В безлунную летнюю ночь, когда все сестры уже давно спали, Джирелла с остальными послушницами прокрались на крышу монастыря и попробовали вызвать демона. Однако, то ли принесенная ими жертва в виде птенца воробья, стащенного Ектенией из гнезда на окне их дормитория, оказалась недостаточной, то ли потому, что они не были настоящими ведьмами, а просто кучка скучающих подростков рвалась найти повод обнажиться и наклюкаться церковного вина под тысячами сияющих небесных глаз, — ритуал не удался.

И все же, когда мучительная смерть от кровопотери исколотого булавками воробушка в центре пентаграммы привела разве что к неловкой тишине несостоявшегося шабаша, в отличии от остальных, Джирелла не расстроилась. Она наоборот испытала облегчение, ибо Падшая Матерь услышала ее молчаливые молитвы, и Обманщик не возник воплоти и не стал искушать их. Но несмотря на это, всю оставшуюся ночь пролежала, не сомкнув глаз, сердце колотилось в груди, слезы струились по щекам, тело содрогалось от беззвучных рыданий. Раздирающее чувство вины обязывало ее встать первой в очереди на утреннюю исповедь.

На них возложили епитимью, которую Джирелла посчитала суровой, но справедливой. Однако сожительницы признали только суровость, но никак не справедливость наказания, и несколько дней спустя ее скрутили и нещадно избили, заткнув крики кляпом в виде бруска мыла и чулков. Невзирая на их шипящие обвинения, что Джирелла стукачка, девчонок она так и не сдала, ни за тот раз, ни за последующие их ночные нападения. В конечном счете, и месть, и ненависть — добродетели Вороненой Цепи. И пусть они негодовали, и все, кроме Ектении, ее избегали, Джирелла была уверена: если бы не она, то какая-нибудь другая из послушниц на ее месте призналась бы на исповеди точно так же. Она верила в ближнего.

Когда аббатиса известила ее о том, что пришла повестка от Черного Папы, Джирелла только и думала о своем безрассудном прегрешении, совершенном на крыше монастыря. Должно быть, она ужасно смутила своего дядю, раз он велел ей приехать аж в саму столицу. И она заслуживала любого наказания, которое он посчитает назначить. Вплоть до лишения жизни.

Она не боялась дядиного решения, даже одобряла его. Поэтому, прежде чем сесть в карету, которая должна была доставить ее прямо к Гласу Всематери, под подрясник Джирелла тайком надела власяницу и так туго стянула на шее четки, что каждый вздох был мукой. И ни разу, за всю долгую поездку, не сняла первое, или не ослабила второе, каждый день предпочтя преодолевать в страданиях. И неустанно молилась, и плакала, только не за себя, а за Пастыря Самота, чья родная племянница отвергла путь праведности и попыталась сговориться с врагом всего смертного (исключительно под влиянием сверстниц, и тем не менее).

Однако, когда они взъехали на последний гребень Черных Каскадов и прибыли в Диадему — столицу Самота и сердце Багряной Империи, вместо того, чтобы заковать в колодки на потеху публике, после чего распять, папская стража препроводила ее в обставленный со вкусом кабинет. Палаты Черного Папы размещались в самых верхних ярусах замка Диадемы, который, в свою очередь, угнездился в стенах мертвого вулкана, баюкавшего в своем жерле город. И прежде чем попасть в это изысканное святилище, представлявшее собой нагромождение дубовых книжных полок и теплый очаг, пришлось подняться по бесконечному количеству ступенек, что для девушки, чей ошейник сдавливал горло, а власяница царапала тело, оказалось поистине мучительным испытанием.

Джирелла всегда представляла себе Папу Шанату объятым светом Падшей Матери, с размытыми чертами лица — ибо ни один смертный грешник не имел права смотреть прямо в лицо самой всемилости. Когда стража возвестила о ее приходе и проводила в кабинет, после чего удалилась, закрыв за собой дверь, никакого лучезарного образа в божественном гневе ее глазам не предстало. За роскошно накрытым столом сидел старец с добрыми глазами. Он поднялся, и замершая на пороге Джирелла тревожно подумала о туго стянутых четках, силясь отдышаться.

Вместо сияющей мантии и шапки высотой со шпиль, на нем был домашний парчовый халат, отделанный соболиным мехом. Темная борода и тонзура были пронизаны серебристыми нитями, придавая ему обезоруживающий вид смертного. Его тапочки плавно проскользили по угракарскому ковру, и Джирелла пала на колени. На мать он был похож не так чтобы очень, но вот когда улыбнулся, повеяло знакомым теплом. Сквозь слезы его морщины казались глубже. Джирелла опустила глаза, и дядя погладил ее по головке так, будто она была самой драгоценной его гончей. Это стало счастливейшим событием в нелегкой жизни Джиреллы, а когда она приложилась губами к черному опалу кольца — испытала такую любовь, о существовании которой даже не подозревала.

— Добро пожаловать домой, дитя мое, — поприветствовал дядя, и, взяв за подбородок рукой с папским кольцом, вздернул ей голову, дабы посмотрела на него. — Отужинай со мной. Нам есть что обсудить.

— Ваша всемилость… — начала Джирелла, но он легонько стукнул ее по голове перстнем.

— Ну-ну, Джирелла, давай без этого. — Его улыбка была в точности такой же лучезарной, какой она ее себе и представляла. — По крайней мере, не здесь. Когда мы на людях, разумеется, ничего не поделаешь, но в моих покоях зови меня папой.

— Па… папа? — После смерти родителей вновь кого-то так звать она и не мечтала.

— Ты наверняка проголодалась. — Взяв за плечи, дядя помог ей подняться, — и нахмурился, нащупав под подрясником мешковину. — Ты носишь рубищу кающегося грешника?

Джирелла снова потупила взор, смущенная его озабоченностью.

— Мне столько надо искупить грехов… папа.

— Как и всем нам, дитя мое. И в скором времени ты убедишься, что по сравнению со всеми тяготами, что выпадут на твою долю, твоя власраница даже мягче бархата. — Он покачал головой и улыбнулся еще шире. — Прямо за этой дверью — уборная, и там тебя ожидает более подходящий наряд. Беги переодевайся, а потом присоединишься ко мне за ужином: я так истосковался по перепелке, как ты, наверное, по ответам, нет?

— Я… у меня даже и в мыслях не было…

— Все нормально, Джирелла. И мое первейшее правило таково: ты обязана задать мне вопрос сразу же, как только он возникнет в твоей прелестной головушке. Любой. Зачем, по-твоему, я тебя вызвал?

— Чтобы… Я… — Заметив, что дядя нахмурил брови, Джирелла закусила губу, и нашла в себе силы, о которых и не знала, что обладает ими. Этот человек был ее дядей, но также и смертным воплощением очей, гласа и ушей Падшей Матери. Да, она с рождения была грешницей, но не трусихой настолько, чтоб лгать своей спасительнице. Так что она посмотрела прямо ему в глаза и пообещала себе, что никогда впредь не отведет взгляда. — Я пробовала призвать демона. В монастыре. Ничего не вышло. Но я думала, что вам об этом уже известно и поэтому…

Черный Папа разразился смехом и оперся на нее, пока фыркал. А когда успокоился, произнес:

— Ох, дитя мое, у всех нас найдется по парочке скелетов в нашей исповедальне.

— Но тогда почему я здесь? — спросила Джирелла, залившись краской смущения из-за его внезапного выплеска эмоций. Она ведь не какая-то там тупенькая девчушка — иного объяснения ее приезду и быть не могло.

— Потому что я нуждаюсь в преемнике, — тихо произнес дядя, из голоса которого исчезло все веселье. — Я призвал тебя домой, потому что мое время сойти с Ониксовой Кафедры пришло. Своим новым Гласом Падшая Матерь избрала тебя.

Джирелла постаралась улыбнуться его шутке, но не вышло. Глаза наполнились слезами, она силилась понять, зачем Черный Папа отпускает такие богохульные шуточки. Зачем? Он приложил ладонь к спине, прижав власяницу к обнаженной коже, и направил ее к двери уборной. Она чувствовала себя призраком, преследующим свое тело, плывущем по комнате, покуда руки-ноги двигались сами по себе. Зачем?

— Когда я получил знак, задал себе тот же вопрос, — пробормотал он, будто читал ее мысли. А может и читал. — У тебя есть сомнения. У меня — ответы. Тем больше причин быстренько переодеться и сесть со мной за стол, а?

Джирелла кивнула и на ватных ногах вбрела в комнату, высеченную в черном камне горного склона. За спиной защелкнулась дверь. Таращась на свое бледное ошарашенное отражение в зеркале над комодом, Джирелла попыталась помолиться… но вместо этого вырвала в резервуар с водой.

— Завтра Совет Диадемы, — объяснял папа Шанату Джирелле в то время, пока она пыталась успокоить раздраженный желудок ржаным хлебом с салом. Дядина же тарелка была доверху нагружена масляным мясом, реповым пюре и тушеной зеленью. Еще более декадентским, чем изобилие яств, являлся тот факт, что они вкушали их наедине в его уютной библиотеке, а не в каком-нибудь продуваемым насквозь обеденном зале. — Знаешь, что это такое?

— Нет.

Джирелла непривычно поежилась в мягчайшем бархатном платье, которое приготовил для нее дядя, и тошно уставилась на свой кубок вина.

— Это официальная встреча, на которой я и Индсорит положим конец войне. До монастыря дошла весточка о нашей борьбе?

— Конечно. — Джирелле стало неловко от того, что он был недалекого мнения о ее провинциальной просвещенности, однако узнав, что конфликт разрешится, вздохнула с облегчением. — Едва Багряная королева объявила войну Вороненой Цепи, мы перестали возносить за нее ежедневные молитвы.

— Ну, по сути, это мы были инициаторами последнего конфликта, хотя этот нюанс, полагаю, не особо существенен. — Черный Папа улыбнулся одними, блестевшими от жира перепелки, губами с противоположной стороны ломящегося от яств стола своей племяннице. — Существенно то, что империя снова едина и счастлива, и можно приступать к восстановлению. Все условия перемирия уже сформулированы, а Совет Диадемы — это так, только для проформы.

— Перемирие? — спросила Джирелла. — Вы хотите сказать, королева Индсорит сдалась?

Дядя впервые помрачнел.

— В целях сохранения достоинства всех вовлеченных сторон, мы не используем термин «сдача».

— Ох. — Джирелла нервно пригубила вина. — Нам обещали… то есть сестры нам обещали, что борьба будет вестись и впредь, пока королева не падет и империя не будет спасена.

— В силу своего возраста ты вряд ли помнишь, что подобные клятвы уже приносились, и не раз. — Дядя улыбнулся, но улыбке не хватало обычной веселости. — С тех пор, как Индсорит умертвила Поверженную Королеву и водрузила на себя Сердоликовую корону, минуло двадцать лет. И к ее правлению церковь отнеслась более терпимо, нежели к правлению прошлых властителей, то есть хвалила так, что не поздоровится. И это не первый и не последний раз, когда верующего призывают защищать империю от безбожия ее величества. — Он ткнул в нее сочащейся жиром перепелиной ножкой. — Вот в этом твоя роль, моя дорогая. Чтобы положить конец гражданской войне, и праведники, и нечестивцы были вынуждены понести жертвы. Падшей Матери угодно, чтобы я покинул свое место. Святой Престол назначил преемника.

— Меня? — пискнула Джирелла и обругала себя за дрогнувший голос.

— Тебя. — Улыбка Черного Папы вновь обрела чуток теплоты. — Разумеется, все это пока неофициально, но этот вопрос решит Святой Престол на Совете Диадемы. Все уже предопределено. Наша мнимое поражение перед волей Багряной королевы в свое время станет поворотным моментом в спасении души империи.

— Но я даже не монахиня, вернее, еще не! — Джирелла глотнула еще вина. — Как я вообще могу стать…

— Ты — кровная родственница члена Святого Престола. К тому же девственница.

Джирелла осушила свой кубок. Естественно, он прав. Но как он узнал? В монастыре было полным-полно послушниц с порченным целомудрием. Не говоря уже о сестрах.

— Эти незначительные формальности — все то, что требуется для этого поста. Хотя верно, по традиции надо подниматься по иерархической лестнице Цепи, и прежде чем привлечь внимание Падшей Матери, следует получить гораздо более высокий чин. Однако мы живем в исключительное время, и Всематерь уведомила меня, что быть тебе назначено моим правопреемником.

И опять Джирелла обнаружила, что не в состоянии говорить, и пока оцепенело пялилась на стоящие перед ней перепелку и запеченный рог изобилия, высыпавший дикий рис и сухофрукты, дядя наполнил ее кубок.

— Не бойся, дитя мое. Пусть твое призвание и велико, но ты не будешь справляться со всем в одиночку. Пока не наступит то время, когда Падшая Матерь сочтет, что ты способна самостоятельно нести на себе это бремя, я буду оставаться проводником, чрез который она продолжит обращаться к нашему ужасающе несправедливому миру. Ты должна подвергнуться мытарствам и ритуалам, необходимым, чтобы стать Черной Папессой. Но даже после того, как ты возьмешь на себя эту роль, твой дорогой папа и далее будет давать напутствие касаемо абсолютно всего.

Джирелла испытала такое невероятное облегчение от последних слов, что чуть было снова не навернулись слезы.

— Мы в одной упряжке, дитя мое. И тогда как будем поддерживать порочную королеву лишь на словах, на деле будем неустанно стремиться свергнуть ее раз и навсегда. Все это — часть великого замысла нашей спасительницы. Она избрала тебя, Джирелла. Ответишь ли ты на призыв ее?

— Да. — Слово слетело с онемевшего от вина языка раньше, чем вопрос уложился в голове — будто божественный дух уже вселился в нее. — Да.

— Умница! — Черный Папа весь просиял, потянулся через стол и чокнулся с ее кубком. — Мне еще много чего нужно подготовить к завтрашнему саммиту, но прежде чем пожелать тебе спокойной ночи, вынужден предупредить о предстоящих угрозах. Твой путь к Ониксовой Кафедре полон опасностей.

— Багряная королева — еретичка, а ее люди — наши враги, — заявила Джирелла, стремясь доказать дяде и живущему в нем святому духу, что обратила на это внимание, что подходит на свою новую роль. — Я должна быть начеку, так?

— Бесспорно, — согласился Черный Папа, и снова она заметила, как на его приятное лицо упала тень. — Причем, уже. Ведь я говорю о врагах внутри самой Вороненой Цепи.

— Враги в церкви?

От сказанного у Джиреллы закружилась голова так, словно она в одного залпом выдула всю флягу.

— К сожалению, да. — Дядя печально покачал головой, расстроенный, что приходится делиться столь дурными вестями. — Среди наших чинов есть те, кто стремится снискать корень могущества в этом мире, вместо спасения за его пределами. Как только ты посвятишься в Черные Папессы, они признают твое главенство. Но! С того самого момента, как Святой Престол объявит о твоем избрании и вплоть до того, как наденешь мою митру и кольцо — ты их мишень. Постигни тебя в этом промежутке трагическая участь, и их собственный кандидат не преминет вмешаться, чтобы притязать на право занять твое законное место. К счастью, процедура утверждения не такая затяжная, как раньше. И на неделе ты уже получишь мой титул. А когда в тебе поселится божественный дух Всематери, даже они не дерзнут пойти против тебя.

Джирелла вперилась в свое вино.

— А кто они, эти враги? Те, что ради своих низменных честолюбивых желаний препятствуют воле Падшей Матери?

— Боюсь, сам зачинщик — один из трех самых влиятельных членов Святого Престола, моих высших должностных лиц. Но выяснить, кто именно, не удалось, так как моего источника отравили раньше. — Слова об убийстве прозвучали столь обыденно, что Джиреллу передернуло. — Мои агенты и сейчас продолжают искать способ разоблачить врагов, ну а пока к тебе будет приставлен телохранитель на круглосуточной основе. Не доверяй никому, кроме своего папы, и смотри в оба.

— А как зовут этих высших чинов? — Разумеется, сейчас их имена ни о чем ей не скажут, но раз уж ей дано стать Черной Папессой, необходимо незамедлительно начать просвещаться.

— Первая — кардинал Арцидр — декан Коллегии кардиналов, значимостью уступающая лишь мне. Вторая — кардинал Исан — прелат Самота и посредник между церковью и двором Багряной королевы. И третий у нас кардинал Венделл — министр Пропаганды Цепи. Когда взойдешь на Ониксовую Кафедру, эти трое будут сидеть по левую руку от тебя. Но до того счастливого дня, кто-то из них может запросто оказаться твоим смертельным врагом.

Да, время, проведенное в дормитории монастыря, заставило ее научиться играть в политические игры с якобы друзьями, дружбы коих хватало только до первой беды. Но интриги такого уровня — это перебор. Да еще какой.

— Коли у вас есть повод усомниться хотя бы в одном, разве это не дает права сместить всех троих? Ежели они веруют, то поймут и одобрят ваше повеление.

— Если б это было так просто. — Его всемилость окунул пальцы в чашу для омовения и вытер салфеткой со своей монограммой. — Если успеешь сменить меня, уясни одно: бить нужно только тогда, когда на все сто уверена, что это враг, а то можно попасть и в союзника. И скольких первых ты ни устранишь, на их место всегда найдутся новые. И с точностью до наоборот с последними: чем больше союзников от себя отвернешь, тем сложнее обзавестись новыми.

Похоже, заметив на ее лице неуверенность, дядя добавил:

— Для меня нет ничего важнее твоей безопасности. И если для ее обеспечения надо распустить Святой Престол целиком, я это сделаю. Увы, я всего лишь играю роль проводника воли Падшей Матери, а она велела мне вести дипломатию пером, а не кинжалом. В свое время она явит нам врага, а до тех пор считай это своим первым испытанием.

— Мое первое испытание, — повторила Джирелла, вопреки всему надеясь, что оно не окажется и последним.

Всю ночь Джирелла не сомкнула глаз. Ночевала она в спальне, примыкающей к кабинету, в покоях, судя по всему, принадлежащих только ей. Дядя предложил ей начать покорять библиотеку со стопки томов по теологии и теократии, оставленных им на прикроватной тумбочке. Но ее больше занимал гобелен с изображением Падшей Матери, висевший на стене, напротив. За все годы молитв она не получила ни единого отклика, но тешила себя надеждой, что в этот раз все будет иначе, что спасительница соблаговолит отчетливо обратиться к ней… однако, кроме своего собственного, никаких других голосов в пустой комнате Джирелла не слышала. И тем не менее она продолжала молиться, даже когда в чаше догорела черная сальная свеча и истощенный разум уже начал дрейфовать на пороге Изначальной Тьмы, то заплывая за него, то вновь выплывая, и только сведенные судорогой ноги не давали уплыть окончательно.

Но сон преклонен не более своего родителя — смерти, так что, пока Совет Диадемы собирался, чтобы решить судьбу Багряной империи, ее будущий понтифик дремала на ковре, на каковой она в итоге и рухнула.

Легкий, но настойчивый стук в дверь разбудил Джиреллу, и она рывком села. Сон поражал своей абсурдностью, а понимание того, что она не в дормитории, сжало сердце. Чудовищность произошедшего вздыбилась в сознании холодной черной волной, которая, вздымаясь все выше, грозила вот-вот обрушиться и утопить ее.

Не сводя глаз с блаженного лика Падшей Матери, Джирелла отвергла Обманщика и, шатаясь, поднялась на ноги перед гобеленом. Страх не исчез. Разом. Но стал ослабевать, и для встряски только данной слабости и надо было. Она — Джирелла Мартигор, грядущая Черная Папесса Вороненой Цепи, и сей титул она заслужила. Из всех прелатов и принцев Багряной империи Падшая Матерь избрала ее. Тут сердце Джиреллы переполнилось благой гордостью, и она отринула эту слабость, что норовила охватить ее вновь. Та отступала, утекала также стремительно, как и нахлынула. Преисполненная уверенностью, об обладании коей и знать не знала, Джирелла направилась к двери откликнуться на следующую череду стуков… И встала как вкопанная.

Пусть и сонной, но вряд ли ей удалось бы забыть о множестве дядиных предупреждений. И пока будет помнить и следовать его указаниям, враги не отыщут брешь для удара. Во всяком случае, как он сказал, «эффективного» удара.

— Кажется, я подзабыла свою молитву! — выкрикнула она через дверь из мореного дуба.

— Звено четвертое, стих тринадцатый, — подсказали нежным голосом.

Это был Джиреллин любимый отрывок писания из Песен Цепи, которым она поделилась с дядей накануне: «Чем тусклее Звезда, тем ярче ее свет и яснее тьма.»

Джирелла отворила дверь в комнату и на пороге столкнулась с боевой монахиней ростом и ширью чуть ли не с саму эту дверь. Почти все ее лицо скрывала маска кающегося, но вокруг фиолетовых глаз виднелась изрытая крошечными шрамиками грубая кожа. Из-за плеча высовывался стальной крест… — эфес и гарда меча длинной чуть ли не уже́ с саму великаншу, пристегнутого к широкой спине.

Джирелла повидала немало вооруженных стражников и солдат, с безопасного расстояния, само собой, но еще ни разу ее глазам не представал более грозный воин. И судя по дядиным словам, эта женщина — ее личный телохранитель. Покуда она обалдело глазела на свою защитницу, разинув рот, та опустилась перед ней на одно колено. И даже так пятнадцатилетняя девчонка по-прежнему смотрела в глаза воительницы снизу-вверх.

— Я сестра Вора, — обескураживающе мягко представилась женщина. — Вверяю вам на службу свою жизнь, Джирелла Мартигор, отныне и пока Матерь не призовет меня домой.

— Спасибо?! — Джирелла не знала, что еще сказать. — Я… кхм, очень рада нашей встрече, сестра, и я принимаю твою службу.

Наступило неловкое молчание, и чуть погодя боевая монахиня его нарушила:

— Могу я встать, мэм?

— Да-да, конечно! — Джирелла улыбнулась, воительница встала. Эта женщина — первая смертная, кто внимал всяческой ее команде, и стоило признать, что вкус такой власти скорее приходился Джирелле по душе. Ей было предначертано нести громадную ответственность, однако неплохо бы начать с чего-то маленького… или с кого-то большого, как в данном случае! — Мой дядя, должно быть, на Совете Диадемы, так может, ты захочешь составить мне компанию за завтраком?

Женщина округлила глаза и шагнула назад в кабинет, дабы пропустить Джиреллу.

— Благодарю за приглашение, мэм, но анафемам запрещено преломлять хлеб с людьми вашего положения.

У Джирелы перехватило дыхание. Анафема? Разумеется, она и раньше слышала страшилки о ведьморожденных, да даже сама парочку рассказала в монастыре, но и вообразить себе не могла, что лично повстречается с одной из этих чудовищ. А уж назначение такого создания в твои телохранители — случай немногим менее значимый неожиданных событий, в ходе которых она вдруг оказалась наследницей Ониксовой Кафедры.

— Прости… — начала было Джирелла, но боевая монахиня выставила свою мясистую ручищу.

— Молю вас, больше никогда предо мной не извиняйтесь, ни за что. Цирюльники достойно облагодетельствовали меня, если вы сразу не заметили.

— Раз уж тебе не положено со мной есть, то, догадываюсь, тебе не положено меня и прерывать. — Джирелла улыбнулась своему стражу так, чтобы та не поняла ее превратно. — Не сомневаюсь, что во многом положусь на твой опыт, сестра Вора, но опять-таки догадываюсь, я могу говорить, что угодно кому угодно, будь то искренние извинения или же нелепый приказ.

— Это… наверное, так и есть, мэм.

Джирелле показалось, что под маской женщины тоже промелькнула улыбка.

— А сказать я хотела: прости мне мое любопытство, но не могла бы ты снять маску, дабы я увидела твое лицо целиком? — Оба понимали, что это не вопрос, но боевая монахиня явно противилась этому намеку. — Я ни разу в жизни не встречала анафемы, сестра Вора, и желаю узреть, насколько же в действительности мы с вами отличны.

— Сильно, мэм, — ответила здоровячка слабым голосом.

Она откинула капюшон рясы и развязала маску. Спала черная ткань, открыв глазам сплошь изрытую лысину сестры Воры, увидев которую Джирелла втянула воздух сквозь зубы. Если бы не гротескно зарубцевавшаяся кожа, анафему можно было принять за чисторожденную. Отчего ведьморожденная казалась только еще более интригующей.

— Что… как…

Джирелла встала на цыпочки, дабы получше разглядеть особенности широкого лица женщины, без понятия, как сформулировать вопрос.

— Оперение, мэм, — произнесла боевая монахиня, не в силах встретиться с любопытствующим взглядом своей подопечной. Было ли то слабостью или уважением со стороны анафемы, но такое поведение взбудоражило Джиреллу. — Благодаря милости Падшей Матери и ее хирургов, я спасена от своего чудовищного происхождения.

— Во славу! — выдохнула Джирелла, когда анафема наклонилась ниже, дав девушке потрогать свою пупырчатую шкурку.

Ощущение было такое, все равно что водить пальцами по ощипанному цыпленку, что она проделывала в монастырской кухне. Глядя на пухлые губы и аристократический нос, она добавила:

— Хвала Падшей Матери, что ты не родилась с клювом.

— Хвала Падшей Матери, — согласилась сестра Вора. — Но даже если б и родилась с ним, цирюльники у его всемилости самые искусные. Я знаю других с таким же недугом, а то и худшим, и тем не менее всех их исцелили перед допуском в Норы.

— Говоришь, Норы существуют?

Джирелла отдернула руку. Ей с трудом верилось, что вселяющие ужас слухи — вовсе не слухи.

— У вас под ногами, мэм. Меньше чем в миле, — заверила боевая монахиня, привязывая маску на место. — Там я и выросла. Его святейшество папа Шанату верит, что даже наш заблудший вид способен служить Вороненной Цепи. Как только нас перекроят по образу и подобию чистых.

— Чудеса, да и только… — Джирелла покачала головой. После всего услышанного у нее вряд ли еще остался аппетит, но вот горячая кружка калди, дабы успокоить нервы, определенно нужна. В монастыре напиток считался потворством своим страстям и был запрещен сестрами, но после предложенного дядей вчерашнего экстравагантного пиршества, она решила, что будущей Черной Папессе отныне можно все. — В общем, ты как хочешь, сестра Вора, а мне самое время разговеться. Мне прямо тебя просить принести, чего хочу или дергать за сонетку, как делал мой дядя?

— В будущем вы можете озвучивать любые ваши требования мне, а я уже позабочусь о доставке. Но сейчас мы уже опаздываем. — Боевая монахиня указала на тряпичный сверток, одиноко лежащий на пустом столе. — У меня тут приготовленный для вас обед, но взять его придется с собой.

— А куда мы идем? — Джирелла боязливо глянула на входную дверь. — Я думала, просто проведу тут неделю. В уединении. Из-за всех тех подстерегающих меня опасностей…

— Убийц, в смысле? — Джирелле снова показалось, что анафема улыбнулась за маской. — Когда есть враги, мэм, лучше не оставаться в одном месте. Его всемилость велел мне доставить вас к цирюльнику Нортону до перерыва Совета, а это значит, нам нужно лететь стрелой, иначе опоздаем.

— К цирюльнику? — После рассказа анафемы про цепных хирургов, которые перекраивают плоть грешников, Джирелла не могла даже представить себе кого-то такого, с кем желала бы встречи меньше.

Но ведь ее путь был начертан святой дланью, поэтому она высоко подняла голову и прошествовала за боевой монахиней на выход, а ее единственная заминка была вызвана нерешительностью по поводу того, брать завернутый обед или не брать. И после секундного раздумья она запихнула сверток в карман внутри рукава своего пышного платья. Нет, она еще не проголодалась, но обязалась своей создательнице пользоваться любыми предложенными дарами. Чревоугодие никогда не считалось ее самой сильной добродетелью, однако, раз она собирается надеть эбеновую митру Черной Папессы, следует стремиться воплотить их все.

За порогом покоев Джиреллу ожидали еще шестеро папских стражников, хотя ни один из них не казался столь свиреп, сколь сестра Вора. Шестерка разделилась и взяла женщин в кольцо, трое встали в авангарде, остальные замыкали шествие, держась практически впритык. В их окружении Джирелла чувствовала себя не просто защищенной, она чувствовала себя уважаемой — точно владычица королевства вышла осмотреть свои владения.

В дневное время замок Диадемы немногим отличался от ночного. По какому бы проходу ни шли, будь то узкий с тесный переулочек, или широкий с большой зал, в нем отсутствовали окна, сквозь которые поступавший солнечный свет контрастировал бы с призрачно-голубым светом едва горевшего, колеблющегося пламени светильников, выступающих из каменных стен. Провожатай объяснил Джирелле, что эти вечные огни подпитывались от паров, поднимающихся из недр горы, потому папский дворец никогда не видел тьмы. И не увидит до Дня Становления. В пещерном воздухе в основном витал пряный аромат благовоний и только лишь единожды пахнуло лошадьми.

— Имперцы! — ахнула Джирелла, и только сейчас заметила, что возвышается над пропастью в несколько сот футов.

Они уже вышли из коридора и теперь их путь пролегал по каменному мосту, переброшенному через огромную площадь — плац, далеко внизу кишмя кишевший неисчислимыми солдатами в грозных багряных плащах. От такой высоты и уязвимости у Джиреллы закружилась голова, пусть даже и стояла за высокими резными перилами.

— Все мы — имперцы, мэм, — сказала сестра Вора. — Или, по крайней мере, снова станем ими. Сразу по завершении Совета Диадемы.

— Да, ну, ты меня поняла, — лениво бросила Джирелла, решив доработать свое притворство: стоическая, пресыщенная, нисколечки не нервная и не наивная. Она взялась за перила и, разглядывая собранное войско, подавила ребячий порыв плюнуть вниз: в монастыре плевать в горгульи из окна дормитория, являло собой высокое искусство. Тоном, который, как она надеялась, должен был прозвучать крайне внушительно-зловещим, она произнесла: — Если королева Индсорит считает, что в праве хозяйничать в нашем замке только потому, что вернулась в Самот, она сильно ошибается.

— Да укажет Падшая Матерь путь истинный все тем, кто сбился с него, пока еще не поздно, — согласилась сестра Вора. Вновь двинувшись ускоренным шагом по мосту, она оглянулась на Джиреллу: — Вы видели черепа, мэм? Над входом в Багряный тронный зал?

— Еще не успела, — легко и не принужденно ответила Джирелла, подозревая, что анафема потешается над ее неведением.

— В первый год пребывания королевы Индсорит на Багряном троне, на нее покушались десятки раз, и она самолично расправилась с каждым убийцей, после чего обрамила их черепами вход.

— Не мудрено, что она провозгласила Змеиный Круг новой столицей и бежала туда со своим двором! — Джирелла была довольная собой, поскольку припомнила событие, кое можно приравнять к древним мифам. — Должно быть, уразумела, что править ей недолго, если останется в Самоте, где вера сильнее страха.

Прогремел колокольный звон, который просто потряс Джиреллу. Посмотрев наверх, она увидела колокол размером с деревенскую церковь, высоко подвешенный над обширной площадью.

— Объявлен перерыв Совета Диадемы. — Сквозь отголоски перезвона Джирелла едва расслышала мягкий голос сестры Воры. Взгляд анафемы был устремлен в то же небо, что и взгляд ее чисторожденной спутницы. — Война окончена. Самот снова стал столицей провинции Багряной империи, а королева Индсорит снова станет повелевать с Диадемы.

— Бок о бок с Черным Папой, — добавила Джирелла. — Мой дяд… его всемилость сказал мне, что Черный Папа будет править подле Багряной королевы.

— А мне он сказал, проследить за тем, чтобы вы попали в цирюльню раньше него, — сказала сестра Вора, глядя сверху на нее. — Так предпочтете бежать сами, мэм, или мне взять вас на руки?

Падшая Матерь желала своим чисторожденным детям всяческого счастья, что им удастся вырвать у своей немилосердной жизни, и посему Джирелла предпочла бежать самой, пусть и гордость не противилась тому, чтобы ее обладательницу несли на руках, словно ребенка. Бег в монастыре настрого возбранялся, стало быть, девчонки нарушали запрет при первой же возможности. Все, кроме Джиреллы.

Впрочем, сейчас она сносно скользила по отполированному полу в своей мягкой новенькой выворотной обувке, волосы развевались подобно знамени, ибо мчались они во весь опор, стремясь нагнать потерянное время. Духовенство, как и стража равно бросались врассыпную, дабы убраться с дороги, и Джирелла подозревала, что такое поведение больше связано с возглавлявшей шествие здоровенной боевой монахиней, нежели с чем-то еще. Что эти ворчуны в рясах и ленивцы в латах подумали бы, если б узнали, что девчушка, коя проносилась мимо, придерживая свои юбки, на этой неделе встанет у Ониксовой Кафедры?

Это казалось безумием, высвобождением веселья. Выскочив из коридора, она погналась за сестрой Ворой по просторной капелле, где монахини молились пред огромных размеров идолом Святой Мегг, и Джирелла вознесла благодарственную молитву за то, что не быть ей больше одной из них. Впереди повернулась голова в плату и знакомое лицо расплылось в улыбке, так как стоявшая на коленях послушница тоже ее узнала. Она поднялась на ноги, дабы поприветствовать.

Ектения. Единственная настоящая подруга, которая была у Джиреллы в монастыре. И при лицезрении того, как Падшая Матерь воссоединила их столь скоро, сердце преисполнилось радости. Девушка, наверное, отбыла из монастыря сразу вслед за Джиреллой. Тем же днем, раз уже тут. В чем не было никакого смысла. Но что в последнее время имело смысл? Ектения распростерла руки, желая заключить в объятия свою подругу, Джирелла замедлила сумасшедший забег и…

Сестра Вора возникла за спиной Ектении и мастерски обезглавила девушку прежде, чем Джирелла успела издать предупредительный возглас. Она запнулась, лихорадочно таращась на то, как прелестные белокурые волосы опутывали вращавшуюся голову, падавшую так близко, что теплая кровь забрызгала Джиреллины щеки. Кто-то подхватил ее сзади, не дав упасть на убитую подругу. Двое телохранителей бросились к Ектении и взяли под руки, удержав от падения.

Вот только уже не Ектению, а лишь ее безвольное тело. Ее голова лежала на боку, прижавшись щекой к полу капеллы, рядом с порванными четками. С ее улыбающихся губ стекала кровь. Ее глаза уставились в никуда. Остальные монахини истошно кричали, зовя на помощь, и Джирелла почувствовала облегчение, поскольку сама пребывала в глубочайшем потрясении, чтоб издать вообще хоть какой-то звук или высвободиться из сильных рук, что не давали приблизиться к Ектении.

Сестра Вора обошла стражников, державших обезглавленный труп, из раны коего на перед одеяния послушницы сочилась кровь. Боевая монахиня уже вложила меч в ножны, однако рука сжимала ужасного вида черный кинжал. В ее мясистом кулачище он казался совсем уж маленьким ножичком.

Джирелла перестала вырываться, по телу разлилось холодное оцепенение. Если таков замысел Падшей Матери, она примет его с достоинством. В самый темный час ночи она попросила Всематерь избавить ее от бремени всей этой ответственности, избрать своим Гласом кого другого. И вот ее молитвы услышаны.

Сама на себя и навлекла.

Только вместо того, чтобы шагнуть к Джирелле и ударить ее кинжалом в сердце, сестра Вора повернулась к телу Ектении, кое двое телохранителей продолжали омерзительно придерживать. Боевая монахиня очень осторожно разрезала окровавленный перед одеяния, развела края, и ни сорочки, ни намечавшихся грудей, которые однажды Ектения предложила потрогать, не открылось взору. Грудь покрывала какая-то странная вздутая припухлость. Из-за криков спасавшихся бегством монахинь нельзя было расслышать, о чем поведала сестра Вора державшим труп стражникам, но с их суровых лиц сошел весь цвет, а прищуренные глаза тревожно округлились.

— Ей стоит на это взглянуть.

Слова достигли слуха, стражник за спиной отпустил ее, и Джирелла шатко подалась вперед, дабы получше рассмотреть эту штуку. И увидела, что любопытная выпуклость не привязана к груди, а срасталась с ней. А также услышала жужжание, которое, с такого близкого расстояния, не могли приглушить даже вопли бежавших прочь монахинь. Джирелла издала жуткий лающий смешок, поскольку поняла, что данный нарост собой олицетворяет. Какая-то разновидность осиного гнезда. Его обагренные кровью стенки казались не толще пергамента… Джирелла вдруг осознала, что все глубже погружается в то жужжащее гнездо, в монотонное гудение орущих отовсюду монахинь, и словно откуда-то издалека до нее донеслись слова сестры Воры:

— А вот теперь, мэм, я просто обязана вас понести.

Джирелла резко согнулась пополам и закашлялась. Глоток отвратительной на вкус жидкости вернул ее к жизни. От дубильной настойки жгло рот. Вливший ее человек отошел, дабы свободно подышала затхлым пещерным воздухом.

Хотя иные виденные ею части замка и отличались каждая своим архитектурным стилем, разнившимся от вычурного самотанского до сдержанного геминидеанского, да еще сотней других, зато объединяла их безупречность, с каковой те были высечены в горной породе. Это же место больше походило на логово отшельника, нежели на цивилизованные покои. На верхушках растущих с пола высоких сталагмитов коптили свечи, а под свисавшими с потолка сталактитами, пестрившими минеральными прожилками, стояли бутыли и мензурки для сбора капель. Неровные стены просторного помещения искрили сотнями и сотнями стеклоплиток, что подмигивали ей при свете свечей. И Джирелла сидела посреди всего этого на поросшем мхом столе. Виднелась только одна дверь. Запертая изнутри на засов.

В комнате было тепло, сыро и воняло чем-то едким, ей незнакомым. Джирелла заозиралась в поисках сестры Воры и выяснила, что она тут одна-одинешенька… за исключением мужчины, с немалой долей веселья наблюдавшего, как она воспринимает сей антураж. Его чистейше-красный хирургический халат и сверкающие кольчужные перчатки странно выделялись на фоне убогой обстановки, а его улыбка казалась еще теплее дядиной.

— Цирюльник, — прохрипела Джирелла. Горло саднило так, будто она кричала как резаная, хотя после случая с Ектенией ничего не помнила… — Где сестра Вора?

— Меня зовут Эльберт Нортон С. По счастью, Третий. — Цирюльник слегка поклонился. — Твои телохранители тут без надобности. Точнее сказать, им запрещено сюда ступать. Наряду со всеми остальными смертными, живущими на Звезде. Единственно те, кто принял высочайшее призвание могут войти. И все сказанное в сей освященной службе больше никогда не повторится. Понятно?

Джирелла кивнула, хотя толком не поняла. Все по-прежнему было, как во сне.

— Значит, вы цирюльник и священник, из тех, кто исцеляет ведьморожденных?

— Ничего подобного! — цирюльник Нортон насупился и пронзил ее испепеляющим взглядом. — Я не служитель церкви и не одобряю действий церковных хирургов твоего дяди. Быть может, оно и получше, чем сжигать этих монстров на костре, как любил это делать король Калдруут, однако считаю, что королева Индсорит правильно поступила, приказав Цепи прекратить изувечивать их.

— Что сделала королева? — О том, что реформирование жизни анафем существовало взаправду, Джирелла узнала только сейчас. Но, видимо, для тех, кого не ссылали в монастырь, это вовсе не новость.

— А он не особо с тобой откровенничал, да? — Цирюльник Нортон поцокал языком. — Упорное нежелание твоего дяди отказаться от этой практики только лишило его Ониксовой Кафедры — вот причина войны. Понимаешь? Массовой такой кровавой заварушки, и ради чего? Ничего. Лишь впустую растраченное драгоценное время. Да, церковь продолжает штамповать своих цепных ведьм, но королева вернулась в Диадему, и это церковникам ужасно усложнит процесс. Послушай он меня с самого начала…

— Да кто вы такой, чтобы столь возмутительно высказываться о его всемилости? — требовательно вопросила Джирелла.

— Я — личный цирюльник Черного Папы, следовательно, волен возмутительно высказываться о ком пожелаю, — самодовольно заявил он. — Служба, каковую тебе предстоит унаследовать, со всех сторон окружена льстивыми и коварными личностями, и мудрый властитель может извлечь пользу из своего острого орудия, коим является моя сметливость. Иными словами, приученный кот, вылавливающий всяких гадких жаб и змей подколодных. Мне хотелось бы думать, что ты усвоила урок, подвернувшийся по пути ко мне: растревожь чем нательное гнездо твоей маленькой подруженьки и тебя, и половину присутствующих в капелле искусали бы до смерти пчелы.

— Ектения… — Джирелла подтянула к груди колени и обхватила руками, стараясь унять дрожь. Случившееся — не кошмарный сон. Она закрыла глаза и отринула слабость Обманщика. Ектения вовсе не подруга. И никогда ею не была. Она — враг, наемная убийца, в чей злой умысел вмешалась Падшая матерь, дабы защитить своего избранного эмиссара. Джирелла оглянулась на цирюльника Нортона и спросила: — Ежели вы столь смекалисты в происходящем, то кто ее ко мне подослал? Они наверняка шпионили за мной еще в монастыре, до того, как его всемилость призвал меня… И наверняка знали о причине призыва, раз отправили Ектению в Диадему сразу вслед за мной.

— Уверен, пока мы тут разговариваем, агенты твоего дяди уже расследуют этот вопрос, однако сомневаюсь, что раскопают что-то убедительное. — Цирюльник Нортон пожал плечами. — Целесообразнее облечь тебя в броню, что обеспечит защиту на всем этапе коронации, чем тратить время на беспокойство, гадая, кто же там хочет твоей смерти. Все они хотят. Но как только придешь к власти, они сойдут с тропы покушений и пойдут более ухищренной тропкой лебезения. Таков порядок вещей.

— Но раз они собираются отступить сразу, как только я стану Черной Папессой, чего целую неделю выжидать коронации? — спросила Джирелла, обуреваемая праведным гневом, вызванным трусостью слуг Обманщика. Она б уважала их больше, если б и далее подсылали своих убийц, хоть весь период ее правления, а не уходили в подковерную борьбу.

— Это не просто бюрократия, уверяю тебя. — Цирюльник Нортон оперся о замшелый стол, на котором она сидела. — Формально, твоя коронация началась в тот самый момент, когда ты переступила порог этой комнаты. Опоздав, должен заметить, но в целости и сохранности, что главное, и худшая опасность уже миновала. Конечно, при условии, что о своей непорочности ты говорила правду.

— Что-что, простите? — ощетинилась Джирелла. Что это за намеки такие? Как она могла солгать его всемилости?

— Я удостоверяюсь ради твое же блага, — произнес он заговорщицки. — Если у тебя в прошлом имелись какие прегрешения, мы можем… прибегнуть к альтернативным мерам. Но если ты и впрямь не вкусила плотских утех, то придержемся традиции и подвергнем тебя Мытарству Эбенового призрака. Это решающее испытание на непорочность и вынести его способен лишь соответствующий священному сану первосвященника.

— Я с готовностью принимаю любые предложенные вами испытания. — надменно заявила Джирелла. — Я избрана Падшей Матерью, и бояться мне нечего.

— Ну что ж, еще поглядим, — сказал он со странноватой улыбочкой на устах. — Не следует подходить к сему мытарству с беспечностью, Джирелла. Ведь оно полностью изменит тебя, превратит из обычной девочки в… нечто иное. В храм божественного, как выразилась бы Цепь.

— Я готова.

— Опыт окажется не из приятных, — продолжал предупреждать цирюльник Нортон. — И если переживешь, уже не будешь полноценным человеком. Станешь невосприимчивой к любой известной смертному отраве, но зато каждая капля собственной крови ли, желчи ли, слюны или же мочи уподобится смертельному яду. Твое тело не потерпит плотской любви — ты останешься девственницей до конца своих дней.

— Говорю же, я готова, — повторила Джирелла, вспоминая, как одной прошлогодней летней ночью страстно желала коснуться Ектении, лежа у той в койке. Как девушка поддразнивала ее напоминаниями о том, что похоть — священная добродетель… и как убежала к себе в кровать, подстегнутая внезапным порывом остаться чистой. Теперь-то она знала источник возникновения этого инстинкта, и возблагодарила Падшую Матерь за мудрость. Кому знать и воплощать похоть лучше, как не тому, кто так и не осуществил свое желание?

— Да будет так, Джирелла.

Цирюльник пролавировал между сталагмитами и подошел к одному из встроенных в стену оконцев, после чего оглянулся и почти печально произнес:

— Надеюсь, в будущем мы еще много о чем поговорим, ну а сейчас — время Мытарства. С богом, ваша всемилость.

От почетного обращения Джирелла засветилась гордостью. Он отодвинул щеколду на стеклоплитке, и стоило той распахнуться на петле, как цирюльник плотно прижался к стене сбоку от маленького отверстия. От его чудного поступка у Джиреллы на затылке волосы встали дыбом.

— Что…

Какой бы вопрос не собиралась она озвучить, тот так и увял на устах, когда из дырки в стене выпорхнула маленькая черненькая птичка. Которая, нырками облетая сталактиты, направилась к ней. И хоть и казалась она вихлястой, летела быстро и целеустремленно. Джирелла рывком откинулась спиной к столу и отчаянно воззрилась на цирюльника Нортона, ища помощи. Тот так и стоял, прижавшись к стене, с жутким увлечением глядя на нее в ответ. Птичка спикировала на нее, и Джирелла узрела, что это вовсе не птичка. Это было… нечто, чему она не нашла названия, какая-то обрюзгшая пиявка с жужжащими стрекозиными крылышками и сочащимися ихором зубчиками.

Оно летело прямо в лицо, и Джирелла чисто инстинктивно отмахнулась, прося прощения у Падшей Матери. Но вместо того, чтобы упасть наземь подбитым, ужас обогнул руку… И кисть пронзило болью. Такой, словно она схватила пучок крапивы, после чего сунула руку в печь. Она бы и стряхнула прицепившееся чудовище, вот только тело предало, корчась на обомшелом столе, оставляя лишь возможность неумолчно кричать.

Хуже первичной боли было ощущение ее медленного распространения по мере того, как кошмарная тварь все дальше заползала под манжету рукава на запястье. Каждое ее касание было столь жгучим и едким, что там, где панцирь существа прочесывал по бархату, платье затлевало и выгорало. Казалось, будто раскаленные добела угли сдирают и тянут за собой кожу, и дым, исходящий от собственной вздувшейся волдырями плоти вызывал тошноту. Джирелла перестала биться. Она лежала парализованная болью, покуда тварь забиралась все выше по руке и порождала испепеляющую разум агонию, подползая все ближе к плечу. К шее. К лицу. К покрытым пеной губам.

Могла бы, она молила бы о смерти.

И тем не менее, по-настоящему Мытарство началось, только когда существо сложило свои блестящие черные крылья и полностью пролезло вовнутрь.

Джирелла дико заметалась на столе. Платье разъело до шипящих лохмотьев, мох под ней сгорел. Она вопила со всей яростью раненого бога. Кем она и стала. Ибо такую боль, ужас и переживание не вынесет ни один смертный. Но агония все усиливалась, вновь и вновь отрывая ее от горящего стола. Она ощущала тварь внутри себя, как та, впиваясь своими игловидными лапками в нежные стенки глотки, проталкивалась все глубже. Она задыхалась и давилась, но больше не боялась. Она гневалась.

Человек в красном. Это все его рук дело. Она поискала его взглядом у отделанной оконцами стены, но взор наткнулся на виновника, когда тот уже прокрался в заднюю часть помещения, сполз на пол и распахнул люк.

Завывая, Джирелла полетела за ним. Крылья Эбенового призрака бились меж легкими, удерживая ее в воздухе. Покуда она проплывала меж сталагмитами, тлеющая обувка слетела с ног, пальцы коих парили в нескольких дюймах от голого пола пещеры.

Человек в красном исчез в люке, откуда заклубился металлический дым. Она нырнула за ним в испарения. Дым стал гуще, воздух — горячее, обжигая глаза, обжигая легкие. Но по сравнению с тем, что творил Эбеновый призрак в ее нутре, слепота и удушье казались приятной отдушиной.

Похоже, она падала вниз по само́й древней лавовой трубе, сквозь стены замка Диадемы, прямиком в кипящие и бурлящие недра горы. Джирелле мнилось, что туннель будет сужаться, пока она не застрянет в нем, не увязнет в раскаленном черном камне на веки вечные, при этом продолжая жить в наказание за свою самонадеянность. Неистовство вихрем носилось во чреве, пытаясь нащупать опору, но боль опустошила Джиреллу до того основательно, что внутри не осталось ничего, за что бы можно было зацепиться. И сродни рвущейся из ущелья буре, гнев исторгся из горла.

Дым стал таким плотным, что сдавливал со всех сторон, замедляя падение, а затем и вовсе остановил его. Вот и увязла, как и воображала себе, только не в камне, а погребена в чем-то ином, во что обратился загустевший дым. В мерзостном зловонном туннеле, поросшем теплыми пульсирующими мышцами. Она узнала запах. Тем же смердело и в цирюльне, тем же разило из клетки, откуда вылетел Эбеновый призрак — вонь тараканьего гнезда, грязных насекомых, сношавшихся, испражнявшихся и поедавших друг друга в небольшом жарком месте.

Джирелла врылась ногтями в мягкую склизкую стену и подтянулась вперед. Она уже сомневалась, что зарывается еще глубже в ад или карабкается вверх, к небесам. Кровь кипела в жилах. Плоть отделялась от костей. Но она упорно продолжала лезть дальше. Джирелла сделалась храмом Падшей Матери, и что бы там враги не предпринимали, она не позволит этому дару затеряться в Изначальной Тьме.

Тут вместо очередной жгучей горстки вонючих отходов жизнедеятельности насекомых пальцы загребли холодный воздух глубин. Ухватившись за край своего заточения, Джирелла волоком вырвалась на свободу. Она шлепнулась на прохладный камень, следом из раздутого яйцеклада вытекли мерзкие выделения. Отдаленное песнопение эхом отзывалось от стен и напоминало гул улья. Место озарялось ярким светом тысяч свечей, она огляделась в поисках источника происхождения сего чудовищного родового канала, но единственно узрела колоссальных размеров изваяние Падшей Матери, возвышающееся над ней. И ни туннеля у подножия статуи, ни отверстия в высоком потолке не было. Она появилась из ниоткуда.

Песнопение стало звучать громче. Джирелла поднялась, проморгалась, вытерла с глаз кровь. Не свою. Она стояла обнаженной пред иконой Всематери в окружении выпотрошенных жертв, чьи сплетенные внутренности согревали ноги. Чуть поодаль спускалась лестница, на ступенях которой стояли клирики в капюшонах и серебряных демонских масках, украшенных декоративными узорами, а за ними — скопище приверженцев в балахонах, заполонивших Низший Дом Цепи. Их славословие нарастало, попадая в унисон с ее воем.

Церковники обвели ее вокруг пальца, заманив с помощью блеющих подношений. Не получалось сосредоточиться и опознать тела у ее босых ног: были то козлиные детеныши или же человеческие. Она повернулась к изваянию с намерением взобраться на него и вновь скрыться в Изначальной Тьме, но тут накинулись клирики и посредством вороненых оков и древних заклинаний сковали Джиреллу. И возглавлял их не кто иной, как сам Черный Папа, чью митру ни с чем не спутать… вот только приглядевшись, она поняла, что лицо под высокой шапкой принадлежало не дяде — оно принадлежало ей самой.

Его свистяще-шипящее песнопение укротило Джиреллу и клирики приковали ее к перевернутому кресту, но едва взялись выцарапывать сокровенные таинства Цепи на свежей плоти, она забрыкалась от боли. Их украшенные резьбой перья протыкали желудок, кололи Эбенового призрака и тем самым подпихивали существо все глубже, травя его, пока оно травило ее. Эти мучения заставляли Джиреллу рыдать. Под кожей проступали пульсирующие знаки и глифы, и твердые руки мучителей очерчивали их клинками. Тут кардинал, носивший застывшую гримасу одной из монастырских горгулий, которой она частенько попадала плевком на спину, склонился над ее чреслами и скрупулезно скальпелем выбрил в лобковых волосах крест.

Эбеновый призрак пролез в кишечник, прополз по нему и наконец прорвался в непорченую утробу, и невыносимые муки переросли во что-то совсем уж запредельное. Она знала, что вот-вот встретится лицом к лицу с Падшей Матерью. Песнопение вышло на крещендо, достигло кульминации и небеса вспыхнули очищающим пламенем, окутавшим Джиреллу.

Последнее, что она помнила, как человек в красном подобрал облаченной в перчатку рукой маленькое белое яичко и поместил его в реликварий.

Заключительный этап коронации обратится пыткой совершенно иного рода, причем куда как унизительнее всего того, что Джирелла перенесла в самый разгар Мытарства Эбенового призрака. Она — наиважнейшая смертная средь ныне живущих на Звезде — должна преклониться пред Багряной королевой в тронном зале, который впоследствии они станут делить, и молитвенно просить за себя. Конечно, это дело сугубо символичное: Шанату снимет свою митру и передаст Индсорит, которая, в свою очередь, водрузит ее на Джиреллино чело — но все равно это раздражало.

Ну хотя б все скоро кончится. Джирелла поднялась с колен пред висевшем в ее комнате гобеленом, и черное официальное облачение разбередило истерзанную плоть. Когда только появилась тут, своей выразительностью образ Падшей Матери поразил ее до глубины души, однако сейчас он казался заметно потрепанным, особенно по сравнению с написанной маслом картиной, коя висела в папских покоях. Совсем не верилось, что с момента приезда прошла всего лишь неделя. Чуялось, минули годы.

— Да не переживай ты так, сестра Вора, уже иду, — уверила она боевую монахиню, когда здоровячка вошла в комнату. — На это испытание я не опозда… ю…

Анафема закрыла за собой дверь и повернула ключ в замке. Сердце ушло в пятки, но от этого Джирелла только расправила плечи.

— Скажешь, кто ты? — спросила она, когда фиолетовоглазая великанша повернулась к ней лицом.

Анафема покачала мощной головой. По маске было видно, дышала она тяжело, тяжелее, чем ожидалось. Судя по всему, женщина не хотела этого делать… и все же отстегнула со спины свой огромный меч.

— Хоть ответь, почему? Кем бы ты ни была, сестра Вора, ты преданная цепистка, и мы обе знаем, что я истинный, законный понтифик.

— Ты — марионетка, — печально произнесла анафема, начав поднимать меч. — Не более чем заместитель Шанату, и продолжишь истязать и порабощать таких, как я, как это всю жизнь делал он.

— А тот кардинал, что тебя надоумил, думаешь, что-нибудь изменит? — Теперь, когда она поняла, какая же та наивная, Джирелла возненавидела это чудовище еще сильнее. — Чего бы там тебе ни наобещали — ложь. Мы обе умрем зазря.

— Я уже лишилась своей жизни, — изрекла женщина, подступая ближе. — Пощади я твою, мэм, поклянешься ли распустить Норы, остановить погромы, направленные против моего народа? Позволишь ли дикорожденным жить такими, какие они есть? Быть самими собой?

Последнее испытание. Прошло легко.

— Я не стану подрывать святость своего поста за-ради чьей-то жизни, даже своей собственной, — заявила Джирелла. — В отличии от тех ложных цепистов, с кем ты вступила в сговор, я не стану давать клятв, которые не намерена исполнить. Я ответственна только пред Падшей Матерью.

— Как и все мы, — сказала сестра Вора, замахиваясь.

— Прости, сестра, — промолвила Джирелла, подняв трясущуюся руку, — но прошу, не откажи мне в последней просьбе.

Боевая монахиня не ответила, но и не перерубила Джиреллу напополам. Пока еще.

— Разреши еще разок взглянуть на твое лицо, — попросила Джирелла с дрожью в голосе. — Если, во имя освобождения своего народа, ты готова стать мученицей, позволь себе быть первой, сбросившей цепную личину, анафемой. И раз уж мне суждено стать жертвой, принеся которою ты обретешь себе спасение, позволь мне воззреть на праведный лик своего палача, а не на прячущегося за маской наемного убийцу.

Вместо того, чтобы опустить массивный меч, боевая монахиня умудрилась одной рукой держать громоздкое оружие вскинутым, пока второй развязывала маску. Джирелла нервно зажевала губу. Анафема выглядела еще уродливее, чем отложилось в памяти. Когда ткань спала, и сестра Вора приготовилась исполнить казнь, Джирелла шагнула ближе, дабы принять волю Падшей Матери.

— Пускай надежные пути ведут тебя к ее груди, — прошептала она, глядя в испещренную шрамиками рожу ведьморожденной.

— Пускай небес надежный свод всегда… — подхватила сестра Вора, но не успела та закончить молитву Исхода, как Джирелла плюнула в приоткрытый рот анафемы. После чего резко развернулась, нырнула щучкой в кровать и четко по ней перекувырнулась, при этом ожидая удара мечища, или разрубающего ее надвое, или разносящего вдребезги кровать при попытке. Она приземлилась на пол по ту сторону постели и оглянулась посмотреть на свою погибель, как та злобно идет по ее душу…

Но сестра Вора не сдвинулась с места ни на гран. Меч выпал из трясущихся, тянущихся к пучеглазому лицу рук и задребезжал под ногами. Цирюльник Нортон не просто глаголил истину об изменении, что претерпит Джирелла — действенность ее яда поражала во всех смыслах: из бессильно раззявленного рта анафемы повалил дым. Сестра Вора вдавила свои крепкие пальцы в горло, вкогтилась в собственную плоть и из ран хлестнула кровь. Она упала на колени, скребя да раздирая глотку, зарываясь все глубже в шею, полоски плоти трещали и обрывались со звуком арфовых струн. И все это время не сводила своих фиолетовых глаз с Джиреллы, припавшей к полу с другой стороны ложа. У анафемы был такой вид, будто это ее предали.

Когда неутомимые пальцы обнажили белизну позвоночника и его владетельница рухнула изрытым лицом вниз, Джирелла пожелала чудищу:

— Пускай небес надежный свод всегда покой твой бережет!

Девушка обошла содрогающийся труп своей защитницы и отправилась наследовать Вороненую Цепь.

Как явствовало из помпезности древней церемонии и религиозной символики, этим утром на тронутой туманом террасе Багряного тронного зала Джирелла Мартигор усопла. Над головой клубились и вихрились холодные серые тучи. Ее место заняла папесса И’Хома Третья, Матерь Полночи, Пастырша Заблудших, блиставшая великолепным одеянием, исполненным из радужных перьев и чернильного меха совомыши и украшенным тысячей черных опалов. Перевернутый крест ее скипетра был вырезан из окаменелой крови древней демонской королевы. Ей было пятнадцать.

Все верующие на Звезде радовались.

После того как королева Индсорит возложила ей на голову митру, все подернулось легкой тревожной дымкой сомнений и беспокойств, ибо дядя сказал, что великих перемен ждать не стоит. Но она надеялась, что докажет ему его неправоту. Правда, не чувствовала нечего необычного. Ни в коей мере. Поди, помимо прямого общения, Падшая Матерь изыщет иные пути, дабы направлять И’Хомину длань. Во всяком случае, покамест.

А пока, она сама направляла свою длань, протягивая ту трем своим высшим должностным лицам для поцелуя папского перстня по завершении коронации.

Первой подошла кардинал Арцидр — стройная дама в почтенных летах, у коей шпионов больше, чем у всех остальных членов Коллегии кардиналов вместе взятых. Особа приложилась сморщенными губами к ониксу кольца и одарила своего новоиспеченного понтифика наимилейшей улыбкой. Папесса И’Хома представила, как та нашептывает на ушко Ектении, потом сестре Воре, и так же улыбнулась старой карге в ответ.

Следующей пожаловала кардинал Исан — женщина куда как моложе и миловиднее, нежели ожидалось. Она едва задела перстень, и И’Хома слегка стегнула пальцем, шлепнув той ониксом по губам, чтоб прелата Самота уж наверняка проняло. Будучи посредником между церковью и Багряным двором, уже не с таким трудом представляется, как она совместно с Индсорит разрабатывает предательский план по умерщвлению избранного преемника Шанату, подкупает сестру Вору решением, уже любезно одобренным Багряной королевой.

Подытожил святое лобзание кардинал Венделл — просто нелепая пародия на мужчину, губы которой жадно присосались к кольцу. С виду Министр Пропаганды Цепи даже близко не так умен, как предыдущая парочка, но как знать, тупоумный ли он от природы или же его поведение — попросту уловка, дабы отвести от себя подозрения? Разумеется, в своем деле — умащивать бесстыдную ложь сентиментальными оговорками и стараться раздувать каждую крупицу правды пустопорожним бахвальством до таких размеров, чтоб та чуть ли не лопалась — он еще та голова. Учитывая его льстивые воззвания к популистским настроениям, не мог ли он искусить сомневавшуюся анафему и склонить к предательству?

Впрочем, уже не важно, кто там из троицы пытался воспрепятствовать вознесению И'Хомы, ибо зубы в итоге обломали все, и теперь не остается иного выбора, кроме как признать ее верховенство. Хотя наслаждаться сей роскошью они будут не так чтоб долго. Цирюльник Нортон заверил, что контактный яд, который они нанесли на кольцо, замедленного действия, а посему не даст тем враз откинуть копыта. Но еще до следующего восхода солнца вся троица преставится в самых изысканных мучениях.

Конечно, дядя огорчится сему, но горе есть участь смертных. Если б Падшая Матерь и впрямь возжелала, чтоб высшие чины И'Хомы жили, то обязательно уберегла их, как не раз уберегала саму И'Хому. Наказание несет лишь виновный.

И'Хома искренне в это верила.

— Ну что, приступим, ваша всемилость? — предложила королева Индсорит, кивая увенчанной короной головой в сторону двух седалищ, высившихся на широченной веранде Багряного тронного зала, на самом гребне конуса Диадемы.

— Всенепременно, ваше величество, — согласилась папесса И’Хома Третья, принимая руку Багряной королевы.

Заключив с королевой перемирие — папа Шанату спас плоть Багряной империи. И теперь на долю И'Хомы выпало спасти ее душу.

Однако с этим придется повременить.

Ибо нынче утром ее величество предпочла надеть перчатки.