Оставалось меньше пяти минут. Кейн нервно потянул за страховочные ремни и постарался вспомнить действие силы тяжести. Руки свисают по бокам, кровь оттекает к ногам, голова клонится вперед от усталости. Все это казалось теперь таким далеким, неуклюжим, неважным.

— Раскис ты, Кейн, — прошептала Лена, но в глазах ее проскочила тревога за него. Она зацепилась хваталками за решетчатый пол, сняла пластиковый футлярчик со шприца и вколола ему в левую руку пятнадцать миллиграммов валиума. — Вид у тебя хреновый. Ты эдак на девяносто процентов рехнулся, а тонус мышц ни к черту. Не уверена, как ты собираешься выполнять задание.

— Четыре минуты, — произнес Такахаси.

— Я справлюсь, — ответил Кейн.

Не просто сила тяжести, подумалось ему, а восьмикратная перегрузка, давящая, удушающая, выжимающая воздух из легких. Вот что предстоит испытать, когда корабль на скорости десять тысяч футов за секунду нырнет в неплотную атмосферу Марса. Автопилот проложит курс по незримому узкому коридору, компенсируя сопротивление воздуха устойчивостью усиленного корпуса из углеродных композитов, замедляя ровно настолько, чтобы вывести судно на высокую эллиптическую орбиту, избежав крушения на морозных марсианских равнинах.

И все это потому, что Корпорация пожидилась оснастить корабль нормальными тормозными движками.

Он знал, что Лена уже о нем не думает: она сделала, что должна была, и ей все равно, успеет ли толком подействовать лекарство, окажутся ли его мышцы достаточно эластичны, чтобы отойти после перегрузки. Прежде всего ее занимал Риз: он был старшим по возрасту членом экипажа, отцовской фигурой. Потом Такахаси. После этого она занялась собой и, паря чуть поодаль под взглядом Кейна, вонзила иглу в мягкую плоть бедра.

В первые недели полета у них случился непродолжительный пылкий роман. Кончилось все тем, что Лена, напрягая пальцы в оргазме, сбила Кейну кровообращение и спровоцировала безусловные боевые рефлексы. Эрекция у него спала, а руки непроизвольно сомкнулись убийственной хваткой на запястье и шее Лены. Не прошло и пары секунд, как он овладел собой, но Лена запаниковала. Нервы, пояснил он. Без толку: Лена уже одевалась, опасливо следя за каждым его движением.

На следующий день они оба начали принимать эросупрессанты.

Кейн бросил это дело пару дней назад, рассчитывая, что спутанные мысли и чувства как-то прояснятся. Теперь он ловил себя на воспоминаниях об ее угловатом, худощавом теле: кости, подобно негативам теней, проступают под темной кожей, дыхание щекочет ему подбородок.

— Три минуты, — сказал Такахаси. — Кейн, пошевеливайся.

По дисплею Кейна плыли концентрические круги: корабль снижался по спирали в гравитационный колодец Марса. Он потянулся к тумблерам и кнопкам на панели управления, таким же знакомым, как в свое время, в Северной Африке, механизм M37, и нажал на клавиатуре Ctrl+C.

На протяжении девяти месяцев полета он по крайней мере раз в неделю проходил одну из бесчисленных компьютерных симуляций, пристегнутый к этому креслу. Или какому-нибудь другому.

Он вспомнил, как однажды утром обнаружил здесь Риза. Туго пристегнутый страховочными ремнями, накачанный псилоцибином так, что из ушей лезло, Риз барабанил кулачищами по консоли и орал:

— Мы сейчас разобьемся! Господи Иисусе, мы сейчас!..

К тому моменту они уже шесть месяцев находились вне Земли, в невесомости и дрейфе. Освещение на корабле было приглушено для экономии энергии. Кейн тогда подумал, что, если бы сейчас на шее Риза проступили чумные бубоны, это испугало бы меньше, чем такая истерика. И сбежал. Забился в клиновидный саркофаг каюты и провел следующие два дня в тумане транквилизаторов.

А что сейчас? Неужели наконец выход на орбиту? Или просто очередная симуляция? Что произойдет, если повернуть вот этот переключатель? Маневр торможения или обычный переход на другую ветвь симулятора?

Ребенком он терзался кошмарами, где сидел на заднем сиденье машины; та двигалась, но за рулем никого не было видно.

— Одна минута, — проговорил Такахаси.

Валиум облек его тело и сознание, как ласковая колыбельная. Обратный отсчет на дисплее замедлился, мышцы плеч и шеи начали расслабляться.

Со звуком, подобным пулеметной очереди, активировался курсокорректирующий двигатель. Сердце Кейна на миг зашлось в груди, потом восстановило нормальный ритм, когда мозг распознал природу звука.

Потом было падение.

Тормозная оболочка начала выгорать под переходящим в рев визгом марсианской атмосферы. Спокойствие, дарованное валиумом, улетучилось, и Кейн исполнился уверенности, что непременно погибнет. Ему уже случалось смотреть в лицо смерти, а иногда — отклоняться от выбранного было пути, чтобы заглянуть в него. Но еще никогда степень контроля над происходящим с его стороны не была так незначительна. Ему казалось, что он летит, вышвырнутый из кабины вертолета, а к спине пристегнута гора. Поле зрения сузилось до серого туннеля, наполненного чем-то вязким, и Кейн взмолился, чтобы не возникло нужды в ручном управлении: он не был уверен, что сумеет снова положить руки на клавиатуру.

Одна минута, подумал он. Нужно всего шестьдесят секунд продержаться. Он попробовал сфокусировать взгляд на дисплее, узнать время. Это не удалось.

Вой марсианской атмосферы подскочил до скрежета ледоруба по металлу и стал буравить Кейну уши. Он сражался за каждый вдох. Трахея была словно коктейльная соломинка, в любой момент готовая переломиться. Легкие обжигало. На языке появился привкус крови. Он ждал, что вот-вот это кончится, но становилось только хуже, давление нарастало. Ему будто глазные яблоки пальцами выдавливали. Кровью распирало ноги, словно воздушные шары. Потом что-то ударило его в грудь.

Ребро, подумал он. Я потерял ребро.

И тут же сломалось второе. Началось это с давления, которое, быстро фокусируясь в области над сердцем, стало нестерпимым. Потом стали рваться мышцы, кость резко дернулась и выгнулась внутрь грудины. Ножом резанула боль. Долгое мгновение вопля, неслышимого за ревом горящего атмосферного щита.

Перегрузкой обломки костей продолжало вдавливать все глубже в плоть. Он мечтал лишиться чувств, но боль оказалась слишком интенсивна. Он так и видел тянущиеся к сердцу наконечники заостренных обломков, подобные когтям мифической птицы Рух. Он понял, что умрет.

Все напрасно, подумал он. Спасательная миссия опоздала на десять лет, проку с нее ровно никакого. Недоделанный корабль лузеров пролетел сорок миллионов миль только затем, чтобы к обмороженным трупам марсианских колонистов прибавились еще несколько обгоревших.

Он был уверен, что ситуация вышла из-под контроля. Автопилот, должно быть, потерял управление, корабль несется к Марсу с небес, точно метеор. Торможение длилось уже немыслимо долго. Единственным финалом его виделась гибельная вспышка.

Тут давление спало, и серый туннель перекрыла тьма.

Снова открыв глаза, он обнаружил, что дисплей показывает две минуты с момента выхода на заданную орбиту. На корабль вернулась невесомость. Воздух был стоячий и спертый. Над виртуальным таймером проплыло синее яйцо неправильной формы с четырьмя-пятью крупными кратерами.

Деймос, подумал Кейн. Значит, они живы. И на орбите вокруг Марса.

Он сделал осторожный вдох, проталкивая воздух в промежутки между оплетавшими грудь раскаленными лентами боли. Он слышал легкое потрескивание вокруг — это остывал корпус корабля — и, сквозь решетку над головой, стрекот сместившегося вентилятора.

— Кейн? — пришел голос Лены. Он ухитрился что-то прохрипеть в ответ.

— Не двигайся, — сказала она.

Он и не стал бы. Им два часа не полагалось шевелиться.

— Я что-то сломал, — выдавил он. — Ребра.

— О Боже. Кровотечение есть? В смысле, из легких?

Он не знал. Во рту стоял привкус крови, но она могла натечь из носа. Когда он выдыхал, через ноздри вырывался тонкий кровавый туман.

Впрочем, источник кровотечения не представлял для Кейна особого интереса. Куда ему до осколка, раскроившего затылок под Донголой: тогда в промежутках между операциями он вообще шевельнуться не мог. Сейчас же он чувствовал усталость, но другого рода: от осложнений, перепадов настроения, отношений с Леной. Он девять месяцев был под максимальной, неприемлемой нагрузкой, и теперь что-то в нем, подобно виткам туго стиснутой пружины, наконец смещалось и распрямлялось.

— Не переживай, — ответил он. — Я справлюсь.

— Я к тебе доберусь, как только смогу, — сказала Лена. — У кого еще проблемы?

— Со мной все в порядке, — проговорил Такахаси, — но Риз пока не очнулся.

Еще бы с тобой не было все в порядке, подумал Кейн. От трех до пяти часов ежедневно на беговой дорожке, велосипеде или имитаторе гребли: поджарый, пышущий здоровьем, невероятно точный в движениях. Кейну он казался психом, маньяком, роботом, запрограммированным на мазохизм. Такахаси, такое впечатление, сошел с конвейера какой-нибудь новояпонской фабрики, блистающий, непогрешимый, и тут же принялся костерить предков за излишнюю приверженность духовным скрепам.

— Ох уж мне этот Риз, — сказал Такахаси однажды, спустя три месяца после отлета с Земли, согбенный над имитатором гребли, так что мышцы плавными синусоидами перекатывались под кожей рук. Другим Кейн его в полете не видел, только в кают-компании, совмещенной с тренажерным залом, где воздух усеивали капельки его пота. — Ох уж эта мне его чаньская мистика. Дзен. Ищет просветления и космической цели в этом. Что здесь такого? Просто работа. Задание. И всё.

Теперь его руки точными, плавными движениями порхали над клавиатурой, а Кейн лежал в кресле разбитый и измотанный.

— Кто-нибудь хочет связаться с Хьюстоном? — спросил Такахаси.

— Тебе решать, — сказала Лена. — Ты командир.

— Хочешь рассказать ему про Кейна?

Ему, отметил Кейн. Речь шла не столько о Хьюстоне, сколько о Моргане. Морган, председатель совета директоров «Палсистемс Корпорейшен», экономический владыка Хьюстона, человек, который и выкупил у захиревшего американского правительства все это оборудование в состоянии легкого б/у.

— Не надо, — сказал Кейн. — Я в порядке. Просто дайте полежать.

Он не переживал по поводу возможной задержки миссии Морганом. Его напрягала вся предшествующая история их с Морганом отношений. Морган вырастил Кейна после смерти отца, изображая доброго дядюшку, однако в действительности был ему скорее безжалостным конкурентом по бизнесу. Моргана куда больше интересовала унаследованная Кейном доля акций, чем сам мальчик.

Кейн работал на Моргана, сражался за Моргана в Северной Африке, но личному противостоянию не было конца.

Пальцы Такахаси продолжали стучать по консоли, а голос начал механически диктовать отчет:

— Переход на орбиту в 18:23 стандартного времени…

Кейн позволил себе отвлечься на светлую глыбу Деймоса, висящую перед ним на дисплее: холодную, вспученную новообразованиями, равнодушную. Марс, у древних греков — Арес, бог войны и безрассудной жестокости, красный от крови. Они ненавидели и его, и сыновей-ублюдков: Деймоса и Фобоса, Страх и Ужас. Марс прижил их с Афродитой, и с тех пор они сопровождали его повсюду над полями сражений, как стервятники, калеча и испепеляя мертвых и умирающих.

Кейн был знаком с греческой мифологией лучше, чем предполагал изначально, пять невозможно давних лет назад, в университете Райса. Греки усматривали потаенный смысл во всем, что видели, одушевляли жаждой крови и амбиций бездушную вселенную. «Что знали они, чего не знаем мы?» — размышлял Кейн.

Под монотонную диктовку Такахаси Кейн забывался недолгим сном и выплывал из него, преследуемый болевыми импульсами. Потом пискнул сигнал входящей передачи, и оказалось, что прошло еще полчаса.

Кошмарное наложение картинок на миг совместило лицо Моргана с издырявленным кратерами овалом Деймоса. Неестественно черные, явно крашеные волосы Моргана стояли на затылке торчком там, где пальцы магната то и дело ерошили их. Морган был морщинист и неулыбчив. В Хьюстоне сейчас раннее утро, но непохоже, чтобы предшествующей ночью он спал.

— Телеметрия показывает успешный выход на орбиту Марса, — сказал он. Каждая реплика предварялась восемнадцатиминутным ожиданием, что придавало Моргану странный вид человека, говорящего с автоответчиком. — Поздравляю, хотя, гм, несколько запоздало.

Кейн видел за его спиной пять-шесть белых рубашек: это корпели над консолями в своих загородках инженеры ЦУПа. Картинка мерцала и подрагивала, Морган то и дело отвлекался на что-то происходяшее сразу за камерой.

— Нам особо нечего добавить, кроме того, что мы, гм, вами очень гордимся, желаем вам удачного перехода в модуль и безопасной высадки.

Дисплей снова замерцал, Кейна пробила дрожь. НЛП? Сукин сын внедряет в передачу подсознательные сигналы. Он отвел глаза и огляделся. Казалось, больше никто этого не замечает. Что задумал Морган? Что, блин, вообще там происходит?

— Я, м-м, думаю, что на этом пока всё. Как только получим ответный сигнал, тут же свяжемся с вами.

Морган прокашлялся, и экран потемнел, начиная с периферии поля зрения.

Кейн подумал, что у Моргана наверняка предостаточно поводов для беспокойства. Взять хотя бы посадочный модуль. Ни на Земле, ни на орбите не осталось ни одного полностью функционального образца марсианского экскурсионного модуля, а если бы и так, то перевезти его на Марс не хватило бы топлива. Морган исходил из смелого предположения, что какой-нибудь брошенный на Деймосе модуль да удастся починить или запустить. Если не получится, им предстояло девятимесячное возвращение на Землю с пустыми руками, и Кейн не был уверен, что обратный путь обойдется без убийств или самоубийств.

При всем разнообразии индивидуальных талантов командная работа у них не ладилась. Такахаси держался покровительственно, отстраненно, будто все время делал мысленные заметки о поведении каждого члена экипажа и сравнивал их с гипотетическими предельными значениями биологической и микросоциальной дезорганизации. Кейн не сомневался, что по всем показателям он худший. Может, это и паранойя, но переубедить себя не получалось.

Лене миссия казалась очередным отрезком безделья длиной в девять месяцев после пяти лет тщетных попыток возобновить практику. Она первой потеряла интерес к рекомендованному НАСА режиму тренировок и симуляций; настроение у нее прыгало непредсказуемо, хотя и в узком спектре эмоций. А что не менялось после того инцидента на раннем этапе полета, так это недоверие и страх перед Кейном.

Если кто-то и мог скрепить их в команду, так это Риз. Даже Такахаси поначалу относился к нему с некоторым трепетом. Они все помнили, как Риз водружал американский флаг на Марсе, в те годы, когда еще существовала Америка, когда Марс был для всех важен, пускай и только потому, что русские первыми до него добрались.

Воспомнания Кейна были ярче, чем у остальных: подростком он проводил выходные в Космическом центре имени Линдона Джонсона, а Морган, пользуясь привилегиями крупнейшего правительственного контрактора, устраивал ему туры в тренировочном шаттле, давал посидеть в переднем ряду ЦУПа и водил на обеды в столовую для астронавтов. Риз в те годы казался не человеком, но кем-то большим: трансцендентным существом, физически посетившим иной мир.

Поэтому Кейн ожидал от него каких-то претензий на духовное лидерство, рассматривал как моральный столп экспедиции. Этого так и не случилось. Девять месяцев полета Риз практически не вылезал из треугольной каюты, паря там в позе лотоса и едва касаясь колен сложенными в кружки большими и указательными пальцами. О том, что побудило его вернуться на Марс в шестидесятилетнем возрасте, рискуя жизнью при торможении об атмосферу на антикварном корабле НАСА, Риз не говорил, хотя ясно было, что к Моргану он не питает никакой привязанности.

Личные же мотивы самого Кейна почти так же трудно поддавались формализации. В какой-то момент участие в марсианской экспедиции виделось ему очевидным шагом по карьерной лестнице, театральным жестом, призванным возвратить утраченную на войне живость. Время было выбрано адекватно; он не женат, ни с кем не флиртует, у врачей претензий нет, а должность в департаменте трудовых отношений «Палсистемс» — практически синекура.

Теперь же ему казалось, что он совершил ошибку, допустил дорогостоящий просчет, отдаливший его от линии бизнес-фронта, чреватый профессиональным или даже буквальным самоубийством.

Все началось в Северной Африке; ранение в голову прочертило резкую линию между естественным, очевидным направлением жизни и тем, что происходило дальше. Врачи говорили, он радоваться должен, что вообще выжил, а головные боли, слабость и периодические нарушения моторики — пустяшные побочные эффекты поражения мозга, которое в обычных обстоятельствах фатально. Он месяц валялся без сознания, а потом еще год приходил в себя на койке личной палаты госпиталя «Палсистемс».

Чего он не мог постичь, так это внезапной атрофии амбиций, неспособности возвратиться на привычный по высшим эшелонам корпоративной власти уровень драйва и желания. Интеллект Кейна не пострадал, память осталась идеальной — порою устрашающе точной. Однако на протяжении трех следующих лет он медлил, принимая даже простейшие решения, не мог нормально сфокусироваться, впадая в ступор при мысли о бесконечной цепочке последствий.

Морган постепенно утрачивал к нему интерес, становился холоден, равнодушен, замыкался в себе. До войны и ранения выпадали моменты, краткие мгновения, когда Кейну казалось, что в глазах Моргана мелькает страх перед тем, в кого превращался Кейн, перед его растущим влиянием в Корпорации, перед физической мощью и компетентностью, которые Кейн развил после базового курса подготовки.

Теперь все изменилось. Когда Морган впервые предложил отправить миссию на Марс, прозвучало это скорей рассеянно, словно реакция Кейна его не слишком заботила. Во второй раз Кейн сам поднял этот вопрос и продавил решение.

И поглядите, думал он, куда меня это завело. Лежу, спеленутый по рукам и ногам, комок обнаженных нервов и подавляемых боевых рефлексов, и понимаю, что если работоспособный модуль отыскать не получится, если придется развернуться и начать новое путешествие без горизонтов и направлений, без конца и края, то я сломаюсь первым.

Он снова смежил веки.

В какой-то момент двухчасовой погони за Деймосом Риз очнулся. Сказал, что с ним все в порядке, но голос его показался Кейну усталым и старым.

У Кейна меж тем началась чудовищная мигрень, обжигавшая тыльные стороны глазниц и словно деформировавшая череп. За последние три года с ним такое частенько случалось, но этот приступ был самым страшным. На несколько минут он все же забывался сном и с удивительной отчетливостью видел синий океан, нагретую солнцем деревянную палубу под ногами, обонял запахи соли и солнечного света, слышал чьи-то писклявые шепотки.

Наконец он ощутил мягкий импульс тормозных двигателей и очухался. Гравитация маленького спутника была пренебрежимо мала, меньше тысячной доли земной, и Такахаси вынужденно направлял корабль десятками небольших курсокорректирующих маневров, так что походило это скорей на стыковку, а не на посадку.

Объем Деймоса едва превышал шесть кубических миль[1]. Кейну спутник по мере приближения напомнил мусорные кучи на окраинах Хьюстона. За вычетом оплавленного пятна у куполов и туннелей базы, вся доступная обозрению поверхность была завалена брошенной техникой. Топливные баки, пустые и полные, похожие на гигантские консервные банки. Вакуумные спасательные мешки, раскиданные среди пластиковых пакетов, штативов, скомканных листов фольги. С корабля были хорошо заметны конические силуэты уцелевшего посадочного модуля и второго такого же, полуразрушенного. В бледном свете Солнца слабо поблескивали обнаженные участки металлических корпусов.

Корабль стукнулся о поверхность и замер. Впервые за девять месяцев судно пребывало в состоянии неподвижности относительно другого объекта во Вселенной, но Кейн перемену едва ощутил. С тем же успехом то могли быть хитроумный фокус перспективы и очередная утонченная симуляция.

Лена осторожно переместила его в бортовой лазарет, а Риз с Такахаси стали готовиться к высадке. Даже на крохотную деймосскую силу тяжести лазарет не был рассчитан, так что Кейну пришлось прислониться к неожиданно вертикальной стене, пока Лена просвечивала ему грудь рентгеном и простукивала ребра.

— Ничего серьезного, — заключила она. — Ну, относительно. Будет сильно болеть, но срастется сравнительно быстро. Если у тебя валиум уже весь с потом вышел, я тебе еще чего-нибудь вколю.

— Хорошо, — отозвался Кейн. Голос его прозвучал хрипло, лицо слегка разрумянилось. Он с удивительной, сокрушительной четкостью ощущал устройство своей грудины, сокращения мышц, движения ребер при вдохах, уплощение диафрагмы и резкие коллапсы при выдохах.

Лена перебралась обратно в рубку, а спустя пару минут по той же лестнице начали спускаться Такахаси и Риз, таща за собой скафандры. Лицо Риза имело оттенок сырого бетона. Такахаси уже скрылся под палубой, а Риз еще полз по лестнице.

— Ты в порядке? — спросил Риз.

Кейн кивнул.

— А ты?

— Без проблем.

— Риз, ты хуже мертвяка выглядишь. Ангина?

— Ай, пустое.

— Лена…

— Нет. Я в порядке, етить-колотить. Я в порядке.

— Ты хоть отдохни минутку.

— Времени нет. Нужно выяснить, что с модулем. Это важней.

— Для Моргана? Угу.

— Для меня, — отрезал Риз. — Не лезь, ладно?

— Без проблем, — сказал Кейн.

Риз полез в люк и пропал там. Кейн нервно потирал пальцами. Его снова прихватило. Переборки душили, давили на ребра. С головой, впрочем, все в порядке, а боль в ребрах вполне можно перетерпеть. Но если сейчас же не выбраться из корабля, из Кейна дух выйдет вон. Да мать же вашу, подумал он. Если Риз может, то и я смогу.

Он сунулся в рубку и сказал:

— Я наружу.

Ему пришлось повысить голос: давление на корабле было низким.

— Ты спятил? — откликнулась Лена и так зыркнула на него, что он чуть не отлетел прочь.

— Все будет в порядке, — настаивал Кейн.

Он позволил себе провалиться к центру судна, пользуясь слабым притяжением спутника и тормозя раскрытыми ладонями о переборки по бокам лесенки. Дышать можно, все спок. Не так уж и больно. Нужно найти это. Нужно найти.

Такахаси уже перебрался в воздушный шлюз, а Кейн только мимо кают пролетал. Риз пристегивал портативную систему жизнеобеспечения и тянулся за шлемом. Атмосфера корабля состояла из чистого кислорода, чтобы можно было пользоваться стандартными скафандрами эпохи шаттлов, на четыре пси, и не переживать за кессонный азот.

Кейн натянул нижнюю часть скафандра на штаны, присел и втиснулся в верхнюю, все еще висевшую на переборке. Поднял руки. Боль снова хлестнула его, но Лена заверила, что травма не серьезная, и он решил ей поверить.

— Ты уверен, что сдюжишь? — спросил Риз, не торопясь облачаться в шлем.

— Ага, — сказал Кейн. Он натянул черные резиновые перчатки и застегнул металлические кольца на запястьях.

— Окажи мне услугу.

— Какую?

— Проверь, нельзя ли проникнуть на саму базу. Мы с Такахаси проверим модуль и без твоей помощи.

— А если можно?

— Просто дождись меня там. Понял?

— Понял.

Голова Риза исчезла под шлемом, индикатор шлюза вспыхнул зеленым. Кейн захлопнул створку люка за ним, нацепил свои шлем и ПСЖ, потом стал ждать, пока Риз выберется наружу.

Наконец он сам оказался в узком переходном цилиндре. Элементы управления были сосредоточены в небольшом ящике кремового оттенка. Впрочем, тут все было кремового оттенка. Каждый тумблер был снабжен предохранительным алюминиевым колпачком на цепочке. Закончив манипуляции, Кейн возвратил колпачки на место.

Внешний люк откинулся. Кейн упал на поверхность Деймоса, чуть согнув ноги для компенсации импульса, потом распрямился и наполовину взлетел обратно к люку.

Со второй попытки ему удалось десантироваться удачно. Он огляделся.

За пределами опаленного и оплавленного пятна цвета хаки, где опустился корабль, всю поверхность маленького спутника усеивали кратеры. Некоторые были меньше ногтя большого пальца Кейна, другие свежей, чем самые старые отпечатки людских ног. Знакомые следы широких подошв космических ботинок, многократно перекрывавшие друг друга. Забрало шлема приглушало отраженный металлом и белой пудрой на поверхности солнечный свет, но чернота теней становилась непроглядна.

Голос Лены нарушил тишину.

— Кейн, м-м, у нас тут люк до сих пор открыт, не так ли?

Кейн захлопнул люк и отошел от корабля. Горизонт так приблизился, что возникало впечатление пребывания у дна какой-нибудь пустынной впадины на Земле, но восприятие пространства искажал явственный загиб поверхности в сторону.

Он сделал несколько осторожных шагов к базе. Его качнуло отдачей. Наверное, если тут хорошенько разбежаться, можно на орбиту выпрыгнуть.

При каждом шаге вздымались облачка пыли. Даже в пренебрежимо малом поле тяжести пыль словно бы мешала передвигаться. Остаточный эффект торможения об атмосферу, рассудил он. Если верить руководствам, им бы еще лежать без движения в креслах полагалось, не то что работать.

Он пошел к порталу базы. Наполовину заваленная мусором ржавая труба вела к скоплению металлических и пенополимерных построек, по виду не более прочных, чем детский домик на дереве.

Он остановился у шлюза, взялся за кремальеру, переводя дух, потом оглянулся на корабль.

Марс заполнял небо. На миг ему почудилось, что он падает к обширной ночной стороне планеты. Он сжался, нашарил край стального туннеля и прильнул к нему.

Он висел в абсолютной черноте, держась руками и ногами, над ослепительным полумесяцем, желтым, белым и оранжевым. У края правой руки Кейн заметил равнину Аргир, белую от инея, по левую руку виднелся гигантский воспаленный рубец долин Маринера, распоровший полумесяц от верхнего правого края до центра и исчезающий в заре у хребтов Фарсиды. По склонам Аскрийской горы — ее единственную из фарсидских вулканов уже тронули лучи восхода — к западу тянулся толстый плюмаж ледяных кристаллов. Равнины Луна и Хриса светились призрачно-белым на густо-оранжевом фоне высоких горных хребтов.

Если бы Кейн простоял тут достаточно долго, то увидел бы, как Солнце касается горы Павлина и третьего вулкана, Арсии. Интересно, если исполинские раскладные металлические зеркала поймают солнечный свет, удастся ли отсюда различить руины базы? Он знал, где их надо искать: вон там, к северо-востоку от Арсии, в сторону горы Павлина, где еще господствует мрак.

Динамик шлема зажужжал и сказал голосом Риза:

— Мы внутри. Питание включили, давление растет… пока все хорошо.

— Ой, если б ты только знал, — откликнулась Лена. — Если б вы только знали, как я переживала. Я сама еще толком не осознаю.

— Шампанское не разбей, — сказал Риз. — Тут кучу всего осмотреть надо.

Кейн тоже почувствовал прилив облегчения; комок в желудке, чье присутствие он ощущал, сколько себя помнил в этой экспедиции, начинал рассасываться.

Он повернулся спиной к Марсу и занялся механизмом люка. Станция пребывала в ждущем режиме, автоматические системы шлюза не функционировали. Наконец он отыскал на вдавленных сегментах колпака ручной тумблер: ширины едва хватало, чтобы сжать его кончиками пальцев. Тумблер подался не сразу, но Кейн просунул в образовавшуюся щель мысок ботинка и налег на люк всем телом. Шлюз наконец открылся, Кейн зашарил руками по стене туннеля.

Еще несколько минут, подумал он, и можно будет отдохнуть, даже поспать. Луч нагрудного фонарика выхватил стандартный набор переключателей рядом с люком — и другой, от главного электрощитка. Он пробежался по ним пальцами, и вспыхнула забранная решеткой лампа над головой.

— Риз? — позвал он. — Я здесь тоже питание включил. Что дальше?

— Проходи внутрь, — сказал Риз. — Проверь.

— Что происходит? — вмешался Такахаси. — Кейн? Ты где? Ты внутри базы?

Кейн инстинктивно солгал, не успев и задуматься о том, что прикрывает Риза.

— Морган просил проверить, пригодна ли еще база для жизни.

— Он мне ничего об этом не говорил.

— Такахаси, расслабься, — сказал Кейн. — Тебе не все равно, кому он говорил?

Такахаси помолчал несколько секунд, потом ответил:

— Хорошо. Но будь осторожен. Отчет можешь передать мне, я его ретранслирую. Понял?

— Угу, — отозвался Кейн.

Все индикаторы атмосферного давления горели зеленым, так что Кейн повернул шлем на четверть оборота и откинул его. Теперь, когда сервомеханизмы заработали, внутренний люк откинулся без труда, и Кейн ступил за порог.

Аварийные генераторы поддерживали температуру воздуха выше точки замерзания, но ненамного. Дыхание Кейна вырывалось изо рта плотными облачками, поэтому запах пробился в ноздри не сразу, а спустя пару мгновений. Когда это произошло, Кейн поспешил нахлобучить шлем обратно и вывел ПСЖ на высокий уровень.

Запахи гнили и распада перебивал другой, сухой и щелочной, как от заплесневелого хлеба. Выкашливая из легких остатки вонючего воздуха, он действительно заметил вокруг плесень: плотный синевато-серый ковер ее покрывал пенопластовые стены коридора до уровня плеч.

С потолка капала маслянистая вода, собиралась в лужицы на полу, который на ощупь имел консистенцию губки.

Кейн поплелся по туннелю в сторону рубки и перелез в нее. Могло показаться, что особого ущерба она не понесла, но Кейн заметил ржавчину на хромированных поверхностях и зеленоватые пятна коррозии на спайках. Он включил главный компьютер, попытался загрузить систему, но на дисплее ничего не высветилось. Причиной поломки могло стать что угодно, от оперативной памяти до какого-нибудь провода, и Кейн не видел смысла в попытках ее выяснить.

Астрометрический модуль, соединенный с антенной решеткой радиотелескопа на обратной стороне спутника, все еще функционировал. Кейн посмотрел немного, как мерцают и трансформируются новыми узорами красные огоньки. Маленький атомный реактор, судя по всему, в порядке. Немного прибраться тут, и базу вполне можно будет использовать снова. Но запах еще долго не уйдет.

Кейн отвернулся от астрометра. Один из самых сложных научных компьютеров производства «Палсистемс», использующий для наблюдений за Вселенной комбинацию световых, радио- и нейтринных детекторов, такой чувствительный, что движение экзопланет вокруг ближних звезд учитывается. Подростком Кейн наблюдал, как это устройство тестировали в подвале хьюстонской офисной башни Корпорации: заключенное в новенький блестящий корпус из пластика и алюминия, оно сулило ответы на вопросы, которые и сформулировать-то еще никто не пробовал. Теперь оно валяется среди развалин заброшенного аванпоста, как наследие прошлой эры. Кейн чувствовал себя готом при разграблении Рима, поливающим тугой струей мочи изысканные мозаики на греческом мраморе.

Ну нет, подумал он, не все так плохо. Уже одно то, что он здесь стоит, показывало, что знания не полностью утрачены, а мятежи, голод и зверства десяти прошлых лет суть не более чем временное отступление. Худшее позади, человечество получило уникальный шанс начать все с чистого листа, совершить квантовый скачок наудачу в невообразимое будущее.

Возможно, именно это и происходит сейчас, а затеянная Морганом экспедиция — первый шаг. В кои-то веки Морган, быть может, ухитрился преодолеть свои анахронистические порывы к пацанской дележке мировых трофеев, хотя Кейну сложновато в такое поверить. Морган эгоист до мозга костей; рано или поздно Кейн ожидал обнаружить то, на чем Морган предполагает отбить затраты на экспедицию и выйти в плюс.

Стыдоба какая, подумал он. В свое время он надеялся сделаться противовесом Моргану — с новой программой для новой эпохи, а теперь, получается, помогает тому жар загребать.

Он вытаскивал из вентилятора засорившийся фильтр, когда Риз нарушил молчание на радиоканале.

— Я у шлюза. Внутри как?

— Хреново. Не снимай шлема.

Спустя несколько мгновений Риз появился в рубке. Кейн заметил на скафандре серые пятна там, где приставшая с поверхности пыль в коридоре базы стала грязью. Риз отключил трансмиттер скафандра и жестом показал Кейну последовать его примеру. После этого он направился к астрометрическому компьютеру и вытащил из него накопитель. Кейн остановился рядом с ним, коснулся шлема Риза своим.

— Ты что, блин, делаешь?

— Мне нужно.

— Это карта, не так ли? — уточнил Кейн.

— Ага, — ответил Риз, — это карта.

На протяжении двенадцати лет установка уточняла и обновляла карту векторов движения всех доступных ей небесных тел, регистрируя не только их координаты, но также скорость и направление относительного перемещения.

— Зачем?

— Не могу сказать. Может, позже, а сейчас — нет.

— Ладно, Риз, если ты так хочешь.

— Я этого не брал, понятно? Мы тут огляделись и сразу вышли наружу.

— Конечно, Риз. Как скажешь, чел.

Он отвернулся и включил трансмиттер.

— Тут бы покопаться как следует.

Риз тоже включился.

— Слишком много всего надо. Возвращаемся на корабль. — Он сунул накопитель в набедренный карман скафандра и застегнул его. — Модуль в порядке. Компьютер запустился, все чики-пики. Вряд ли нам сейчас по силам более тщательная проверка.

— Значит, повезло, — сказал Кейн. — Очень вовремя.

— Это не удача, — возразил Риз, — а первоклассное железо. Такахаси его сейчас готовит, так что скоро отсюда уберемся.

— Было бы неплохо, — сказал Кейн, мысленно возблагодарив небеса за то, что не придется эту ночь торчать в модуле. Это происходит на самом деле, подумалось ему. Спустя считанные часы мы будем на Марсе.

— Собирай вещички, — велел Риз, — и перебирайся в модуль. Лену бери с собой. Через час стартуем.

Кейн кивнул, понимая, впрочем, что Риз этого не увидит, и задержался выключить свет. Перед тем, как покинуть рубку, он вставил в астрометрическую установку свежий накопитель и перезапустил программу.

Просто на всякий случай, подумал он, закрыв за собой внешний люк базы. На случай, если мы сюда вернемся через какое-то время.

На корабле он снял шлем, повесил его рядом с люком воздушного шлюза и направился к себе в каюту. Грязную одежду он запихивал в неопреновые стенные чехлы и сейчас в нерешительности постукивал по ним кулаком, размышляя, что прихватить с собой на планету. В потолочном шкафчике лежала спортивная сумка, которую он распаковал при отлете на Земле, да так больше и не трогал. Кейн вытащил сумку и расстегнул липучки.

Из сумки вывалился крупный, стально-голубоватый, зловещий «кольт» калибра 0.38.

Неспешно уплывая к решетчатому полу, оружие кувыркалось и кувыркалось, потом ударилось о него, зацепилось курком за металлический шестиугольник и повисло так. Ствол медленно покачался из стороны в сторону по параболе и замер, обвиняюще нацелившись Кейну в грудь. Желтый болевой луч расколол череп. Он прижал ладони к вискам и задержал их.

— Нет, — произнес он вслух. Это наверняка галлюцинация. Это ж та самая пушка, какую он обнаружил в Хьюстоне, у себя под кроватью на корпоративной квартире. Но он ведь тогда от нее избавился, выкинул в мусорную урну или… или нет?

Ко лбу липли крошечные полусферы пота. Он согнулся в три погибели и потрогал стальной ствол. Даже сквозь толстые перчатки чувствовалась твердость. Не иллюзия, нет. Но он совершенно не помнил, как упаковывал пушку, не говоря уж о том, что проносить ее в эту консервную банку с двигателем было бы полнейшим безумием.

— Кейн? — донесся снаружи каюты голос Такахаси. — Мы запираем корабль, — добавил тот по-японски. — Поторопись. Исоидэ кудасай!

Кейн отметил, что Такахаси употребил вежливую форму, но само по себе использвание японского, а не английского, выдавало, что тот на редкость раздражен.

Рука Кейна сомкнулась на стволе револьвера, затолкала оружие назад в сумку и прикрыла одежками.

— Да-да, Бога ради, потерпи.

— Китэ![2]

— Да иду я, иду.

Руки дрожали. Одолевало жутковатое, словно бы извне идущее побуждение прихватить пушку с собой; вместе с тем он боялся ее взять, страшился цепочки последствий, которая начинала формироваться вокруг оружия.

Времени на размышления не оставалось. Такахаси уже раздражен и что-то подозревает, вполне возможно, он позволит себе обшарить каюту Кейна. В смятении Кейн набил сумку остальной одеждой и вывалился в коридор за шлемом. Он видел, как ярусом выше снуют по решетчатому полу ноги Такахаси, завершавшего последний обход корабля.

Он пролез в шлюз и последовал за скафандром Лены к МЭМ. Совершенно непроизвольно вскинул глаза к небу для нового взгляда на Марс. Линия восхода достигла горы Павлина, что к северо-востоку от колонии.

Фронтера.

Прошло десять лет с тех пор, как оттуда улетел на Землю последний корабль. Пятьдесят семь колонистов проигнорировали призыв распадающегося правительства США и остались. Два года от них периодически поступали скудные сообщения: мрачные истории о нехватке азота и раковых опухолях, спровоцированных радиацией, о голоде и самоубийствах. В одной из последних передач колонисты рассказали о печальной судьбе русского поселка, Марсограда, что на столовой горе Кандор в долинах Маринера. Выжившие неделями добирались оттуда до Фронтеры — голодные, искалеченные, облученные, и никто не брался предположить, сколько еще им отведено.

Потом сигналы прекратились совсем. В последних конвульсиях официальной деятельности НАСА запустило к ним с шаттла аппарат под солнечным парусом, загруженный лекарствами, электроникой, продуктами и химическим сырьем. Но солнечная вспышка сбила навигационные системы автономника, и суденышко занесло в пояс астероидов.

Зрелище развалин деймосской базы настроило Кейна на соответствующий лад, и он рисовал себе омерзительные картины марсианских несчастий: загадочные и отчаянные послания на дисплеях, останки забитого скота, маленькие деформированные скелеты.

Спать, подумал он. Просто продержись еще несколько минут, а потом спать.

Посадочный модуль был немногим крупнее старого Аполлона, виденного Кейном в НАСА, однако с топливными баками и коническим атмосферным щитом достигал в высоту более тридцати футов. Риз, временно принявший командование от Такахаси, отсоединял шланг с надписью FLOX от заправочного разъема бака со смесью жидкого кислорода и фтора, встроенного в местную систему очистки химикатов. Завидев Кейна, Риз поднял большой палец, и тот сумел помахать ему рукой в ответ.

Под обтекатель вела узкая лесенка. Кейн вскарабкался на три яруса выше, в открытый кокпит модуля. Запихав сумку под кресло, он извернулся в тесноте кабины и присоединился к Лене. Та не уточняла, как он себя чувствует, и вообще не начинала разговоров. Он счел, что теперь можно закрыть глаза на несколько минут.

Нервы мешали забыться сном. Когда Риз с Такахаси пристегнулись, он сдался и снова поднял веки. В холодном молчании Кейн дождался, пока Такахаси с Леной проделают обязательные процедуры предполетной проверки. Затем, ограничившись похожим на деловитое покашливание «дэ ва…»[3], Такахаси поднял модуль с Деймоса и направился к «высокому гейту», месту входа в марсианскую атмосферу.

Кейн принудил себя сконцентрироваться на упражнениях пранаямы, которым его научил Риз, и разделил дыхание на стадии выдоха, вдоха и долгого промежутка между ними, кумбхаки.

Экранированное дно капсулы чиркнуло о внешние слои марсианской атмосферы, и снова начался вой. Кейн открыл глаза: на дисплее перед ним прокручивались столбцы данных. Капсулу бешено мотало, курсокорректирующие двигатели ревели, Кейн сжимал зубы. Он твердил себе, что дело почти сделано. На этот раз перегрузка обещала быть от силы двукратной.

Спустя минуту-другую давление ослабело. МЭМ достиг своей предельной скорости, гравитация стабилизировалась на нормальном для Марса значении, и модуль начал снижаться прямо в кальдеру Арсии.

Тут из динамиков шлема прозвучал мягкий женский голос. Кейн никак не отреагировал, потому что впал в ступор.

— Говорит база Фронтера. Судя по всему, разворачиваться и возвращаться домой вы не намерены? В таком случае почему бы вам не сесть к юго-востоку, повторяю, к юго-востоку от купола. Мы кого-нибудь вышлем вам навстречу.

— Риз? — вымолвила Лена. — Риз? Ты тоже это слышал?

Господи Иисусе, подумал Кейн. Они живы.

Восточное зеркало раскрылось навстречу лучам марсианской зари со стоном, подобным призыву муэдзина к молитве.

Молли подумалось, что за двенадцать лет уж всяко можно было бы привыкнуть, научиться спать при этом шуме или просто закрывая подушкой уши.

Она перекатилась на левый бок и понаблюдала, как прямоугольник бледного света крадется по гладкому бритому черепу Кёртиса. Он спал на спине, дыхание негромко вырывалось из приоткрытого рта. Его ничто не тревожило, ни шумы в ночи, ни кошмары, ни жизненно важные решения. Она помнила времена, когда завидовала этому его качеству.

Она попыталась опять забыться сном, но без толку; ощущение было как в ночь накануне Рождества или перед важным экзаменом. Она себя все время так чувствовала с тех пор, как впервые пришел сигнал с корабля Риза; сейчас было хуже всего. Завтра они сядут на поверхность.

Звякнул телефон, Молли бесшумно выбралась из постели.

— Да?

— Они на подлете.

Неуклюжий славянский акцент. Значит, это Блок на ночном дежурстве у экранов.

— А другие?

— По крайней мере на сутки отстают. Сигналов нет.

— Хорошо.

Она опустила глаза и поймала себя на том, что инстинктивно прикрыла груди рукой, словно чувствуя на теле взгляды незнакомцев. Это пугало. Уже наметилось сулившее перемены присутствие чужаков, а ведь те еще не высадились.

— Я сейчас, — сказала она и положила комм обратно на стол.

Влезла в футболку и последние, изрядно поношенные джинсы, в которых провела и вчерашний вечер. Когда-то синий был ее любимым цветом, а теперь — взгляните только — океанов нет, небо в ясную погоду неприятно зеленоватое, джинсы почти выцвели. Возможно, посетители захватили с собой новые джинсы, голубые, как те, что когда-то у туристов в России выторговывали.

Ага, размечталась. Синие джинсы, французские вина, свежие номера журнала Вог. Они ведь не подозревают, что мы выжили.

Она сунула ноги в мокасины и мгновение поразмыслила, будить ли Кёртиса. Но они уже неоднократно все обсуждали, и она справится ничуть не хуже.

Конечно, он придет в бешенство. Ничего, переживем.

Она закрыла за собой дверь спальни, сняла с вешалки маску и кислородный баллон, подавила зевок под маской и вышла в теплую углекислотную атмосферу под куполом. Прозрачные пластиковые стены вздымались со всех сторон, точно в песок была закопана исполинская бутылка. Компоненты западного зеркала, ниспадавшие по изгибу купола подобно огромным листам пищевой фольги, рассеивали на сады внизу утренний свет Солнца. Слева и справа чередовались пенополимерные жилые модули и поля сельскохозяйственных культур на разных стадиях созревания. Кукуруза под окном спальни достигала двух метров в высоту, и здесь урожай уже пора было собирать, а участки за кухней только что засеяли сахарной свеклой.

Она ненадолго присела на корточки на обочине тропинки, пытаясь охватить всю колонию одним взглядом, сформировать простое и доступное общее изображение, но зрение подвело. Она слишком давно здесь, закопалась в детали. Перспективу удавалось воспринимать лишь усилием воли, представляя себя, например, на месте Риза, в падающей с неба капсуле.

Вначале взгляду открылся бы вулкан, постепенно понижавшийся до постоянного уклона на каменистой местности. Затем купол, цилиндрический пузырь длиной полкилометра и шириной более двухсот метров: у южной оконечности главный шлюз и гараж, у северной — плотное скопление ремонтных мастерских, компрессоров и солнечных батарей установки по переработке марсианской атмосферы.

Еще ближе, и он увидел бы, что поверхность Марса под куполом разграфлена подобно двум шахматным доскам, смещенным друг относительно друга так, что сторона северной доски длиною десять клеток вместо восьми. Белые клетки представляли дома, жилые модули, одно- и двухкомнатные коттеджики, выполненные из пенополимеров по проектам первоначальных обитателей. Черные клетки были на самом деле зелеными, ну, по крайней мере, большая их часть; там произрастали пшеница, хлопок, ананасы — но с редисом, слава Богу, покончено. На первых порах в засоленной почве Марса мог расти только редис, и его вкус всегда напоминал Молли о неудаче.

Между шахматными досками располагалась перевернутая чаша контрольного поста, огражденная загонами для животных, где козы и куры сражались за каждый квадратный сантиметр свободного места. Контрольный пост был единственным на базе двухэтажным зданием. Какие-то земные планировщики-доброхоты замыслили его центром кипучей общественной жизни, одновременно универсамом в космосе, кинотеатром, баром, спортзалом и даже сувенирным рынком, где колонисты должны были торговать друг с другом хобби-поделками.

Трудность заключалась в том, что общественную жизнь колонии никак нельзя было назвать кипучей, а главным общим стремлением у всех оказалось стремление к уединению. Побыть хоть немного в полном одиночестве.

Молли тоже не была чужда его; когда ни случалось ей оглядеться, а обычно она чувствовала скованность и тесноту от присутствия полудюжины человек в общем с нею пространстве — либо на ночной смене в промзоне, либо на скамье у края купола, откуда смотрели на восход, либо в бесцельных блужданиях после вчерашней попойки. Арктический синдром, так это в психологии называется. Ощущение утраченной приватности возникает там, где точно знаешь, что деться некуда, нет средства вырваться из тенет общественных структур, если не считать неудобного космического скафандра.

Или, конечно, изолятор-бака.

Они взялись за их сооружение через два года после потери связи с Землей. Баки напоминали тяжелые гробы из целлюлозы, полученной после переработки листьев и стеблей. На верхнем этаже контрольного поста, где первоначально размещались симуляторы подводного мира, столики для пинг-понга и баскетбольные площадки, теперь выстроились отгороженные от стен баки с десятипроцентным раствором сернокислого магния.

Молли пыталась проводить в теплой тьме по нескольку часов, но потом ее неизменно охватывала дезориентация от люминесцентных оттенков и рябивших стен. Ей нужна была вещественная реальность, в отличие от остальных. От Кёртиса, который никак не мог натешиться изоляцией, утверждая, что пребывание в баке очищает и структурирует мысли.

Ей же казалось, что после этого Кёртис лишь отдаляется от нее.

Она поднялась и пошла к зданию контрольного поста, игнорируя прохожих. Годы в колонии научили их вежливости японского типа, отстраненной от физического существования, без попыток втянуть других в бессмысленные разговоры.

Бетонные стены имели грязновато-красный оттенок марсианского песка, смешанного с добытыми на нынешних полях солями. Давным-давно кто-то намалевал поперек фасада здания ХИЛТОН-ФАРСИДА. Молли прошла в двойные двери под выцветшими буквами и откинула кислородную маску.

Астрономы сидели в первом кабинете слева. Стены были завешаны распечатками, графиками и заметками, наскоро прикнопленными к пенополимеру. Истинный цвет ковра из-за грязи и обрезков бумаги уже не поддавался определению.

Она села в крутящееся кресло напротив Блока. Тот не поднял головы.

— Две минуты назад через высокий гейт пролетели, — сообщил он. — Прямо сюда направляются.

Крупные усы, колючий подбородок, налитые кровью глаза. Большинство русских, беженцев из Марсограда, отпустили волосы до пояса; мужчины обросли бородами, женщины экспериментировали с химическими завивками. Блок, однако, продолжал аккуратно стричься и бриться, словно ожидал, что в любой момент нагрянут партийные контролеры и спросят с него за внешний вид.

Молли взяла микрофон, помедлила. Столько вопросов: зачем они прилетели, каким образом Морган уломал Риза на это дело, в каком состоянии их корабль и как долго планируют они пробыть здесь, присосавшись к скудным ресурсам поселка? От разряда статических помех она аж подскочила в кресле. Говори же, подумала она. Говори хоть что-нибудь.

Она включила микрофон, дала им инструкции для посадки и снова отключила. Остальное подождет.

— Лазарет в порядке? — спросила она у Блока, потирая пальцами лоб и строя мысленные планы на непредвиденные обстоятельства. — Наверняка потребуются носилки, это смотря насколько сильно их потрепало.

— Ничего важнее тут уже лет восемь-десять не происходило, — Блок распростер руки, словно когтистые лапы. — Тебе что, начхать?

— Нет, — ответила она, — совсем нет, я очень надеялась, что их размажет в кашу при торможении, пускай даже на борту Риз. Они нам не нужны. Больше никто не нужен. Ты что, не просек? Им чего-то от нас потребовалось, и ради этого они взяли на себя труд сюда добраться. Чем бы это ни было.

Она понимала, что врать не умеет, и опасалась, что Блок видит насквозь ее увертки, ее знание о той машине в пещере, очевидной цели землян.

— Ты разве не понял? Ты что, думаешь, они сюда на встречу выпускников приперлись?

— Я просто стремлюсь к переменам, — проговорил Блок, — мне даже не очень важно, каким. Меня тошнит от пластикового неба, от козлятины, козьего молока, козьего сыра, меня задолбало каждый раз натягивать маску, когда я из дому выхожу, и…

— Их прибытие ничего в этом не поменяет. Думаешь, они тебя на Землю заберут, если попросишься? Забудь. Ты лучше меня знаешь, что с тобой там произойдет. Земная сила тяжести тебя прикончит, в лучшем случае покалечит. Ты слишком давно тут торчишь.

— Тебе не обязательно было напоминать мне об этом.

— Извини, — искренне ответила Молли. — Я понимаю, каково тебе. Это… просто пойми, что легких ответов тебе не ждать, и всё. Неправильно рассчитывать на помощь с Земли. Мы сами должны справиться.

— Восемь лет назад, когда я вышел в пустыню, я бы в это поверил. Я бы посмотрел на марсианский флаг и отдал ему честь. Но теперь я больше ни во что не верю.

Интересно, сколько тут таких? Большинство кажутся похожими на нее саму: брошенными, преданными, уязвленными. Но вдруг она видит то, что хочет увидеть?

Она поднялась.

— Пойду с детьми поговорю, — сообщила она.

— С детьми, — повторил Блок, кивая. Он знал, о каких детях речь. Помедлив, он добавил:

— Удачи.

Она пожала плечами и вышла, постаравшись не сильно хлопнуть дверью. Дипломатичность была здесь залогом выживания, и она не хотела дать ему понять, как оскорблена и разгневана его поведением. Насколько Молли была в курсе, Блок никогда не имел детей; вероятно, опасался, что получится так же, как с дочкой Молли и многими другими.

Риск, с которым приходилось мириться, выбираясь за барьеры земной атмосферы и подставляясь жесткому космическому излучению. Космические лучи, протоны солнечных вспышек, рентген, дозы от десяти до тридцати рад ежегодно. Купол отсекал самое скверное, но в периоды пика солнечной активности или мощных выбросов укрыться было негде.

Взрослым доставались раковые опухоли и выкидыши, детям — врожденные заболевания и другое, самое редкое и странное.

Спонтанные генетические изменения.

Те из почти полусотни рожденных на Марсе детей, кто провел в материнских утробах положенный срок, были в основном нормальны. У пятнадцати недоношенных ущерб обычно не имел особого значения и без труда поддавался коррекции — рудиментарный шестой палец на ноге, волчья губа, неполадки с почкой.

Обычно.

Чего никогда не поймет Блок, так это каково выносить дитя в себе девять месяцев, кормить грудью, менять пеленки, любить — и все равно глядеть на ребенка с затаенным страхом и печалью, а в иные, самые скверные дни, даже с едва уловимой ненавистью. Это меняет тебя. Меняет и тех, кто изначально попал в верхнюю процентиль, был сочтен достаточно стабильным психически, чтобы вообще сюда прилететь, и даже тех людей-кремней, кто согласился остаться здесь и не последовать за неудачниками на Землю.

Порой казалось, что возвращение было бы единственным разумным решением, что они все тут спятили, начиная от ходивших по грани паранойи, вроде неизменно бритоголового Кёртиса с его обсессивными пристрастиями, и заканчивая полными психами, которым глушили префронтальные доли коры наркотой и отправляли пахать на полях.

Она остановилась, потрогала крошащуюся стену, которая некогда была изогнута и скручена витиеватой имитацией луковичных куполов московских башен. Последние построенные жилые модули, как раз перед отлетом корабля к Земле и потерями следующих двух лет, прежде чем Кёртис снова все кое-как наладил. Спустя время выжившие утратили интерес к пенокристаллическим имитациям майянских пирамид и гигантских абстрактных иглу, а перебрались ближе к центру поселка, в уютные коттеджики и геодезические купола, которые, готов кто был то признать или нет, напоминали про Землю.

Кто-то продырявил луковичную главу камнем. Возможно, русские, а может, кто-нибудь из нормальных детей — те носились стайками в полях, проверяя на прочность пределы своего бытия. Выпадавшая внутри купола утренняя роса, местный эквивалент дождя, привела к загниванию пены, которое никто не озаботился устранить. Деградация оказалась достаточно неспешной, чтобы Молли прежде не замечала этого, но сейчас она старалась обозревать окружающее глазами землян, которые пройдут под купол через южные ворота. Глазами Риза.

Забудь, велела она себе. К тому моменту, как они достаточно освоятся, чтобы заметить наши трущобы или наших детей, у них накопится много других проблем.

Мимо пронеслась ватага — примерно полдюжины ребят возрастом от пяти до десяти лет оббегали по грязной тропе купол изнутри. Когда им это наскучит, пойдут немного родителям помогут, поработают на полях или в цехах, вечером и ночью за компьютерами посидят. Здоровые и нормальные дети, разве что слегка полноватые — марсианской гравитации не хватало, чтобы дожигать калории, — но Молли они все равно казались какими-то странными. Им так мало известно об истории, а представления о Земле настолько расплывчатые и противоречивые, что она часто задумывалась, какими вырастут дети этих детей.

Она пересекла тропу, закрылась в раздевалке, влезла в скафандр и вышла наружу.

По правую руку грациозно вздымалась к лучам восхода величественная гора Арсия. Ясным утром можно было разглядеть кромку кальдеры, почти в сотне километров отсюда и на высоте двадцати. Она однажды поднялась туда. Почти все в тот или иной момент поднимались. Подъем занял три дня; она перескакивала через скальные трещины с немыслимой на Земле легкостью, взбиралась по ледниковым языкам с одним альпенштоком, съезжала по более пологим скатам на жестком пластиковом бобе скафандра.

Затраченные усилия того стоили. За те три дня она в буквальном смысле поднялась в космос. В середине третьего дня она остановилась на выступе коричневого базальта с изломанными краями, прищурилась на сияющее Солнце и взглянула в небо над головой, полное немигающих звезд.

Кёртис, понятное дело, побывал там первым и символически отметил свое достижение, опорожнив через кромку кратера мешочек для сбора мочи. В его понимании это был аналог героических свершений первооткрывателей Антарктиды, и не меньше трех его подчиненных убились или покалечились, пытаясь последовать его примеру, съезжая по глетчеру или пробегая нагишом от гаража до воздушного шлюза.

Она понимала, что подобные механизмы сброса давления необходимы, но сквозивший в этой показухе подростковый мачизм ее отталкивал. Недавно в моду вошли так называемые экспедиции подрывников: пятеро-шестеро сорвиголов выезжали за купол в джипах и взрывали лазерами подземные отложения льда. Они утверждали, что-де высвобождают драгоценные летучие вещества и пополняют атмосферу, но в действительности им просто чесалось в одном месте поглазеть, как взрывается почва.

Она понаблюдала за неярким блеском небольшого рифтового глетчера высоко на склоне кальдеры и направилась к пещере. Когда люди склонны были прислушиваться к подобному трепу, Кёртис обещал, что еще при их жизни этот лед растопят, и в нем можно будет плавать.

Это все же может произойти, подумала она, но если и случится, то благодаря детям, а не Кёртису.

Вход в пещеру от воздушного шлюза был незаметен: находился он в нескольких сотнях метров выше по каменистому склону, за языком застывшей лавы, яркооранжевым от оксидов железа и кремнезема. Шлюз самой пещеры представлял собой цилиндр, содранный с какого-то из ранних модулей, зацементированный пенополимером и выкрашенный в тон окрестностей. Молли и другим взрослым приходилось проползать в пещеру, отталкиваясь коленями и руками. Детям это нравилось.

Когда она откинула внутренний люк, из пещеры в тамбур шмыгнула крупная белая крыса. Молли убила около минуты, загоняя ее в угол, потом отнесла назад в пещеру, чувствуя нарастающее раздражение.

В помещении пахло сновавшими повсюду кругом лабораторными животными, а выглядел зал еще хуже, чем пах. Риз не поймет, как так получилось, подумала она.

Пещера эта была первым постоянным поселением на Марсе, ее использовали до возведения Фронтеры, и по всему выходило, что это место следует законсервировать как исторический памятник.

Однако физическую лабораторию следовало разместить подальше от купола, чтобы при каком-нибудь несчастном случае не разнесло всю базу. И, что, вероятно, еще важнее, требовалось место для детей, которые не могли или не хотели встраиваться в социум, для полукалек, странных и нежеланных. В первые годы существования базы напряжение росло и росло, а потом разрешилось таким вот образом. Дети стали ночевать в лаборатории все чаще, пока около дюжины не перебрались сюда фактически на постоянной основе.

Этим утром красные огоньки были включены, но едва освещали дальние углы пещеры, где пенопластовые стены и потолок сходились с природным камнем. Крысы таскали распечатки в норы по полу, оставляя по себе смятые кучки того, чему не нашли применения. Дети спали на матрацах там же или в нишах вдоль стен, а некоторые устроились под столами в передней части просторного зала.

— Глаголь? — окликнула она. Когда-то девочку звали Сарой, но пять лет назад дети выбрали себе новые имена и перестали откликаться на данные им при рождении. — Глаголь? Ты тут?

Коротко стриженная светловолосая голова, немного крупноватая для тела, на плечах которого сидела, приподнялась со стола.

— Мам?

— Как дела? — спросила Молли, слыша неестественные нотки напряжения в своем голосе.

— Порядок. Я тебе кой-какую новую математику покажу, хочешь?

Молли аккуратно пробралась к столу дочери. В дальнем углу кто-то коротко, сдавленно вскрикнул во сне и снова затих.

На дисплее Молли увидела расчеты квантовых сдвигов кажущейся массы и заряда электрона в электромагнитном поле. В обычном варианте квантовой механики интегралы расходились. Уравнение Глаголи же было сбалансированным.

Некогда Молли выбирала между докторантурой в Техасском университете и должностью в одной из экспедиций на Марсе. Она решила, что Марс лучше, ведь там, как ей представлялось, и наука, и приключения; к тому же университетские гранты иссякли, и вузы, даже штатовского уровня, стремительно схлопывались. Она и подумать не могла, что окажется на переднем крае новейшей физической теории.

Она смотрела, как прокручиваются по экрану колонки данных. Подобно всем великим идеям, думалось ей, эта математика наделена собственной красотой, элегантна и симметрична не просто в логическом отношении, но и в самих числовых последовательностях.

— Смотри, ма, — проговорила Глаголь, — бесконечностей нет.

Молли улыбнулась этой малопонятной приватной шутке, захотела было взъерошить дочке волосы, но подавила стремление. Детям не нравилось, когда их трогали, даже себе подобные. Слишком похоже на секс, подумала Молли, на дефектный хромосомный танец, породивший их.

— Красиво, — сказала Молли. — Почти готово, да?

— Почти, — согласилась девочка.

Лучше бы так и вышло, подумала Молли. В тысячный раз с ее губ готовы были сорваться слова: Сара, нам нужно поговорить. Но не сорвутся. Она слишком долго ждала и не могла просто так брякнуть дочери, что та умирает, а Молли все недосуг было сказать. Ждала, потому что боялась, ждала, ибо надеялась — вдруг все выправится? И еще потому, что не хотела мешать дочкиной работе.

Она твердила себе, что это ради блага самой девочки, ведь работа так много для нее значит. Но и для Молли не меньше. Для всех. Если Глаголь на самом деле сумеет взнуздать антиматерию, если построит действующий транспортер… тогда на кону окажутся жизни их всех.

Глаголь откинулась в кресле. Плотные ровные линии тела, бледно-желтая ночнушка в пятнах.

— Почти готово. Кроме нескольких переходных процессов. Я вижу, куда дело идет, но не всегда… не всегда понимаю, как добраться. Ты не хочешь мне сказать, чего так боишься?

Поразительная интуиция девочки в том, что касалось квантовой физики, была, по впечатлению, частью некоей более общей эмпатии. Она не способна прочесть твои мысли, сказала себе Молли. Она эмоции считывает.

— Помнишь, я тебе про корабли с Земли рассказывала? — Это не вся правда, даже не половина, наверное. Но Молли явилась именно поэтому. — Один из них идет на посадку.

— Тот, где Риз?

— Именно так. Тот, где Риз.

Молли села на корточки рядом со столом и взялась обеими руками за подлокотник дочкиного кресла.

— Послушай. Я знаю, тебе это не очень интересно, а вот мне и остальным взрослым — очень-очень. Понимаешь, если люди с Земли пронюхают, чем мы здесь занимаемся, то попытаются у нас это отобрать. Многим навредят, возможно, даже убьют. Поэтому я хочу попросить, чтобы ты ни с кем не говорила ни про транспортер, ни про антиматерию, ни про что другое. Ты обещаешь?

Девочка очистила выдачу программы, и уравнения канули в черную пустоту.

— Пожалуйста.

— Это для Кёртиса? — произнесла Глаголь наконец. Молли она, по крайней мере, согласна была называть мамой, но отца неизменно звала Кёртисом.

— Нет, — сказала Молли, — это для меня. И для твоих друзей. Не хочу, чтобы земляне твоим друзьям навредили.

Господи, что за чушь, подумала она. Почему бы сразу не сказать, что земляне во-от с такими длинными раздвоенными хвостами и младенцев едят?

Глаголь нажала кнопку Fn, и экран заполнили мерцающие графики. Девочка уставилась на них с таким видом, словно пробовала извлечь скрытый смысл, а на Молли смотреть не хотела.

— Хорошо. Я никому не скажу. Под купол вернуться надо?

— Тебе решать. Риз наверняка захочет с тобой повидаться, рано или поздно, но думаю, что мы это уладим. Когда вернешься…

— Да-да, я поняла. Никому ни слова про пещеру.

— Ты согласна?

— Ну да. Да, согласна.

Молли поднялась. На большее рассчитывать действительно смысла нет.

— Я попрошу тебя поговорить с остальными. Ты поймешь, как им объяснить.

Она ежедневно сталкивалась с тремя-четырьмя детьми — у этого парнишки странные таланты к интегральной схемотехнике, а вон та девочка в шестнадцатеричном машинном коде умеет думать, — но в их жесткую, эксклюзивную культуру доступа не получила.

— Ну да.

Уходя, Молли слышала, как пальцы девочки продолжают барабанить по клавишам.

Она выбралась наружу, не уведя за собой ни крыс, ни обезьян. Обогнула скальный выступ, закрывавший пещеру от базы, и увидела, как у южного воздушного шлюза с носилками наготове выстраиваются медики.

МЭМ яркой вспышкой проявился из солнечного сияния на востоке. Молли заторопилась вниз по склону, понеслась длинными плавными скачками и успела встать рядом с Блоком в тот момент, когда модуль завершил спуск и скрылся в клубах взметнувшейся марсианской пыли.

Сюжет Кейна — это мономиф героя, детально описанный Джозефом Кэмпбеллом в работе Герой с тысячью лиц (Hero with a Thousand Faces, Bollingen, 1968). Цитаты из И Цзин приведены по изданию Wilhelm/Baynes, Bollingen, 1967, цитаты из Tertium Organum Успенского — по переводу Bessaraboffl/Bragdon, Vintage, 1970[21].

Я в особенности признателен Джеймсу Обергу за его превосходные книги, ставшие для меня важнейшим подспорьем в работе над романом, а именно Красную звезду на орбите (Red Star in Orbit, Random House, 1981), Новые Земли (New Earths, Stackpole, 1981) и Миссию на Марс (Mission to Mars, Stackpole, 1982). Я также часто опирался на Русских Хедрика Смита (The Russians, Ballantine, 1978).

Я выражаю глубокую благодарность Уильяму Гибсону, Эдит Шайнер и Брюсу Стерлингу за то, как они дали мне понять, чего я в действительности хочу. Я также благодарен своему редактору Бетси Митчелл и многим другим моим друзьям за то, что уделили мне время и высказали ценные замечания, в том числе Эллен Датлоу и «Turkey Citizens».

По современным понятиям, Деймос намного объемистее и занимает почти точно тысячу кубических километров.

Ступай же! (яп.)

Ну что ж… (яп.)

Повторите то же самое, пожалуйста (исп.).

Центральная площадь в мексиканских городах.

Аптечный ковбой (жарг.) — человек, злоупотребляющий выписанными по рецепту наркотическими препаратами.

В оригинале стоит 5/₁₆, что кажется явной ошибкой (нестандартная, очень низкая скорость перемотки), исправлено по смыслу. — Прим. переводчика.

По современным данным, марсианские сутки отличаются от земных в сторону удлинения не на семь, а на тридцать семь минут, и фактор пересчета равен не 1.0257, а 1.0275. Возможно, здесь у автора или редактора ошибка. — Прим. переводчика.

По смыслу должно стоять третья, после революций 1905 и 1917 годов (считая Февральскую и Октябрьскую за два акта одного события), или даже четвертая, но так в оригинале. — Прим. переводчика.

У автора неточность: Жуковка находится примерно в десяти километрах от Москвы.

В нашем варианте реальности — Королев Московской области. — Прим. переводчика.

В оригинале несколько минут, исправлено по смыслу. — Прим. переводчика.

В оригинале, конечно, I’ll be back. Можно было бы подумать, что это аллюзия на Терминатора, тем более бойца Сопротивления там зовут Кайл Риз, однако Фронтера в 1984 г. опубликована раньше, чем вышел фильм, а написана еще за несколько лет до этого. Потому причинно-следственная связь здесь, скорее всего, обратная. — Прим. переводчика.

Экклезиаст 1:8.

Ты что это тут делаешь? (англ.)

Планет у звезды Барнарда пока не обнаружено. Однако в период создания романа пользовалась большой популярностью гипотеза астронома Питера ван де Кампа, который утверждал, что ему удалось обнаружить свидетельства существования в системе звезды Барнарда трех планет. Впоследствии результаты ван де Кампа были проверены на новом оборудовании, в том числе на космическом телескопе имени Хаббла, и опровергнуты. — Прим. переводчика.

Очень приятно (франц.).

Томас Матч (1931–1980?), американский геолог и сотрудник НАСА, руководитель группы, занимавшейся анализом марсианских фотоснимков «Викинга-1». После того, как Матч пропал в Гималаях (предположительно погиб, сорвавшись со скалы), место посадки этого зонда было переименовано в его честь. Предполагается, что после

Танец втроем (франц.).

Так в оригинале. Видимо, здесь ошибка, по смыслу речь идет об Апсирте. — Прим. переводчика.

Заменено соответствующими фрагментами из оригинала.