасов»), работавшим генеральным консулом, и поручить обеспечить «Тома» (так Эйтингон проходил по оперативной переписке) соответствующими документами для выезда в Америку.

Василевскому потребовался почти месяц, чтобы выполнить это задание. Пока суд да дело, он поместил Эйтингона в психиатрическую больницу, главным врачом которой был русский эмигрант. По указанию Судоплатова, резидент использовал связи Моррисона, чтобы раздобыть «больному» поддельный французский вид на жительство. Теперь он стал сирийским евреем, страдающим психическим расстройством. Естественно, непригодным к военной службе. Документ давал возможность находиться во Франции и мог быть использован для получения загранпаспорта. Василевский был уверен, что паспорт подлинный (французский чиновник получил соответствующую взятку), но всё же оставалась проблема получения американской визы.

Единственная связь с американским консульством осуществлялась через респектабельного бизнесмена из Швейцарии — в действительности это был советский нелегал Штейнберг. Однако тут возникла дополнительная трудность. Он отказался возвращаться в Москву, куда его отзывали из командировки. В письме заявлял о своей преданности, но отмечал, что боится чистки в НКВД.

Василевский послал для встречи со Штейнбергом в Лозанне офицера-связника, нелегала Тахчианова. Его подстраховывал другой нелегал, Алахвердов. При встрече Штейнберг готов был застрелить связника, боясь, что это подосланный убийца. В конце концов, он согласился устроить визу для «сирийского еврея».

Эйтингон прибыл в Нью-Йорк в октябре 1939 года и основал в Бруклине импортно-экспортную фирму, которая использовалась как свой центр связи. А ещё она предоставила «крышу» Рамону Меркадеру, обосновавшемуся в Мексике с поддельным канадским паспортом на имя Фрэнка Джексона. Теперь он мог совершать частые поездки в Нью-Йорк для встреч с Эйтингоном, который снабжал его деньгами.

Постепенно в Мексике нашлось прикрытие и для группы Сикейроса. В ней были два радиста-нелегала, но радиосвязь являлась неэффективной из-за низкого качества оборудования.

Эйтингоном были разработаны варианты проникновения на виллу Троцкого в Койякане — пригороде Мехико. Владелец виллы, мексиканский живописец Диего Ривера, сдал её Троцкому. Группа Сикейроса планировала взять здание штурмом, в то время как главной целью Рамона, не имевшего понятия о существовании группы Сикейроса, было использование своего любовного романа с близкой к Троцкому Сильвией Агелоф для того, чтобы подружиться с его окружением.

Рамон был похож на тогдашнюю звезду американского кино Кэри Гранта, девушка не устояла перед красавцем ещё в Париже. Она ездила с любимым в Нью-Йорк, но он старался держать её подальше от Эйтингона. Случалось, тот наблюдал за Рамоном и Сильвией в ресторане, но ни разу не был ей представлен.

В троцкистских кругах Рамон держался независимо, не предпринимая никаких попыток завоевать их доверие выражением симпатии к общему делу. Он продолжал разыгрывать из себя бизнесмена, поддерживающего Троцкого в силу эксцентричности своего характера, а не как преданный последователь.

Группа Сикейроса имела план комнат виллы объекта, тайно переправленный агентом Марией де Лас Эрас, до того как её отозвали в Москву. Она дала характеристику телохранителей Троцкого, а также детальный анализ деятельности его небольшого секретариата. Эта весьма важная информация была отправлена Судоплатовым Эйтингону.

В конце 39-го Берия предложил усилить сеть советских нелегалов в Мексике. Нарком привез Судоплатова на явочную квартиру и познакомил с Григулевичем (кодовое имя «Юзик»), приехавшим в Москву после работы нелегалом в Западной Европе. Он был известен в троцкистских кругах своей политической нейтральностью. Никто не подозревал его в попытке внедриться в эту организацию. Присутствие агента в Латинской Америке было вполне оправданным, поскольку его отец владел в Аргентине большой аптекой.

Григулевич прибыл в Мексику в апреле 40-го и по указанию Эйтингона создал третью, резервную, сеть нелегалов для проведения операций в Мексике и Калифорнии. Он сотрудничал с группой Сикейроса. Нелегалу удалось подружиться с одним из телохранителей Троцкого — Шелдоном Хартом.

Когда 23 мая 1940 года тот находился на дежурстве, в предрассветные часы в ворота виллы постучал Григулевич. Харт допустил непростительную ошибку — приоткрыл ворота, и группа Сикейроса ворвалась в резиденцию Троцкого. Они изрешетили автоматными очередями комнату, где находился объект. Но, поскольку огонь вели через закрытую дверь и результаты обстрела не проверили, Троцкий, спрятавшийся под кроватью, остался жив.

Харт был ликвидирован, поскольку знал Григулевича и мог всех выдать. Инцидент закончился арестом лишь Сикейроса, что дало хорошее прикрытие для продолжения действий Григулевича и Меркадера, все ещё не знавших о существовании друг друга.

Покушение сорвалось из-за того, что группа захвата не была профессионально подготовлена для конкретной акции, а Эйтингон по соображениям конспирации не принимал участия в этом нападении. Он бы наверняка скорректировал действия нападавших. В группе Сикейроса не было никого, кто бы имел опыт обысков и проверок помещений или домов. Её ченами были крестьяне и шахтеры с элементарной подготовкой ведения партизанской войны и диверсий.

Эйтингон передал по радио кодированное сообщение о провале операции. Сообщение поступило в Москву с опозданием, поскольку шло через советское судно, находившееся в нью-йоркской гавани, оттуда шифрограмма по радио ушла в Париж к Василевскому. Он передал её в Центр, но не придал сообщению особого значения, поскольку не знал шифра. В результате Сталин и Берия и узнали о неудавшемся покушении из сообщения ТАСС.

Судоплатова тут же вызвали на дачу к наркому, прислав за ним машину. На даче были гости: Серов, тогдашний нарком внутренних дел Украины, и Круглов, заместитель Берии по кадрам. Когда вызванный вошёл, все обедали. Берия, судя по всему, не хотел обсуждать дело в их присутствии. Он жестом отослал Павла в сад, утер губы салфеткой, встал и последовал за ним.

— Ну что, облажались, мать вашу? — когда отошли в дальний угол, прошипел нарком. — Докладывай, в чём причины.

— Профессиональный уровень группы Сикейроса оказался недостаточно высок, — ответил Судоплатов. — Но это люди, преданные нашему делу и готовые пожертвовать ради него жизнями. Я ожидаю подробного отчета из Мексики по радиоканалам через день-два.

После этого оба вернулись в столовую, где Берия приказал ему немедленно возвращаться на работу и информировать сразу же, как только поступит новая информация.

Спустя двое суток из Парижа получили краткий отчет Эйтингона, тут же доложили наркому. Разведчик сообщал, что готов, при одобрении Центра, приступить к осуществлению альтернативного плана: задействовать для ликвидации Троцкого основного из агентов-«аутсайдеров» — Меркадера. Для выполнения этого плана следовало отказаться от использования Меркадера как агента из окружения объекта и не внедрять новых: арест агента, пытавшегося убить Троцкого, мог означать провал всей агентурной сети, связанной непосредственно с объектом и его окружением. Судоплатов осознавал, что подобное решение ни он, ни Эйтингон самостоятельно принять не могли. Это являлось прерогативой Берии или Сталина. В то время внедрение агентов в троцкистские группы за рубежом являлось одним из важных приоритетов в работе советской разведки, и это было понятно. Они действовали активно и, используя поддержку лиц, связанных с Абвером, организовали мятеж против республиканского правительства в Барселоне несколько лет назад. Из троцкистских кругов в спецслужбы Франции и Германии шли «наводящие» материалы о действиях компартий в поддержку Советского Союза, другие интересующие тех данные.

Судоплатов доложил свои соображения Берии, сначала нарком никак не прореагировал, тогда Павел вернулся к себе в кабинет и стал ждать. Через несколько часов он был вызван на третий этаж.

— Отправляйтесь со мной, — приказал нарком.

На этот раз поехали к Сталину на ближнюю дачу, находившуюся в получасе езды к западу от столицы. Первая часть встречи была весьма недолгой. Судоплатов доложил о неудачной попытке Сикейроса ликвидировать Троцкого, объяснив, что альтернативный план означает угрозу потерять антитроцкистскую сеть в Соединенных Штатах и Латинской Америке после его уничтожения.

— В какой мере агентурная сеть в Соединенных Штатах и Мексике, которой руководит Овакимян, задействована в операции против Троцкого? — задал Сталин вопрос.

— Операция Эйтингона, которому даны специальные полномочия самостоятельно вербовать и привлекать людей без санкции Центра, совершенно независима от Овакимяна, чья разведывательная деятельность под прикрытием нашей фирмы «Амторг» осуществляется вне связи с акцией против Троцкого, — ответил Судоплатов.

Чуть подумав, вождь подтвердил своё прежнее решение, заметив:

— Акция против Троцкого будет означать крушение всего его движения. И нам не надо будет тратить деньги на то, чтобы бороться с ними и их попытками подорвать Коминтерн и наши связи с левыми кругами за рубежом. Приступите к выполнению альтернативного плана, несмотря на провал Сикейроса, и пошлите телеграмму Эйтингону с выражением нашего полного доверия.

Время было уже позднее, одиннадцать вечера, и Сталин предложил Берии с Судоплатовым остаться на ужин. Перешли в столовую, еда была самая простая. Подшучивая над тем, что Судоплатов не пьёт, хозяин предложил ему попробовать грузинского вина пополам с шипучей водой «Лагидзе». Она ежедневно доставлялась самолетом из Грузии.

На Лубянку вернулись за полночь, там Павел подготовил текст телеграммы Эйтингону, добавив в конце: «Павел шлет наилучшие пожелания». «Павел» было кодовым именем Берии.

Сообщение о смерти Троцкого пришло в Москву по каналам ТАСС 20 августа 1940 года. В нём сообщалось, что проникнув в дом Троцкого, Рамон Меркадер нанес жертве удар ледорубом по затылку, отчего тот скончался на следующий день в госпитале. Убийцу задержала полиция, ведётся следствие.

Затем, неделей позже, кодированное радиосообщение с Кубы прислал Эйтингон.

Судоплатову официально объявили, что работой группы наверху довольны, но участники операции будут награждены только после возвращения в Москву. При этом Берия поинтересовался, удалось ли Каридад, Эйтингону и Григулевичу спастись и надежно спрятаться? Судоплатов ответил, что у них хорошее укрытие, неизвестное Меркадеру. Самого же Рамона задержали как Фрэнка Джексона — канадского бизнесмена.

— Не жалейте никаких средств для защиты его в суде, — приказал нарком. — Адвокаты должны доказать, что убийство совершено на почве склок и внутреннего разброда в троцкистском движении.

Эйтингон и Каридад получили приказ оставаться в подполье. Полгода они провели на Кубе, а затем морем отправились в Нью-Йорк, где резидент использовал свои знакомства в еврейской общине для получения новых документов и паспорта. Вместе с Каридад он пересёк Америку и приехал в Лос-Анджелес, а потом в Сан-Франциско. После этого часть агентуры, завербованной Эйтингоном, и других привлеченных к его сети лица, действовавших в Соединенных Штатах и Мексике, «законсервировали» до особого распоряжения.

В апреле 1938 года резидент НКВД в Финляндии Рыбкин был вызван в Кремль, где Сталин и другие члены Политбюро поручили ему совершенно секретное задание. Он получил директиву неофициально предложить финскому правительству соглашение, втайне от советского посла.

Финнам гарантировалось экономическое сотрудничество с Советским Союзом с учетом их интересов в Скандинавии и Европе в обмен на подписание Пакта о ненападении, экономическом и военном сотрудничестве в случае агрессии третьей стороны. Пакт сулил экономические выгоды для обеих сторон. Предложение Сталина включало также разделение сфер военного и экономического влияния в Балтийском регионе между Финляндией и Советским Союзом. По его указанию Рыбкин также передал сто тысяч долларов на создание партии мелких хозяев, которая выступала за нейтральную Финляндию.

Во время беседы в Кремле резидент выразил сомнение, что финны, тогда враждебно относившиеся к восточному соседу, согласятся на подписание такого договора, но Сталин подчеркнул, что это зондаж, поэтому предложение должно быть сделано устно, без участия в переговорах нашего полпреда, то есть неофициально.

Рыбкин поступил, как ему приказали, однако предложение было отвергнуто. Тем не менее оно инициировало раскол в финском руководстве, который позднее советское руководство использовало, подписав сепаратный мирный договор с Финляндией в 1944 году.

Не увенчались успехом и попытки разведки найти тайные подходы к Маннергейму[81] через его бывшего сослуживца по царской армии — графа Игнатьева, перешедшего на службу в Красную Армию в двадцатых годах.

Судоплатову ничего не было известно о подобного рода неофициальных предложениях немецкой стороне, однако он полагал, что маршал Финляндии Маннергейм проинформировал Гитлера о советских предложениях, так что фюрер, посылая своего министра иностранных дел Риббентропа в Москву летом 39-го для переговоров о подписании Пакта о ненападении, полагался не только на спонтанную реакцию Молотова и Сталина. Он был осведомлен о том, что Советский Союз готов принять предложение подобного рода, поскольку сам уже пытался заключить аналогичный договор с соседней Финляндией.

Финский отказ последовал осенью 38-го года. Финнам было куда важнее оставаться союзниками Англии, Швеции и Германии. К тому же они не видели для себя никаких выгод в роли буферной зоны между Востоком и Западом. Позднее, однако, эта роль все же была им навязана. За то, что Финляндия напала на Советский Союз вместе с немцами, она должна была заплатить дорогую цену. В результате финны получили куда менее выгодные для себя условия, чем те, которые первоначально предлагал Рыбкин.

В августе 1939 года объем разведывательной информации резко возрос.

Закордонная разведка получила достоверное сообщение о том, что французское и британское правительства не горят желанием оказать Советскому Союзу поддержку в случае войны с Германией. Это вполне совпадало с данными, полученными тремя или четырьмя годами раньше от кембриджской группы. Согласно этим данным, британский кабинет министров, точнее, Невилл Чемберлен и сэр Джон Саймон рассматривали возможность тайного соглашения с Гитлером для оказания ему поддержки в военной конфронтации с Советским Союзом.

Особое внимание заслуживала информация трёх надежных источников из Германии: руководство вермахта решительно возражало против войны на два фронта.

Полученные директивы обязывали Иностранный отдел быстро рассмотреть возможные варианты сотрудничества со странами, готовыми подписать соглашения о противодействии развязыванию войны. Речь шла не только об Англии и Франции, с которыми велись консультации с начала 1939 года, но также и о Германии. Там за мирное урегулирование отношений с Советским Союзом выступали в среде влиятельных военных лишь выходцы из Восточной Пруссии.

Рассматривая в соответствии с полученными директивами альтернативные варианты, Судоплатов не мог даже представить, что экономические переговоры завершатся пактом о сотрудничестве Берлина и Москвы. Когда его информировали о предстоящем прибытии министра иностранных дел Германии в Москву 23 августа 1939 года — всего за несколько часов до того, как это произошло — он был немало удивлён.

После прибытия Риббентропа и последовавшего через тринадцать часов подписания Пакта о ненападении (это событие произошло в Кремле в два часа ночи) стало ясно: принятое решение не было внезапным. Стратегической целью советского руководства было избежать любой ценой войны на два фронта — на Дальнем Востоке и в Европе.

Такая линия дипломатических отношений, не привязанных к идеологическим соображениям, установилась ещё с 20-х годов, когда Советский Союз осуществлял экономическое сотрудничество и поддерживал нормальные отношения с Италией после прихода к власти фашистского режима Муссолини. Кремлевское руководство было готово к компромиссам с любым режимом при условии, что это гарантировало стабильность Советскому Союзу. Для Сталина и его окружения воплощение в жизнь их геополитических устремлений — преобразовать Советский Союз в мощнейшую державу мира — всегда было приоритетом.

Страна получила возможность более или менее стабильно развиваться лишь после завершения коллективизации в 1934 году, переживая последовательно до этого гражданскую войну, голод, разруху. И лишь к середине 30-х свои плоды начала приносить индустриализация. Растущая мощь государства была продемонстрирована в успешных военных действиях против Японии в Монголии и Маньчжурии. Хотя страна установила дипломатические отношения со всеми ведущими державами мира, её тем не менее держали в изоляции, что наглядно проявлялось, когда мировые державы не допускали СССР к участию в решении кардинальных мировых вопросов, от которых зависели их интересы. Все соглашения по Европе и Азии принимались западными странами и Японией в ущерб интересам Советского Союза. Англо-германское соглашение 1935 года, признававшее перевооружение немецких военно-морских сил, и последующие соглашения между ведущими державами мира по оснащению современными видами оружия своих флотов даже не упоминали Советский Союз.

Французская и английская делегации, прибывшие в Москву летом 39-го, чтобы прозондировать почву для создания возможного союза против Гитлера, состояли из второстепенных фигур. Таким образом, политика Сталина по отношению к Гитлеру основывалась на правильном соображении, что враждебность западного мира и Японии к советскому строю сделает изоляцию СССР от международного сообщества постоянным фактором.

Оглядываясь назад, нельзя не прийти к выводу, что все три будущих союзника по антигитлеровской коалиции — СССР, Британия и Франция — виноваты в том, что позволили Гитлеру развязать Вторую мировую войну. Взаимные неприязнь и противоречия помешали достижению компромисса между Англией и Францией, с одной стороны, и Советским Союзом — с другой. Компромисса, который бы позволил сообща остановить агрессию Гитлера против Польши.

Историки Второй мировой войны почему-то упускают из виду, что англо-франко-советские переговоры в 1939 году были начаты фактически по инициативе президента США Франклина Рузвельта. Британский дипломат и советский разведчик Дональд Маклэй сообщал, что Рузвельт направил своего представителя британскому премьер-министру Чемберлену с предостережением: господство Германии в Западной Европе было бы губительным для интересов как Америки, так и Британии. Рузвельт побуждал Чемберлена для сдерживания Гитлера вступить в переговоры с европейскими союзниками Великобритании, включая и Советский Союз. Закордонные источники сообщали, что британское правительство с явной неохотой отнеслось к американской инициативе, так что Рузвельту пришлось оказать на британцев нажим, чтобы заставить их всё-таки пойти на переговоры с Советами по выработке военных мер для противостояния Гитлеру.

Тем не менее быстрота, с какой был подписан договор о ненападении с Гитлером, поразила Судоплатова: ведь всего за два дня до этого он получил приказ искать возможные пути для мирного урегулирования отношений с Германией. Лубянка ещё продолжала посылать стратегические предложения Сталину и Молотову, а договор уже был подписан: Сталин проводил переговоры сам в обстановке строжайшей секретности.

Судоплатов ничего не знал о протоколах Пакта Молотова — Риббентропа, но сами по себе такого рода секретные протоколы обычная вещь в дипломатических отношениях, затрагивающих особо сложные вопросы. Накануне войны британское правительство подписало секретные протоколы с Польшей. В них речь шла об оказании ей военной помощи в случае войны с Германией. Так что в протоколах Пакта Молотова — Риббентропа нет ничего тайного. Директивы, основанные на подписанных соглашениях, были весьма четкими и определенными: о них знали не только руководители разведки, но и военное руководство с дипломатами. Фактически знаменитая карта раздела Польши, приложенная к протоколам 28 сентября 1939 года, появилась на страницах «Правды», конечно, без подписей Сталина с Риббентропом, и её мог видеть весь свет. К тому времени, однако, Польша уже была оккупирована германскими войсками.

Осенью этого же года вместе с начальником разведки Фитиным и Меркуловым Судоплатов принял участие в совещании у Молотова в его кремлевском кабинете. Там находились также начальник оперативного управления Генштаба генерал-майор Василевский, заместитель наркома иностранных дел Потемкин, зампред Госплана Борисов, начальник штаба ВМФ адмирал Исаков и начальник погранвойск генерал Масленников. На повестке дня стоял один вопрос — защита стратегических интересов в Прибалтике. Молотов хотел услышать соображения приглашенных. Советские войска уже находились там в соответствии с договорами, подписанными с правительствами Литвы, Латвии и Эстонии. Открывая совещание Молотов заявил:

— Мы имеем соглашение с Германией о том, что Прибалтика рассматривается как регион наиболее важных интересов Советского Союза. Однако ясно, хотя германские власти и признают это в принципе, они никогда не согласятся ни на какие «кардинальные социальные преобразования», которые изменили бы статус этих государств, их вхождение в состав Советского Союза. Более того, советское руководство полагает, что наилучший способ защитить интересы СССР в Прибалтике и создать там надежную границу — это помочь рабочему движению свергнуть марионеточные режимы.

Из этого заявления стало ясно, каким именно образом толковалось соглашение с Гитлером. Однако поздней осенью 1939 года появился новый стимул для активизации политических, экономических, военных и разведывательных операций в Прибалтике. От советских резидентур в Швеции и Берлине была получена проверенная и достоверная информацию о том, что немцы планируют направить высокопоставленные экономические делегации в Ригу и Таллин для заключения долгосрочных соглашений. Таким образом, Прибалтика оказалась бы под политическим и экономическим зонтиком Германии.

Телеграммы из Берлина и Швеции были отправлены за двумя подписями — посла и резидента, что бывало крайне редко и означало: информация имеет важное политическое значение. Полученные в Москве, они с визами Молотова и Берии препровождались Фитину и Судоплатову по линии НКВД с приказом немедленно представить по этому вопросу предложения. Фитин ознакомил с телеграммой Гукасова — начальника по работе с националистическими и эмигрантскими организациями в районах, примыкающих к советским границам. Того самого Гукасова, который годом ранее потребовал от партбюро расследовать персональное дело Павла. Все ещё с подозрением относясь к коллеге и, возможно, держа на него зло, тот не передал Судоплатову указание Берии и самостоятельно подготовил предложения по противостоянию немецким спецслужбам в Латвии, Литве и Эстонии, а затем напрямую направил их начальнику разведки. Суть заключалась в том, чтобы использовать лишь агентурную сеть трёх республик Прибалтики, состоявшую из русских и еврейских эмигрантов.

Разразился скандал.

Вызвав Фитина с Судоплатовым и выслушав сообщение начальника разведки по записке Гукасова, Берия спросил мнение последнего.

— У меня его нет, — честно ответил Павел. — Я не получал никаких указаний и не в курсе германских намерений в Прибалтике. В настоящее время занимаюсь совершенно другими делами.

Нарком налился краской и велел срочно ещё раз принести телеграммы. А в них увидел отсутствие подписи Судоплатова об ознакомлении.

— Гукасова ко мне! — рявкнул по телефону адъютанту, через несколько минут Гукасов стоял вытянувшись перед наркомом.

— Это что такое?! — Берия потряс перед ним бланками. — Стратегом себя мнишь?!

После чего последовала непередаваемая игра слов и выражений.

— Если ещё раз позволишь такое, — Лаврентий Павлович подошёл вплотную, — лично оторву голову. Свободен.

Когда бледный Гукасов покинул кабинет, Берия успокоился и сказал:

— Европа сейчас в огне войны, и задачи разведки в нынешних условиях стали совершенно иными.

Вслед за чем процитировал Сталина, потребовавшего активного включения оперативных сотрудников разведорганов в политические зондажные операции с использованием любых конфликтов в правящих кругах иностранных государств.

— Это, — подытожил Берия, — ключ к успеху в свержении нынешних правительств марионеточных государств, провозгласивших свою так называемую независимость в 1918 году под защитой германских штыков.

Из этой тирады оба сразу поняли, что имеются в виду государства Прибалтики.

— Немцы и раньше, и теперь, — продолжал Берия, — рассматривают их как свои провинции, считая колониями германской империи. Наша же задача состоит в том, чтобы сыграть на противоречиях между Англией и Швецией в данном регионе, — повернулся в сторону Судоплатова. — Обдумайте всё как следует и немедленно вызовите в Москву Чичаева. Потом доложите ваши соображения с учетом необходимых материальных ресурсов. Срок — три дня.

Самоуверенная и дерзкая постановка вопроса отражала то новое мышление, которое демонстрировали Сталин с Молотовым и Берия после подписания пакта, тот явно прибавил им веры в собственные возможности. В регионах, уже официально вошедших теперь в сферу интересов СССР, начиналась кардинально новая активная политика в целях влияния на внутренний курс правительств этих государств.

Прибывший в Москву Чичаев, резидент НКВД в Риге, сообщил о резких расхождениях и натянутых отношениях внутри правительства Латвии — прежде всего между президентом Ульманисом и военным министром Балодисом. Этот конфликт подрывал стабильность существовавшего режима, уже находившегося под двойным давлением — советским и германским.

Немцы опирались на своих преданных сторонников в экономических управленческих структурах и деловых кругах, в то время как СССР рассчитывал на влияние среди левых групп, связанных с компартией и профсоюзами. Латвия, как и другие государства Прибалтики, по существу являлась буферной зоной между Советским Союзом и Германией.

План создания широкой коалиции, где в правительстве должны быть представлены как немецкие, так и советские интересы, также обсуждался на встрече в кремлевском кабинете Молотова. Узнав о таком варианте, президент Латвии Ульманис выступил резко против, между тем как министр иностранных дел Вильгельм Мунтерс неожиданно одобрил эту идею. Обстановка в республике накалялась ещё и потому, что там ширилось и поддерживаемое СССР забастовочное движение. Углублялся и экономический кризис, вызванный начавшейся войной: традиционные торговые связи региона с Британией и Западной Европой оказались оборванными.

Чичаев с Ветровым (советником полпредства в Риге) приехали к Судоплатову, и дипломат предложил сыграть на личных амбициях Мунтерса, чья репутация в Берлине была довольно устойчивой из-за его частых встреч с Риббентропом. Что касается Ульманиса, его правительство не пользовалось особой популярностью в результате ошибок в экономической области, с одной стороны, и примиренческой позиции, занятой им по отношению к шовинистически настроенным немецким бизнесменам в Риге — с другой. Эти коммерсанты скупали все наиболее ценное, что было в республике, широко пользуясь теми преимуществами, которые открывались перед ними из-за прекращения торговых связей Латвии с Западной Европой. Около семидесяти процентов всего латвийского экспорта шло в Германию по демпинговым[82] ценам.

Судоплатов информировал Берию и Молотова, что правительство Латвии опирается не столько на поддержку регулярных воинских формирований, сколько на вспомогательные полицейские части, составленные в основном из сыновей фермеров и мелких торговцев. По убеждению разведки, министр иностранных дел Мунтерс был идеальной фигурой для того, чтобы возглавить правительство, приемлемое как для немецких, так и для советских интересов. Когда он обязал ведущие латвийские газеты опубликовать фотографию Молотова в честь его 50-летия, это было воспринято как готовность установить личные контакты.

Реакция последовала незамедлительно — Судоплатову тут же выдали дипломатический паспорт на имя Матвеева, а Мунтерса информировали, что с ним хотел бы встретиться специальный советник Молотова в целях получения от латвийского министра всего того, что у него могло быть помимо протокола. Эти неофициальные послания будут затем вручены советскому руководству.

Был июнь 40-го года — действовать следовало срочно.

По этой причине до Риги посланник добирался не поездом, а на борту скоростного советского бомбардировщика. Там, в Риге, он вместе с Ветровым, нанес тайный визит Мунтерсу, выразив во время встречи пожелание советского правительства как можно скорее произвести перестановки в составе кабинета министров, с тем, чтобы он, Мунтерс, смог возглавить новое коалиционное правительство.

Визит Судоплатова был частью комплексной операции по захвату контроля над правительством Латвии. Руководил ею Меркулов, первый заместитель Берии, тайно прилетевший в Ригу для координации плана действий на месте.

Находясь там под видом советника Молотова, Павел докладывал обо всём Меркулову, у которого был прямой выход по телефону на Москву. Вскоре латвийскому правительству был предъявлен ультиматум. В результате, президент Ульманис вынужден был уйти со своего поста, советские войска оккупировали Латвию и арестовали Ульманиса. Обстановка изменила правила игры. Немцы оказались слишком глубоко втянутыми в военные операции на Западе, чтобы интересоваться событиями, происходящими в Латвии. Молотов же и Сталин решили поставить во главе прибалтийских государств не тех, кто устраивал бы обе стороны (того же Мунтерса), а надежных людей, близких к компартии. Правда, некоторые из первоначальных условий, предполагавших создание коалиционных правительств, всё же сохранялись. В частности, латвийским и эстонским генералам были присвоены звания, аналогичные званиям в Красной Армии, а Мунтерса хотя и арестовали, но сделали это не сразу.

Вместе с Ветровым Судоплатов без лишнего шума вывезли всех членов семьи Мунтерса в Москву, а оттуда доставили в Воронеж, где Мунтерса определили на должность профессора Воронежского университета. Немецкую же сторону официально уведомили, что СССР по-прежнему считает бывшего министра иностранных дел Латвии политически значимой фигурой.

После истории с Гукасовым, но ещё до того, как Латвия была оккупирована советскими войсками, Берия неожиданно вызвал Судоплатова к себе и предложил сопровождать его на футбольный матч на стадионе «Динамо». Никаких объяснений не дал — это был приказ.

Играли «Спартак», команда профсоюзов, и «Динамо», команда НКВД. В те годы каждая встреча этих команд была сама по себе событием.

Поначалу Судоплатов решил, что нарком желает его присутствия во время беседы с агентом в ресторане. Заведение находилось на стадионе и было идеальным местом для встреч с агентурой, поскольку кабинеты там были оборудованы подслушивающими устройствами.

Когда оба приехали на стадион и вышли из машины, Павел следовал за Берией на почтительном расстоянии, поскольку шефа сразу окружили его заместители: Кобулов, Цанава, Масленников и другие. Обернувшись, нарком сделал ему знак приблизиться и идти рядом — так Павел очутился в правительственной ложе.

Берия представил его Маленкову и другим партийным и государственным деятелям, при этом Судоплатов чувствовал себя крайне неловко. Всё это время он просидел молча, но сам факт присутствия на правительственной трибуне дал понять Круглову, Серову, Цанаве и другим, что пора прекратить распространять слухи о подозрительных контактах, связях и о каких-то компрометирующих Судоплатова материалах, имевшихся в следственной части. Те должны были убедиться, что отныне он относится к разряду доверенных людей в глазах руководства страны.

Пакт Молотова — Риббентропа имел для Советского Союза ещё одно последствие — присоединение Западной Украины.

Вслед за оккупацией Польши немецкими войсками Советская армия заняла Галицию и Восточную Польшу. Галиция всегда была оплотом украинского националистического движения, которому оказывали поддержку такие лидеры, как Гитлер и Канарис в Германии, Бенеш в Чехословакии и федеральный канцлер Австрии Энгельберт Дольфус.

Столица Галиции — Львов — сделалась центром, куда стекались беженцы из Польши, спасавшиеся от немецких оккупационных войск. Польская разведка и контрразведка переправили во Львов всех своих наиболее важных заключенных — тех, кого подозревали в двойной игре во время немецко-польской конфронтации тридцатых годов.

О том, что творилось в Галиции, Судоплатов узнал лишь в октябре 1939 года, когда Красная Армия заняла Львов. Первый секретарь компартии Украины Хрущев и его нарком внутренних дел Серов выехали туда, чтобы проводить на месте кампанию советизации Западной Украины.

Эмму направили во Львов вместе с Журавлевым — начальником немецкого направления закордонной разведки. Павлу было тревожно: её подразделение занималось немецкими агентами и подпольными организациями украинских националистов, а во Львове атмосфера была разительно не похожа на положение дел в советской части Украины. Во Львове процветал западный капиталистический образ жизни: оптовая и розничная торговля находилась в руках частников, которых вскоре предстояло ликвидировать в ходе советизации. Огромным влиянием пользовалась украинская униатская церковь, местное население оказывало поддержку организации украинских националистов, возглавляемой людьми Бандеры. По данным чекистов, ОУН действовала весьма активно и располагала значительными силами. Кроме того, она обладала богатым опытом подпольной деятельности, которого, увы, не было у Серовской «команды».

Служба контрразведки украинских националистов сумела довольно быстро выследить их явочные квартиры во Львове. Метод был крайне прост: бандеровцы начинали слежку возле здания горотдела НКВД и сопровождали каждого, кто выходил оттуда в штатском и… в сапогах, что выдавало в нем военного — украинские чекисты, скрывая под пальто форму, забывали такой «пустяк», как обувь. Они, видимо, не учли, что на Западной Украине сапоги носили одни военные. Впрочем, откуда им было это знать, когда в советской части Украины подобную обувь носили все, поскольку другой просто нельзя было достать.

О провале явочных квартир доложили Центру, а Эмма перебралась в гостиницу «Центральная»: сначала под видом беженки из Варшавы, а затем выдавая себя за журналистку из газеты «Известия». Она широко использовала опыт работы с польскими беженцами в Белоруссии в прошлые годы. На польском говорила свободно, и вскоре ей удалось установить дружеские отношения с семьей польских евреев из Варшавы. Эмма помогла им выехать в Москву, где их встретили её «друзья», дали денег и помогли выехать к родственникам в США. При этом договорились, что отношения будут продолжаться, а это означало — в случае необходимости советская разведслужба сможет на них рассчитывать. Эмигранты не знали, что журналистка — оперативный работник, и согласились на дальнейшую связь.

Серов с Хрущевым игнорировали предупреждения Журавлева, считавшего, что по отношению к местным украинским лидерам и деятелям культуры следует проявлять максимум терпения. Многие из них были достаточно широко известны в Праге, Вене и Берлине. В результате был арестован Кост-Левицкий, являвшийся одно время главой бывшей независимой Украинской Народной Республики. Хрущев незамедлительно сообщил об этом Сталину, подчеркивая свои заслуги в деле нейтрализации потенциального премьера украинского правительства в изгнании. Кост-Левицкого этапировали из Львова в Москву, где поместили в тюрьму. К тому времени ему было уже за восемьдесят, и арест столь преклонных лет человека изрядно повредил государственному престижу в глазах украинской интеллигенции.

А ещё Пакт Молотова — Риббентропа положил конец планам украинских националистов по созданию независимой республики Карпатской Украины, активно поддерживаемым в 1938 году Англией и Францией. Эта идея была торпедирована Бенешем[83], который согласился со Сталиным в том, что Карпатская Украина, включавшая также часть территории, принадлежавшей Чехословакии, будет целиком передана Советскому Союзу.

Коновалец, единственный украинский лидер, имевший доступ к Гитлеру с Герингом, был, как известно, ликвидирован, другие же националистические лидеры на Украине не имели столь высоких связей с немцами — в основном это были оперативники из Абвера или гестапо, и британские или французские власти не придавали таким сколько-нибудь серьезного значения. В этой связи заявления Хрущева о том, что он якобы сорвал западные планы создания украинского временного правительства в изгнании, арестовав Кост-Левицкого, попросту не соответствовали действительности. И когда Судоплатову приказали дать оценку, насколько важно содержание Кост-Левицкого в Москве, Павел в своем докладе Берии, который затем был послан Молотову, подчеркнул, что это ни с какой точки зрения это не оправдано. Напротив, следует предоставить Галиции специальный статус, чтобы нейтрализовать широко распространенную антисоветскую пропаганду, и необходимо немедленно освободить Кост-Левицкого. А ещё извиниться, отослав обратно живым и невредимым, дав возможность жить во Львове с максимальным комфортом. Это следовало сделать при условии, что освобожденный, в свою очередь, поддержит идею направить в Москву и Киев влиятельную и представительную делегацию из западных областей для переговоров о специальном статусе для Галиции в составе советской республики Украина. Тем самым будет оказано должное уважение местным традициям.

Молотов согласился, Кост-Левицкий был освобожден и выехал обратно во Львов в отдельном спецвагоне. Это предложение было первой открытой конфронтацией Судоплатова с Хрущевым и Серовым.

Согласно секретному протоколу между Молотовым и Риббентропом СССР не должен был препятствовать немецким гражданам и лицам немецкой национальности, проживавшим на территориях, входящих в сферу советских интересов, переселяться по их желанию в Германию или на территории, входившие в их сферу притязаний. Разведка решила воспользоваться этими условиями.

В Черновцы направили группу капитана Адамовича. В ней был Рудольф Абель. Город находился на границе Галиции с польской территорией, в то время уже оккупированной немцами. Группе предстояло наладить контакты с агентами, завербованными из числа этнических немцев, поляков и украинцев. Они должны были обосноваться в этих местах как беженцы от коммунистического режима, ищущие защиты на контролируемых немцами территориях.

Адамович выехал из Москвы в Черновцы, захватив с собой фотографии сотрудников разведки, действовавших под прикрытием дипломатических служб в Польше и Германии, для последующих встреч с этнической агентурой и обучения её Абелем основам радиосвязи. Однако после встречи с Серовым и договоренности с тем по ряду технических вопросов он неожиданно исчез.

Не найдя его, Серов изругал Абеля и доложил об исчезновении Адамовича Хрущеву. Абель хотя и являлся опытным сотрудником, не догадывался о бюрократических интригах и полагал, что если он сообщил о двухдневном отсутствии старшего группы начальнику Украинского НКВД, то ему незачем об этом дополнительно информировать Судоплатова. Последнего незамедлительно вызвал Берия и приказал доложить, как идут дела у Адамовича. Когда Павел не смог сообщить ничего нового, кроме информации недельной давности, нарком впал в ярость.

В это время зазвонил телефон правительственной связи, на проводе был Хрущев.

Он начал возмущенно попрекать Берию, что к нему на Украину засылают некомпетентных людей и изменников, вмешивающихся в деятельность республиканского НКВД. По его словам, местные кадры в состоянии провести сами всю необходимую работу.

— Этот ваш Адамович — негодяй! — прокричал Хрущев. — Он, по нашим данным, сбежал к немцам!

Линия спецсвязи давала возможность слышать его слова в кабинете, и Берии явно не хотелось в присутствии постороннего отвечать в той же грубой манере.

— Никита Сергеевич, — по возможности мягко сказал он, — у меня сейчас майор Судоплатов, заместитель начальника разведки. За операцию Адамовича отвечает лично он. На все вопросы вы сейчас получите разъяснения.

Взяв трубку, Павел начал объяснять, что Адамович компетентный работник и хорошо знает Польшу.

— Он враг! — взвился секретарь ЦК. — Перебежал к немцам! Немедленно найти или выкрасть! И еще, майор — я сломаю твою карьеру, если будешь продолжать упорствовать, покрывая таких бандитов, как Кост-Левицкий и Адамович! — Хрущев в сердцах бросил трубку.

Реакция Берии, который тоже всё слышал, была сдержанно-официальной.

— Через два дня, — отчеканил он, — Адамович должен быть найден — живой или мертвый. Если жив, следует тут же доставить в Москву. В случае невыполнения указания члена Политбюро вы будете нести всю ответственность за последствия с учетом ваших прошлых связей с врагами народа в бывшем руководстве разведорганов.

Судоплатов вышел из кабинета с тяжелым чувством. Через десять минут его телефон начал трезвонить не переставая. Контрразведка, погранвойска, начальники райотделов украинского и белорусского НКВД — все требовали фотографии Адамовича. По личному указанию Берии начался всесоюзный розыск.

Прошло два дня, но на след Адамовича напасть так и не удалось. Судоплатов понимал, что ему грозят крупные неприятности. В последний момент, однако, он решил позвонить проживавшей в Москве жене пропавшего. По сведениям, которыми располагал Павел, в её поведении за последние дни не отмечалось ничего подозрительного.

Позвонив, как бы между прочим осведомился, когда она в последний раз разговаривала с супругом? Та, поблагодарив за звонок, сообщила, что муж два последних дня находится дома с сотрясением головного мозга и врачи из поликлиники НКВД запретили ему вставать с постели в течение нескольких дней.

Павел положил трубку, осмысливая услышанное. Потом набрал номер генерала Новикова — начальника ведомственной медслужбы. Тот подтвердил, что всё так и есть на самом деле.

«Да, чудны дела твои Господи», — с облегчением подумал Судоплатов и отправился к наркому с сообщением, что Адамович находится в Москве.

— Под арестом? — спросил Берия.

— Нет, — ответил тот и принялся объяснять ситуацию. В кабинете они были одни.

Берия грубо оборвал майора, употребляя слова, которых тот никак не ожидал от члена Политбюро. Разъяренный, он описывал круги по своему огромному кабинету, выкрикивая ругательства в адрес Судоплатова с Адамовичем, называя их болванами и безответственными молокососами, компрометирующими НКВД в глазах партийного руководства.

— Почему молчите? — уставился на Павла, неожиданно прервав свою тираду.

— У меня страшная головная боль.

— Тогда немедленно, сейчас же отправляйтесь домой.

Прежде чем уйти, Судоплатов заполнил ордер на арест Адамовича и зашел в кабинет к Меркулову, который должен был его подписать. Когда же объяснил, в чём дело, тот рассмеялся и порвал бумагу. Головная боль стала совсем невыносимой, и офицер медслужбы отвез Павла домой.

На следующее утро позвонил секретарь Берии и сообщил, что нарком приказал оставаться дома три дня и лечиться, добавив, что Лаврентий Павлович посылает ему лимоны, полученные из Грузии.

Расследование показало, что Адамович, напившись в ресторане на вокзале в Черновцах, в туалетной комнате ввязался в драку и получил сильный удар по голове, вызвавший сотрясение мозга. В этом состоянии он сумел сесть на московский поезд, забыв проинформировать Абеля о своем отъезде. В ходе драки фотографии, которые ему нужны были для ознакомления агентов, оказались потерянными. Позднее их обнаружили на вокзале сотрудники украинского НКВД, полагавшие, что драку специально затеяли агенты Абвера, пытаясь похитить Адамовича. Дело закончилось тем, что Адамовича уволили из НКВД и назначили заместителем министра иностранных дел Узбекистана.

К несчастью, конфликт Судоплатова с Серовым и Хрущевым на этом не закончился. Украинский нарком НКВД был замешан в любовной истории с известной польской певицей Бандровской-Турской. В Москве он объявил, что лично завербовал оперную диву. Все были в восторге — ведь она пользовалась европейской славой и часто перед войной гастролировала в Москве и других европейских столицах. Эйфория, однако, скоро прошла: с согласия Серова агент выехала в Румынию, где наотрез отказалась встретиться с советским резидентом в Бухаресте — советником полпредства. Хрущев с Берией получили тогда письмо от сотрудников украинского НКВД, обвинявших их наркома в том, что тот заводит шашни под видом выполнения служебных обязанностей. Серова срочно вызвали в Москву.

Судоплатову довелось быть в кабинете Берии в момент, когда нарком предложил Серову объяснить свои действия и ответить на выдвинутые обвинения. В ответ тот заявил, что на роман с оперной певицей он получил разрешение от самого Хрущева и это было вызвано оперативными требованиями. Берия разрешил наркому позвонить из своего кабинета Хрущеву, но последний, едва услышав, откуда Серов говорит, тут же разразился матами.

— Ты, сукин сын, кричал он в трубку, — захотел втянуть меня в свои б… делишки, чтобы отмазаться? Передай трубку товарищу Берии!

Судоплатову было хорошо слышно, как Хрущев обратился к тому со словами.

— Лаврентий Павлович! Делайте всё, что хотите с этим засранцем, только что выпорхнувшим из военной академии. У него нет никакого опыта в серьёзных делах. Если сочтёте возможным, оставляйте на прежней работе. Нет — накажите по первое число. Только не впутывайте меня в это дело и в ваши игры с украинскими эмигрантами.

После такого заявления нарком стал ругать виновного почем зря — грозясь уволить из органов с позором, называя мелким бабником, всячески оскорбляя и унижая. Павлу было крайне неловко находиться в кабинете во время столь гневной тирады.

Затем неожиданно Берия предложил Серову обсудить с Судоплатовым, как выпутаться из неприятной истории. В результате пришли к выводу, что украинскому наркому не следует делать попыток связаться с Бандровска-Турской ни под каким видом. Её отъезд в Румынию являлся весьма прискорбным фактом, поскольку выступления певицы во Львове или Москве могли бы произвести благоприятное впечатление на общественное мнение в Польше и Западной Европе.

На данный момент важно было продемонстрировать, что ситуация в Галиции нормальная и обстановка вполне здоровая. В этом плане бегство певицы в Румынию явилось ударом по репутации Хрущева, не перестававшего утверждать, что Москве нечего беспокоиться, поскольку советизация Западной Украины проходит успешно, о чём свидетельствует, дескать, и та поддержка, которую оказывают этому процессу видные деятели украинской и польской культуры.

После своего назначения заместителем начальника разведслужбы в марте 1939 года Судоплатов напомнил Берии о судьбе старого чекиста Зубова, всё ещё находившегося в тюрьме за невыполнение приказа о финансировании переворота в Югославии.

— Этот человек, — сказал он наркому, — преданный и опытный офицер разведки.

Нарком, знавший осуждённого на протяжении семнадцати лет, сделал вид, что ничего не слышал, хотя именно этот человек сыграл значительную роль в том, что Берия сумел добраться до вершин власти.

В начале 20-х годов Зубов возглавлял отделение разведки, следившее за тайными связями грузинских меньшевиков и их агентуры в Турции. Основываясь на Зубовской информации, Берия доложил Дзержинскому с Лениным о готовившемся восстании и об успешном подавлении его в самом зародыше. Этот доклад обсуждался на пленуме ЦК партии и фактически послужил основанием для назначения Берии на должность начальника ГПУ Закавказья. Зубов оставался в дружеских отношениях с Лаврентием Павловичем и его заместителем Кобуловым. Приезжая в Москву из Грузии, оба нередко останавливались на квартире Зубова.

Осенью 39-го, после захвата Польши немцами в руки чекистов попали полковник Сосновский, бывший руководитель польской спецслужбы в Берлине, и князь Радзивилл — богатый польский аристократ, имевший немалый политический вес. Оба были помещены на Лубянку для активной разработки в качестве агентов. Ради спасения Зубова Судоплатов предложил Берии использовать того в оперативной разработке, поместив в одну камеру с Сосновским.

— Он отлично знает польский и немецкий, а к тому же отличный психолог и вербовщик, — так Павел обосновал свою просьбу.

— Ну что же, попробуйте, — пожевал губами нарком.

Зубова перевели из Лефортова, где его безжалостно избивали по приказу того же Кобулова, но на самооговор ветеран не шел. Павел знал о недозволенных методах следствия, был против, но, как и другие, молчал. Они поощрялись высшим руководством, а добавлять подозрений к тем, которые уже имелись на него, не желал.

Как и следовало ожидать, находясь с Сосновским в одной камере, Зубов содействовал его вербовке. Он убедил полковника, что сотрудничество с немецкой или польской спецслужбами не сулит тому никакой перспективы на будущее, поэтому имеет прямой смысл работать на русскую разведку. В результате тот дал соответствующую подписку.

В 30-х годах Сосновский, будучи в Берлине польским резидентом, весьма эффективно руководил агентурной сетью. Выступая под видом польского аристократа, содержал конюшню и устраивал званые обеды, своих агентов, привлекательных и молодых дам, как правило, внедрял в штаб-квартиру нацистской партии и секретариат министерства иностранных дел. Однако гестапо удалось засветить большую часть его сети, а самого полковника арестовать за шпионаж.

Следователям на Лубянке он показал, что разоблаченных агентов казнили в тюрьме Плетцензее прямо у него на глазах. Поляки обменяли Сосновского на руководителя немецкой общины в Польше, обвиненного в шпионаже в пользу Германии. В 1937 году военный суд в Варшаве осудил Сосновского за растрату выделенных на агентуру средств, и он отбывал срок в Восточной Польше. Двумя годами позже части Красной Армии освободили заключенных из тюрем, что же касается Сосновского, то его «переселили» в тюрьму НКВД.

От нового агента советская разведка получила информацию, что двое из его агентов все ещё продолжали действовать. Кроме того, он подал идею использовать связи князя Радзивилла, сделав того посредником между советским руководством и Герингом, одним из заместителей Гитлера.

После того как Зубов сумел оценить потенциальные возможности Сосновского для разведки и помог завербовать его, Судоплатов предложил использовать ветерана в качестве сокамерника князя Радзивилла. Берия согласился, Зубова перевели в камеру князя, вместе они находились месяц. Последствия были те же, что и с Сосновским.

К тому времени условия содержания Зубова изменились, ему позволяли обедать и ужинать в кабинете Павла, причем еду заказывали в ведомственном ресторане. Всё ещё находясь под стражей, он в сопровождении конвоира ходил в поликлинику НКВД на медицинские процедуры, а впоследствии был освобожден и продолжил службу у Судоплатова начальником одного из отделений.

Радзивиллом же занялся лично Берия. Он сумел убедить князя, что тот должен выступить в роли посредника между советским правительством и Герингом для выяснения деликатных вопросов во взаимоотношениях обеих стран.

НКВД держало князя в поле зрения, начиная с середины 30-х годов, и знало, что он принимал Геринга в своем поместье под Вильнюсом, где сподвижник фюрера любил охотиться. Об освобождении Радзивилла ходатайствовали перед советским правительством представители знатных аристократических родов Великобритании вместе с Италией и Швецией. Вскоре их просьбу удовлетворили, и Павел организовал отъезд агента влияния[84] из Москвы в Берлин. Оттуда вскоре стали поступать сведения из резидентуры: Радзивилл начал появляться на дипломатических приемах в обществе Геринга. Судоплатову приказали разработать варианты выхода с ним на связь. Осуществлять её решили по открытым каналам, поскольку князь являлся заметной в обществе фигурой и мог свободно посещать советское посольство, не вызывая подозрений. Его, в частности, могла интересовать судьба фамильной собственности, оказавшейся на оккупированной территории.

Радзивилла дважды принимал советский резидент в Берлине Амаяк Кобулов, докладывавший об этих встречах Центру. Однако никаких инструкций по оперативному использованию князя в контактах с немцами ему не давали. До поры до времени к агенту решили не обращаться. Следовало проявлять максимум терпения и ждать, пока Радзивилл поедет в Швейцарию или Швецию, где будет вне немецкого контроля, и только там войти с ним в контакт.

С ноября 40-го закордонная разведка НКВД сообщала руководству страны об угрозе войны. Иностранный отдел завел литерное дело под оперативным названием «Затея», куда стекались наиболее важные сообщения по этому направлению.

В папке находились весьма тревожные документы, беспокоившие советское руководство, поскольку они ставили под сомнение искренность предложений по разделу мира между Германией, Советским Союзом, Италией и Японией, сделанных Гитлером Молотову осенью этого года в Берлине. Материалы из литерного дела регулярно докладывались Сталину с Молотовым, а они пользовались информацией как для сотрудничества с Германией, так и для противодействия ей.

Хотя полученные разведданные разоблачали намерения Гитлера напасть на Советский Союз, однако многие сообщения противоречили друг другу. В них отсутствовали оценки немецкого военного потенциала — танковых соединений и авиации, расположенных на советских границах и способных прорвать линию обороны частей Красной Армии. Никто в службе госбезопасности серьёзно не изучал реальное соотношение сил на советско-германской границе.

Помимо этого была упущена качественная оценка немецкой тактики «блицкрига». По немецким военно-стратегическим играм военная разведка и НКВД знали, что длительная война потребует дополнительных экономических ресурсов, и полагали — если война всё же начнется, то немцы прежде всего попытаются захватить Украину и богатые сырьевыми ресурсами районы для пополнения продовольственных запасов. Это была большая ошибка — спецслужбы не смогли правильно информировать Генштаб, что цель немецкой армии в Польше и Франции заключалась не в захвате земель, а в том, чтобы сломить и уничтожить боевую мощь противника.

Как только Сталин узнал, что немецким Генштабом проводятся учения по оперативно-стратегическому и материально-техническому снабжению на случай затяжной войны, он немедленно отдал приказ ознакомить немецкого военного атташе в Москве с индустриально-военной мощью Сибири. В апреле 1941 года тому разрешили поездку по новым военным заводам, выпускавшим танки новейших конструкций и самолеты. Через свою же резидентуру в Берлине военная разведка и НКВД распространяли слухи в германских министерствах авиации и экономики, что война с Советским Союзом обернётся трагедией для гитлеровского руководства, особенно если война окажется длительной и будет вестись на два фронта.

В январе 41-го года Молотов и посол Германии в Москве Шулленбург подписали секретный протокол об урегулировании территориальных вопросов в Литве. Германия отказывалась от своих интересов в некоторых её областях — в обмен на семь с половиной миллионов американских долларов золотом. В то время Судоплатов не знал о существовании этого протокола. Его лишь кратко уведомили, что удалось достичь соглашения с немцами по территориальным вопросам в Прибалтике и об экономическом сотрудничестве на перспективу.

Сведения о дате начала войны Германии с Советским Союзом, поступавшие на Лубянку и в Генштаб, были самыми противоречивыми. Из Великобритании и США приходили сообщения от надежных источников, что вопрос о нападении немцев на СССР зависит от тайной договоренности с британским правительством, поскольку вести войну на два фронта было бы чересчур опасным делом. От советского полпреда в Вашингтоне Уманского и резидента в Нью-Йорке Овакимяна поступали донесения, что сотрудник британской разведки Монтгомери, работавший на Уильяма Стивенсона из Британского координационного центра безопасности в Эмпайр-Стейт билдинг, сумел подбросить «утку» в немецкое посольство в Вашингтоне. Дезинформация была отменной: если Гитлер вздумает напасть на Англию, то русские начнут войну против Германии.

Анализируя поступавшую из самых надежных источников информацию, Судоплатов всё больше убеждался (и около половины сообщений это подтверждали!) — война неизбежна. Но материалы также показывали, что столкновение с Советским Союзом зависело от того, урегулирует ли Германия свои отношения с Англией. Например, тот же Филби сообщал, что британский кабинет министров разрабатывает планы нагнетания напряженности и военных конфликтов между Германией и СССР с тем, чтобы спровоцировать Германию. Папка с этими материалами день ото дня становилась всё более пухлой. В Иностранный отдел поступали всё новые данные о том, как британская сторона нагнетает страх среди немецких высших руководителей в связи с подготовкой Советов к войне. Поступали и материалы об усилившихся контактах зондажного характера британских представителей с германскими в поисках мирного разрешения европейского военного конфликта.

Между тем, по словам Берии, Сталин с Молотовым решили, по крайней мере, оттянуть военный конфликт и постараться улучшить положение, применив план, от которого отказались два года назад. Он предусматривал свержение югославского правительства, подписавшего договор о сотрудничестве с Гитлером. В результате в марте 41-го военная разведка и НКВД через свои загранрезидентуры активно поддержали заговор против прогерманского правительства в Белграде. Тем самым советское руководство надеялось укрепить стратегические позиции СССР на Балканах. Новое антигерманское правительство, по его мнению, могло бы затянуть итальянскую и германскую операции в Греции.

Генерал-майор Мильштейн, заместитель начальника военной разведки, был послан в Белград для оказания помощи в военном свержении прогерманского правительства. Со стороны НКВД в этой акции участвовал Алахвердов. К этому моменту с помощью МИДа в Москве удалось завербовать югославского посла в Советском Союзе Гавриловича. Его совместно разрабатывали Федотов, начальник контрразведки, и Судоплатов. У обоих, однако, сложилось впечатление, что он вел двойную игру, так как каждую неделю связывался с представителями Великобритании в Москве.

Через неделю после переворота СССР подписал пакт о взаимопомощи с новым правительством в Белграде. Реакция Гитлера на этот переворот была быстрой и эффективной. Шестого апреля, через день после подписания пакта, он вторгся в Югославию, и уже через две недели её армия оказалась разбитой. Более того, Болгария, через которую прошли немецкие войска, хотя была в зоне советских интересов, поддержала немцев.

Во время всех этих событий, 18 апреля 1941 года Судоплатов подписал специальную директиву, в которой всем советским резидентурам в Европе предписывалось всемерно активизировать работу агентурной сети и линий связи, приведя их в соответствие с условиями военного времени. Аналогичное указание по своей линии направила и военная разведка. Планировалось также послать в Швейцарию группу опытных оперативников. Им надлежало быть связными надежных источников с использованием своего прикрытия в нейтральной Швейцарии. С этой страной не существовало прямой связи, и агенты НКВД должны были ехать поездом через Германию, с пересадкой в Берлине. В этой связи решили усилить резидентуры в Германии и Польше. Некоторых сотрудников направили в Берлин, перебросив из Италии и Франции.

К тому времени Бельгия была уже оккупирована. Советская разведка не всегда успевала за столь стремительным развитием событий; своим немецким агентам не всегда удавалось оперативно доставлять радиооборудование, батареи, запасные части, и, хуже того, они не были достаточно подготовлены ни с точки зрения основ разведработы, ни в плане владения искусством радиосвязи.

Постепенно стало больше уделяться внимания политическим беженцам, прибывавшим в Москву из стран, оккупированных немцами. До своего бегства в Великобританию Бенеш приказал сформировать чешский легион, направленный в Польшу под командованием молодого подполковника Свободы. После предварительных контактов с советской резидентурой в Варшаве Свобода перешел со своей частью в Западную Украину. Фактически после разоружения его легиона, получив статус неофициального посланника, он жил на явочной квартире и на даче Судоплатова в пригороде Москвы, находясь в резерве. В мае с подполковником начали обсуждаться план формирования чешских частей на территории СССР — в целях заброски их в немецкий тыл для ведения партизанских операций в Чехословакии.

Между тем Сталин и Молотов распорядились о передислокации крупных армейских соединении из Сибири к границам с Германией. Они прибывали на защиту западных рубежей в течение апреля, мая и начала июня. В мае, после приезда из Китая в Москву Эйтингона и Каридад Меркадер, Судоплатов подписал директиву о подготовке русских и других национальных эмигрантских групп в Европе для участия в разведывательных операциях в условиях войны.

А спустя несколько дней за успешную операцию по ликвидации Троцкого его с Эйтингоном и Каридад наградили в Кремле орденами Боевого Красного Знамени. По такому случаю на даче Судоплатовых было устроено небольшое застолье, во время которого Эмма сообщила, что её переводят на преподавательскую работу в Высшую школу НКВД. Для Павла это была вторая приятная новость. Хотелось, чтобы в столь тревожное время, она оставалась дома.

Шёл четвертый месяц германского нашествия. В тёмном небе над Москвой метались лучи прожекторов, на западных окраинах ещё хлопали зенитки, немецкая авиация завершила очередной налёт.

В желтом пятне света настольной лампы Судоплатов склонился над рабочим столом с лежавшими на нём дюжиной папок, перебирая вложенные в них страницы. То были личные дела его друзей — сотрудников Иностранного отдела, репрессированных при Ежове. К сожалению, Шпигельглаз, Карин, Мали и некоторые другие были уже расстреляны.

С первым днем войны Павлу поручили возглавить всю разведывательно-диверсионную работу в тылу германской армии по линии советских органов госбезопасности. Для этого в НКВД было сформировано специальное подразделение — Особая группа при наркоме внутренних дел. Заместителями Павла стали Эйтингон, Мельников и Какучая. Начальниками ведущих направлений по борьбе с немецкими войсками, вторгшимися в Прибалтику, Белоруссию и на Украину, он назначил Серебрянского, Маклярского, Дроздова, Гудимовича, Орлова, Киселева, Масся, Лебедева, Тимашкова и Мордвинова. Руководители всех служб и подразделений НКВД приказом по наркомату были обязаны оказывать Особой группе содействие людьми, техникой и вооружением для развертывания разведывательно-диверсионной работы в ближних и дальних вражеских тылах. Главными её задачами являлись ведение разведопераций против Германии с её сателлитами, организация партизанской войны, создание агентурной сети на оккупированных территориях, а также руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника.

Уже было создано войсковое соединение группы — отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН НКВД СССР), командиром назначен майор госбезопасности Орлов.

Решением ЦК партии и Коминтерна всем политическим эмигрантам, находившимся в Советском Союзе, предложили вступить в это соединение. Под своим началом Особая группа имели более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, из них две тысячи иностранцев — немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар и румын. В её распоряжении находились лучшие советские спортсмены, в том числе чемпионы по боксу, стрельбе и легкой атлетике — ставшие основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасываемых в тыл врага.

В начале октября в связи с расширением объемов работ Особая группа была реорганизована в самостоятельный 2-й отдел НКВД (впоследствии 4-е управление), находившийся в непосредственном подчинении Берии. Судоплатов стал начальником подразделения, одновременно оставаясь в руководстве закордонной разведки.

Когда напольные часы в углу кабинета пробили одиннадцать ударов, Павел положил в красную папку, где имелось ещё несколько документов, подготовленный список, остальные бумаги запер в сейф и, погасив лампу, вышел из кабинета.

Спустя несколько минут он сидел у Берии, делая ежесуточный доклад о работе.

Нарком внимательно слушал, иногда прерывая и требуя подробности, затем кивал головой — продолжайте. По одному из вопросов Лаврентий Павлович дал несколько дельных указаний (старший майор записал), после устало потер рукой лоб:

— У вас всё?

— Нет, я подготовил список, — достав из папки, Павел положил перед наркомом бумагу.

Пару дней назад, докладывая Берии положение дел на своём участке, они с Эйтингоном сообщили об острой нехватке квалифицированных кадров.

— Что я вам их, рожу? — нахмурился нарком.

— Зачем же? — ответил Судоплатов. — Люди есть, осуждены при Ежове и отбывают срок в лагерях.

— В то время как у нас каждый оперативник на счету, — добавил Эйтингон.

Несколько минут Берия молчал, а затем принял решение:

— Подготовьте мне их список.

Теперь он его взял и пробежал глазами.

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Абсолютно, — ответили оба в один голос.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте, — вернул список обратно.

После прибытия из лагерей некоторые близкие друзья Павла оказались без жилья в Москве — их семьи были выселены из столицы. Всех их Судоплатов поселил у себя в квартире на улице Горького и на служебной даче, а спустя кроткое время те активно включились в работу.

В это же время Судоплатов получил ещё одно назначение — заместителя начальника штаба НКВД по борьбе с немецкими парашютными десантами. Под его начало передали отборное подразделение десантников вместе с эскадрильей транспортных самолетов и бомбардировщиков дальнего действия.

Ситуация же на фронте после вторжения сил вермахта складывалась трагически. Мощь германской танковой армады превосходила все ранее имевшиеся данные. Крупные поражения Красной Армии в Прибалтике, Белоруссии и на Украине ошеломляли. До августа подразделения Судоплатова предприняли несколько диверсионных операций по спасению советских частей, попавших в окружение, однако они не увенчались успехом. Эти группировки оказались рассеянными и больше не могли стать базой для развертывания партизанской войны.

Октябрьским поздним вечером, слякотным и ненастным, Берия вызывал Судоплатова к себе и сообщил, что Верховный выражает недовольство зафронтовой работой НКВД.

— Мы делаем всё, что в наших силах, товарищ нарком, — не согласился старший майор.

— Мало, мало делаем! — нервно заходил тот по кабинету. — Он, — ткнул пальцем в потолок, — требует активизации действий, а именно проникновение в Абвер. Что имеете предложить? — остановился напротив.

— Я уже думал над этим вопросом, — последовал ответ. — Помните разработку «Монастырь»?

— Помню. Тогда раскрыли и пересажали антисоветскую группу молодежи, вращавшуюся вокруг известного в прошлом литератора по фамилии, кажется, Садовской.

— Именно, — кивнул Судоплатов. — А его до времени оставили под наблюдением и не ошиблись. В настоящее время он совместно с женой, в прошлом фрейлиной царского двора и бывшим князем Глебовым, строят планы установления контактов с немцами.

— Вот как? — хмыкнул нарком. — И насколько это реально?

— Без нашей помощи шансы равны нулю, но если взять их в активную разработку, то вполне.

— Конкретней, — блеснул пенсне Берия.

— Придаем этой группе видимость организации, желающей сотрудничать с немцами, внедряем туда своего агента и забрасываем за линию фронта. Организацией непременно заинтересуется Абвер, дальше дело техники.

— Гм, — сложил руки на груди нарком. — Мысль дельная, приступайте к работе.

— Уже.

— Что «уже»?

— Приступили два месяца назад.

— Удивляете вы меня своим чутьем, Павел Анатольевич, — рассмеялся Берия. — В таком случае продолжайте. О результатах докладывайте мне каждую неделю.

Так начиналась первая радиоигра с Абвером под кодовым названием «Монастырь», имевшая далеко идущие последствия.

В это же время при участии местных партийных организаций началась засылка партизанских формирований в тыл к немцам с включением в их состав опытных офицеров-разведчиков и радистов. Постепенно Судоплатовский отдел стал главным центром разведывательно-диверсионной деятельности органов госбезопасности в тылу противника. Не остался он в стороне и в дни обороны Москвы.

Когда осенью 41-го года немцы подошли к столице, отдельная бригада специального назначения получила задание во что бы то ни стало защитить центр города и Кремль. Чекисты заняли позиции в Доме Союзов и в непосредственной близости от него. В этот критический момент ОМСБОН был единственным боевым формированием, имевшим достаточное количество взрывчатки и специалистов, способных её применять.

По прямому указанию Генерального штаба и лично Жукова минировались дальние и ближние подступы к городу, а моторизованная часть бригады участвовала в ликвидации немецких мотоциклистов и бронетранспортеров, прорвавшихся к мосту через Москву-реку в районе аэропорта Шереметьево.

На тот случай, если фашистам удастся захватить Москву, бригада заминировала ряд зданий, где могли проводиться совещания высшего немецкого командования, а также все важные объекты как в столице, так и вокруг нее.

Помимо этого Берия приказал организовать разведывательную сеть в городе после захвата его немцами. Она состояла из двух независимых резидентур и автономной группы, которой предписывалось уничтожение Гитлера с ближайшим окружением в случае появления его в Москве.

Однако всем этим не пришлось воспользоваться. В декабре немцы потерпели сокрушительное поражение на подступах к столице. К весне 42-го они захватили Крым и Донбасс и начали движение на Волгу, выйдя к излучине Дона.

В августе Берия с Меркуловым поручили Судоплатову экипировать в течение суток сто пятьдесят альпинистов для ведения боевых действий в горах. Как только подразделение было готово, все трое вместе с ним вылетели несколькими транспортными самолётами на Кавказ. Перелёт был долгим. В Тбилиси летели через Среднюю Азию на самолетах «С-47», полученных из Америки по ленд-лизу.

Предстоящие операции должны были остановить продвижение немецких войск на Кавказ накануне готовящегося сражения под Сталинградом. Первую посадку сделали в Красноводске, затем в Баку, где полковник Штеменко, начальник кавказского направления Оперативного управления Генштаба, доложил об обстановке. Решили, что специальное подразделение НКВД попытается блокировать горные дороги и остановить продвижение частей отборных альпийских стрелков противника. Сразу после этого в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из заместителей Судоплатова Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию, нанеся им тяжелые потери перед началом готовящегося наступления. В это же время альпинисты взорвали цистерны с нефтью и уничтожили находившиеся в горах моторизованные части немецкой пехоты. Собственные потери были также велики, альпинистам не в полной мере хватало военной подготовки. Их преимущество было в профессионализме, знании горной местности, а также активной поддержке со стороны горцев. И только в Чечне местное население не оказывало советским бойцам помощи.

Помимо этого спецподразделение заминировало нефтяные скважины и буровые вышки в районе Моздока и взорвало их в тот момент, когда туда пытались прорваться немецкие мотоциклисты. Меркулов и Судоплатов следили за тем, чтобы взрыв произошел строго по приказу, и присоединились к диверсионной группе, отходившей в горы, в последний момент. Позже от дешифровальщиков получили сообщение из Швеции: немцы не смогли использовать нефтяные запасы и скважины Северного Кавказа, на которые очень рассчитывали.

Однако разнос, которому они подверглись за успешные действия, запомнился Павлу надолго. Когда вернулись в Тбилиси, Берия сообщил, что Сталин объявил Меркулову выговор за неоправданный риск при выполнении операции по минированию: тот подвергал свою жизнь опасности и мог быть захвачен передовыми частями немцев. Берия в свою очередь обрушился на Судоплатова за допущение подобного.

В ходе немецких налетов несколько офицеров из Ставки, находившихся на Кавказе, были убиты, а член Политбюро Каганович получил во время бомбежки серьезное ранение в голову. Ранен был и участвовавший в операции адмирал Исаков, а один из наиболее опытных грузинских чекистов, Саджая, погиб.

Между тем начатая в конце 41-го оперативная разработка «Монастырь» стала приносить результаты. В Абвер был внедрен опытный агент НКВД Демьянов (псевдоним «Гейне»), завязалась радиоигра, в ходе которой германскому командованию была передана стратегического плана дезинформация, повлиявшая на исход сражения под Сталинградом. Там немцы потерпели второе сокрушительное поражение.

Вернувшись с Кавказа, Павел заехал домой, где встретился с женой и тестем, впервые за месяц вымылся, поел и уснул мертвым сном. Но в восемь утра уже был на службе.

Предстояло вплотную заняться ещё одним делом.

Летом, по линии его 4-го управления на территорию оккупированной немцами Западной Украины был заброшен партизанский отряд специального назначения «Победители» во главе с полковником Медведевым. В его составе находился подготовленный Судоплатовым молодой разведчик Кузнецов. Он был русским, родом из Сибири, хорошо знал немецкий язык и бегло говорил на нём, поскольку жил среди проживающих там немцев. Николая привлекло к работе местное НКВД и в 1939 году направило в Москву на учёбу. Сотрудник готовился индивидуально как специальный агент для возможного использования против германского посольства в Москве.

Симпатичный блондин, он мог сойти за немца, то есть за советского гражданина немецкого происхождения. У Кузнецова имелась сеть осведомителей среди московских артистов, в качестве актера он был представлен некоторым иностранным дипломатам. Постепенно немецкие посольские работники стали обращать внимание на интересного молодого человека типично арийской внешности, с прочно установившейся репутацией знатока балета.

Кузнецов участвовал в операциях по перехвату немецкой диппочты, поскольку время от времени дипкурьеры останавливались в гостиницах «Метрополь» и «Националь», а не в немецком посольстве. Пользуясь своими дипломатическими связями, имел возможность предупреждать Лубянку о приездах дипкурьеров, чтобы чекисты могли провести в номерах конспиративный осмотр и пересъемку конфиденциальных документов.

Накануне из отряда «Победители» поступила шифровка, что удалось выйти на связи Отто Скорцени, руководителя спецопераций гитлеровской службы безопасности. Медведев с Кузнецовым установили, что его диверсионные группы проводят тренировки в предгорьях Карпат с целью подготовки и нападения на американское и советское посольства в Тегеране, где в следующем году планировалась конференция «Большой тройки»[85]. Ещё одна группа боевиков Скорцени отрабатывалась возле Винницы, где действовал отряд Медведева. Именно здесь, на захваченной нацистами территории, Гитлер разместил филиал своей ставки — «Вервольф».

Кузнецов под видом старшего лейтенанта вермахта установил дружеские отношения с офицером немецкой спецслужбы Остером, занятым поиском людей, имеющих опыт борьбы с русскими партизанами. Они требовались для операции против высшего советского командования. Задолжав Кузнецову, Остер предложил расплатиться с ним иранскими коврами, которые собирался привезти в Винницу из деловой поездки в Тегеран.

Помимо сбора стратегической информации, Кузнецов (он же Пауль Зиберт) использовался для ликвидации высокопоставленных чиновников Третьего рейха на Украине. В Ровно и Галиции он лично ликвидировал руководителя управления администрации рейхскомиссариата Пауля Даргеля, главу юридического отдела оберфюрера Функа, захватил в плен командира войскового соединения генерал-майора Ильгена с важными документами и спецкурьера майора Гаана.

И вот теперь Судоплатову предстояло проверить особо важное сообщение о готовящемся в Тегеране покушении на Сталина, Рузвельта и Черчилля через другие негласные источники. Работа заняла неделю, информация Кузнецова подтвердилась. В результате германские резидентуры и боевиков Скорцени в Тегеране уничтожили, конференция состоялась.

Оставаясь ответственным за закордонную разведку, много сил и времени Павел уделял и этому направлению. На личную жизнь времени не оставалось, дома бывал редко, зачастую ночевал в служебном кабинете. Дело продвигалось.

К этому времени руководимое им 4-е управление восстановило агентурные позиции в Западной Европе, ранее изрядно прореженные гестапо[86], имело свои резидентуры в Германии, Бельгии, Франции и Швейцарии. В этих странах действовала и антифашистская подпольная сеть, именуемая «Красная капелла». Руководили ею советские разведчики-нелегалы, организация включала в себя более ста пятидесяти антифашистов, в том числе из немецких офицеров, служащих и дипломатов. «Капелла» занималась сбором разведданных и регулярно передавала в Центр важную информацию: приказы немецкого Верховного командования, сведения о перемещении войск и массу оперативных подробностей боевых действий.

Имелись агентурные позиции и на территории стран союзников, за которыми нужен был глаз да глаз. В Великобритании работал советский агент Ким Филби, являвшийся одним из руководителей английской контрразведки МИ-6, замыкавший на себя агентурную сеть именуемую «Кембриджской пятеркой» и поставлявший на Лубянку важную информацию, а в США под дипломатическим прикрытием — резидент НКВД Зарубин. У него на связи состояли помощник президента Рузвельта, сотрудники министерства военной промышленности, ЦРУ и казначейства.

К 1943-му году НКВД и созданному к тому времени «СМЕРШу» удалось захватить инициативу в радиоиграх с немецкой разведкой. Это обуславливалось тем, что чекисты внедрили надежных агентов в абверовские школы диверсантов-разведчиков, которых забрасывали в советские тылы под Смоленском, на Украине и в Белоруссии.

В ходе продолжающейся радиоигры «Монастырь» германскому командованию была поставлена очередная стратегическая информация, позволившая советским войскам выиграть решающее танковое сражение под Курском. Кроме того в процессе работы НКВД и СМЕРШ захватили около пятидесяти диверсантов, семерых фашистских пособников и получили от обманутого противника экипировку с оружием и техническими средствами, а также несколько миллионов советских рублей.

Успешной была и разработка «Школа» в отношении абверовского учебного центра в Катыни, по результатам которой НКВД получила установки более чем на двухсот немецких агентов, заброшенных в советские тылы. Помимо названного, сотрудниками управления были сорваны ряд крупных диверсий в Средней Азии и склонён к отказу от участия в войне на стороне фашистов ранее созданный ими «Туркестанский легион».

К 1944 году операция «Монастырь» начала развиваться в новом направлении. Накануне летнего наступления Красной Армии в Белоруссии Сталин вызвал начальников разведуправления Кузнецова и военной контрразведки СМЕРШ Абакумова, наркома госбезопасности Меркулова и Судоплатова. Настроение у всех было приподнятое: работа шла успешно, и месяц назад Судоплатова вместе с Эйтингоном наградили орденами Суворова за боевые операции в немецком тылу. Как правило, столь высокая награда давалась только командирам фронтовых частей за выигранные сражения, и тот факт, что на сей раз её вручили офицерам госбезопасности, говорил о многом.

Однако Сталин принял всех весьма холодно. Он упрекнул генералов за непонимание реальностей войны и спросил, как, на их взгляд, можно использовать «Монастырь» и другие радиоигры для оказания помощи армии в наступательных операциях. А заодно высказался о расширении рамок радиоигр, отметив, что старые приёмы не подходят к новой обстановке.

Кузнецов предложил подбросить противнику новую дезинформацию о якобы планировавшемся наступлении на Украине. Павел не был готов к такому повороту разговора, поскольку абсолютно ничего не знал о планах советского Верховного Главнокомандования. К тому же помнил совет маршала Шапошникова никогда не вмешиваться в дела, находящиеся за пределами компетенции.

Не удовлетворившись ответом Кузнецова, Верховный вызвал генерала Штеменко — начальника оперативного управления Генштаба, и тот зачитал приказ, подготовленный ещё до начала разговора. В соответствии с ним следовало ввести немецкое командование в заблуждение, создав впечатление активных действий в тылу Красной Армии остатков немецких войск, попавших в окружение в ходе очередного советского наступления. Замысел вождя заключался в том, чтобы обманным путем заставить немцев использовать свои ресурсы на поддержку этих частей и «помочь» им сделать серьезную попытку прорвать окружение. Размах и смелость предполагавшейся операции произвели на всех большое впечатление. Павел испытал подъём и одновременно тревогу: новое задание выходило за рамки прежних радиоигр с целью дезинформации противника.

19 августа 1944 года генеральный штаб немецких сухопутных войск получил дезинформационное сообщение о том, что соединение под командованием подполковника Шерхорна численностью в две с половиной тысячи человек блокировано Красной Армией в районе реки Березины. Так началась операция «Березино» — продолжение операции «Монастырь».

Её разработал начальник третьего отдела 4-го управления полковник Маклярский, Судоплатов поддержал идею. Планировалась заманчивая радиоигра с немецким верховным командованием. О её замысле во исполнение указания Ставки доложили Сталину с Молотовым и Берии. Санкция на проведение была получена. Для непосредственного руководства операцией в Белоруссию на место событий выехали заместитель Судоплатова — Эйтингон, Маклярский, Абель, Серебрянский и Мордвинов.

В действительности группы Шерхорна в тылу Красной Армии не существовало. Немецкое соединение под командованием этого офицера численностью в полторы тысячи человек, защищавшее переправу на реке Березине, было разгромлено, а остатки взяты в плен. Сотрудники Судоплатова склонили Шерхорна с его радистами к сотрудничеству, в Белоруссию были отправлены бойцы и офицеры бригады особого назначения, вместе с ними туда прибыли немецкие антифашисты-коминтерновцы. В игре также участвовали немецкие военнопленные, завербованные советской разведкой. Таким образом, было создано впечатление о наличии реальной немецкой группировки в тылу Красной Армии.

Немецкая служба безопасности и генеральный штаб германских сухопутных войск всерьез замышляли нарушить тыловые коммуникации Красной Армии, используя соединение Шерхорна. С этой целью в ответ на его просьбы о помощи группировке были посланы специалисты по диверсиям и техника. При этом удалось захватить направленную на связь с ней группу боевиков-эсэсовцев.

Шерхорн посылал в Берлин отчеты о диверсиях в тылу Красной Армии, подготовленные Эйтингоном, Маклярским и Мордвиновым. Гитлер произвел командира соединения в полковники и наградил «Рыцарским крестом», а Гудериан отправил личное поздравление. Шерхорну приказали прорваться через линию фронта и продвигаться в Польшу, а затем в Восточную Пруссию. Шерхорн же в свою очередь потребовал, чтобы ему для обеспечения этой операции парашютом сбросили польских проводников, сотрудничавших с немцами. Берлин согласился, и в результате чекисты захватили польских агентов немецкой разведки.

Со своей стороны Гитлер планировал послать в отряд Шерхорна начальника службы спецопераций и диверсий Скорцени и его группу, но от этого плана немцам пришлось отказаться из-за ухудшения в апреле военной ситуации на советско-германском фронте. 5 мая 1945 года, незадолго до завершения войны командование вермахта и Абвер в своей последней шифровке рекомендовало Шерхорну действовать по обстоятельствам.

Политическая разведка НКВД вместе с военной, сыграли большую роль в подготовке и проведении СССР Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференций, совещаний и встреч министров иностранных дел государств антигитлеровской коалиции.

Во исполнение приказа НКВД СССР от 8 января 1945 года накануне Ялтинской конференции на Судоплатова было возложено быстрейшее разрешение вопросов работы центральных аппаратов НКВД — НКГБ СССР в проведении необходимых мероприятий по конференции в Москве.

Встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране и Ялте предшествовали неофициальные беседы, в которых участвовали Фитин и Судоплатов с одной стороны и глава американской военной миссии в Москве генерал Дин, контр-адмирал Олсен, посол США Гарриман, советник английского посольства Роберте — с другой.

Стороны оговаривали возможные подходы к решению спорных вопросов: обмен разведывательной информацией, взаимная выдача провалившейся агентуры и захваченных немецких военных специалистов, деликатные проблемы возможного послевоенного урегулирования в странах Восточной Европы. Гарриман, в частности, не возражал против предложенной Сталиным и Молотовым идеи создания коалиционного правительства в послевоенной Польше.

Эти последние встречи с представителями американской и английской разведки как бы подвели итоги сотрудничества спецслужб союзников в годы войны. Наиболее результативным оно оказалось в Афганистане, где резиденту советской разведки Алахвердову удалось парализовать действия немецкой агентуры в приграничных районах. Совместно с англичанами была разгромлена агентурно-диверсионная сеть немецкой и японской разведки в Индии и Бирме. Высоко оценивая советскую поддержку действиям английской разведки в этих странах, англичане, в свою очередь, выдали русским коллегам многих прогерманских агентов в Афганистане и Средней Азии, завербованных немцами для действий в тылу.

Дальше общих рассуждений о совместных диверсионных операциях против немцев в Западной Европе с английскими и американскими спецслужбами дело не пошло. Однако был налажен деловой контакт с сотрудниками английской разведки, действовавшими при штабе маршала Тито в Югославии. Подполковник Квашнин установил хорошие личные отношения с сыном Черчилля Рэндольфом и оказал большую помощь английским офицерам в выходе из немецкого окружения. Полученная от него информация имела важное значение в оценке намерений английских правящих кругов и в их послевоенной политике в Югославии.

Американские деловые круги проявляли интерес к возможным формам решения еврейского вопроса, предлагая финансовую помощь в восстановлении районов Гомеля в черте так называемой «еврейской оседлости» и Крыма, где предполагалось создать еврейскую республику. В неофициальных беседах с Гарриманом, проходивших в ресторане «Арагви» и записывавшихся на магнитофон, в качестве переводчика Судоплатова выступал агент влияния НКВД князь Радзивилл, компаньон семьи Гарриманов по финансовым операциям в Польше и странах Восточной Европы.

Накануне Ялтинской конференции (проходила с 4 по 11 февраля 1945 года) под председательством вначале Голикова, а затем Берии, состоялось самое длительное за всю войну совещание руководителей разведки Наркомата обороны, Военно-Морского Флота и НКВД — НКГБ. Главный вопрос — оценка потенциальных возможностей германских вооруженных сил к дальнейшему сопротивлению союзникам был рассмотрен в течение двух дней. Прогноз разведки о том, что война в Европе продлится не более трёх месяцев ввиду нехватки у немцев топлива и боеприпасов, оказался верным. Последний, третий день работы совещания был посвящен сопоставлению имевшихся материалов о политических целях и намерениях американцев и англичан на Ялтинской конференции. Все пришли к общему мнению, что Рузвельт с Черчиллем не смогут противодействовать линии советской делегации на укрепление позиций СССР в Восточной Европе. Участники совещания исходили из достоверной информации о том, что американцы и англичане займут гибкую позицию и пойдут на уступки ввиду заинтересованности быстрейшего вступления Советского Союза в войну с Японией.

Прогноз НКВД и военной разведки о низкой способности японцев противостоять мощным ударам советских подвижных соединений в обход укрепленных районов, построенных японцами вдоль советской границы, подтвердился в августе 1945 года.

Однако спецслужбы не предвидели, несмотря на подробные данные о завершении работ по атомной бомбе, что американцы применят ядерное оружие против Японии.

Накануне Потсдамской конференции их оценки были ещё более оптимистичны. Берия и Голиков вообще не упоминали о перспективах социалистического развития Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии. Социалистический выбор как реальность для СССР в странах Европы был более или менее ясен только в части Югославии. Разведка исходила из того, что Тито как руководитель государства и компартии опирался на реальную военную силу. В других же странах обстановка была иной.

Вместе с тем разведорганы сходились в том, что советское военное присутствие и симпатии к Советскому Союзу широких масс населения обеспечат стабильное пребывание у власти в Польше, Чехословакии и Венгрии правительств, которые будут ориентироваться на тесный союз и сотрудничество с СССР. Военно-политические рекомендации по Германии также были далеки от установок на строительство социализма в оккупированной советскими войсками зоне. Речь скорее шла о том, чтобы в будущей нейтральной, разоруженной навсегда Германии создать мощную, стабильную, ориентирующуюся на Россию прогрессивную группу в немецком руководстве.

Практическим результатом решений этого совещания в свете секретных протоколов, подписанных на Ялтинской конференции 11 февраля 1945 года Молотовым, Хэллом и Иденом, было также поручение заместителю начальника 1-го (разведывательного) управления НКГБ Короткову договориться с представителями разведслужб США и Англии о выдаче СССР командного состава власовской армии, в частности Жиленкова, в обмен на передачу англичанам и американцам интересовавших их немецких генералов и адмиралов.

Была ещё одна тема, которой Судоплатов занимался в годы войны, связанная с созданием в СССР атомного оружия.

Осенью 1939 года Лубянка получила сведения, что ведущие немецкие ученые-физики под руководством профессора Шумана были объединены в «Урановое общество» при управлении армейских вооружений. Научным центром атомных исследований стал Берлинский физический институт, а его ректором назначили профессора Гейзенберга.

К участию в научных разработках были подключены физико-химические институты Гамбургского, Лейпцигского, Грейфсвальдского, Гейдельбергского и Ростокского университетов. Начались теоретические исследования возможности создания атомного реактора с использованием урана и тяжелой воды. Аналогичные работы, по данным советских резидентур, начались в Великобритании и США, имея своей конечной целью создание атомного оружия.

Полученная информация тут же была доведена Сталину, поручившему Академии наук СССР изучить эту проблему и высказать своё суждение.

Специально созданная комиссия под председательством академика Хлопонина пришла к заключению, что создание такого оружия возможно теоретически, но вряд ли осуществимо на практике в ближайшем будущем. Тем не менее она рекомендовала Совнаркому и научным учреждениям отслеживать научные публикации западных специалистов по этой проблеме.

Хотя правительство и не выделило средств на атомные исследования, начальник подразделения научно-технической разведки НКВД Квасников направил ориентировку резидентурам в Скандинавии, Германии, Англии и США, обязав собирать всю информацию по разработке «сверхоружия» — урановой бомбы.

В марте 1942 года Берия предложил Сталину создать при Государственном Комитете Обороны научно-консультативную группу из видных ученых и ответственных работников для координации работ научных организаций по исследованию атомной энергии. Он также просил разрешить ознакомить видных советских ученых с информацией по атомной проблеме, полученной агентурным путем, для последующей оценки.

Верховный дал согласие и предложил, чтобы независимо друг от друга несколько из них дали заключение по этому вопросу.

Инициативу наркома поддержали, академики Иоффе и Капица и профессор Курчатов. Сталин встретился с ними на своей даче в Кунцево, где окончательно убедился в реальной возможности создания атомного оружия. Более того, он настолько проникся мощным разрушительным потенциалом нового оружия, что в октябре того же года предложил дать кодовое название плану советского контрнаступления под Сталинградом — операция «Уран». Впоследствии во многих сталинских идеях и предложениях присутствовал этот внутренний мотив, непонятный собеседникам.

В феврале 43-го Верховный подписал постановление правительства об организации работ по использованию атомной энергии в военных целях. Возглавил её Молотов.

Тогда же было принято решение ввиду важности атомной проблемы сделать её приоритетной в деятельности разведки НКВД. Берия первоначально выступал в качестве заместителя Молотова и отвечал за вопросы обеспечения военных и ученых разведывательной информацией. Он приказал Судоплатову познакомить Иоффе с Курчатовым, а также Кикоина и Алиханова с научными материалами, полученными агентурным путем, без разглашения источников информации.

К весне в Академии наук СССР создали специальную лабораторию № 2 по атомной проблеме, руководителем которой назначили Курчатова. Получив от НКВД доклад о первой цепной ядерной реакции, осуществленной в США профессором Ферми, он обратился к Совнаркому с просьбой поручить разведорганам выяснить там ряд важных вопросов о состоянии атомных исследований.

На следующий год было принято решение, что координация деятельности разведки по атомной проблеме поручается НКВД. В этой связи под началом Судоплатова создали группу «С», которая позднее, в 1945-м, стала самостоятельным отделом. По решению правительства отдел «С» являлся рабочим аппаратом бюро № 2 Спецкомитета правительства СССР по «проблеме № 1». Квалифицированные специалисты и ученые, работавшие в нём, регулярно докладывали о получаемых разведывательных материалах на заседаниях комитета и научно-технического совета, возглавляемых наркомом боеприпасов генералом Ванниковым.

Курчатов и ученые его группы часто бывали у Берии, обсуждая вопросы организации работ в соответствии с получаемой от НКВД информацией. Они же поставили перед Сталиным вопрос о замене Молотова Берией в качестве руководителя всех работ по атомной проблематике.

За это время советские информаторы и агентура в Англии и США добыли двести восемьдесят шесть секретных научных документов и закрытых публикаций по атомной энергии. В своих записках Курчатов назвал семь наиболее важных научных центров и двадцать шесть специалистов в США, получение информации от которых имело первостепенное значение. С точки зрения деятельности разведки, это означало оперативную разработку американских ученых в качестве источников стратегической информации.

В августе 44-го Берия, в качестве заместителя председателя правительства курировавший производство вооружений и боеприпасов, официально возглавил работу по созданию атомного оружия. По его указанию все ученые, задействованные в советском атомном проекте, были обеспечены приличным жильем, дачами и пользовались спецмагазинами, а также высококвалифицированной медицинской помощью.

Конструкция первой атомной бомбы стала известна в январе 45-го. Советская резидентура в США сообщила, что американцам потребуется минимум один год для создания существенного арсенала атомного оружия. В этой шифровке также говорилось, что взрыв первых двух бомб, возможно, будет произведен через два-три месяца. Резидентуре приказали активизироваться, и вскоре была получена информация о «Манхэттенском проекте» и планах использования американцами месторождений урановой руды в Бельгийском Конго, Чехословакии, Австралии и на острове Мадагаскар.

Советские спецслужбы тут же предприняли усилия на данном участке — в феврале 45-го военная контрразведка СМЕРШ захватила немецкие документы о высококачественных запасах урана в Родопских горах. Правительство обратилось к Димитрову, в то время уже главе правительства, и болгарские власти оказали СССР содействие в разработке месторождений урана.

Второго мая Берлин пал, над рейхстагом взвилось Красное Знамя, а в ночь с восьмое на девятое мая был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Великая Отечественная война закончилась.

Над бескрайними массивами лесов, в сторону клонящегося к западу солнца ровно гудел моторами военно-транспортный «Дуглас». В пассажирском отсеке, глядя в иллюминатор, сидел Судоплатов, рядом с ним находился заместитель министра государственной безопасности СССР Селивановский.

Шел 1947 год, страна восстанавливалась из разрухи, на Лубянке произошли кардинальные изменения — в результате нескольких реорганизаций на базе НКВД-НКГБ создали единое Министерство Государственной Безопасности во главе с бывшим начальником СМЕРШа Абакумовым. Еще в годы войны между ним и Судоплатовым сложились неприязненные отношения: Абакумов дважды пытался заполучить в военную контрразведку оперативную разработку «Монастырь», с чем не согласился Сталин, и затаил обиду. Помимо этого он завидовал Судоплатову как опытному разведчику-профессионалу, чем сам не мог похвастаться. Он-то пришел в органы из комсомола в 32-м, начав оперативником, был пойман на фальсификации материалов и переведен на службу в систему ГУЛАГа[87]. Там, проявив себя мастером в выбивании нужных показаний и фабрикации «контрреволюционных» дел, был замечен Ежовым и переведён в центральный аппарат, где заручившись поддержкой Берии, стал стремительно подниматься по карьерной лестнице.

Через неделю после назначения министром Абакумов вызвал Судоплатова с Эйтингоном к себе.

— Почти два года назад, — сказал он, расхаживая по кабинету, — я принял решение никогда с вами не работать. Но товарищ Сталин, когда я предложил освободить вас от занимаемых должностей, рекомендовал этого не делать. Так что, — Абакумов изобразил улыбку, — давайте срабатываться.

Сначала оба испытали облегчение — подкупила искренность министра, однако последующие события показали, что зря. Через несколько дней их вызвали на заседание специальной комиссии Центрального комитета партии, где председательствовал новый куратор органов безопасности, секретарь ЦК Кузнецов. Комиссия рассматривала «преступные ошибки» и случаи служебной халатности, допущенные прежним руководством Лубянки. Это было обычной практикой: всякий раз при смене руководства в министерствах (обороны, безопасности или иностранных дел) Центральный комитет назначал комиссию для рассмотрения деятельности старого руководства и передачи дел.

В числе вопросов, которые изучала настоящая комиссия, был и такой: приостановление бывшим министром Меркуловым уголовного преследования сторонников Троцкого в 1941–1945 годах. Неожиданно всплыли подозрительные связи Судоплатова и Эйтингона с известными «врагами народа» — руководителями разведки ОГПУ-НКВД в тридцатых голах. Абакумов прямо обвинил обоих в «преступных махинациях», заявив, что они способствовали освобождению своих «дружков» из тюрьмы в 31-м и помогли им избежать заслуженного наказания. Сказанное возмутило Судоплатова до глубины души, поскольку речь шла о клевете на героев войны, людей глубоко преданных делу. Охваченный яростью, Павел резко оборвал министра.

— Не позволю топтать сапогами память героев, погибших в войне, тех, которые проявили мужество и преданность своей Родине в борьбе с фашизмом! В присутствии представителя Центрального комитета я докажу, что дела этих чекистов были сфабрикованы в результате преступной деятельности Ежова! — заявил он в запальчивости.

Знавший его лично Кузнецов вмешался и заявил, что вопрос закрыт. Обсуждение на этом закончилось, все разошлись при своих интересах.

В июле 1946 года, впервые за восемь лет Павел взял отпуск и отправился с женой и малолетними сыновьями (Анатолием и Андреем) под Ригу, на прибалтийский курорт Майори. Сначала жили в военном санатории, а затем на вилле латышского писателя Лациса, одно время бывшего народным комиссаром внутренних дел Латвии, а затем председателем Совета Министров. Когда же вернулись в Москву, начальник секретариата МГБ Чернов сообщил, что 4-е управление, которым он руководил, расформировано. Поскольку подразделения больше не существовало, Судоплатов получил указание министра представить свои предложения по дальнейшему использованию личного состава. Его же совместным решением ЦК и правительства утвердили начальником вновь созданной в МГБ спецслужбы разведки и диверсий, назначив заместителем Эйтингона.

Задача спецслужбы заключалась в организации боевой работы на случай новой войны, а также локализации очагов напряженности внутри страны — разгула бандитизма в Прибалтике и Западной Украине.

Судоплатов сохранил своё положение как начальник самостоятельного подразделения в системе госбезопасности, и Абакумов проявил достаточно такта, чтобы не лишать его привилегий: государственной дачи со служебным автомобилем, причитающегося денежного вознаграждения и спецобслуживания.

Положение изменилось только в одном — Павла больше не приглашали на регулярные совещания начальников управлений под председательством министра, как это было в годы войны. С Абакумовым они практически не общались, пока одним днем Павел неожиданно не услышал по телефону требовательный и уверенный, как обычно, голос министра.

— До меня дошли слухи, что ваши сыновья планируют покушение на товарища Сталина.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал, — ответил Абакумов.

— А вы знаете, сколько им лет?

— Какая разница.

— Товарищ министр, я не знаю, кто вам об этом доложил, но подобные обвинения смехотворны. Моему старшему сыну восемь лет, а младшему пять.

Абакумов бросил трубку, и впоследствии Павел не слышал от него ни одного слова на темы, не касавшиеся работы. Они ни разу не встретились лично, все вопросы решались по телефону.

Однажды около четырех часов утра раздался такой звонок.

— В десять будьте готовы для выполнения срочного задания. Вылет из Внукова, — раздался в трубке голос Абакумова.

На аэродроме, куда Павел приехал с провожавшим его Эйтингоном, уже ждал заместитель министра генерал-лейтенант Селивановский. Без каких-либо объяснений, пожав прибывшим руки, он пригласил Судоплатова в самолёт, бортмеханик, убрав лесенку, задраил входной люк, «Дуглас», взревев двигателями, покатил по взлетной полосе.

Лишь на подлете к Киеву всё это время молчавший замминистра сообщил, что конечная цель их пути — Львов. Однако густой туман помешал самолету приземлиться в точке назначения, пришлось вернуться в Киев, откуда уже поездом выехали во Львов. По дороге Селивановский сообщил о злодейском убийстве бандеровцами известного украинского писателя-антифашиста Ярослава Галана и крайнем недовольстве Сталина работой органов безопасности по борьбе с бандитизмом в Западной Украине. В этой связи Судоплатову было приказано сосредоточиться на розыске главарей националистического подполья и их ликвидации. Сказано это было непререкаемым тоном. Павлу стало ясно — его будущее ставилось в зависимость от выполнения этого задания.

Львов встретил последними красками осени в городских парках, хмурыми костелами и мокрой булыжной мостовой. С вокзала сразу же попали на партактив, который проводил Хрущев, специально прибывший из Киева, чтобы взять под личный контроль розыск убийц Гала-на. На этом совещании у Судоплатова с Хрущевым возник спор. Никита Сергеевич был явно не в духе, над ним висела угроза Сталинской опалы из-за того, что не удалось положить конец национализму в этом регионе. Москвич ещё больше вывел его из себя, когда возразил против предложения ввести для жителей Западной Украины специальные паспорта.

Первый секретарь Украинского ЦК также предложил мобилизовать молодежь на работу в Донбасс и на учёбу в фабрично-заводские училища Восточной Украины, лишив таким своеобразным методом бандеровские формирования пополнения.

— Никита Сергеевич, — не согласился Судоплатов, — введение особых паспортов и фактическое переселение молодежи с тем, чтобы оборвать всякую связь с националистически настроенными родителями и друзьями — явная дискриминация. Это может ещё больше ожесточить местное население. Более того, уклоняясь от насильственной высылки, молодые люди наверняка уйдут в леса и вольются в ряды бандитского подполья.

— А вот это уже не ваше дело! — повысил голос первый секретарь. — Вас сюда прислали, чтобы обезглавить бандеровское движение. Со всем остальным мы разберёмся сами!

Вмешательство, однако, оказалось весьма своевременным, и идея насчёт специальных паспортов была похоронена, а планы мобилизации молодежи осуществились частично — только на учёбу в ФЗУ. Объявленная вскоре амнистия распространялась на тех, кто согласится добровольно сдать оружие в отделение милиции или в местные органы безопасности. Этот шаг оказался особенно эффективным, и уже в первую неделю нового, 1950-го года оружие сдали восемь тысяч человек. В подавляющем большинстве их действительно не преследовали. Кстати, как впоследствии удалось выяснить, из этого числа более половины составляла молодежь от пятнадцати до двадцати лет, которые бежали из дома в банды после того, как услышали о принудительном труде на шахтах Донбасса.

Сразу же после совещания Судоплатов вместе с Селивановским убыли в Львовское областное МГБ, где создали штаб по борьбе с националистическим подпольем на Западной Украине.

По имеющимся сведениям, с 1943 года вооруженное сопротивление в этих местах возглавлял Роман Шухевич. Это был ярый враг советской власти, в годы войны — гауптман, заместитель командира батальона «Нахтигаль», отличившегося зверствами в отношении местного населения на территории Украины и Польши, организатор Волынской резни. Обладая незаурядной храбростью и специальной подготовкой, он считался неуловимым.

В то время как чекисты разыскивали его в окрестностях Львова, Шухевич находился в кардиологическом санатории на берегу Черного моря под Одессой.

Спустя месяц Судоплатов получил агентурные сведения о возвращении объекта в город, где тот встретился с несколькими видными деятелями культуры и даже послал от своего имени венок на похороны одного из них. Этот рискованный жест вызвал разговоры в городе, и агент МГБ, внедренный в их круг, подтвердил присутствие Шухевича в районе Львова. Оперативному штабу, в свою очередь, удалось установить личность четырех его телохранителей-женщин, которые одновременно были любовницами бандита. Далее была спланирована операция, в результате которой Шухевича планировалось захватить живым, однако в ходе задержания тот оказал вооруженное сопротивление и был убит. Оставшееся без лидера вооруженное националистическое подполье пошло на спад, полугодовая командировка Судоплатова во Львов закончилась, он был отозван в Москву, откуда продолжил начатую работу.

В результате органами МГБ был установлен и изъят архив бандеровского движения, тайно вывезенный националистами из Львова и хранившийся в Ленинградской публичной библиотеке; захвачен начальник оуновской службы безопасности Матвиенко, заброшенный англичанами в Ровно. Последний был склонен к сотрудничеству и дал ценные сведения. А ещё выступил на пресс-конференции, устроенной в Киеве украинским руководством, с осуждением бандеровского движения, призвав эмиграцию и оуновцев, сражавшихся в бандитских отрядах, к примирению.

Наступил март 52-го и Судоплатова отправили в очередную командировку, на этот раз — в Узбекистан.

Пять лет назад вооруженные отряды курдов под командованием муллы Мустафы Барзани вступили в бой с шахскими войсками, перешли советско-иранскую границу и оказались на территории Азербайджана. Эта этническая группа, проживавшая в Ираке, Иране и Турции, испытывала всяческие притеснения, а представители английских властей, заигрывавших с ней в период оживления прогерманских настроений в руководящих кругах Тегерана в 1939–1941 годах, после ввода английских и советских войск в Иран отказали ей в поддержке.

Прорвавшиеся через границу боевые отряды Барзани насчитывали до двух тысяч бойцов, с ними находилось столько же членов их семей. Советские власти сначала интернировали курдов и поместили в лагерь. Затем по приказу Абакумова, согласованному со Сталиным, туда для переговоров выехал Судоплатов. Он предложил Барзани с его людьми политическое убежище с последующим временным расселением в сельских районах Узбекистана поблизости от Ташкента.

Барзани Павел был представлен как Матвеев, заместитель генерального директора ТАСС и официальный представитель советского правительства. Впервые в своей жизни Павел встречался с настоящим вельможей-феодалом. Вместе с тем Барзани произвел на него впечатление весьма проницательного политика и опытного военного руководителя.

Барзани рассказал, что за последние сто лет курды поднимали восемьдесят восстаний против персов, иракцев, турок и англичан и множество раз обращались за помощью к России, которая, как правило, её оказывала. Поэтому, по его словам, с их стороны вполне естественно обратиться к советскому правительству за помощью в тяжелое для них время, когда иранские власти ликвидировали Курдскую республику.

Советский Союз же со своей стороны был заинтересован в использовании курдов в проводимой им линии по ослаблению английского и американского влияния в странах Ближнего Востока, имеющего с ним общую границу. Судоплатов объявил Барзани, что советская сторона согласна, чтобы он вместе с частью офицеров прошли спецобучение в советских военных училищах и академии. Заверив при этом, что расселение курдов в Средней Азии будет временным, пока не созреют условия для их возвращения в Курдистан.

И вот теперь предстояла очередная встреча. Барзани не устраивало положение пассивного ожидания и отношение местных властей. Он обратился за помощью к Сталину, требуя выполнения ранее данных обещаний и настаивая на формировании курдских боевых частей.

Встреча состоялась на правительственной даче.

Разработанный Судоплатовым по поручению нового министра госбезопасности Игнатьева план заключался в том, чтобы сформировать из курдов специальную бригаду — полторы тысячи человек, для диверсионных операций на Ближнем Востоке. Её можно было использовать и для намечавшегося свержения правительства Нури Сайда в Багдаде, что серьёзно подорвало бы влияние англичан во всем ближневосточном регионе. Курды также должны были играть определённую роль в советских планах, связанных с выведением из строя нефтепроводов на территории Ирака, Ирана и Сирии в случае вспышки военных действий или прямой угрозы ядерного нападения на СССР.

Барзани согласился подписать соглашение о сотрудничестве с советским правительством в обмен на гарантии содействия в создании Курдской республики, которую видел, прежде всего, в районе компактного проживания курдов на стыке границ Северного Ирака, Ирана и Турции.

В этот период между ними случилась ещё одна, незапланированная встреча. Без отрыва от службы Павел заканчивал Военную академию и столкнулся там с тоже обучающимся Барзани. Судоплатов был в военной форме, и лидер курдской оппозиции лукаво подмигнул ему: «Не предполагал, что представители правительства у вас генералы».

5 марта 1953 года умер Сталин.

Судоплатов, участвуя в похоронах, обратил внимание, как непрофессионально контролировалось положение в столице. Прежде чем он смог добраться до Колонного зала, чтобы встать в караул от своего министерства, кордон из грузовиков перекрыл путь, так что пришлось пробираться через кабины грузовиков. Не продумали даже как разместить все делегации, прибывавшие на мероприятие. Отмечалась преступная неразбериха, из-за которой сотни людей погибли в давке.

Во время похорон горе Судоплатова было искренним. Он считал сталинские жестокость и расправы ошибками, совершенными из-за авантюризма и некомпетентности Ежова, уже арестованного Абакумова, Игнатьева[88] и их подручных.

На следующий день после похорон Павел понял — началась другая эпоха.

Секретарь Берии позвонил ему в шесть вечера и сообщил, что министр покинул кабинет и приказал не ждать его возвращения. С этого момента можно было уходить со службы ежедневно в шесть вечера в отличие от тех лет, когда приходилось работать до двух или трёх утра, пока Сталин сидел за рабочим столом в Кремле или у себя на даче.

В течение суток с момента смерти Сталина Министерство госбезопасности и Министерство внутренних дел были объединены под единым руководством Берии. А десятого марта в нём создали четыре группы для проверки и пересмотра фальсифицированных дел: «заговора сионистов и врачей», «мегрельского дела» и «дела МГБ».

Началась перетряска кадров.

Параллельно с новыми назначениями шло развенчание обвинений по «делу сионистского заговора» и «делу врачей». Эйтингон и другие высокопоставленные работники МГБ, арестованные за якобы сокрытие заговора или содействия Абакумову в планах захвата власти, были освобождены и восстановлены на службе.

С Абакумовым же Берия с Маленковым решили окончательно покончить.

На совещании у себя в кабинете министр официально объявил, что хотя обвинения Абакумова в заговоре оказались несостоятельны, но он все равно остается под следствием за разбазаривание правительственных средств, злоупотребление властью и, что было серьезней, за фальсификацию дел против бывшего руководства Министерства авиационной промышленности, командования ВВС, Полины Жемчужиной и убийство Михоэлса.

В следующем месяце Судоплатов получил назначение на должность начальника нового, 9-го отдела МВД с подчинением непосредственно министру. Этот отдел, более известный как Бюро специальных заданий, должен был иметь в своем подчинении бригаду спецвойск особого назначения для проведения диверсионных операций за рубежом. То есть фактически он стал заместителем начальника Главного разведывательного управления госбезопасности, получив возможность мобилизовать все силы и средства разведки на случай чрезвычайных ситуаций.

Начался пересмотр главных задач в работе за рубежом и внутри страны. Берия взял инициативу в свои руки.

Судоплатов был в числе тех, кому он поручил подготовить докладные записки с детальным перечнем и анализом ошибок, допущенных партийными организациями и органами госбезопасности в борьбе с националистическим подпольем в Литве и на Украине. Берия считал необходимым выдвигать местные кадры на руководящие посты, а на должности заместителей назначать людей славянских национальностей.

26 июня, возвращаясь с работы на дачу, Павел с удивлением увидел движущуюся колонну танков, заполнившую всё шоссе, он подумал, что это обычные учения, неудачно скоординированные с ГАИ. Когда же следующим утром приехал на службу, сразу понял: произошло нечто чрезвычайное.

Портрет Берии, висевший у него в приёмной на седьмом этаже, отсутствовал. Дежурный офицер доложил, что его унёс один из работников комендатуры, без объяснения причин. В министерстве обстановка оставалась спокойной. Спустя час Судоплатова вызвали в малый конференц-зал, где уже собрались все руководители самостоятельных отделов и управлений и заместители министра.

Круглов с Серовым сидели на председательских местах. Круглов сообщил, что за провокационные антигосударственные действия, предпринятые в последние дни, по распоряжению правительства Берия арестован и содержится под стражей, а министром внутренних дел назначен он, Круглов. Далее обратился к присутствующим с просьбой продолжать спокойно работать и выполнять его приказы.

После того как об аресте Берии объявили в прессе официально, он был исключен из партии и назван врагом народа. Состоялся партийный актив руководящего состава Министерства внутренних дел. Выступления Маленкова и куратора из ЦК Шаталина с объяснением причин ареста Берии для профессионалов, собравшихся в конференц-зале, прозвучали наивно и по-детски беспомощно. Аудитория молча выслушала откровения Шаталина о том, что для усыпления бдительности Берии Центральный Комитет сознательно пошёл на обман, принимая заведомо ложные решения и отдавая соответствующие распоряжения. Это было беспрецедентно. Все верили, что руководство страны ни при каких обстоятельствах не примет директивы для обмана членов партии даже ради самой благородной цели.

Сразу после Шаталина слово взял заместитель министра по кадрам Обручников, назвав Эйтингона с Райхманом и Судоплатова лицами, не заслуживающими доверия. При этом заявил, что последний окружил себя одиозными и подозрительными личностями вроде Серебрянского и Василевского, ранее арестовывавшимся и отстраненными от работы в разведке. Все попытки Павла ответить на обвинения пресекались председательствовавшим Серовым.

Хотя партактив и выбил Павла из душевного равновесия, он всё ещё надеялся, что жизнь в министерстве вскоре снова войдет в нормальную колею. Аккуратно являлся на работу, но никаких существенных дел ему больше не поручали.

В начале августа Судоплатова вызвали в кабинет к Круглову и приказали принести агентурное дело Стаменова — болгарского посла в Москве в 40-х годах, агента НКВД, которого он курировал. Без всякого объяснения новый министр сообщил, что их ждут в Кремле. Проехали через Спасские ворота и повернули направо к знакомому зданию Совета Министров. Там прошли тем же коридором, что и зимой, когда Судоплатов последний раз видел Сталина.

Приняли весьма своеобразно. Вместо того чтобы пригласить министра и его подчиненного в кабинет, начальник секретариата Маленкова попросил Круглова остаться в приёмной (такого не случалось при Сталине), а Судоплатова пригласил пройти в бывший кабинет Сталина.

Там за столом заседаний Президиума ЦК сидели Хрущев, Молотов, Маленков, Булганин, Микоян и Ворошилов. Хотя Председатель Совета Министров являлся главой коллективного руководства, приветствовал Судоплатова и предложил сесть не он, а Хрущев. По сложившейся практике на встречах такого рода было принято официальное обращение по фамилии с добавлением слова «товарищ». Однако Хрущев обратился к приглашенному иначе.

— Добрый день, товарищ генерал. Вы выглядите прямо как на картинке (Павел был в военной форме). Садитесь.

Далее, надув щеки, Никита Сергеевич продолжал уже в обычной официальной манере партийного руководителя.

— Товарищ Судоплатов, вы знаете, что мы арестовали Берию за предательскую деятельность. Вы работали с ним многие годы. Берия пишет, что хочет с нами объясниться. Но мы не желаем с ним разговаривать. Мы пригласили вас, чтобы выяснить некоторые его предательские действия. Думаем, вы будете откровенны в своих ответах перед партией.

— Мой партийный долг — представить руководству партии и правительства истинные факты, — чуть помолчал Павел. Далее, объяснив, что его поразило разоблачение Берии как врага народа, добавил: — К сожалению, я узнал о его заговоре против правительства лишь из официального сообщения.

В разговор вступил Маленков, потребовав, чтобы генерал объяснил своё участие в тайных попытках Берии в первые месяцы войны установить контакт с Гитлером в целях начала мирных переговоров на основе территориальных уступок.

— Хорошо, — последовал ответ. — 25 июля 1941 года Берия вызвал меня к себе и приказал встретиться с болгарским послом в СССР и одновременно нашим агентом Стаменовым. Мне надлежало использовать его для распространения дезинформации среди дипломатического корпуса в Москве. Она сводилась к тому, что мирное урегулирование с немцами на основе территориальных уступок вполне возможно. Я уточнил при этом, что Берия хотел встретиться с послом сам, но ему запретил Молотов. По своей инициативе Стаменов, чтобы произвести впечатление на болгарского царя, должен был передать эти слухи, сославшись на «надежный источник в верхах». На этот счет не было никакого письменного приказа. Наша служба перехвата, имевшая доступ ко всем шифровкам Стаменова и дипломатической почте посольства, не обнаружила в сообщениях в Софию нашу дезинформацию — слух так и не вышел за пределы болгарского посольства. Операцию было решено свернуть.

После этого Маленков прервал Судоплатова, предложив пройти в приёмную и написать объяснительную записку по данному вопросу. Между тем в кабинет вызвали Круглова, а когда секретарь Маленкова доложил, что генерал Судоплатов уже всё написал, его снова пригласили в кабинет.

Хрущев зачитал собравшимся объяснение Судоплатова, занявшее одну страницу. Молотов продолжал молчать, и Никита Сергеевич снова взяв инициативу в свои руки, предложив рассказать о работе при Абакумове и Берии в послевоенный период.

И здесь Павел допустил роковую ошибку.

После того как он обрисовал запланированные операции против военных баз НАТО, Хрущев попросил доложить о секретных ликвидациях. Судоплатов начал с акций против Коновальца и Троцкого, а затем перешел к специальным операциям в Минске и Берлине в годы войны. Указал также четыре послевоенные акции: с Оггинсом, Саметом, Ромжой и Шумским — указывая в каждом случае, кто давал приказ о ликвидации и что все эти действия предпринимались с одобрения не только Сталина, но также Молотова, Хрущева и Булганина.

Хрущев, побагровев, тут же заявил Президиуму, что в большинстве случаев инициатива исходила от Сталина и зарубежных товарищей. Наступившее неловкое молчание длилось целую минуту. Неожиданно Судоплатов получил поддержку: Булганин сказал, что эти операции предпринимались против заклятых врагов социализма. Хрущев закончил беседу, обратившись к генералу.

— Партия ничего против вас не имеет, — отвёл глаза. — Мы вам верим. Продолжайте работать. Скоро мы попросим вас подготовить план ликвидации бандеровского руководства, стоящего во главе украинского фашистского движения в Западной Европе, которое имеет наглость оскорблять советское руководство.

Вслед за этим Хрущев дал понять, что вопросов больше нет, и Круглов жестом показал, чтобы Судоплатов ждал его в приёмной. Там ожидал часа полтора, беспокойство постепенно росло. Павел не поверил ни одному слову из того, что сказал ему Хрущев в заключение. Тяжелое впечатление произвели враждебность Маленкова и молчание Молотова. Вероятность того, что Круглов выйдет из кабинета с приказом на его арест, казалась вполне реальной.

Наконец тот появился и сделал знак следовать за собой. Уже в машине, утерев платком лоб, Круглов сказал, чтобы Судоплатов немедленно представил ему собственноручно написанный рапорт обо всех известных ему случаях ликвидации — как внутри страны, так и за рубежом, в том числе неисполненных из-за отмены указаний. Речь шла об операциях, приказы о проведении которых или отмене исходили от Берии, Абакумова и Игнатьева.

У себя в кабинете Павел составил перечень всех известных ему специальных акций, ознакомив с ними полковника Студникова, секретаря партбюро своего подразделения. Затем попросил отнести документ в секретариат Круглова, так как хотел быть уверенным, что у него есть свидетель. А по министерству уже гуляли слухи, что служба Судоплатова несёт ответственность за тайные массовые убийства, совершенные по приказу Берии.

После завершения рабочего дня Павел вызвал автомобиль и отправился на дачу, чтобы обсудить ситуацию с женой. К тому времени Эмма в звании подполковника вышла в отставку. Хотя оба старались сохранять оптимизм, она пришла к выводу, что, новое руководство рассматривает Павла как активного соучастника всех дел Берии.

Через несколько дней он узнал по неофициальным каналам, что его имя начало всплывать в протоколах допросов Берии, Кобулова и Майрановского. А затем по «вертушке» позвонил Генеральный прокурор Руденко, потребовав явиться к нему, для прояснения некоторых фактов. По дороге на Пушкинскую 15[89] Павел принял решение — стреляться он не будет — будет бороться до конца, поскольку виновным себя ни в чём не считал, а в ближайшее окружение Берии не входил.

В Прокуратуре СССР он столкнулся в приёмной с генералом армии, Героем Советского Союза Масленниковым, который вышел из кабинета Руденко. Оба кивнули друг другу, лицо генерала армии было мрачным. В качестве первого заместителя министра внутренних дел он командовал войсками МВД; звание Героя Советского Союза получил как командующий фронтом во время войны. Павел всегда относился к нему с большим уважением. Позднее узнал — Масленников застрелился в своем кабинете.

В кабинете Руденко находился полковник юстиции Цареградский. За время беседы последний не произнес ни единого слова, аккуратно записывал вопросы Генерального прокурора и ответы. Они касались преступных действий Берии и осведомленности об этом Судоплатова, что тот категорически отрицал.

На Лубянку возвращался в самом мрачном настроении, вновь прокручивая в памяти состоявшуюся беседу, полагая, что ничего хорошего она не сулит.

Вскоре узнал о переменах весьма зловещего характера. Первый заместитель министра внутренних дел Серов в личной беседе объявил: отныне руководимый Судоплатовым отдел не является самостоятельным и входит в состав Главного разведуправления. А ещё предложил взять отпуск и отдохнуть с семьей в ведомственном санатории.

— Спасибо, — отказался Судоплатов. — В отпуске пока не нуждаюсь.

По бетонному полу камеры, сунув руки в карманы брюк, взад-вперед задумчиво прохаживался Судоплатов. Камера была обычной одиночкой, в такой он сидел до войны в Финляндии — с решетчатым вверху окошком, тусклой лампочкой под потолком, опускающимися нарами, жестяным умывальником и туалетом, в котором тихо журчала вода.

Спустя неделю после беседы у Руденко, в пятницу 21 августа 1953 года его арестовали в служебном кабинете. Сначала, постучав, туда вошёл секретарь, майор Бычков и сообщил, что доставлен пакет с секретной директивой министра.

— Хорошо, — ответил Судоплатов и приказал на время выйти докладывавшего ему материалы заместителя, а секретарь ввёл в кабинет трёх офицеров.

Одного из них генерал знал — то был подполковник Гордеев, начальник службы, отвечавшей за аресты, задержания и обыски в особо важных случаях. Подполковник лично арестовывал Вознесенского — члена Политбюро, Кузнецова — секретаря ЦК партии, Шахурина — министра авиационной промышленности, и других высших должностных лиц.

— Есть ли у вас ордер на мой арест? — встал из-за стола Судоплатов.

— Есть, — достал из нагрудного кармана мундира и, развернув, протянул бумагу подполковник. Ордер был оформлен по всем правилам, с гербовой печатью и подписями Круглова и Серова.

— В таком случае, давайте выйдем не через приёмную, а в другую дверь, чтобы не шокировать сотрудников, — вернул арестованный документ.

— Не возражаю, — последовал ответ.

Оставив кабинет, прошли по коридору и спустились лифтом с седьмого этажа во внутреннюю тюрьму Лубянки, находившуюся в подвальном этаже. Там, без соблюдения формальностей Павел заполнил регистрационную карточку и был заперт в камеру. Всё проходило как в тумане, у него страшно разболелась голова, но, к счастью, в кармане оказались таблетки «цитрамона», принял две.

Боль чуть уменьшилась, и Павел с удивлением осознал, что его даже не подвергли личному досмотру, за исключением проверки на наличие оружия. Словно в ответ на эти мысли открылась дверь, и двое надзирателей поспешно вывели Павла в административный блок тюрьмы, где дотошно обыскали. Отобрали всё, включая лекарство. А ещё сняли с руки швейцарские часы, купленные пятнадцать лет назад в Бельгии, и положили их в нагрудный карман пиджака.

Далее вывели в тюремный двор, сопроводив к «черному ворону», и в последний момент один из надзирателей выхватил из кармана арестованного часы, сунул в свой, вызвав потрясение Судоплатова. Он не мог представить, что надзиратели особо секретной внутренней тюрьмы могут вести себя как карманники.

Через двадцать минут Павла доставили в Бутырскую тюрьму, где снова повторился обыск, затем поместили в одиночку.

Когда за окном сгустились сумерки, щелкнул ключ в замке, звякнул засов, дверь приоткрылась до ограничителя.

— Руки за спину. На выход — буркнул возникший в проеме охранник. — Лицом к стене, — запер дверь, — вперёд.

Мрачным коридором, перегороженным решёткой, прошли в следственный кабинет без окон, где за столом с лежавшей на нем папкой сидели двое — Руденко и Цареградский.

Генеральный прокурор молча кивнул на привинченный к полу табурет, вслед за чем, открыв папку, скрипучим голосом объявил:

— Вы арестованы как активный участник заговора Берии, целью которого являлся захват власти. А помимо этого его доверенное лицо и сообщник в тайных сделках с иностранными державами против советского государства и организатор ряда террористических актов против личных врагов бывшего наркома.

— Всё это бред! — выслушал обвинения Судоплатов. — Кроме того протестую против незаконных в отношении меня как арестованного действий: я не присутствовал при обыске в своем кабинете, не получил опись изъятых личных вещей, и в завершение, при доставке в тюрьму у меня были похищены надзирателем швейцарские наручные часы.

Прокуроры ошарашено уставились на подследственного, не веря собственным ушам. Наконец Руденко пришел в себя и сказал, что прикажет во всём разобраться. Пока оба были в замешательстве, Судоплатов пошёл дальше и выразил протест, что его вопреки закону допрашивают в ночное время. На этот раз Генеральный был начеку и оборвал.

— Мы не будем придерживаться правил, допрашивая заклятых врагов советской власти. Можно подумать, что у вас в НКВД соблюдались формальности. С вами, Берией и со всей вашей бандой будем поступать так же.

На следующее утро в камере появился дежурный офицер с описью отобранных у Судоплатова при обыске вещей, среди них были и часы. Он подписал документ.

Второй допрос проходил уже днем, Руденко поинтересовался биографией арестованного. Отвечая на вопросы, Павел подчеркнул, что не имел никаких связей с Берией до назначения его в 1938 году в центральный аппарат.

— Допустим, — согласился Генеральный и предложил дать свидетельские показания против Берии: рассказать о его плане тайного сговора с Гитлером по заключению сепаратного мира при посредничестве болгарского посла Стаменова, о привлечении «английского шпиона» Майского для установления тайных контактов с Черчиллем и, наконец, о готовившихся терактах по уничтожению советского руководства с помощью ядов.

— Помочь нам разоблачить злодейские планы Берии — ваш партийный долг, — с нажимом заявил он.

— Во-первых, я ничего не знал об этих чудовищных планах, — ответил Судоплатов, — а во-вторых, Стаменов был нашим агентом. Через него по приказу правительства запускалась дезинформация, рассчитанная на дипломатические круги и, в конечном счете, на немцев, о возможном мирном договоре с Гитлером на основе территориальных уступок, чтобы выиграть время. Что касается Майского, то последний раз я беседовал с ним в 1946-м году, когда Берия уже не руководил органами госбезопасности, а занимался только разведкой по атомному оружию, и я не имел с ним с тех пор никаких связей. Предъявленная мне на допросе докладная британского сектора, в которой анализировались контакты Майского, подписанная Федотовым, одним из руководителей Комитета информации в то время, представляла собой обычный служебный документ и рассылалась всем руководителям разведслужб. Я также отрицаю участие в террористических планах против врагов Берии, а также отмечаю, что в течение тридцатилетней службы в органах делал всё, зачастую рискуя жизнью, чтобы защитить правительство, государство и советских людей от наших общих врагов.

Руденко грубо оборвал допрашиваемого и предъявил ещё одно обвинение.

— Вы не выполнили приказ Сталина и Маленкова о ликвидации таких злейших врагов советского государства, как Керенский и Тито. И не питайте иллюзий, что если вы с Эйтингоном много лет назад провели операции по ликвидации Троцкого и Коновальца, это вас спасёт. Партия и правительство предлагают вам сотрудничать с нами в разоблачении преступных действий Берии, и от того, как вы поможете нам, зависит ваша судьба. Если вы откажетесь сотрудничать с нами, то мы уничтожим не только вас, но и всю вашу семью. Сейчас вы являетесь заключенным номер восемь в составе группы из пятидесяти человек, арестованных по этому делу.

За годы репрессий и показательных процессов Судоплатов знал, какими методами добивались признаний и лжесвидетельств, определив для себя главное: хотя твоя судьба и предопределена, единственный способ сохранить человеческое достоинство и своё имя чистым — отрицать приписываемые тебе преступления, пока хватит сил.

Вместе с тем понимал, что, спасая себя и свою семью, он не должен проявлять скептицизма по поводу существования заговора Берии. Именно поэтому заявил, что готов сообщить обо всех известных ему фактах, одновременно настаивая, что о заговоре и ликвидации неугодных ничего не знал.

Это была его последняя встреча с Генеральным прокурором. Через день допросы возобновились, но теперь их вёл Цареградский, предъявивший Судоплатову официальное обвинение в заговоре с участием Стаменова с целью заключения тайного сепаратного мира с Гитлером, а также создании особой группы при наркоме внутренних дел для совершения по приказам Берии тайных убийств враждебно настроенных к нему лиц и руководителей партии и правительства в сговоре с «сионистом» Майрановским, бывшим начальником «Лаборатории-Х», для совершения этих убийств с применением специальных ядов, которые нельзя обнаружить. По его словам, Судоплатов использовал Майрановского, которого арестовали раньше, как доверенное лицо для убийства врагов Берии на явочных конспиративных квартирах и дачах НКВД-МГБ.

К этим обвинениям следователь по особо важным делам добавил ещё участие в заговоре с целью захвата власти в стране и сокрытие от правительства информации о предательских действиях югославской «клики Тито» в 1947 и 1948 годах.

На допросах Павла не били, но лишали сна. Следователи из бригады Цареградского — молодые офицеры, сменявшие друг друга, до пяти утра без конца повторяли один и тот же вопрос: «Признаёте ли вы своё участие в предательских планах и действиях Берии?»

Примерно через полтора месяца стало ясно — признание вовсе не важно для Цареградского. Его просто подведут под формальное завершение дела и расстреляют как не разоружившегося врага партии и правительства, упорно отрицающего свою вину. Однако Судоплатов понял, что некоторые арестованные, например, Богдан Кобулов, пытаются тянуть время. Старший группы показал ему выдержки из протокола допроса бывшего замминистра: Кобулов не давал показаний о шпионаже, операциях с иностранными агентами, а вместо этого говорил, что аппарат Судоплатова «был засорен» подозрительными личностями. Опытный следователь, Кобулов старался создать впечатление, будто он сотрудничает с прокуратурой и может быть полезен ей в будущем.

Для Павла подобный вариант был неприемлем. Он понимал, что входит в список лиц и чинов МВД, подлежащих уничтожению. Обвинения против него основывались на фактах, которые правительство страны рассматривало не в их истинном свете, а как повод, чтобы избавиться от нежелательного свидетеля.

Пока шли допросы, Павел сидел в одиночной камере. Ему не устраивали очных ставок со свидетелями или так называемыми сообщниками, но было чувство, что совсем рядом находятся другие ключевые фигуры по этому делу. Например, он узнал походку Меркулова, когда того вели на допрос по коридору мимо камеры. Павел знал, что Меркулов был близок к Берии на Кавказе и позже в Москве, но в течение последних восьми лет не работал с ним, поскольку был снят с поста министра госбезопасности ещё в 1946 году.

И Судоплатов понял, что Руденко получил указание оформить ликвидацию людей, которые входили в окружение Берии даже в прошлом.

Оценив все «за» и «против», он решил действовать на данном этапе следствия в духе советов, которые в своё время давал его предшественник и наставник Шпигельглаз своим нелегалам, пойманным с поличным и не имевшим возможности отрицать свою вину: сначала надо всё меньше отвечать на вопросы, затем перестать есть, без объявления голодовки каждый день выбрасывать часть еды в парашу. Гарантировано, через две-три недели начинается состояние прострации, затем полный отказ от пищи. Пройдет ещё какое-то время, прежде чем появится тюремный врач и поставит диагноз — истощение; потом госпитализация — и принудительное кормление.

Судоплатов знал, что Шлигельглаза «сломали» в Лефортовской тюрьме. Он выдержал эту игру только два месяца.

Для Павла был примером Камо (Тер-Петросян), возглавлявший подпольную боевую группу, по приказу Ленина захватившую деньги в Тбилисском банке в 1907 году и переправившую их в Европу. Там Камо был схвачен немецкой полицией, когда его люди пытались обменять похищенное.

Царское правительство потребовало его выдачи, но Камо оказал пассивное сопротивление, притворившись, что впал в психоз, выразившийся в полной неподвижности, отрешении и молчании. Лучшие немецкие психиатры указали на ухудшение его умственного состояния. Это спасло Камо. После четырёх лет пребывания в немецкой тюремной психиатрической лечебнице он был выдан России для продолжения медицинского лечения в тюремном лазарете, из которого впоследствии бежал. После революции Камо работал в ЧК с Берией на Кавказе и погиб в Тбилиси в 1922 году.

Как Камо рассказывал молодым чекистам, наиболее ответственный момент наступает, когда делают спинномозговую пункцию, чтобы проверить болевую реакцию пациента и вывести его из состояния психоза. Если удается выдержать страшную боль, любая комиссия психиатров подтвердит, что вы не можете подвергаться допросам или предстать перед судом.

К концу осени Павел начал терять силы. Цареградский, стараясь обмануть его, говорил, что для подследственного не всё потеряно — прошлые заслуги могут быть приняты во внимание. Но тот не отвечал на вопросы, которые задавались. Действительно, охватившее Судоплатова отчаяние было столь сильным, что однажды он швырнул алюминиевую миску тюремной баланды в морду надзирателю. Вскоре в камере появилась женщина-врач (он не отвечал ни на один вопрос), вслед за чем последовал перевод в больничный блок на стационарное обследование. Туда Павла доставили на носилках и оставили лежать в коридоре. Неожиданно появились три заключенных уголовника, использовавшихся в качестве санитаров. Они стали орать, что надо покончить с этим легавым, и кинулись избивать больного. В другое время и обстановке он безусловно справился бы с подонками, но теперь пришлось стиснув зубы терпеть.

Избиение длилось несколько минут, но у него сложилось твердое убеждение, за этой сценой наблюдали из своих кабинетов врачи. Вернувшаяся охрана прогнала уголовников. Судоплатов понял: им дали указание не бить по голове.

Определив в палату, его стали принудительно кормить. Об этом времени у него сохранились самые смутные воспоминания, поскольку находился фактически в полубессознательном состоянии. Через несколько дней пребывания в санчасти испытуемому сделали спинномозговую пункцию. Боль на самом деле была ужасной, но он всё же выдержал и не закричал.

В психиатрическом отделении тюремной больницы Павел провел больше года. И всё это время его принудительно кормили. Остался в живых только благодаря тайной поддержке жены. Через два месяца Павлу стали каждую неделю доставлять передачу. Чтобы пробудить аппетит, санитары выкладывали перед ним свежие фрукты, рыбу, помидоры, огурцы, жареную курицу. Эта еда не походила на ту, что давали порой особо важным заключенным, чтобы заставить их говорить. А глядя на фаршированную рыбу, Павел понимал: её могла приготовить только теща. Сердце наполнялось радостью: в семье всё в порядке, можно не беспокоиться, хотя Цареградский говорил, что близкие Судоплатова высланы и отреклись от него как от врага народа.

Спустя ещё некоторое время медсестра, постоянно дежурившая в палате, сказала поразившие его слова:

— Павел Анатольевич, я вижу, вы не едите помидоры, — и, посмотрев в глаза, добавила: — Я сделаю вам томатный сок, он подкрепит. Чтобы выжить, это просто необходимо.

Так между ними завязались дружеские отношения, медсестру звали Марией. Во время своих дежурств она присаживалась к Судоплатову на больничную койку и молча читала книгу. Однажды он обратил внимание на газету, служившей обёрткой книга, и увидел сообщение о расстреле Абакумова. Это навело на мысль, что расстрелян, следовательно, и Берия, и все ответственные сотрудники, арестованные по его делу. Там же было несколько имен сотрудников МГБ гораздо ниже его по званию. «Что же, — подумал Павел, — пощады ждать не приходится. Значит, игру надо продолжать».

Противясь принудительному питанию (иногда это случалось при Марии, но чаще при других), он нередко в борьбе с надзирателем терял от слабости сознание. Но благодаря медсестре знал теперь кое-что о том, что происходило на воле. Книги, которые читала Мария, оказывались обёрнутыми в газету с важной для него информацией. И Павел понял, ход с газетой придумала жена, которая смогла привлечь сестру на свою сторону. Каждую неделю Эмма появлялась в Бутырках — о её визитах говорили передачи и небольшие денежные суммы, перечислявшиеся на счёт Павла.

Ему повезло, что не попал в первую волну осужденных по делу Берии. Жены бывшего наркома, Гоглидзе, Кобулова, Мешика, Маму-лова и других были арестованы и отправлены в ссылку.

Так продолжалось около полугода, затем Судоплатова переложили на носилки и в специальной медицинской машине под охраной отвезли на железнодорожный вокзал. Стояла зима 1955 года. С момента его ареста миновало около полутора лет.

Двое вооруженных конвоиров в штатском пронесли Павла в купированный вагон. Но куда отправлялся поезд? Этого он не знал. Однако, хотя была ночь, удалось прочесть табличку на вагоне: «Москва — Ленинград».

В купе разместились они с Марией. Сразу после отхода поезда конвоиры заперли дверь и удалились, сказав, что вернутся через полчаса. Павел лежал на нижней полке, а Мария на верхней. Не говоря ни слова, она протянула ему книгу в обёртке из «Правды» с той же статьей о расстреле группы Абакумова. В статье говорилось также об освобождении Маленкова от должности главы правительства, вместо него назначили Булганина. Эта информация была особенно важна для Судоплатова.

Настроение у него поднялось. Теперь, когда сняли Маленкова, появилась слабая надежда, что он сможет каким-либо образом обратить эту ситуацию в свою пользу. Поскольку был уверен, что купе прослушивается, то никак не комментировал статью и не пытался даже заговорить с Марией, которая снова, по обыкновению, тихонько сжала ему руку. Вскоре вернулась охрана в подпитии, а он, измученный напряжением и неопределенностью своего положения, уснул как убитый.

На Московском вокзале в Ленинграде их встретила карета «Скорой помощи» и отвезла в печально известные «Кресты» — тюрьму, которая в царское время использовалась для предварительного заключения. Одно крыло тюрьмы было превращено в психиатрическую больницу.

Формальности здесь соблюдались довольно строго. Судоплатова осмотрел главный психиатр — подполковник медицинской службы Петров. В то время тюрьма была заполнена не только обычными уголовниками, но и политическими заключенными, некоторые из них находились там более пятнадцати лет.

Петров оказался вполне удовлетворен обследованием и поместил Павла в палату вместе с генералом Сумбатовым — начальником хозяйственного управления госбезопасности, и Саркисовым — начальником охраны Берии. Он понимал, что эта палата тоже прослушивается.

Оба соседа показались психически больными людьми. Саркисов, бывший когда-то рабочим текстильной фабрики в Тбилиси, всё время жаловался, что ложные обвинения в измене, предъявляемые ему, срывают срочное выполнение пятилетнего плана в текстильной промышленности. Он просил врачей помочь ему разоблачить прокурора Руденко, который мешает внедрению изобретенного им станка и увеличению производства текстиля, тем самым не дает ему получить звание Героя Социалистического Труда.

Сумбатов сидел на постели, плакал и кричал. Из отдельных бессвязных слов можно было понять, что сокровища Берии зарыты на даче Совета министров в Жуковке под Москвой, а не вывезены контрабандой за границу. Вскоре его крики сделались ещё громче. Вначале Павел думал, это реакция на уколы, но когда тот умер, выяснилось, у генерала был рак и его мучили невыносимые боли.

В «Крестах» Судоплатов стал инвалидом. Там ему вторично сделали спинномозговую пункцию, серьёзно повредив позвоночник. Павел потерял сознание, и лишь внутривенное питание вернуло к жизни. Особо тяжело переносил электрошоковую терапию, она вызывала сильнейшие приступы головной боли.

Когда пробыл в «Крестах» неделю, в Ленинград приехала жена. Это спасло его, так как ей удалось призвать на помощь многих их друзей, бывших сотрудников ленинградского МГБ. Больше всех помог дядя Эммы — Кримкер, обаятельный человек необыкновенных способностей. Сменив в жизни не одну профессию, он в каждой добивался поразительных результатов. Начав свою деятельность грузчиком в одесском порту, стал нелегалом ГПУ сначала в Румынии, затем в Аргентине, где жили его родственники, а с середины 50-х годов перешел на крупную хозяйственную работу в Ленинграде, затем одно время был коммерческим директором Ленфильма.

Его изобретательный ум придумал специальную диету для жидкого кормления и обеспечил Павлу регулярные передачи в палату, а чтобы снабжать его информацией, они с Эммой придумали иносказательную форму для получения таковой. Прием был прежний: книга в руках медсестры теперь оборачивалась письмами, якобы адресованными ей родственником. Таким образом жена дала знать, что «старик» (Сталин) был разоблачен на общем собрании «колхозников» (XX съезд партии), «бухгалтеры» (арестованные вместе с мужем) плохо себя чувствуют, условия на «ферме» те же самые, но у неё достаточно возможностей, чтобы продолжать всё и дальше.

Регулярные уколы аминазина делали Павла подавленным, и его настроение часто менялось. Свиданий с женой не было до конца 1957 года, затем их разрешили. В декабре супруги виделись семь раз. На каждом свидании присутствовали Цареградский и двое врачей. Павел не произносил ни слова, но на втором свидании не смог сдержать слез — жена сказала, что с детьми всё в порядке и в семье все здоровы.

Он также узнал, что Райхман амнистирован, Эйтингон получил двенадцать лет, и никто не верит в вину Судоплатова. Эмму по-прежнему поддерживают старые друзья, и ему следует начать есть. Павел на всё это молчал, считая, что свидания разрешили для выявления симуляции психического заболевания, чтобы избежать расстрела.

Через месяц, однако, он начал есть твердую пищу, хотя передние зубы были сломаны из-за длительного принудительного кормления. В результате стал поправляться и отвечать на простые вопросы. Условия содержания тут же улучшились — Павел стал получать солдатский рацион взамен тюремного. В апреле 1958 года подполковник Петров объявил, что исходя из состояния его здоровья, можно возобновить следствие.

В тюремном «воронке» Судоплатова доставили на вокзал и поместили в вагон для перевозки заключенных. Затем снова дорога, Москва и уже знакомая Бутырка.

Там он сразу же почувствовал, как существенно изменилась политическая ситуация в стране. Уже через два-три дня генерала навестило несколько надзирателей и начальник тюремного корпуса — бывшие офицеры и бойцы ОМСБОН, находившейся под его началом в годы войны. Они приходили поприветствовать и подбодрить, открыто ругая Хрущева за то, что тот отменил доплату за воинские звания в МВД, тем самым поставив милицию в положение людей второго сорта по сравнению с военнослужащими Советской Армии и КГБ. Возмущались и отсрочкой им на двадцать лет выплат по облигациям государственных займов, на которые всех обязывали подписываться на сумму от десяти до двадцати процентов заработной платы. Павел не знал, что ответить, но благодарил за моральную поддержку и за возможность самому побриться — впервые за пять лет.

Допросы между тем продолжились.

На этот раз его дело вел уже не Цареградский, а специальный помощник Руденко — Преображенский, работавший в паре со старшим следователем Андреевым. Преображенскому было за пятьдесят, он ходил на костылях, что отразилось на характере — замкнутом и угрюмом. Андреев же являл разительный контраст с первым, будучи моложе и доброжелательнее. Протоколируя допросы, он не искажал ответов Судоплатова, и тот почувствовал к себе симпатию со стороны следователя, когда тот выяснил непричастность генерала к убийству Михоэлса и экспериментам на людях, приговоренных к смерти, проводившимся сотрудниками токсикологической лаборатории НКВД.

Тем временем Преображенский подготовил фальсифицированные протоколы допросов, но Судоплатов отказался их подписать и вычеркнул все ложные обвинения, которые тот ему инкриминировал. В результате последовал шантаж — помощник Генерального заявил, что добавит новое обвинение — симуляцию сумасшествия, на что подследственный спокойно ответил:

— Пожалуйста, но вам придется аннулировать два заключения медицинской комиссии, подтверждающие, что я находился в состоянии невменяемости и совершенно не годился для допросов.

В конце концов Преображенский вынужден был объявить: «Следствие по вашему делу закончено».

Затем, в первый и единственный раз, Павлу дали на ознакомление все четыре тома его уголовного дела. Обвинительное заключение составило всего две страницы.

Читая его, он убедился, что Андреев сдержал своё слово — из-за отсутствия каких-либо доказательств обвинение в том, что Судоплатов пытался в сговоре с Берией участвовать в захвате власти, было снято. Исключил следователь и второе — в срыве операции по покушению на жизнь маршала Тито в 1947–1948 годах. В деле больше не фигурировали фантастические планы бегства Берии на Запад со специальной военно-воздушной базы под Мурманском при содействии генерала Штеменко, и больше не упоминалось родственная связь Судоплатова с Майрановским.

Тем не менее обвинительное заключение представляло его закоренелым злодеем, с 1938 года находившимся в сговоре с врагами народа и выступавшим против партии и правительства. Для доказательства использовались обвинения против сотрудников разведки, которые в начале войны были освобождены из тюрем по его настоянию, и связи с «врагами народа» — Шпигель-глазом, Серебрянским, Мали и другими, хотя все они, кроме Серебрянского, были к тому времени уже реабилитированы посмертно. С точки зрения закона эти обвинения потеряли юридическую силу, но никого данное обстоятельство не волновало.

Из первоначально выдвинутых осталось три:

Первое — тайный сговор с Берией для достижения сепаратного мира с гитлеровской Германией в 1941 году и свержения советского правительства; второе — как человек Берии и начальник Особой группы, созданной до войны, осуществлял тайные убийства враждебно настроенных к наркому людей с помощью яда, выдавая их смерть за несчастные случаи; третье — с 1942 по 1946 года наблюдал за работой «Лаборатории-Х», где проверялось действие ядов на приговоренных к смерти заключенных.

В обвинении не указывалось ни одного конкретного случая умерщвления людей. Зато упоминался его заместитель Эйтингон, арестованный в октябре 1951 года, «ошибочно и преступно» выпущенный Берией на свободу после смерти Сталина спустя два года и вновь осужденный за измену Родине.

Обвинительное заключение заканчивалось предложением о слушании дела Судоплатова в закрытом порядке Военной коллегией Верховного суда без участия прокурора и защиты.

В этой связи он вспомнил, как Эмма во время свидания в «Крестах» говорила о Райхмане, упомянув, что практика закрытых судов без участия защиты, введенная после убийства Кирова, запрещена законом с 1956 года. Райх-ман сумел избежать тайного судилища и был поэтому амнистирован. Перед Павлом стояла непростая задача: как сказать Преображенскому, что ему известно о законе, запрещающем рассматривать дела без защитника? Ведь он находился тогда в коматозном состоянии.

Обратился к помощнику Генерального с письменным ходатайством — мотивировать, почему тот вносит предложение слушать дело без участия защитника. Преображенский ответил, в обвинительном заключении нет необходимости вдаваться в столь мелкие подробности, и объявил под расписку решение об отказе в предоставлении адвоката. Тогда Павел потребовал Уголовно-процессуальный кодекс, чтобы можно было реализовать конституционное право на защиту, но и это ходатайство было отвергнуто под расписку. Для Судоплатова было важно зафиксировать в письменной форме сознательное нарушение в отношении него закона.

После этого он обратился к заместителю начальника тюрьмы, своему бывшему подчиненному в годы войны, с ходатайством предоставить Уголовно-процессуальный кодекс. Надзиратель сообщил, что ходатайство отклонено, но заместитель готов его принять и выслушать жалобы, касавшиеся условий содержания в тюрьме.

Когда Судоплатова привели в его кабинет, который, конечно же, прослушивался, оба ничем не выдали, что знают друг друга. Подполковник подтвердил, что ходатайство отклонено, но сказал, что подследственный может ознакомиться с инструкцией об условиях содержания подследственных в тюрьме, прежде чем писать официальную жалобу. Павел уловил в этой фразе особый смысл фразе смысл. На столе рядом с инструкцией лежало приложение, в котором было как раз то, что его интересовало — Указ Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1956 года об отмене особого порядка закрытого судебного разбирательства по делам о государственной измене без участия защиты.

Тем не менее его официальное заявление о предоставлении адвоката проигнорировали, скорее всего, по распоряжению «инстанций», то есть самого Хрущева, который к этому времени стал главой и партии, и правительства. Павел решил выждать время и повторить требование о защитнике уже в ходе самого судебного разбирательства.

Тридцать три — таким было число его заявлений, направленных Хрущеву, Руденко, секретарю Президиума Верховного Совета СССР Гор-кину, Серову, ставшему председателем КГБ, и другим с требованием предоставить защитника и протестом по поводу грубых фальсификаций, содержащихся в выдвинутых против Судоплатова обвинениях. Ни на одно из них он не получил ответа.

Обычно, когда следствие на высшем уровне по особо важным делам завершалось, дело незамедлительно передавалось в Верховный суд. По истечении недели или, в крайнем случае, месяца Павел должен был получить уведомление о том, когда состоится слушание дела. Но прошло три месяца — и ни слова. И только осенью 1958 года его официально известили, что дело будет рассматриваться Военной коллегией Верховного суда 12 сентября без участия прокурора и защиты.

Судоплатова перевели во внутреннюю тюрьму Лубянки, а затем в Лефортово. Через много лет он узнал, что генерал-майор Борисоглебский, председатель Военной коллегии, трижды отсылал его дело в Генеральную прокуратуру для проведения дополнительного расследования. И трижды оно возвращалось с отказом.

В здание Верховного суда на улице Воровского Павла привезли в тюремной машине. На нем не было наручников, и конвоирам КГБ, которые его сопровождали, приказали ждать в приёмной заместителя председателя Военной коллегии, то есть за пределами зала судебных заседаний.

Им не разрешили войти в зал вопреки общепринятой процедуре. Судоплатов был в гражданском. Комната, куда вошёл, совсем не напоминала зал для проведения судебных процессов. Это был хорошо обставленный просторный кабинет с письменным столом в углу и вторым длинным у окон, предназначенным для совещаний, во главе которого сидел генерал-майор Костромин, представившийся заместителем председателя Военной коллегии. Другими судьями были полковник юстиции Романов и вице-адмирал Симонов. В кабинете присутствовали также два секретаря — оба офицеры.

Судоплатову предложили занять место в торце длинного стола, на другом конце расположился состав суда.

Заседание открыл Костромин, объявив имена и фамилии судей и осведомившись, не будет ли у подсудимого возражений и отводов по составу. Павел ответил, что возражений и отводов не имеет, но заявляет протест по поводу самого закрытого заседания и грубого нарушения его конституционных прав на предоставление защиты.

— Закон прямо запрещает закрытые заседания без участия защитника по уголовным делам, где в соответствии с Уголовным кодексом речь может идти о применении высшей меры наказания — смертной казни, а из-за серьезной болезни, которую перенёс, я не могу квалифицированно осуществлять свою собственную защиту в судебном заседании, — встав, заявил Судоплатов.

Костромин остолбенел от этого заявления, судьи встревоженно посмотрели на председателя, особенно обеспокоенным казался адмирал. Костромин объявил, что суд удаляется на совещание для рассмотрения ходатайства, и возмущенно заметил, что у подсудимого нет никакого права оспаривать процессуальную форму слушания дела. И тут же попросил секретаря проводить того в приёмную.

Судьи совещались примерно час, и за это время Павлу неожиданно удалось увидеть тех, кто должен был выступить против него в качестве свидетелей. Первым из таких в приёмной появился академик Муромцев, заведовавший ранее спецлабораторией НКВД-МГБ, где испытывали бактериологические средства на приговоренных к смерти вплоть до 1950 года. Судоплатов едва знал академика и никогда с ним не работал, за исключением того, что посылал ему разведывательные материалы, полученные из Израиля по последним разработкам в области бактериологического оружия.

Другим свидетелем был Майрановский. Бледный и испуганный, он появился в приёмной в сопровождении конвоя. На нем был поношенный костюм — сразу было видно, доставили прямо из тюрьмы. Павлу стало ясно, что работа токсикологической «Лаборатории-Х» будет одним из главных пунктов обвинения в его деле.

Увидев Судоплатова, Майрановский разрыдался. Он явно не ожидал застать того в приёмной, без конвоя сидящим в кресле в хорошем костюме и при галстуке. Секретарь тут же приказал конвою вывести бывшего заведующего и поспешил с докладом к Костромину. Быстро вернулся и завел подсудимого обратно в кабинет, где судьи уже ждали, чтобы продолжить заседание.

Костромин объявил, что ходатайство Судоплатова о предоставлении защитника и заявление о незаконности слушания дела в закрытом заседании без участия адвоката отклонено лично председателем Верховного суда СССР. Это распоряжение только что получено по телефону правительственной связи.

— Если же вы будете упорствовать и откажетесь отвечать на вопросы суда, слушание дела продолжится без вас и приговор будет вынесен заочно, — сообщил председательствующий. — Верховный суд, — (подчеркнул, — по согласованию с Президиумом Верховного Совета как высшая судебная инстанция имеет право устанавливать любые процедуры для слушания дел, представляющих особую важность для интересов государства.

Далее председательствующий задал вопрос, признает ли Судоплатов себя виновным? Тот категорически отверг все предъявленные обвинения. Затем Костромин объявил, что двое свидетелей, бывшие сотрудники органов госбезопасности Галигузов и Пудин, не могут присутствовать на заседании суда по состоянию здоровья. Двое же других, академик Муромцев и осужденный Майрановский, находятся в соседней комнате и готовы дать свидетельские показания.

— Суд не убедили показания Берии во время предварительного следствия по его делу, что вы не являлись его доверенным лицом, а лишь выполняли приказы, которые он передавал от имени правительства. Более того, суд считает, что Берия пытался скрыть факт государственной измены, и показания, имеющиеся в вашем следственном деле, не имеют значения для суда.

Эпизод со Стаменовым был лишь упомянут. Костромин подчеркнул факт несомненной государственной измены, добавив, что новые данные, свидетельствующие, что Берия обсуждал вопрос о контактах со Стаменовым и другими членами правительства, будут доложены Верховному суду и, возможно, будет вынесено частное определение в адрес правительственных инстанций.

Павел решительно отрицал, что им делались попытки установить тайные контакты в обход правительства, поскольку Молотов не только знал об этом, но и санкционировал их, а санкционированный правительством зондаж в разведывательных целях нельзя классифицировать как факт государственной измены.

— Более того, — отметил подсудимый. — Лично товарищ Хрущев пять лет тому назад, 5 августа 1953 года заверил меня, что не находит в моих действиях никакого преступного нарушения закона или вины в эпизоде со Ста-меновым.

Побледнев, председатель запретил ему упоминать имя Хрущева. Секретари тут же перестали вести протокол, а Судоплатов, почувствовал, как кровь бросилась в лицо, не сдержавшись, выкрикнул:

— Вы судите человека, приговоренного к смерти фашистской ОУН, человека, который рисковал своей жизнью ради советского народа! Вы судите меня так же, как ваши предшественники, которые подводили под расстрел героев советской разведки.

И далее стал перечислять имена своих погибших друзей и коллег — Артузова, Шпигельглаза, Мали, Серебрянского, Сосновского, Горажанина и других.

Костромин был ошеломлен, вице-адмирал Симонов сидел бледный как мел.

После небольшой паузы председатель взял себя в руки и проговорил:

— Никто заранее к смертной казни вас не приговаривал. Мы хотим установить истину.

Затем вызвали свидетеля Муромцева и в его присутствии зачитали показания, которые тот давал пять лет назад. К удивлению и неудовольствию судей, Муромцев заявил, что не может подтвердить свои прежние показания. По его словам, он не помнит никаких фактов причастности Судоплатова к работе секретной бактериологической исследовательской лаборатории.

Когда наступила очередь Майрановского, тот показал, что консультировал подсудимого в четырёх случаях. С разрешения председателя Судоплатов в свою очередь спросил:

— Были ли вы подчинены мне по работе? Являлись ли упомянутые вами четыре случая экспериментами над людьми или боевыми операциями? И, наконец, от кого получали приказы по применению ядов?

К удивлению Павла, его поддержал адмирал.

И весь хорошо продуманный сценарий суда рассыпался.

Майрановский дал показания, что никогда не был подчинен Судоплатову по работе, и начал плакать. А сквозь слёзы признал, что эксперименты, о которых идёт речь, на самом деле были боевыми операциями, приказы об уничтожении людей отдавали Хрущев с Молотовым. Помимо этого рассказал, как встречался с Молотовым в здании Комитета информации, а затем, вызвав гнев председателя суда, упомянул о встрече с Хрущевым в железнодорожном вагоне в Киеве.

На этом Костромин его прервал, заявив, что суду и так ясны данные показания. После этого нажал кнопку, и появившийся конвой увел Майрановского.

Судьи были явно растеряны. Они получили подтверждение, что так называемые террористические акты на самом деле являлись боевыми операциями, проводившимися против злейших противников советской власти по прямому приказу правительства, а не по инициативе подсудимого.

Судоплатов также указал, что не являлся старшим должностным лицом при выполнении данных операций, поскольку в каждом случае присутствовали специальные представители правительства — первый заместитель министра госбезопасности СССР Огольцов и министр госбезопасности Украины Савченко, а местные органы госбезопасности подчинялись непосредственно им. И предложил вызвать названных лиц в качестве свидетелей, потребовав ответить, почему они не привлекались к ответственности за руководство подобными акциями.

Павел также сослался на то, что именно в решении правительства в июле 1946 года был установлен особый порядок ликвидации наиболее опасных врагов государства внутри страны и за рубежом по линии органов госбезопасности и разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии.

И снова судьи почувствовали себя не в своей тарелке. Павел знал, что в протоколах его допросов все упоминания о работе в период «холодной войны» 1946–1953 годов были крайне туманными и неконкретными. Мысль, проходившая красной нитью через все обвинения, сводилась к следующему: Майрановский при его помощи убивал людей, враждебно настроенных к Берии.

Судоплатов ясно чувствовал, судьи не готовы признать реальный факт, что все эти ликвидации санкционировались руководителями, стоявшими в табели о рангах выше Берии, а он к эпизодам, рассказанным на суде, вообще не имел отношения.

Костромин быстро и деловито подвёл итог судебного заседания. С его слов, Судоплатова судят не за эти операции против врагов советской власти, а за другие, которыми руководил на своей даче против врагов Берии.

— Приведите хотя бы один такой, — тут же заявил подсудимый.

— Дело Берии закрыто, и точно установлено, что такого рода акции совершались неоднократно, а поскольку вы работал под его началом, то также являетесь виновным, — жестко заявил Костромин. — Однако суд в данный момент ещё не располагает на сей счёт соответствующими доказательствами.

С этими словами он закрыл слушание дела, дав Судоплатову возможность выступить с последним словом. Тот был краток и заявил о своей невиновности и о том, что расправа над ним происходит в интересах украинских фашистов, империалистических спецслужб, а также троцкистов за рубежом. И в заключение потребовал реализовать его законное право ознакомиться с протоколом судебного заседания для внесения туда своих замечаний. В этом ему было тут же отказано.

Костромин объявил перерыв. Судоплатова вывели в приёмную, где предложили чай с бутербродами. Адмирал подошел к нему, пожал руку и сказал:

— Вы держались как настоящий мужчина, — и успокоил: — Всё будет хорошо.

Через некоторое время подсудимого ввели обратно в кабинет Костромина для зачтения приговора. Судьи встали, и председательствующий зачитал написанный от руки приговор, который в точности повторял обвинительное заключение прокуратуры с одним добавлением: «Суд не считает целесообразным применение к Судоплатову Павлу Анатольевичу высшей меры наказания — смертной казни и основывает свой приговор на материалах, имеющихся в деле, но не рассмотренных в судебном заседании».

Генерала приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал.

Вскоре Павел был во внутренней тюрьме Лубянки. У него началась страшная головная боль, и надзиратель даже дал таблетку. Ещё не пришедшего в себя осужденного доставили в кабинет Серова — бывшие владения Берии. Мрачно взглянув на бывшего коллегу, Серов предложил сесть.

— Слушайте внимательно, — выдержал паузу. — У вас будет ещё много времени обдумать своё положение. Вас отправят во Владимирскую тюрьму. И если там вы вспомните о каких-нибудь подозрительных действиях или преступных приказах Молотова с Маленковым, связанных с теми или иными делами внутри страны или за рубежом, сообщите мне, но не упоминайте товарища Хрущева. В случае если вспомните то, о чём я вам сказал, останетесь живы, и мы вас амнистируем.

Несмотря на болезненное состояние, Павел кивнул, выражая согласие. Больше Серова он никогда не встречал.

Осужденного сразу же отвезли в Лефортовскую тюрьму, где через два дня разрешили свидание с женой и младшим братом Константином. Наконец-то Павел дал волю чувствам, а те, как могли, утешали близкого человека. Известие, что отбывать наказание он будет во Владимирской тюрьме, вызвало скрытую радость — в этом городе жила младшая сестра жены, а её муж Александр Комельков был ответственным сотрудником областного аппарата МВД.

Эмме повезло, что её не арестовали, когда Павел находился под следствием, как жен других должностных лиц, проходивших по делу Берии. Она предусмотрительно прервала знакомства с бывшими сослуживцами. От тринадцати бывших коллег мужа, из которых пятеро были Героями Советского Союза, Эмма собрала отзывы о нём, заверенные партийными комитетами, и отправила их в Генеральную прокуратуру и Военную коллегию Верховного суда с просьбой, чтобы этих людей вызвали в качестве свидетелей по делу. Когда Павел узнал об этом, он понял нерешительность судей и то, почему следователь Андреев был настроен сочувственно по отношению к нему и вопреки правилам уклонился от подписания обвинительного заключения по делу.

Положение Эммы в это время заметно улучшилось. Жена научилась шить и скоро как портниха стала пользоваться популярностью среди новых друзей из мира искусства, что приносило дополнительный заработок. Она по-прежнему была в состоянии содержать детей и свою мать. МВД попыталось было отобрать у них квартиру в центре Москвы, но не смогло сделать это на законных основаниях, поскольку Эмма была участником войны и получала военную пенсию.

К счастью, пребывание Павла во Владимирской тюрьме совпало с кратким периодом либерализации пенитенциарной системы, осуществлявшейся при Хрущеве. В частности, ему было разрешено получать до четырех продуктовых передач ежемесячно. И если на первых порах он нередко терял сознание и чувствовал сильные головокружения из-за страшных головных болей, силы мало-помалу начали возвращаться.

Хотя содержали в одиночной камере, но всё же полностью изолирован Павел не был — имел доступ к газетам, мог слушать радио, пользоваться тюремной библиотекой.

Владимирская тюрьма (централ) была во многом примечательной. Построенная в начале правления Николая II, она использовалась как место заключения наиболее опасных с точки зрения государства преступников, которых властям всегда нужно было иметь под рукой. В сущности, ту же роль Владимирская тюрьма выполняла и при советской власти, заключенных оттуда нередко возили в столицу для дополнительных допросов. По иронии судьбы Павла поместили во втором корпусе централа, который до этого он дважды посещал для бесед с пленными немецкими генералами, отбывавшими здесь свой срок. В то время ему показали оставшуюся незанятой тюремную камеру, в которой сидел будущий герой революции и гражданской войны, один из организаторов Красной Армии Михаил Фрунзе.

В то время тюрьма состояла из трёх главных корпусов, в которых содержалось примерно восемьсот заключенных. После 1960-го года её расширили, и теперь в трёх перестроенных корпусах могло находиться до тысячи человек. Режим отличался строгостью. Всех поднимали в шесть утра. Еду разносили по камерам: скудную пищу передавали через маленькое окошко, прорезанное в тяжелой металлической двери камеры.

Голод был постоянным спутником, достаточно было поглядеть в тусклые глаза заключенных, чтобы убедиться в этом. На первых порах постель поднималась к стене и запиралась на замок, так что днем полежать было нельзя. Можно было сидеть на стуле, привинченном к цементному полу. Днем разрешалась прогулка от получаса до сорока пяти минут в так называемом боксе — внутреннем дворике с высокими стенами, напоминавшем скорее комнату площадью примерно метров двадцать, только без потолка. Присутствие охраны было обязательным.

Для дневного отдыха полагался один час после обеда, когда надзиратель отпирал кровать. Туалета в камере не было — его заменяла параша. Каждый раз, когда заключенному надо было пойти в уборную, он должен был обращаться к надзирателю. И хотя спать разрешалось с десяти часов вечера, свет горел всю ночь.

После нескольких дней заключения Павел стал замечать сочувственное к себе отношение со стороны администрации. Его перевели из одиночной камеры в тюремную больницу, где давали стакан молока в день и, что было куда важнее для него, разрешали лежать в кровати днем столько времени, сколько он хотел.

Довольно скоро Павел обнаружил, что в тюрьме содержалось немало людей, хорошо ему известных. Например, Мунтерс, бывший министр иностранных дел Латвии (его вскоре освободили). В 1940 году, после переворота в Латвии Судоплатов отвозил его в Воронеж, где тот стал работать преподавателем в местном университете. Или Шульгин, за которым разведка НКВД охотилась за границей лет двадцать. После взятия Белграда советскими войсками в 1945 году бывшего заместителя председателя Государственной Думы арестовали, вывезли в Советский Союз и отдали под суд за антисоветскую деятельность во время Гражданской войны и в последующие годы.

Через три или четыре камеры от Судоплатова находился некто Васильев — на самом деле это был сын Сталина, Василий, который и здесь, в тюрьме, умудрялся устраивать скандалы. Как-то раз, когда к нему на свидание приехала жена, дочка маршала Тимошенко, он набросился на неё с кулаками, требуя, чтобы та немедленно обратилась к Хрущеву и Ворошилову с просьбой о его освобождении.

Отбывал наказание во Владимирской тюрьме и Майрановский, сидевший тут с 1953 года. Его едва можно было узнать: казалось, от прежнего Майрановского сохранилась одна лишь оболочка. Чтобы выжить и спастись от тюремных побоев, он, сломленный и тщетно надеявшийся на освобождение, согласился давать показания против Берии, Меркулова и Абакумова, свидетельствующие об их участии в тайных убийствах. Правда, никаких имен жертв он не мог назвать. Всех троих — Берию, Меркулова и Абакумова — расстреляли, а Майрановский продолжал отбывать срок. Иногда его допрашивали сотрудники Пятого спецотдела КГБ и прокуратуры в качестве свидетеля по интересующим их делам.

Здесь же содержались Эйтингон, прибывший во Владимир в марте 1957 года с двенадцатилетним сроком, Мамулов, начальник секретариата Берии и заместитель министра внутренних дел, отвечавший за золотодобычу.

Сидели во Владимирской тюрьме Дарья Гусяк и Мария Дидык, нелегальные курьеры бандеровского подполья, захваченные в 1950-м году. Они разносили еду заключенным, но, сталкиваясь с Судоплатовым, не признавали в нём высокопоставленного сотрудника МГБ, допрашивавшего обеих в Львовской тюрьме.

Через три месяца после прибытия Павла во Владимирскую тюрьму на свидание с ним Эмма привезла сыновей, мудро решив не показывать им отца, пока тот был не в лучшей физической форме. У Павла задрожали руки, и он едва владел собой, когда они вошли.

Начальник тюрьмы полковник Козик разрешил два дополнительных свидания с женой кроме положенного одного в месяц. За год до своей отставки в 59-м он устроил Павлу свидание у себя в кабинете с Александром, мужем свояченицы. Тот сообщил об изменениях, происходящих в МВД и КГБ. Информация о том, кто находится у власти, а кого отправили в отставку, инициативы нового председателя КГБ Шелепина по расширению операций советской разведки за рубежом дали Судоплатову надежду, что он мог бы быть полезен новому руководству благодаря своему немалому опыту, и поэтому мог быть амнистирован, как это произошло с генералами и офицерами, выпущенными Сталиным и Берией в 1939-м и 1941-м годах.

В результате Судоплатов начал бомбардировать Верховный суд и прокуратуру прошениями о пересмотре дела. От жены знал, что она дважды обращалась к Хрущеву и в Верховный суд с просьбой допустить адвоката при рассмотрении его дела. Но в этой просьбе ей было отказано. Эмма показала Павлу копии своих ходатайств, и он послал в Москву протест, заявляя, что приговор не имеет юридической силы, поскольку ему было отказано в праве на защиту, а также в ознакомлении с протоколом судебного заседания, который он так и не подписал.

На него был получен ответ, подписанный заместителем председателя Верховного суда Смирновым, где говорилось, что оснований для пересмотра дела нет. На следующие сорок прошений ответа Павел не получил.

В 1960-м году его неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы, в дверях столкнулся с Эйтингоном. За столом вместо начальника сидел представительный, лет пятидесяти мужчина в модном костюме, представившийся следователем по особо важным делам Комитета партийного контроля Германом Климовым. Он сообщил, что ЦК партии поручил ему изучить следственное и рабочее дело Судоплатова из Особого архива КГБ СССР. ЦК интересуют данные об участии Молотова в тайных разведывательных операциях Берии за рубежом, а также, что особенно важно, имена людей, похищение и убийство которых было им организовано внутри страны. Климов предъявил справку для Комитета партийного контроля, подписанную заместителем Руденко — Салиным. Она содержала перечень тайных убийств и похищений, совершенных по приказу Берии. В частности, прокуратура, расследуя его дело, установила, что в 1940–1941 годах Берия отдал приказы о ликвидации бывшего советского посла в Китае Луганца и его жены, а также Симонич-Кулик, жены расстрелянного в 1950-м году по приказу Сталина маршала артиллерии Кулика.

«Прокуратура располагает, — говорилось в документе, — заслуживающими доверия сведениями о других тайных убийствах по приказу Берии как внутри страны, так и за её пределами, однако имена жертв установить не удалось, потому что Судоплатов с Эйтингоном скрыли все следы». В документе также отмечалось, что в течение длительного времени состояние здоровья указанных лиц не позволяло прокуратуре провести полное расследование этих дел.

От имени ЦК партии Климов потребовал рассказать правду об операциях, в которых Судоплатов принимал участие, так как в прокуратуре не имелось письменных документов, подтверждавших устные обвинения его в организации убийства Михоэлса, — это, видимо, смущало следователя. Он был весьма удивлён, когда Павел заявил о непричастности к убийству Михоэлса и доказал это. Климову надо было прояснить тёмные страницы недавней советской истории до начала работы очередного партийного съезда, который должен был состояться в 1961 году. Кроме того Судоплатову показалось, что он проявлял и чисто человеческий интерес и сочувственно относился к его делу.

Беседовали больше двух часов, перелистывая страницу за страницей следственное дело. Павел не отрицал своего участия в специальных акциях, но отметил, что они рассматривались правительством как совершенно секретные боевые операции против известных врагов советского государства и осуществлялись по приказу руководителей, и ныне находящихся у власти. Поэтому прокуроры отказались письменно зафиксировать обстоятельства каждого дела.

Климов настойчиво пытался выяснить все детали — на него произвело сильное впечатление заявление допрашиваемого, что в Министерстве госбезопасности существовала система отчетности по работе каждого сотрудника, имевшего отношение к токсикологической лаборатории.

Следователь признал, что Судоплатов не мог отдавать приказы Майрановскому или получать от него яды. Положение о лаборатории, утвержденное правительством и руководителями НКВД-МГБ Берией, Меркуловым, Абакумовым и Игнатьевым, запрещало подобные действия.

— Этот документ, — сказал Климов, — автоматически доказывает вашу невиновность. Если бы он был в деле, вам и Эйтингону нельзя было бы предъявить такое обвинение, но он находился в недрах архивов ЦК КПСС, КГБ и в особом надзорном делопроизводстве прокуратуры.

Климов провел во Владимирской тюрьме несколько дней. По его распоряжению Судоплатову в камеру дали пишущую машинку, чтобы тот напечатал ответы на все его вопросы. Они охватывали историю разведывательных операций, подробности указаний, которые давали Берия, Абакумов, Игнатьев, Круглов, Маленков и Молотов, а также его участие в деле проведения подпольных и диверсионных акций против немцев и сбору информации по атомной бомбе.

Наконец, по предложению следователя Павел напечатал ещё одно заявление об освобождении и реабилитации. Учитывая его совет, имени Хрущева не упоминал, однако указал, что все приказы, отдававшиеся Судоплатову, исходили от ЦК партии. Климов уверил Павла, что его освобождение неизбежно, как и восстановление в партии. Такие же обещания он дал и Эйтингону.

Спустя время Павлу стало известно, интерес к его делу был двоякий. С одной стороны, власти таким образом хотели глубже заглянуть в подоплеку Сталинских преступлений и окружавших его имя тайн. С другой — освобождение Рамона Меркадера из мексиканской тюрьмы и его приезд в Москву подстегнули Долорес Ибаррури вместе с руководителями французской и австрийской коммунистических партий добиваться освобождения из тюрьмы Эйтингона и Судоплатова.

Поездка Климова во Владимир во многом улучшила положение жены. Недавно назначенный председатель КГБ Шелепин направил в Комитет партийного контроля справку, положительно характеризующую деятельность Судоплатова и Эйтингона.

В ней отмечалось, что Комитет госбезопасности «не располагает никакими компрометирующими материалами против Судоплатова и Эйтингона, свидетельствующими о том, что они были причастны к преступлениям, совершенным группой Берии». Этот документ резко контрастировал с подготовленной в 1954 году Серовым, Панюшкиным, Сахаровским и Коротковым справкой о том, что рабочих дел Судоплатова, Эйтингона и Серебрянского в архивах обнаружить не удалось, поэтому установить полезность работы для советского государства службы диверсии и разведки под руководством Судоплатова в 1947–1953 годах не представляется возможным.

Такого рода оценка сразу дала понять опытным людям, что реабилитация обоих не за горами.

В то же время Генеральный прокурор СССР Руденко всячески ей препятствовал.

Дом на улице Мархлевского, где семья Судоплатовых жила в большой квартире, передали в ведение Министерства иностранных дел, и там разместилась польская торговая миссия. При помощи друзей Эмма получила неплохую, но гораздо меньшую квартиру в районе ВДНХ, в то время на окраине Москвы. Переезд, однако, не помешал Меркадеру и другим деятелям зарубежных компартий поддерживать и навещать семью. К этому времени сыновья окончили среднюю школу, и оба поступили в Институт иностранных языков.

Семья окончательно рассталась с иллюзиями, что власти в конце концов признают судебную ошибку, допущенную в деле отца. После того как Климов принял жену Павла в ЦК и заявил, что Судоплатов с Эйтингоном — невинные жертвы в деле Берии и он добивается пересмотра приговоров на самом высшем уровне, стало понятно: судьба Павла находится в руках Хрущева. Дело застопорилось не в бюрократических лабиринтах — решение держать Судоплатова в тюрьме было принято на самом верху.

Хотя Климов говорил больше намеками, а не прямо, однако всё же подчеркнул, что необходимо продолжать ходатайства о реабилитации.

— Вам надо ссылаться на материалы, хранящиеся в ЦК КПСС и КГБ, — сказал он Эмме. — Следует настаивать на проведении изучения материалов одновременно как в основном уголовном деле, так и в «наблюдательном производстве», потому что как раз там-то и находятся все ваши прошения, свидетельства и документы, разоблачающие фальсификацию.

На очередном свидании жена рассказала Павлу о встрече с Климовым.

В тот момент Эйтингон как раз стал его сокамерником, и они проводили вместе долгие часы, размышляя, как ускорить прохождение ходатайств. Но время шло, и Эмма, мыслившая реалистически, начала подталкивать мужа к тому, чтобы тот начал готовиться после отбытия срока к новой работе — переводчика. Бывшая сотрудница Зоя Зарубина передала им с Эйтингоном целую кипу книг на французском, немецком, польском и украинском языках. Это были романы и книги по истории. Скучать обоим не приходилось.

Друзья днями занимались переводами. Особую моральную поддержку в этот период им оказал заместитель начальника тюрьмы Хачикян. Именно он переправил на волю копии заявлений Судоплатова и Эйтингона в ЦК о реабилитации, которые ветераны разведки и партизанского движения использовали в своих обращениях к XXIII съезду партии в их защиту.

В 1961 году условия пребывания в тюрьме резко изменились — вместо четырех продуктовых передач в месяц разрешили только одну, а затем — одну в полгода. Эти ограничения явились результатом растущей в стране преступности, вызванной прежде всего ухудшением экономического положения. В сентябре, накануне XXII съезда партии, раскрывшего новые подробности Сталинских преступлений, во Владимирской тюрьме тайно судили и расстреляли десять человек — организаторов и участников голодного бунта в небольшом городе Муроме.

Свидания с родными сократили с одного в месяц до одного в полгода, но тем не менее каждый день Павел получал прошедшие цензуру письма от жены. В тюремной администрации тоже произошли изменения — вместо прежних, дружески настроенных сотрудников появились новые, совсем незнакомые. В следующем году Павел перенёс обширный инфаркт.

Затем в тюрьме начался ремонт, высокопоставленных сотрудников НКВД поместили в одну камеру. Споры и конфликты возникали разве только за игрой в шахматы, но Павел никогда не принимал в них участия. Однако порой трудно было сдержать эмоции — не выдерживали нервы. Однажды бывший начальник секретариата МВД Людвигов сказал, что не может себе представить Берию таким злодеем. На что Эйтингон саркастически заметил: «Да уж… Вы же возносили его и называли своих детей Лаврентиями». Остальные криво улыбнулись.

Обычно они с Эйтингоном не вмешивались, слушая откровения сокамерников о внутренних дрязгах в Политбюро при Сталине, Берии, Маленкове и Хрущеве. При этом тактично не напоминали, что под давлением следователей все они признали себя виновными в «неразоблачении Берии как врага народа».

Стремясь привлечь внимание к своим ходатайствам о реабилитации, оба написали Хрущеву письмо, в котором содержались оперативные предложения по противодействию только что организованным президентом Кеннеди диверсионным соединениям особого назначения — «зелёным беретам». Оно получило одобрительную оценку Шелепина, теперь секретаря ЦК КПСС, курировавшего вопросы госбезопасности и деятельность разведки. С письмом ознакомился генерал Фадейкин, преемник Судоплатова на посту начальника службы диверсионных операций за границей в 1-м главном управлении КГБ. Он прислал майора Васильева во Владимир обсудить с организаторами письма конкретные детали, и тот привез им в подарок два килограмма сахара. В результате инициатива привела к рождению в КГБ спецназа. Был создан учебно-диверсионный центр, подчиненный ПГУ[90].

Вдохновленные успехом письма и моральной поддержкой КГБ, Судоплатов и Эйтингон послали новое предложение Хрущеву о возобновлении контактов с лидером курдов Барзани, чтобы использовать его против иракского диктатора генерала Касема, начавшего выходить из-под советского влияния. После этого их посетил полковник Шевченко — начальник Владимирского областного управления КГБ, сообщив, что руководство использует и это предложение. На этот раз в виде награды оба получили право на одну продовольственную передачу не через шесть месяцев, а через три.

Затем Павла в тюрьме навестил полковник Иващенко, заместитель начальника следственного отдела КГБ, приехавший ввиду предполагавшейся амнистии одного из заключенных — талантливого математика Пименова. Иващенко, которого Судоплатов знал по прежней работе, рассказал, что хотя шансов на пересмотр его с Эйтингоном дел нынешним руководством и нет, но можно определенно утверждать: как только кончится срок заключения по судебному решению, обоих выпустят. Сталинской практике держать важных свидетелей в тюрьме всю жизнь или уничтожать, казалось, пришёл конец.

Эйтингона освободили в 1964-м, и он начал работать старшим редактором в издательстве иностранной литературы. Вскоре после отставки Хрущева на свободу вышел Людвигов. Он определился на службу в инспекцию Центрального статистического управления. Жена надеялась, что досрочно выпустят и Павла, но её просьба была немедленно отклонена.

На освободившееся место в камеру к Судоплатову перевели Мамулова. До ареста оба жили в одном доме, их дети дружили, так что было о чём поговорить. Между тем Эйтингон снова становился нежелательным свидетелем — на сей раз для Брежнева, не хотевшего напоминаний о старых делах. Генсеку явно не понравилось, когда во время празднования 20-й годовщины Победы над Германией он получил петицию за подписью двадцати четырех ветеранов госбезопасности, в том числе Рудольфа Абеля и пяти Героев Советского Союза, с просьбой пересмотреть дела Судоплатова и Эйтингона.

Все подписавшие петицию выразили протест, заявив, что также являлись сотрудниками Особой группы, но никоим образом не принадлежали к числу доверенных лиц Берии. При этом требовали, чтобы для подтверждения обвинительного заключения и приговора были приведены конкретные примеры преступлений и террористических актов. Беседа ветеранов в ЦК закончилась безрезультатно, но накануне XXIII съезда партии они подали новое заявление, где прямо обвинили прокурора Руденко в фальсификации оспариваемых уголовных дел. К ним присоединились бывшие коминтерновцы и зарубежные коммунисты, находившиеся в годы Великой Отечественной войны в партизанских отрядах.

Давление на «инстанции» всё нарастало. Министр обороны Болгарии, служивший под началом Эйтингона в Китае в 20-х годах, по этому же поводу обратился к Суслову, но тот пришёл в неописуемую ярость.

— Эти дела решены Центральным Комитетом раз и навсегда. Это целиком наше внутреннее дело, — заявил ему Суслов, отвечавший в Политбюро за внешнюю политику, а также за кадры госбезопасности и разведки.

В конечном итоге в Президиуме Верховного Совета СССР был подготовлен проект Указа о досрочном освобождении Судоплатова, после того, как он перенёс второй инфаркт и ослеп на левый глаз. Однако Подгорный — Председатель Президиума — отклонил это представление.

21 августа 1968 года, в день вторжения войск Варшавского Договора в Чехословакию, отбыв полный срок, Павел Анатольевич вышел на свободу. В Москву его привез свояк. Освобожденному вернули швейцарские часы (они все ещё ходили) и на восемьдесят тысяч рублей облигаций государственного займа.

Когда приехали домой, квартира заполнилась родственниками. Павлу Анатольевичу всё казалось сном. Свобода была непередаваемой радостью, но он с трудом мог спать по ночам — привык, чтобы в это время горел свет. Ходил по квартире и держал руки за спиной, как требовалось во время прогулок в тюремном дворе. Перейти улицу… Это уже была целая проблема, ведь после пятнадцати лет пребывания в тесной камере открывавшееся пространство казалось огромным и опасным.

Не замедлили проведать и старые друзья — Зоя Рыбкина, Раиса Соболь, ставшая известной писательницей Ириной Гуро, Эйтингон. Пришли выразить своё уважение даже люди, с которыми Павел Анатольевич был не был особенно близок: Ильин, Василевский, Семенов и Фитин. Они сразу предложили работу переводчика с немецкого, польского и украинского языков.

В результате были подписаны два договора с издательством «Детская литература» на перевод повестей с немецкого и украинского. Ильин как оргсекретарь московского отделения Союза писателей и Ирина Гуро помогли вступить в секцию переводчиков при Литфонде. После публикации его переводов и трёх книг Судоплатов получил право на пенсию как литератор, в размере ста тридцати рублей в месяц. Это была самая высокая гражданская пенсия.

После месяца свободы он перенес ещё один инфаркт, но поправился, проведя два месяца в Институте кардиологии. Жена возражала против новых обращений о реабилитации, считая, что не стоит привлекать к себе внимание. Она боялась, что беседы с прокурорами и партийными чиновниками могут привести к новому, фатальному инфаркту. Свои прошения Павел Анатольевич печатал тайком, когда она ходила за покупками, и направлял их Андропову, главе КГБ, и в Комитет партийного контроля.

Ему позвонили из КГБ СССР и весьма любезно посоветовали, где найти документы, чтобы ускорить рассмотрение дела, но само оно было не в компетенции госбезопасности. В свою очередь, там гарантировали, что Судоплатова не выселят из Москвы, несмотря на то, что формально он оставался опасным преступником и имел ограничение на прописку. Если бы не помощь Комитета, Павел Анатольевич оказался бы автоматически под наблюдением милиции, со всеми вытекающими последствиями. У пришедшего с проверкой участкового округлились глаза, когда поднадзорный предъявил новый паспорт, выданный Главным управлением милиции МВД СССР.

В один из весенних дней 1971 года, вежливый голос по телефону пригласил Судоплатова на встречу с начальником управления «В» — службы разведывательно-диверсионных операций внешней разведки КГБ — генерал-майором Владимировым. Они встретились на конспиративной квартире в центре Москвы, в Брюсовском переулке. Владимиров, довольно обаятельный человек, приветствовал гостя, объявив, что беседует по поручению своего руководства.

На встрече, посвященной выяснению кодовых названий ряда дел в архивах КГБ, генерал поднял два принципиальных вопроса: о сути обязательств, ранее принятых перед советским правительством лидером курдов Мустафой Барзани, и о деле Рауля Валленберга, умершего в Москве через два года после победы. Павел Анатольевич изложил Владимирову своё мнение по интересующим того вопросам, после чего его больше не тревожили.

В 70-х годах Павел Анатольевич много занимался литературной работой. Гонорары за переводы и книги (он писал под псевдонимом Анатолий Андреев в содружестве с Ириной Гуро) служили подспорьем к пенсии и позволяли жить вполне сносно. Всего он перевел, написал и отредактировал четырнадцать книг. Среди них было четыре сборника воспоминаний партизан, воевавших в годы войны под его командованием. Время от времени он встречал своих друзей в фотостудии Гесельберга на Кузнецком мосту, недалеко от центрального здания Лубянки.

Студия была хорошо известна своими замечательными работами. Гесельберг был гостеприимным хозяином: в задней комнате его ателье нередко собирались Эйтингон, Райхман, Фитин, Абель, Молодый и другие, ещё служившие сотрудники, чтобы поговорить и пропустить по рюмочке. Жена резко возражала против походов мужа в студию Гесельберга. Поддерживавший его Абель жаловался, что его используют в качестве музейного экспоната и не дают настоящей работы. То же самое говорил и Конон Молодый[91], известный как Гордон Лонсдейл, которого Судоплатову не приходилось встречать раньше.

Старые друзья, Эйтингон с Райхманом, смотрели на Судоплатова с неодобрением, когда тот отмалчивался, слушая их критические выпады против Брежнева и руководства КГБ, или незаметно выскальзывал из комнаты. Конечно, те времена сильно отличались от сталинских, но Павлу было трудно поверить, что полковники КГБ, всё ещё находившиеся на службе, могли запросто встречаться для дружеского застолья и открыто поносить брежневское руководство и нравы современной Лубянки.

Абель рассказал Судоплатову историю своего ареста, когда он попытался забрать тридцать тысяч долларов, спрятанных на явочной квартире в Бруклине, поскольку нужно было отчитаться за них перед Центром. Возвращаться за деньгами было неразумно. После того как его на месте арестовало ФБР, оплата адвокатов во время процесса стоила в разы дороже. Но он боялся, если не вернет деньги, то его заподозрят в присвоении валюты.

Лонсдейл (кодовое имя «Бен») был не меньше Абеля возмущен тем, что Центр связал его с агентом, работавшим в странах восточного блока под дипломатическим прикрытием. Это являлось нарушением элементарных правил конспирации, запрещавших нелегалу-резиденту вступать в прямой контакт с лицами, которые в силу длительного пребывания в странах Варшавского Договора автоматически находились в сфере постоянного наблюдения контрразведки своей страны. Впрочем, эти встречи и жалобы на несправедливости судьбы кончились в 1980-м году, когда студия Гесельберга была снесена, и на этом месте появилось новое здание КГБ.

Литературная работа приобретала для Судоплатова всё большее значение, она позволила снова адаптироваться в обществе. Роман о Косиоре «Горизонты», написанный вместе с Ириной Гуру и отредактированный женой, получил хороший отзыв в «Правде». Книга выдержала несколько изданий и принесла семье приличный доход. Более важными Павел Анатольевич считал свои публикации о годах войны. В «Правде» и других центральных газетах они также получили хорошую оценку. Одна из рецензий подчеркивала, что Особая группа НКВД сыграла огромную роль в организации партизанского движения во время войны.

В 1976 году Судоплатов возобновил свои ходатайства о реабилитации. Он писал, что если «Правда» как орган ЦК признала героические действия Особой группы, то она не может быть борелевской террористической организацией, как это представлено в его уголовном деле.

Между тем, друзья и знакомые — Гесельберг, Фитин, Студников, Зарубин и Василевский — ушли из жизни. В 1976 году Судоплатов и Эйтингон обратились к Меркадеру и Долорес Ибаррури с просьбой поддержать их ходатайство о реабилитации перед Андроповым и Комитетом партийного контроля, указав на моральную ответственность партии за допущенную по отношению к ним обоим несправедливость.

Андропов и Пельше, который возглавлял тогда Комитет партийного контроля, дали в следующем году заключение по этим делам, отметив — доказательств причастности Судоплатова и Эйтингона к преступлениям Берии нет. К тому времени, через пятнадцать лет после смерти в тюрьме во время допроса, Серебрянского реабилитировали. Для этого достаточно было постановления военного прокурора.

Их дела с заключением Пельше и Андропова и справкой Климова, заместителя главного военного прокурора Батурина и начальника следственного отдела КГБ Волкова должны были докладывать на Политбюро. Однако Суслов решительно воспротивился этому, а в Комитете партийного контроля и КГБ никто не захотел конфликтовать с ним и Руденко. Вместо этого, не иначе для успокоения, по распоряжению Пельше, Судоплатов с Эйтингоном получили право пользоваться кремлевской поликлиникой и больницей, а также госпиталем КГБ. По его же, Пельше, поручению обоих принял его первый заместитель Густов. Он сказал, что рад приветствовать героических офицеров разведки, но, к сожалению, в настоящее время их дела не могут быть решены положительно. Следует подождать, когда это станет возможным.

В 1978 году на Кубе скончался Рамон Мерка-дер, работавший там по приглашению Фиделя Кастро советником в министерстве внутренних дел. Его тело было тайно переправлено в Москву. В тот момент Павел Анатольевич с женой находились в санатории. Эйтингона тоже не уведомили о похоронах, которые КГБ трусливо старался провести без их участия и лишней огласки. Однако вдова Меркадера — Рокелия Мендоса подняла шум, позвонила Эйтингону, и он проводил старого товарища в последний путь.

Спустя ещё три года, после очередного съезда партии, к которому оба тоже обращались с письмом, но не получили ответа, Эйтингон скончался в кремлевской клинике от язвы желудка. Всё последующее время, особенно перед смертью Брежнева, Судоплатов продолжал бомбардировать ЦК своими заявлениями. Последние свидетели, которые к тому времени ещё были живы, поддерживали его усилия добиться реабилитации, последовательно обращаясь к Черненко, а затем к Горбачеву и Александру Яковлеву, ссылаясь на заключения Андропова и Пельше о его невиновности.

Все эти прошения редактировал Скляров, все ещё остававшийся заведующим приёмной Верховного Совета СССР. Опытный функционер, он знал, как представить материал, чтобы получить одобрение наверху. Генсеки приходили и уходили, а Скляров по-прежнему оставался на своем месте.

В 1984 году, как сообщил Климов, положительное решение по делу Судоплатова было готово, но очередной Генсек Черненко внезапно умер, а ответа от Горбачева или Соломенцева, председателя Комитета партийного контроля, всё не было. Отец невестки Павла Анатольевича — заместитель министра угольной промышленности, был в дружеских отношениях с Соломенцевым, и тот попросил его добиться благоприятного решения. Соломенцев доложил о деле Судоплатова Горбачеву, но тот отказал.

Спустя ещё четыре года Павла Анатольевича пригласили в прокуратуруи сообщили, что его дело пересматриваться не будет и вручили официальный ответ, подписанный Генеральным прокурором Рекунковым. Там была допущена серьезная ошибка. В документе говорилось, что Судоплатов осужден как пособник и Берии, и Абакумова, хотя в его обвинительном заключении упоминания об Абакумове вообще не было.

Между тем жене исполнился восемьдесят один год, и её здоровье резко ухудшилось. Поначалу казалось, что Эмма Карловна просто ослабла по сравнению с тем, какой была всегда, но врачи констатировали болезнь Паркинсона. Она умерла в сентябре 1988 года, и её похоронили на кладбище Донского монастыря. Рядом покоились Григулевич, Эйтингон и Абель. Раиса Соболь тоже умерла, Зоя Рыбкина после смерти подруг прожила ещё три года.

Из узкого круга друзей остались только трое, переживших славные, но трагические времена, вошедшие в историю страны: Зоя Зарубина, Анна Цуканова и сам Павел Анатольевич. Как ветераны разведки Зоя и он получали 9 мая приглашения на торжества по случаю Дня Победы вместе со своими детьми и внуками в клубе КГБ и на стадионе «Динамо».

После смерти жены здоровье Павла Анатольевича тоже ухудшилось, и тогда сын Анатолий обратился к Крючкову, в то время первому заместителю председателя КГБ, с просьбой о его госпитализации. Такое разрешение было дано. После госпиталя в течение двух месяцев он проходил курс лечения в санатории ЦК партии. Высшее руководство в середине 80-х годов занимало по отношению к Судоплатову двойственную позицию.

С одной стороны, считая, что его дело явно сфабриковано, ветерана приглашали в институт имени Андропова с лекциями по истории разведки. Там он рассказывал, как использовались пацифистские взгляды Оппенгеймера, Ферми и симпатии к Советскому Союзу Сциларда и Бора для получения информации по атомной бомбе; принимал участие в конференции КГБ по изучению истории разведывательных операций в Германии, проводившейся в Ясеневе, штаб-квартире внешней разведки. В канун встречи Горбачева с президентом Рейганом в Рейкьявике направил в КГБ памятную записку, в которой изложил опыт обслуживания Ялтинской конференции.

Всё было так. Но, с другой стороны, он все ещё не был реабилитирован.

Гласность набирала силу, и сын решил нанять адвоката, который бы занялся делом отца. Это шокировало Комитет партийного контроля и прокуратуру. Адвокат составил жалобу, обвиняя прокуратуру в обмане, и сослался на фактическую ошибку в её ответе за подписью Генерального. А заодно потребовал разрешения ознакомиться со всеми материалами дела, но ему было отказано.

Для нового секретаря ЦК КПСС Фалина, отвечавшего за вопросы внешней политики, Павел Анатольевич подготовил справку по истории германо-советских отношений в предвоенный период. Другая его записка касалась проведения национальной политики, включая украинскую и еврейскую проблемы. Партийный функционер поблагодарил за эти материалы, но не оказал сколько-нибудь существенной поддержки в реабилитационных делах.

Горбачева между тем интересовало, как готовились и передавались приказы по уничтожению людей и способы их ликвидации. В связи с этим Судоплатова посетил генерал-майор Шадрин, отвечавший в КГБ за выполнение специальных поручений, но Павел отклонил просьбу описать, как выполнялись подобные задания. При этом объяснил, что полные отчёты о таких операциях хранятся в архивах ЦК партии, и указал, что лично подготовил два написанных от руки отчета об операциях в Мехико и Роттердаме, за которые отвечал. Другие отчеты писались от руки высшими должностными лицами, непосредственно занимавшимися этими вопросами — Огольцовым, Савченко, Цанавой и Абакумовым, или Молотовым и Вышинским, когда они возглавляли Комитет информации.

Для Шадрина оказалось новостью, что военная разведка в тридцатых — пятидесятых годах также ликвидировала агентов-двойников и перебежчиков, этим занималась специальная группа. Судоплатов посоветовал генералу проконсультироваться по этим вопросам с КПК. По данному вопросу тот доложил высшему руководству.

По иронии судьбы, в то время как Павел Анатольевич подавал ходатайства о реабилитации, Горбачев получил своеобразное послание, подписанное тремя генералами, принимавшими участие в аресте Берии. Они потребовали от Генсека присвоения звания Героя Советского Союза, которое было им в своё время обещано за проведение секретной и рискованной операции.

19 апреля 1985 года секретарь ЦК КПСС Капитонов направил это письмо Горбачеву. Таким образом, когда председатель Комитета партийного контроля Соломенцев готовил дело о реабилитации Судоплатова, другие требовали для себя наград. Генсек отклонил оба ходатайства и его, и генеральские. Тем напомнили: в января 1954 года они уже получили за эту операцию по ордену Красного Знамени, и Центральный Комитет не счел целесообразным возвращаться вновь к этому вопросу.

В 1990 году Павел Анатольевич узнал от высокопоставленного сотрудника с Лубянки — Горбачев недоволен тем, что процесс демократизации выходит из-под контроля. Осенью того года КГБ и вооруженные силы получили приказ подготовить план о введении военного положения. В это же время вдвое увеличили жалованье всем военнослужащим.

Существенную моральную поддержку Судоплатов получил от генерал-майоров КГБ Кеворкова и Губернаторова. Они воспользовались назначением бывшего начальника идеологического управления КГБ генерала Абрамова заместителем Генерального прокурора СССР, чтобы изучить в его кабинете уголовное дело ветерана. Со слов бывших коллег все четыре тома содержали только слухи и предположения, а никак не конкретные свидетельства против фигуранта.

Что было ещё важнее, там обнаружили записку Политбюро с проектом решения: «Принять предложение Комитета партийного контроля и КГБ о реабилитации Судоплатова и Эйтингона по вновь открывшимся обстоятельствам и ввиду отсутствия доказательств их причастности к преступлениям Берии с его группой, а также принимая во внимание вклад в победу над фашизмом и решение атомной проблемы».

Это придало Павлу Анатольевичу уверенности. Его новое заявление о реабилитации было поддержано не только КГБ, но и высокопоставленными лицами в аппарате ЦК партии. Гласность дала возможность использовать прессу. Он написал письмо в комиссию Александра Яковлева по реабилитации жертв политических репрессий, в котором заявил, что сообщит журналистам: правда о реальном механизме репрессий скрывается до сих пор. В другом письме, Крючкову, просил передать в прокуратуру копии документов о его разведработе и назвал номера приказов (их подсказали друзья в КГБ) о задачах подразделений, которыми руководил. Это могло подтвердить, что дело сфальсифицировано.

КГБ отреагировал немедленно. Заместитель начальника управления кадров уведомил Судоплатова, что все документы, перечисленные в его обращении, заверены в аппарате и направлены в прокуратуру с рекомендацией проанализировать и рассматривать как новые материалы в деле. Затем Павла Анатольевича пригласили в Военную прокуратуру, где сообщили, что его дело будет пересмотрено. Они также перепроверили дело Абакумова и его группы. Новое расследование заняло год.

В 1991-м году органы военной юстиции пришли к заключению, что дело Абакумова сфабриковано и, хотя он нёс ответственность за незаконные репрессии, однако не был виновен в государственной измене или преступлениях против партии. Военная прокуратура рекомендовала изменить статью обвинительного приговора, на основе которого министр был приговорен к расстрелу. Истинное преступление Абакумова заключалось в превышении власти и фальсификации уголовных дел, и в соответствии с законом того времени мера наказания — расстрел — полагалась та же. Это заключение означало, что те, кто стоял на верхней ступеньке власти, над Абакумовым, были виновны в названных преступлениях не в меньшей степени, чем он.

По-новому подошла Военная прокуратура и к делам Судоплатова и Эйтингона. Материалы доказывали, что оба не фабриковали фальшивых дел против «врагов народа». Официальные обвинения, что они являлись пособниками Берии в совершении государственной измены, планировании и осуществлении террористических актов против правительства и личных врагов Берии, были опровергнуты документально.

Вслед за августовскими событиями 1991 года и распадом СССР, незадолго до ухода в отставку Главный военный прокурор генерал-лейтенант Катусев прекратил их дела, заявив Судоплатову:

— Если бы я не реабилитировал вас, архивные материалы показали бы, что я ещё один соучастник сокрытия правды о тайных пружинах борьбы за власть в Кремле в 30-50-х годах.

Таким образом, была подведена черта в этой титанической борьбе и подписано постановление о реабилитации Судоплатова и Эйтингона.

26 сентября 1996 года генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов ушел из жизни. Состоявшиеся на Донском кладбище похороны были немноголюдны. Помимо родни присутствовали ещё живые друзья — ветераны госбезопасности и представители Лубянки.

После короткой траурной речи воздух разорвал троекратный ружейный залп почетного караула, с дальних кладбищенских деревьев в высокое небо унеслась и растаяла стая птиц.

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. — М., 1997.

Судоплатов П. А. «Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. — М., 1998.

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. КГБ. Спецоперации советской разведки. — М., 2000.

Колпакиди А. И. Внешняя разведка СССР. — СПб.: «Нева», 2001.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Документы. В двух томах. — М.: РОССПЭН, 2012.

Авдеенко С. И. Память. Рассказы о знаменитых мелитопольцах. — Мелитополь. 2014.

Майдан — площадь (укр.)

Чахотка — туберкулез.

Балка — поросший деревьями степной овраг.

Коренник — наиболее сильная лошадь в упряжке.

Соловый — масть лошади.

Навести решку — лишить жизни (жарг.)

Танец Шамиля — популярный танец у кубанских казаков.

Верболоз — кустарник ивы.

Рогоз — жесткая трубчатая трава.

Брыль — соломенная шляпа на Украине.

Суржик — смесь русских и украинских слов. Идиш — простонародный еврейский язык.

Увал — степной откос.

Полуэскадрон — конное подразделение.

Шенкеля — часть ног ниже колена, прилегающих к бокам лошади.

Деникин А. И. — генерал, один и руководителей Белого движения.

Пикет — полевой караул.

Грубой — хороший (жарг.)

Катух — загон для овец.

Мазанка — глиняная хата.

Мамалыга — кукурузная каша.

Котовский Г. И. — герой Гражданской войны.

Бутсы — тяжелые ботинки.

Линейный надсмотрщик — военный связист.

Бессарабия — историческая область в юго-восточной Европе между Чёрным морем и реками Дунай, Прут, Днестр.

ГПУ — Государственное политической управление при НКВД СССР.

Грифованная бумага — документ с обозначением грифа секретности.

Подол — исторический район Киева.

Шинок — кабак (укр.)

Закладка — тайный способ связи.

Особист — сотрудник военной контрразведки.

Льюис — модель английского пулемёта.

Самостийнык — борец «за вильну Украину».

Содержатель ЯК — содержатель явочной квартиры.

Шинка — окорок.

Паляница — украинский хлеб из пшеничной муки

Хлюст — вертлявый человек (жарг.)

Насиння — подсолнечные семечки

Литерное дело — обобщенные оперативные материалы на объект.

Нестор Махно — известный анархист, активный участник Гражданской войны.

Петлюра С. В. — украинский военный и политический деятель, глава Директории Украинской народной республики в 1919–1920 годах.

Разговление — употребление скоромной пищи после поста.

Оклунок — узел (укр.)

Гайдамак — разбойник на Украине.

ЧОН — части особого назначения в Гражданскую войну.

Скоропадский П. П. — украинский военный и политический деятель, «гетьман всея Украины» с 29 апреля по 14 декабря 1918 года.

Москаль — презрительное название русских украинцами.

Кедров М. С. — сподвижник Дзержинского, ответственный работник ВЧК.

Главполитпросвет — предшественник министерства образования.

В начале века кинотеатры назывались «биографами», «электробиографами», «синематографами», «электро-театрами» либо просто «театрами с живыми картинками»

Наркомпрос — наркомат просвещения.

ДОПР — дом предварительного заключения.

Ботинки «джимми» — модные английские ботинки.

Лягавые — сотрудники милиции (жарг.)

Подорвать — сбежать (жарг.)

Гуляй-поле — административно-территориальное образование в Запорожской области.

Кацапия — презрительное название украинскими националистами России.

Коллегия ОГПУ — высший совещательный орган спецслужбы.

Менжинский В. Р. — преемник Дзержинского в ОГПУ.

Организация украинских националистов — украинская организация, признанная экстремистской и запрещённая на территории России (решение Верховного суда РФ от 17.11.2014).

Нелегал — разведчик, выполняющий тайную миссию в другом государстве.

Монмартр — исторический район Парижа.

Эмиссар — представитель иностранной разведки.

Абвер — военная разведка Германии.

Кэривнык — руководитель у бандеровцев.

Легенда — в данном случае вымышленная биография разведчика.

Сильрада (сільська рада) — сельсовет (укр.).

«Тангейзер» — опера Рихарда Вагнера.

Маеток — панская усадьба на Украине.

Объект — в данном случае лицо, находящееся в разработке (спецтермин).

Франко Ф. — испанский военный и государственный деятель, фашист.

Старший майор госбезопасности — специальное звание в НКВД, соответствующее генералу.

Свидоми — сознательные бандеровцы.

Литерный билет — железнодорожный билет, выдаваемый по специальному требованию.

Молотов В. М. — российский революционер, советский политический и государственный и деятель. Министр иностранных дел СССР.

Долорес Ибаррури — испанская революционерка, председатель компартии Испании.

Гохран — казенное учреждение по формированию Государственного фонда драгоценных металлов и драгоценных камней.

Маленков Г. М. — советский государственный деятель, сподвижник Сталина, председатель Совмина СССР в 1953–1955 годах.

РОВС — русский общевоинский союз. Основан генералом Врангелем.

Коминтерн — международная политическая организация коммунистов.

«Паккард» — марка престижного американского автомобиля.

Маннергейм К. — финский военный и государственный деятель. В прошлом царский офицер.

Демпинг — продажа организацией товаров или услуг ниже себестоимости.

Бенеш Э. — чешский политический и государственный деятель. Президент Чехословакии с 1935 по 1948 год.

Агент влияния — особо ценный негласный сотрудник, работающий по стратегическим направлениям.

Большая тройка — неофициальное название Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Гестапо — политическая полиция фашистской Германии.

ГУЛАГ — Главное управление лагерей НКВД.

Игнатьев С. Д. — советский партийный и государственный деятель, министр государственной безопасности СССР. Член Президиума ЦК КПСС.

Пушкинская-15 А — месторасположение Генеральной прокуратуры СССР.

ПГУ — Первое главное управление КГБ СССР.

Конон Молодый (Гордон Лонсдейл) — кадровый советский разведчик-нелегал периода Холодной войны.